Read the book: «Греймист Фейр. Дом для Смерти»

Francesca Zappia

GREYMIST FAIR

Эта книга представляет собой художественный вымысел. Ссылки на реальных людей, мероприятия, места, учреждения или организации необходимы исключительно для создания ощущения достоверности и используются для развития повествования. Все остальные персонажи, события и диалоги – плод авторского воображения и не должны восприниматься как реальные.

Text and illustrations copyright © 2023 by Francesca Zappia

Оформление обложки и иллюстрация на обложке Владимира Гусакова

Иллюстрации Франчески Заппиа

© В. А. Ионова, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука^®

…этого я не сделаю; ведь сердце-то у меня не камень, я детей одних бросить в лесу не могу, там нападут на них дикие звери и их разорвут.

Когда взошла луна, взял Гензель сестрицу за руку и пошел от камешка к камешку, – а сверкали они, словно новые серебряные денежки, и указывали детям путь-дорогу.

Братья Гримм. Гензель и Гретель ¹

Действующие лица

Дети

Хайке (портниха)

Венцель (держит таверну)

Лизель

Катрина

Фриц

Ханс

Жители деревни

Хильда (портниха)

Доктор Смерть (врач)

Ульрих (плотник)

Габи (повитуха)

Томас (подмастерье плотника)

Готтфрид (охотник)

Освальд

Герцог (пес)

Йоханна (булочница)

Дагни (булочница)

Лорд Греймист

Леди Греймист

Фальк (рыбак)

Юрген (мясник)

Эльма Кляйн (фермерша)

Норберт Кляйн

Ада Бош

Оливер

Курт

Годрик (кузнец)

Альберт Шафер (пастух)

Путники

Принц Алтан

Эврен (спутник принца)

Йокаста (староста каравана)

Омар

Другие

Смерть

Дом

Дорога ведет в темный лес. Она проходит через деревню, которую иные путники вовсе не замечают. Эта деревня не для всякого. Чужак услышит лишь шорохи и увидит, как во тьме угрожающе блестят глаза обитателей леса. Жители деревни дружелюбны, хоть и замкнуты; жизнь здесь идет заведенным порядком, но только для своих.

По дороге шагает высокий человек в темном плаще. Смерть следует за ним по пятам. Греймист Фейр – их дом, но ждут там только одного из них. Человек – врач, целитель. Смерть же способна быть только собой. Любопытные глаза и озлобленные сердца следят за идущими по лесу странниками, но никто их не трогает, путь безопасен. Человек и Смерть не мешкают: многие нуждаются в помощи доктора.

Местное знатное семейство.

Вдовый рыбак и его сын.

Сироты в покосившейся от ветра лачуге.

Мясник, осматривающий свои бесчисленные ножи.

Добрые старые хозяева таверны и брошенный мальчик.

И портниха. Всегда портниха. Она не хворает, не ранена, и доктор позаботится о том, чтоб так было и впредь.

Смерть на ходу негромко напевает какой-то мотивчик. Дети Греймист Фейр любят эту песенку. На окраине деревни Смерть останавливается, а доктор идет дальше. Постепенно в тумане вырисовываются очертания поселения. Уютный огонь пляшет в каменных очагах, крепкие стены и соломенные крыши защищают от темноты. Соседи обмениваются товарами и историями. Между редкими наездами гостей местные держатся вместе – как и в те ночи, когда уверены, что зло существует – и оно обитает в их лесу.

Доктор хотел бы развеять их страхи, но тогда ему пришлось бы солгать. Он лучше других знает, что Смерть стоит за деревьями и ждет. Что Смерть терпелива. И что Смерть сделает все, лишь бы вернуться домой.

Девочка, обогнавшая Смерть

1

В Греймист Фейр ведет всего одна дорога. Она прорезает лес, петляя тут и там. Полотно достаточно широкое, чтобы могли разъехаться две запряженные лошадьми повозки или чтобы шесть человек свободно шли в ряд, не касаясь друг друга плечами. Дорога выложена крупными булыжниками от одного сумрачного края леса до другого. По обочине на железных столбах с крюками висят железные фонари, заливающие путь рассеянным голубоватым светом, и они ни разу не гасли.

Хайке была совсем маленькой, когда мама однажды вывела ее из деревни и они вдвоем зашагали по той самой дороге на запад. Каблуки матушкиных башмаков гулко стучали по камням в такт шуршанию ярких юбок. Хайке держалась за руку потной ладошкой и быстро перебирала ножками, чтобы не отставать. Туман расползался между стволами деревьев по обеим сторонам от дороги, но не подступал к участкам, на которые падал свет фонарей.

Вот последние домики Греймист Фейр скрылись из виду; матушка остановилась и присела перед Хайке на корточки.

– Слушай меня, Хенрике. – Хильда говорила спокойно и негромко. – Ходить по этой дороге безопасно. Покуда ты с нее не сворачиваешь, всегда можно вернуться домой, и ничего плохого с тобой не случится. – Она выпустила руки дочери и принялась перевязывать бантик на красной ленточке, вплетенной в косу Хайке. У матери Хайке были длинные ловкие пальцы, пальцы портнихи, поэтому ленточка мигом вернулась на место и ни одна волосинка не выбилась из косы. – А сойдешь с дороги – и твари, что водятся в лесу, схватят и съедят тебя, – сказала матушка и потянула Хайке за конец косички. Всего один раз, осторожно, но твердо. – Никогда не ходи в лес, Хайке. Поняла?

– Но ты же ходишь в лес, – возразила девочка, вдруг почувствовав себя неуютно, стоя спиной к деревьям.

– Хожу, – подтвердила мать. – Хожу разговаривать с ведьмой, чтобы она сама и ее ва́рги держались подальше от тебя и всех остальных в деревне. Я очень быстро бегаю, и никакая беда мне не грозит.

Хильда развернула дочь лицом к лесу, чтобы та поразглядывала стволы деревьев и убедилась, что между ними ничего нет, а затем отвела обратно в Греймист Фейр.

Пока мать была жива, у Хайке не имелось ни единой причины покидать деревню. После ее смерти девушка заходила по дороге не дальше, чем требовалось. С тех пор минуло четыре года. Теперь Хайке исполнилось восемнадцать, и время от времени она все еще надеялась, что ей удастся хоть краем глаза увидеть мать среди деревьев – призрак той, кем она была, или тень варга, которым стала.

Прохладный денек перевалил за середину. Хайке скоро шагала по западной дороге: в одной руке корзинка для ягод, сумка перекинута через плечо и бьется о бедро на каждом шаге. До вечера было еще далеко, в фонарях в такой час никто особо не нуждался, но они тем не менее стояли на обочине и отгоняли туман от каменной мостовой. Прямые солнечные лучи никогда не проникали сквозь полог деревьев, и свет в лесу царил особый – этакая приглушенная яркость. Крики неведомых зверей эхом разносились по чаще. Хайке сосредоточилась на шуршании своих юбок и постукивании башмаков – стук-стук-стук. Одежда по большей части досталась ей от матери: и пестрые юбки, и башмаки, которые, похоже, совсем не изнашивались и давали ей ощущение безопасности.

Она слыхала, одни путешественники говорили, что дорога до Греймист Фейр занимает считаные часы, а другие утверждали – целые дни. Рассказывали, будто некоторые купцы и странники проходили весь лес от края до края, но так и не попадали в деревню, хотя дорога шла ровнехонько через нее. Что до самой Хайке, то она не мешкая добиралась от дома до моста через Пустопорожнюю реку за полтора часа, и обратный путь занимал в точности столько же времени.

Слева, меньше чем в десяти шагах от моста, раскинулись заросли багряники, почти полностью скрытые густым подлеском. Неделю назад Хайке обнаружила, что кусты вдоль дороги усыпаны ягодами, хотя появиться те, вообще-то, должны были только весной, а сейчас близилась зима. Справа от моста тоже росла багряника, даже ближе к дороге, и Хайке чуть раньше выкопала саженец и попробовала посадить рядом с домом, но тот захирел и, так и не принеся ни единой ягодки, усох – будто, покинув лес, лишился жизненных сил.

Сегодня Пустопорожняя река текла под каменным мостом лениво, словно чувствовала приближение зимы и готовилась к спячке. Сойдя с дороги, Хайке торопливо подошла к кусту. Она откинула крышку корзинки и принялась дрожащими руками собирать в нее красные ягоды размером с большой палец. Ноги у девушки тряслись, желудок скручивало, и она плотно сжимала губы, сдерживая нервный смех. С ветви над головой взлетела какая-то птица. Хайке захлопнула крышку, отскочила обратно на мостовую и похихикала над собой, упершись ладонями в колени, чтобы не упасть.

Снова выпрямившись, она заглянула в корзинку: всего половина. Едва ли хватит, чтобы сделать ту роскошную красную краску, которую так любила матушка, – для оттенка побогаче нужно еще. Волоски на шее стояли дыбом. Хайке посмотрела в направлении Греймист Фейр, туда, где фонари подсвечивали лес бело-голубым сиянием. Потом перевела взгляд в другую сторону, на выгнутый дугой мост через Пустопорожнюю реку. Мурашки побежали по плечам и вниз по рукам. За мостом виднелись кусты, усеянные ягодами. Они ничуть не испортились за минувшую неделю и росли совсем близко к дороге. Лучше уж все-таки дойти.

Хайке направилась через мост. Холодная и глубокая Пустопорожняя река медленно струилась внизу, с берегов ее свисали оголившиеся древесные корни и мох. Здесь, на мосту, завеса листьев раздвигалась, открывая полоску серого неба. Даже суровая бездна зимы не могла сковать льдом эти воды. Хайке слышала от рыбака Фалька немало историй о всплывавших в Сером озере телах злополучных путников, свалившихся в реку. Обычно утопленники застревали в прибрежных корнях или их выбрасывал на берег прибой, распухших, бледных, безглазых – рыбья работа, – и запах у них был такой же гнилой, как и вид.

Вот и сейчас, переходя через мост, Хайке вдруг учуяла вонь гниющей плоти. Воображение у нее, конечно, было хорошее – тем более когда нервы натянуты до предела, – но не настолько же! Дорога, окаймленная фонарями, тянулась за мост, деревья в вышине вновь смыкали кроны. Под ближайшим к реке фонарем лежала темная фигура. Хайке осторожно спустилась с моста, держась противоположной обочины и подбираясь все ближе.

Темное нечто оказалось причудливо разложенной одеждой – казалось, будто это человек спрыгнул с моста и неудачно приземлился. Штаны из темной плотной шерсти, куски разорванной льняной рубахи. Кровь и ошметки внутренностей растекаются по трещинам между булыжниками. Пустые ботинки. А тела нет.

Хайке зажала рот рукой, сдерживая подступающую рвоту. Эти ботинки были хорошо знакомы девушке: она лично доделала их всего-то на прошлой неделе. Они принадлежали Томасу, подмастерью плотника, на два года младше ее. Несколько дней назад тот установил перед домом Хайке новую вывеску для ее швейной мастерской. Сам вырезал.

Лишь одна лесная тварь убивала, оставляя от человека только одежду, – злобные ведьмины создания, варги.

Хайке вытерла рот и оглядела ближайшие деревья. Неподвижный лес не выдавал возможных преследователей, но уроки матери не прошли даром: развернувшись к деревне, девушка сразу пустилась бежать.

2

Разбросанные по узкой долине домики и хижины Греймист Фейр сшивались в единое целое мощеными улицами и тепло лучащимися фонарями на гнутых столбах. Свет от огня в очагах выплескивался наружу сквозь пыльные окна. На клумбах возле дверей росли полевые цветы, за ними заботливо ухаживали и позволяли им виться и ползти по фасадам.

Хайке опрометью промчалась по западной дороге мимо таблички, приветствующей путников в Греймист Фейр, мимо ближайших домов. За одним из них жевала жвачку крупная, довольная жизнью корова. На крыше другого устроились в ряд черные дрозды, проводившие Хайке неодобрительными хриплыми криками. Та уже мчалась по центру, мимо Ады Бош и следующих за ней рука в руке семерых детишек, мимо Готтфрида с его начищенным охотничьим ружьем и трусящим рядом немецким догом Герцогом. Затем выбежала на деревенскую площадь, где ее друг Венцель подметал каменные ступеньки перед входом в таверну и напевал песни, знакомые им обоим с детства, с той поры, когда все было проще, а Венцеля звали по-другому.

Завидев девушку, он крикнул:

– Хайке? Хайке!

Она пронеслась мимо большого каменного колодца в самом центре Греймист Фейр и побежала дальше, на другой конец деревни, к рассыпанным по северным холмам хижинам. Жилище плотника Ульриха было самое обширное и стояло дальше всех к северу, на небольшом расчищенном от леса участке. Сам Ульрих колол чурбаки на вершине холма. Дюжий мужчина с темной кожей, густой бородой и здоровым почтением к лесу, Ульрих был одним из тех немногих жителей Греймист Фейр, кто отваживался заходить в чащу. Увидев несущуюся к нему Хайке, он опустил топор.

– Томас! – выдохнула она, как только подбежала достаточно близко. Спутанные, мокрые от пота пряди липли к лицу, лента едва держалась в косе. – Томас… на западной дороге… он… – Девушка уперлась ладонями в колени, по телу пробежала судорога. Перед глазами всплыла картина растекающейся лужи крови. Хайке была привычна к виду крови и запаху подгнившего мяса, но ведь не человеческого… Сдержать тошноту не вышло, девушку вырвало прямо на потертые носки Ульриховых башмаков. Ульрих бросил топор и положил большую теплую ладонь ей на плечо.

– Хенрике. Говори помедленнее. Что случилось с Томасом?

Хайке рассказала о своей лесной находке. Не успела она договорить, как Ульрих, не подобрав топора, быстро направился за дом. Девушка рухнула на землю рядом с кучей дров. Ноги у нее онемели целиком, от бедер до стоп. Холодными пальцами она выдернула ленточку из волос и прошлась ладонью по косе. Считаные мгновения спустя Ульрих появился верхом на лошади с пристегнутой к упряжи дровяной тележкой и поехал вниз, в деревню.

С того места, где Хайке сидела, ей было видно, как люди высыпают на улицу, переговариваются, указывают на дом Ульриха, в сторону которого она пронеслась. Ульрих скрылся между хижинами, а минуту спустя появился темной точкой на западной дороге, чтобы вновь исчезнуть за деревьями вместе с несколькими последовавшими за ним мужчинами.

– Хайке!

Длинные ноги быстро принесли Венцеля на вершину холма. Его смуглая кожа посерела от тревоги, черные брови над теплыми карими глазами сошлись на переносице.

– Не подходи близко, – предупредила Хайке. – А то меня и на тебя стошнит.

– Что стряслось? Ульрих что-то брякнул про убийство, когда мимо ехал, велел мне звать Доктора Смерть. – Венцель оглядел ее взмокшее лицо, облепленные грязью башмаки, растрепанные волосы. – Хотя знаешь, пойдем-ка лучше в таверну, там все расскажешь.

– Не уверена, что смогу идти, – сказала она.

Венцель развернулся, присел и указал себе на спину:

– Запрыгивай.

Они делали так в детстве, только тогда Хайке таскала маленького Венцеля на закорках. Теперь, ухватившись за его плечи, она подтянулась, а он подсунул руки ей под колени. Мерные качающиеся шаги сделали свое дело, и Хайке немного расслабилась. Корзинка для ягод билась ей о бок. Йоханна и Дагни, хозяйки деревенской пекарни, проводили их удивленными взглядами, сначала уставившись на подоткнутые юбки Хайке, а потом и на нее саму. Аптекарь при виде такого зрелища вздрогнул и выронил из рук охапку трав.

Хайке спрятала лицо за плечом Венцеля. Ничего другого она и не ждала. Ее мать так часто ходила в лес увещевать ведьму, что деревенские жители привыкли держаться от Хильды подальше. Сама Хайке ни разу не заходила в лес и никогда не встречалась с ведьмой, но репутация матери перешла прямиком к ней – вместе с нарядами, ремеслом и цветом глаз. С точки зрения деревенских, ведьма служила смерти и всякий, кто с ней, с ведьмой, якшался, – того же поля ягода.

Они добрались до ступенек таверны.

– Отпусти меня, – попросила Хайке.

Венцель боком протиснулся в парадную дверь.

– Погоди немного.

– Я могу идти.

– Знаю, что можешь.

Безлюдная в отсутствие путешественников таверна простаивала без дела, и обитал в ней один только Венцель. По большому темному помещению пронесся сквозняк. Венцель пронес Хайке мимо стойки, мимо лестницы, ведущей на второй этаж, мимо пустых стульев и столов. На одном из них в беспорядке валялись записки, накарябанные неразборчивым почерком, – наброски разных историй, собранных Венцелем за несколько лет. Он усадил Хайке в кресло перед камином, корзинка упала на пол. Через минуту у ног девушки затрещало небольшое пламя. Венцель поспешно скрылся за лестницей и снова появился из кухни с кружкой теплого молока. Несколько раз Хайке порывалась сказать ему, чтобы он сел спокойно, но так и не проронила ни слова. Нельзя лишать Венцеля возможности позаботиться о ней.

– Не надо звать Доктора Смерть, – сказала она наконец. – Я почти в порядке.

Венцель покачал головой и подтащил к огню второе кресло.

– Так что случилось?

Отпивая из кружки молоко и чувствуя себя существенно спокойнее, она рассказала. Пока Венцель слушал, лицо его становилось все зеленее, а к концу повести и он прикрыл рот ладонью. Хайке воздержалась от подробностей, но Венцель всегда болезненно реагировал даже на упоминания любого насилия.

Чем дольше она говорила, тем менее реальной представлялась ей самой та сцена на дороге. Скорее всего, Хайке смотрела на ботинки всего секунду-другую – просто убедиться, что они Томасовы. Воспоминание напоминало ягоду, умирающую на ветке: уже сейчас мякоть сгнивала и исчезала, оставалась одна лишь кожура. Словно это вовсе не ее, Хайке, воспоминание, да к тому же совсем из других времен.

– Но… Томас. – Венцель откинулся на спинку. – Варги. Наверное, они.

– На дороге-то? Считается, что дорога безопасна.

– То есть ты думаешь, это сделал человек? А одежду зачем оставлять?

– Может, хотели, чтобы все выглядело так, будто это работа варгов.

Венцель повернулся к огню и нахмурился еще больше.

– Варг или нет, но что, если оно все еще там? Что, если оно и на тебя бы напало?

– Не напало же. Бесполезно гадать про если бы да кабы, это не поможет разобраться. Люди все время ходят по той дороге, и никто не рвет их на куски. Это ненормально.

– Но твари в лесу…

– В лесу всегда жили опасные твари. Однако дорога-то считается безопасной.

Хайке поймала на себе взгляд Венцеля над краем кружки.

– А как же Катрина? – спросил он. – Как же твоя мать?

Девушка застыла. Огонь еле тлел.

– Они были не на дороге.

– Но умерли так, как ты описываешь. Разве нет? – Венцель прочистил горло, теребя пальцами подлокотники.

– Ульрих нашел и Катрину, и мою мать, – сказала Хайке. – То есть нашел только их обувь и порванную одежду. Говорил, крови не было. Может, конечно, он сейчас посмотрит и решит, что то же самое напало и на Томаса. – Она встала и протянула Венцелю кружку. Сила в ноги вернулась, и Хайке вдруг охватило желание остаться одной и подумать. – Надо все-таки приготовить эту краску. Вернусь, когда приедет Ульрих: у него точно будут ко мне вопросы.

– Постой. – Венцель схватил ее за руку. – Давай я с тобой пойду. А то от тебя до леса всего ничего…

– От дома до деревьев далеко. И до сих пор ничего такого в деревню не являлось… с чего бы ему сейчас?

– А с чего бы ему нападать на кого-нибудь на дороге?

Хайке не ответила. С несчастным видом Венцель взял у нее кружку и позволил уйти.

Дом Хайке раньше принадлежал ее матери, а до того – матери ее матери. Прямо за таверной вздымался холм, тропинка взбиралась к его вершине, где под раскидистыми ветвями старой корявой липы и стояло жилище потомственной портнихи. На дверях красовался букетик – шалфей, остролист, ромашка: когда-то его сюда вешала мать, а Хайке по привычке продолжала. От двери можно было разглядеть пасущееся под серым небом стадо овец, за которым присматривал пастух, а дальше – дом Ульриха на северном холме. Справа, на юге, виднелась ферма Эльмы Кляйн, где из земли торчали зеленые ростки озимой пшеницы.

На западе шла граница леса. Ветер теребил верхушки деревьев. Они словно бы угрожающе надвигались, карабкаясь вверх по склону. Хайке пробрала дрожь, и, пожалев, что не приняла предложения Венцеля, девушка нырнула за порог.

Домик представлял собой одно небольшое помещение, разделенное на две части. В меньшей стояла тяжелая железная ванна, дубовый комод с резьбой работы ее прапрабабушки и кровать, где маленькая Хайке спала вместе с матушкой.

В другой половине хранились все портновские приспособления матери, многие из которых ныне почти не использовались. Высокий вертикальный ткацкий станок, самая громоздкая из ее вещей, стоял возле дальней стены. У Хайке ушло много времени на то, чтобы научиться его чинить, – куда больше, чем на то, чтобы использовать по назначению. Сбоку примостился глиняный горшок, где хранились пряслица, а на столе – горшок поменьше, для веретен. Здесь были корзины шерсти и льна, в одних – уже цветная пряжа, в других – неокрашенная, прибереженная на случай вроде сегодняшнего, когда удавалось раздобыть редкие ингредиенты для красителей. В шкатулках и коробках Хайке держала деревянные, железные и костяные иглы, некоторые до того гнутые, что уже никуда не годились; а еще булавки всевозможных форм и размеров, одни совсем незатейливые – такие легко потерять в складках ткани, другие с головками из ярких, но щербатых камешков; а еще наперстки – на иных от старости почти стерлись дырочки. Был в доме и очаг, где девушка кипятила воду, когда варила краску, а рядом с ним – верстак с матушкиными сапожными инструментами.

Тачать обувь она научилась на ботинках для Венцеля. Мальчика растили прежние хозяева таверны – добрая пожилая пара, у которой совсем не водилось детских вещичек. Мать Хайке мастерила для них все необходимое в обмен на съестные припасы и присмотр за дочкой на время, пока сама она пропадала в лесу. На этой-то одежде и обуви для Венцеля Хайке и обучали портновскому и сапожному ремеслу.

Матушка знала свое дело лучше всех в деревне, но некоторые другие тоже умели прясть, ткать, шить и тачать обувь, так что большинство жителей избегало ту-кто-говорит-с-ведьмой, жившую слишком близко к лесу. В желудке Хайке еда водилась только потому, что мать выполняла заказы хозяев таверны и продавала свои товары странствующим купцам и путешественникам, время от времени заглядывавшим в Греймист Фейр.

Останки матери – порванную одежду да старые башмаки – нашли в лесу, неподалеку от останков Катрины, ровесницы Хайке. Все говорили, будто их убили варги – духи леса, преданные ведьме и преследующие всякого, кто ступал на их землю. Версия про варгов звучала убедительно, ведь всякий житель Греймист Фейр, погибший от чужой руки, становился варгом, и трупа не оставалось.

Хайке уселась за верстак рядом с пустым очагом и постаралась взять себя в руки. Мать умерла четыре года назад, а казалось, что сегодня. Казалось, это ее одежда нашлась на дороге. Самой-то Хайке не привелось засвидетельствовать ту сцену в лесу – Ульрих не позволил. Она видела лишь небольшой надгробный камень с вырезанным на нем именем матери – могила без тела.

Пока Хайке перебирала ягоды и готовила котел, эмоции немного улеглись – по крайней мере, на некоторое время. Шерсть, предназначенная для покраски, была давно вычищена и аккуратно уложена в полотняный мешок, подвешенный под верстаком. В то время как ягодный отвар кипел на огне, Хайке вытащила шерсть из мешка, прогладила ее пальцами, а потом поднесла к лицу и вдохнула запах. Шерстью, ягодными красителями и костяными иглами пахла матушка. Она никогда не жаловалась на недостаток заказов или холодное отношение соседей по деревне. Хайке уткнулась лбом в край верстака и уставилась на грязные носы своих башмаков. Ее мать умела делать обувь, которая служит по двадцать лет, но так и не смогла добиться того, чтобы деревня их приняла.

Ягоды варились уже целую вечность. Хайке как раз заканчивала процеживать темно-красный отвар, когда через окно до нее долетели крики из деревни. Она замочила шерсть в котле с красителем, оставила котел на огне и побежала обратно в таверну.

3

Ульрих вернулся. Он сидел на своей лошади, как вырезанная из камня статуя, тень лежала на его глазах, а густая борода скрывала стиснутые челюсти. Тележка была пуста. Готтфрид с ружьем и немецким догом и мясник Юрген, которые последовали за Ульрихом в лес, теперь шагали позади тележки. Готтфрид выглядел бледнее обычного, по лицу Юргена ничего нельзя было прочесть. Ульрих проехал через всю деревню и направился к себе.

Хайке стояла у таверны рядом с Венцелем. Проезжая мимо, Ульрих глянул на них сверху вниз и сказал:

– Найдите, пожалуйста, Лизель. И приведите ее ко мне.

Лизель была старшей сестрой Томаса. Они вместе жили в доме, раньше принадлежавшем их родителям, как это заведено в Греймист Фейр, но если Томас всегда был готов поиграть с Хайке, то Лизель выполняла пожелания родителей и держалась от дочери портнихи подальше. Венцель и Хайке застали Лизель на улице, за порогом ее лачуги: девушка стояла перед домом и наблюдала, как собираются деревенские. Ее рассеянный взгляд остановился на Хайке.

– Это Томас, да? – спросила Лизель. Несмотря на покрасневшие глаза, голос ее звучал тверже, чем ожидала Хайке. – Он вчера домой не вернулся.

– Ульрих тебя зовет.

Лизель последовала за ними на север, к Ульриху. Ульрих и Готтфрид топтались перед сараем, уставившись на заднюю часть тележки. Жена Ульриха, Габи, стояла неподалеку и была как будто немного не в себе – одна ладонь на лбу, другая на бедре. Юрген, скрестив руки на внушительном животе, подпирал двери сарая вместе со своим сыном, ровесником Хайке и Венцеля, Хансом. Тот повторял отцовскую позу. Впрочем, если Юрген мог полностью заслонить собой вход в сарай, Ханс сумел бы протиснуться в щелочку и при закрытых дверях. На его долговязой фигуре висела любая одежда. Завидев их на тропинке, он сначала уставился на Венцеля, потом на Хайке.

– Лизель, – сказала Габи, когда они подошли поближе, – мне так жаль, милая.

Лизель направилась прямо к мужчинам.

– Могу я посмотреть на него?

– Смотреть особо не на что, – ответил Ульрих. Он махнул рукой в сторону тележки, где лежали штаны, ботинки и истрепанные обрывки льняной рубахи. – Когда ты в последний раз видела Томаса? Что он делал?

Лицо Лизель ничего не выражало.

– Вчера утром. Он вышел еще до рассвета, собирался сюда.

– Не дошел, – сказал Ульрих. – Готтфрид, ты ведь обычно на улице по утрам. Видел его?

Готтфрид, спрятавшийся в плащ, словно черепаха в панцирь, так, что его аккуратно постриженные черные волосы топорщились у стоячего воротника, ответил:

– Нет. Я и правда, как правило, встречаю его по дороге, когда иду в пекарню, но мы с Освальдом… – он откашлялся, – вчера утром были заняты.

Ульрих хмыкнул.

– К чему все эти вопросы, Ульрих? – Юрген оттолкнулся своим громадным телом от сарая. Ханс заскользил рядом в тени отца, то и дело вскидывая свои голубые глаза на Хайке. – Ты ведь сам сказал: явно то же самое, что случилось с Хильдой и Катриной.

Лизель тихонько вскрикнула и прикрыла рот рукой.

– Юрген. – Габи сделала жест в сторону Хайке.

Юрген усмехнулся:

– Она отлично знает, что произошло с ее матерью, и мы тоже. Мы все знаем, кто это сделал. Треклятая ведьма. Все это время мы ее не трогали, мол, пусть себе живет в лесу, а она теперь вон что творит.

Все воззрились на Хайке, будто она могла вдруг превратиться в ведьму. Венцель взял девушку за руку.

– Ты уверена, что нашла его именно в таком виде? – спросил Ульрих. – Тела точно не было? Только кровь?

– Кровь и запах. Я-то думала, если напали варги, от тела совсем ничего не остается.

– Так и есть. Тут что-то другое.

Хайке вдруг поняла: в вопросах Ульриха таился скрытый смысл.

– Я этого не делала, – произнесла она холодно.

– Нет, конечно, Хайке, я вовсе не имел этого в виду. – Тон Ульриха смягчился. – Ты больше ничего там не видела? Что-нибудь среди деревьев? Может, слышала звуки какие-то непривычные?

– Зачем ты вообще зашла так далеко по дороге? – спросил Ханс, больше любопытствуя, чем обвиняя.

– Я ничего не видела и не слышала, – сказала Хайке. – Ходила за ягодами. В лесу, совсем не в свой час, поспела багряника. И я искала кусты на обочинах дороги, чтобы обобрать их и сделать краску.

– Краску для чего? – спросил Ханс.

– Какая разница? – огрызнулась Хайке. Она стиснула руку Венцеля, борясь со жгучим желанием как следует врезать Хансу – с желанием, очень часто одолевавшим ее в детстве. Впрочем, злость девушки никогда не трогала самого Ханса, не меняла его непроницаемого выражения лица, не влияла на его абсолютно наплевательское отношение ко всем, кроме себя. Венцель потер костяшки руки Хайке, чтобы вернуть хоть немного тепла в ее холодные пальцы.

– Созовем всех на собрание, – решил Ульрих. – Надо вместе подумать, что предпринять и предпринимать ли вообще что-то.

– А где? – спросил Готтфрид. – С тех пор как лорд и леди Греймист почили, усадьба-то закрыта.

Вперед выступил Венцель:

– В таверне. Места предостаточно.

Ульрих кивнул.

– Тогда давайте всех собирать. – Он глянул на Юргена. – Не надо сеять слухи и домыслы. Пусть деревня решает, как с этим быть.

Габи приобняла Лизель и направила ее к дому. Хайке потянула Венцеля прочь, к центру деревни и, уходя, остро ощутила на себе пристальный взгляд Ханса. По пути вниз они звали всех встречных на собрание, потом отправились на южную окраину поселения и дошли до самой фермы Кляйнов. Кто-то побежал к озеру, позвать рыбака и его сына. Группки деревенских жителей начали стягиваться к таверне, и Хайке с Венцелем поспешили назад, чтобы разжечь очаг в большом зале и расчистить место для выступления Ульриха.

Ульрих появился вместе с Габи, Лизель, Юргеном и Хансом. Готтфрид и Освальд пришли сразу за булочницами Йоханной и Дагни. Рыбак Фальк, его сын Фриц, Эльма и Норберт Кляйны прибыли вместе с работниками фермы. Венцель выдвинул в середину зала стол в качестве трибуны для Ульриха, чтобы всем его было видно. Хайке только решила, что вся деревня в сборе, как на пороге возникла высокая темная фигура, и толпа расступилась, пропуская новоприбывшего.

Доктор Смерть, целиком облаченный в черное, занял место у дальней стены. Не будь у него такой бледной кожи и светлых волос, он вполне бы мог слиться с густой тенью в углу. Хайке не знала, где он пропадал до сих пор и кто сообщил ему о собрании, но, увидев его здесь, ничуть не удивилась. Похоже, он всегда чуял, если что-то шло не так.

Ульрих переступил с ноги на ногу, и стол под ним заскрипел, мужчина откашлялся. Хайке, прятавшаяся за его спиной в углу возле очага, радовалась, что на нее никто не смотрит.

Ульрих снова откашлялся, и толпа смолкла.

– Сегодня на западной дороге обнаружились свидетельства смерти моего юного подмастерья Томаса, – произнес он.

Лица у людей в зале были бледные и встревоженные. Когда речь зашла о смерти, никто не издал ни звука, однако при упоминании имени Томаса послышались негромкие возгласы. Смерть – старый знакомец в Греймист Фейр, чему тут удивляться. Удивление вызывали две вещи: кто и каким образом погиб. Лица деревенских мрачнели по мере того, как Ульрих описывал обнаруженные вещи и место находки. Улики, говорил он, наводят на мысль о нападении варгов. Все жители, хоть и не сказали об этом вслух, разом припомнили тот день четырехгодичной давности, в который погибла прелестная Катрина, и теперь все взгляды обратились к углу, где пряталась Хайке. Ропот нарастал, и, когда Ульрих закончил речь, кто-то из дальних рядов сказал:

– Ну так это ж ведьма, разве нет? Ведьма ж насылает варгов.

– Мы не знаем, что за существо это сделало, – ответил Ульрих.

Еще кто-то выкрикнул:

– Но ведь варги убили Хильду и Катрину – те так же умерли. А варгами управляет ведьма.

– Это могли быть варги, да, вот только они никогда не оставляют крови, – сказал Ульрих.

Гомон становился все громче, так что голос Ульриха почти тонул в нем.

– Ведьма прикончила Хильду, когда та стала для нее бесполезна, – закричал Юрген, – а Катрину, потому что она была дочерью лорда Греймиста, и теперь хочет разделаться со всеми нами.

Несколько человек обернулись к окнам, казалось, ожидая, будто ведьма объявится прямо здесь и сейчас и слопает их. Хайке сжимала кулаки в складках юбок. Если бы ведьма за кем и явилась, так это за ней, за Хайке. Она выглядела как мать, носила ее одежду, занималась ее ремеслом. Холодным камнем легло внутри чувство вины. Единственное, чему ее не научили, так это ходить в лес и договариваться с ведьмой. Матушка ни разу не сказала, где живет ведьма и какая она с виду. Так и не поделилась с Хайке способами, как держать ведьму и ее варгов подальше от деревни.

«А может, говорила, да только я не слушала, – думала Хайке, вжимаясь в угол. – Вдруг это было ее истинное дело, а шитье просто позволяло жить в деревне? Вдруг это я должна была договариваться с ведьмой, раз матушки нет? А теперь из-за того, что я не договаривалась, варги стали нападать на нас на дороге?..»

Ульрих сделал шаг назад и воздел руки. Его голос прогремел на всю таверну:

– Вы все, послушайте. Мы не знаем, виноваты ли в этом ведьма или варги. Нам надо решить, какие меры принять, чтобы обезопасить себя и наши семьи.

Хайке услышала его, потому что стояла совсем близко, но слова Ульриха тут же утонули в чужих выкриках.

– Узнать, где она живет, да и сжечь.

– Но нам нельзя заходить в лес.

– Если нас много, то можно. Не убьет же она всех.

– Когда?

– Сейчас же.

– Уже смеркается.

– Первым делом с утра. Как только солнце будет достаточно высоко, чтоб лес освещать.

– А ежели она убьет кого из нас?

– Поэтому пусть идут добровольцы. Все, кто знает, на что подписывается.

– И кто доброволец?

Головы завертелись. Люди смотрели на Ульриха, Готтфрида, Дагни и Фалька. На тех, кто иногда заходил в лес и кому, возможно, достанет храбрости пойти туда и в этот раз. Фальк-рыбак, в своем потертом плаще с меховой окантовкой, с завитками седых волос вокруг ушей, не сдвинулся с места, где стоял с сыном, но оглядывал своими водянистыми глазами одно лицо за другим. Готтфрид, присевший на колени в первых рядах и почесывавший Герцога за ушком, проговорил:

– Так себе план, да?

Гул в зале стих. Желудок у Хайке скрутило: внутри ее бурлила гремучая смесь вины, ответственности и материнских предостережений. В голове ощущалась легкость, в ногах – тяжесть. Огненные отсветы плыли по залу. Венцель стоял по другую сторону от стола Ульриха, и, когда Хайке шагнула вперед, с лица юноши схлынула краска. Тут Хайке приметил и Ульрих. Затем остальные.

– Я могу пойти, – заявила она. – Я могу пойти одна и поговорить с ведьмой.

В тишине весело потрескивало пламя.

Венцель сказал:

– Нет.

А Ханс в то же время спросил:

– С чего она станет тебя слушать?

– Моя мать с ней говорила, – продолжала Хайке, проигнорировав обоих. – Она не рассказала мне, как и где это происходило, но много лет она не подпускала ведьму к деревне. Я могу попробовать. Может, ведьма меня послушает. Вдруг послушает.

– А что, если она тобой управляет? – высказался Юрген. – Может, и матерью твоей тоже управляла.

– Да почему бы ее не отпустить? – спросила фермерша Эльма Кляйн. – У нее больше шансов, чем у нас всех.

– Хайке не может идти одна, – сказал Венцель. – Никто из вас не пошел бы в одиночку. И никто не отправил бы туда своих детей.

Ноги у Хайке подкашивались, и она уставилась на Венцеля, чтобы не смотреть на толпу перед собой.

– Они не отправляют меня. Я сама себя отправляю.

– Юрген прав, – крикнул кто-то из толпы. – Что, если это ведьмина уловка?

Хайке оглядела собрание, но не смогла определить, кто говорил. Обращенные к ней лица были полны сомнений и страха. Она сказала:

– Никто не управлял моей матерью, и никто не управляет мной. Завтра утром я пойду в лес на поиски ведьмы. Если не вернусь к ночи, засылайте свой отряд.

По залу пробежала волна шепотков, но Хайке уловила только одно твердое возражение – и Венцель, высказав его, закрыл глаза ладонью и прислонился к стене. Ульрих, не сходя со стола, присел на корточки, положил руку девушке на плечо и промолвил:

– Мне не нравится эта идея – отпускать тебя одну. Ты точно хочешь это сделать?

– Да.

– И ты абсолютно уверена?

– Я не хочу, чтобы кто-то еще пострадал. Я буду настороже. Я быстро.

Ульрих кивнул и поднялся:

– Кто за план Хайке, поднимите руки.

Несколько рук поднялись сразу: Юргена, Эльмы. Потом Йоханны, Норберта, Фалька. Освальд поднял руку сам и сильно ткнул локтем Готтфрида, но тот в ответ демонстративно сунул обе ладони под мышки. Мнение Готтфрида разделяли Венцель, по-прежнему прикрывавший глаза рукой, Ульрих, поглядывающий на Габи, стоявшую рядом с Лизель, и, собственно, Габи, которая, судя по виду, готова была испепелить взглядом всех, проголосовавших за. А еще Доктор Смерть; он встретился усталым взглядом с Хайке и тут же отвел глаза. Ульрих принялся вполголоса считать руки, потом на время умолк и добавил:

– Видимо, решение принято.

4

На следующее утро Хайке вытащила пряжу из котла над давно уже погасшим очагом и развесила сушиться. Волокна окрасились в цвет ягод – глубокий кроваво-красный, любимый цвет матери. Не сразу получится пустить эту пряжу в дело. Разгладив и выровняв пасмы, Хайке разрешила себе немного понаблюдать за тем, как с волокон стекает темная вода и собирается в лужицу на полу.

Мало кто из деревенских пришел проводить девушку. Собравшиеся ждали позади таверны, пока Венцель возился с котомкой Хайке: укладывал, доставал и заново укладывал хлеб, сыр и флягу с водой. Ульрих тоже был там, стоял лицом к лесу.

– Деревья будут тебя путать, – сказал он. – Лес хочет, чтобы мы заблудились. Я пробовал помечать путь палочками, камнями, шерстью. Палочки падают, камни зарываются, пряжа слетает с веток. Как-то раз, собравшись в чащу, я придумал вязать нитку от одного дерева к другому, но, когда возвращался, нитка была срезана и валялась где попало.

– Ты когда-нибудь видел, кто это делал?

– Нет. Не уверен, что это какое-то одно создание. Может, их много. – Он снял с пояса ножик и протянул ей. – Вот, возьми. Фальк выяснил, что надрезы со стволов все-таки не пропадают. Вроде как пытаются зарубцеваться, но след-то остается. По крайней мере, не собьешься с тропы.

Хайке принялась было засовывать ножичек за пояс, но передумала и крепко сжала в руке. Венцель резко дернул вниз верхний клапан набитой котомки и мрачно уставился на ботинки Хайке.

– Тебе стричься пора, – сказала она. – Вернусь – займемся.

Он хмыкнул.

Из-за угла таверны показался Доктор Смерть. Он лишь единожды посмотрел на группку провожающих и отвел глаза. В сером утреннем свете Доктор Смерть выглядел так, словно был вырезан из кости. Поднятый ворот его черного кафтана закрывал шею до самого подбородка, полы бились о ноги. Мужчина приближался, он прошелся взглядом своих бесцветных глаз по Хайке, Ульриху, Венцелю и вновь уставился на Хайке. Высокие скулы и нос с горбинкой покраснели от холода.

– Стряслось что, Доктор? – поинтересовался Ульрих.

Доктор Смерть остановился где-то в метре от компании. С его появлением в воздухе всегда что-то менялось, возникало смутное беспокойство, словно отголоски того чувства, которое Хайке испытала, наткнувшись однажды на распростертую на земле мертвую птицу. Из-за этого странного ощущения жители деревни к Доктору лишний раз не обращались, разве что кто-то из близких был смертельно болен. Вот и сейчас его башмаки окружил иней, какой бывает ранней зимой, хотя на земле чуть поодаль никакого инея не наблюдалось.

– Иди на северо-запад, – произнес доктор. – Если увидишь изгиб Пустопорожней реки, значит зашла слишком далеко.

– Вы знаете, где тот дом? – спросила Хайке.

Доктор Смерть сунул руку за пазуху и вытащил маленький кожаный мешочек. Он развязал шнурок, раскрыл мешочек и достал оттуда сухой стебелек.

– Держи это при себе, – сказал он. – В кармане, чтобы не выпало. Не в сумке. Сумка может потеряться.

Хайке взяла сухую веточку из его рук.

– Шалфей? Мать всегда вешала его у нас на двери.

– Он послужит защитой. Надеюсь, послужит. Держи при себе.

Хайке спрятала веточку шалфея в глубокий карман, который вшила в юбку собственными руками.

– Спасибо.

– Доброго пути, – пожелал он, внимательно рассматривая девушку. – Твоя мать хорошо тебя подготовила.

Затем развернулся и зашагал прочь. Хайке, Венцель и Ульрих смотрели ему вслед. На месте, где он только что стоял, опять не было никакого инея, одна только пожухлая желтовато-зеленая трава.

– Думаешь, это безопасно? – заволновался Венцель. – То, что он тебе дал. Это точно шалфей?

– Какой прок доктору подвергать кого-то из нас опасности? – спросил Ульрих. – Хайке, тебе пора идти, а то будет совсем поздно.

Хайке подождала, пока высокая фигура Доктора Смерть не скрылась за углом таверны, и притянула к себе Венцеля. Он безо всяких колебаний крепко обнял ее в ответ. Отстранившись, девушка поцеловала его в щеку и проговорила:

– Я вернусь до темноты. Дел у тебя навалом, займись ими. Застану тебя вечером за пустым ожиданием – расстроюсь.

Венцель поджал губы. Хайке глянула на Ульриха, который кивнул в ответ, перебросила лямку котомки через плечо, еще крепче сжала в руке ножик и направилась к лесу.

Сегодня утром деревья стояли неподвижно. Не качались даже самые высокие ветки, а просветы между стволами были широкими, пустыми, в основном без подлеска. Хайке сориентировалась, где северо-запад, и ножичком вырезала на дереве стрелку, направленную к Греймист Фейр. Сухие веточки и палая листва с хрустом сминались под башмаками. На следующем дереве девушка вырезала стрелку, указывающую на первое. Хайке обернулась – Венцель и Ульрих все еще смотрели на нее, такие маленькие отсюда, что можно зажать между пальцами. Она отвернулась и продолжила путь. Лес обступил ее со всех сторон.

Хайке глядела перед собой и вырезала стрелки на каждом попадавшемся дереве. Матушка частенько ходила здесь – подошвы ее башмаков уже ступали по этой тропе. Древесные корни вздымались над землей широкими арками и толстыми наростами, местность стала неровной, холмики чередовались с низинками. Приглушенный лесной свет почти не поменялся с наступлением дня, разве что стал самую малость ярче, а затем теплее.

Хайке остановилась перекусить всего один раз, устроившись на склоне холма между корнями высокого тополя. Стоило только вытащить из котомки хлеб и сыр, припасенные для нее Венцелем, как по лесу эхом разнесся звук – грубое и частое царапанье. Птицы в кронах затихли. Звук смолк, потом послышался снова – громче, ближе. Точно кто-то драл когтями древесную кору. Прекратился, снова раздался, еще громче. Хайке не отрывала взгляда от последней сделанной отметины – на дереве по другую сторону небольшой ложбины. Маленькая стрелочка была еле заметна. Царапанье унялось. Хайке сунула сыр в рот, а хлеб в котомку и зашагала дальше.

Теперь девушка вырезала стрелки быстрее: три линии, девять скорых движений ножом, чтобы надрез получался поглубже. За ее спиной кто-то царапал стволы. Обернувшись, Хайке не обнаружила ни единого признака человека или зверя. Она вообще не встретила никого живого с тех пор, как вошла в лес, хотя у себя возле дома не раз замечала кроликов, белок и иногда даже крадущихся за деревьями рысей. Знала она также, что в лесу водятся олени и медведи, хотя медведей ей доводилось видеть только мертвых – тех, которых убил и притащил в деревню Готтфрид.

Хайке вновь осмелилась оглянуться. Лес за ее спиной стоял тихо и молчаливо, словно терпеливо ждал, когда та продолжит путь. Она выкинула из головы воспоминание об останках Томаса и принялась думать о матери. Девочкой Хайке все время наблюдала, как та шьет себе новую одежду. Когда же они наконец сравнялись ростом, мать передала ей все свои яркие юбки и пару башмаков, которые, похоже, никогда не снашивались.

– Всегда надевай их, когда выходишь из дома, – сказала тогда матушка, присев на корточки перед Хайке, чтобы завязать шнурки, хотя завязывать шнурки Хайке, разумеется, умела и сама. Мать произнесла это напутствие с улыбкой, но все же угрюмо сжала губы, пока натягивала себе на ноги старые пыльные ботинки, некогда принадлежавшие бабушке Хайке – шнурки у них истрепались, подошва расслаивалась. Матушка всегда имела довольно мрачный вид, если думала, будто Хайке на нее не смотрит, и это до срока состарило ее красивое лицо. Рано по утрам мать становилась возле корявого ствола липы во дворе, взирала сверху на Греймист Фейр и произносила молитву, слов которой Хайке ни разу не слышала, и в такие минуты эта молодая женщина казалась древней, как сама земля. Хайке часто задумывалась: может, у ее матушки была какая-то своя магия, этакий противовес ведьминому колдовству, достаточно могучий, чтобы хранить всю деревню?

Теперь-то девушка поняла: это от походов в лес лицо матери стало таким суровым. Хайке была уверена, что сейчас сама примерила на себя то же мрачное выражение. Она шагала в одиночку, но была не одна: нечто следовало за ней по пятам и не возражало, чтобы та была в курсе, однако показываться на глаза не желало. Столько времени прошло, давно бы пора выйти на берег Пустопорожней реки, если только она не изгибается намного западнее, чем Хайке предполагала. А может, лес поймал ее в ту же ловушку, что и других путников, и вел бесконечной тропой к месту, которое не желает, чтобы его нашли. Может, вовсе не только Греймист Фейр бывает трудно отыскать. Может, лес отлично умеет прятать что угодно.

Раньше, когда Хайке ходила через лес по дороге, на обратном пути в Греймист Фейр она думала о доме. О ветвях липы, постукивающих о стену хижины. О Венцеле и теплом молоке у очага холодным вечером. О пестрых караванах странствующих купцов, прибывающих из далеких стран один-два раза в год, чтобы расставить на деревенской площади прилавки и поторговать. От этих мыслей дорога позади, казалось, сжималась, а среди деревьев вдруг вырисовывалась родная деревня, словно Хайке волшебным образом ее призывала.

Но с ведьминым обиталищем это бы не сработало. Ведь Хайке понятия не имела, как оно выглядело, как пахло, какие вокруг него были звуки. У нее не имелось никаких воспоминаний оттуда. Девушка устремила взгляд на башмаки и представила, что в этих самых башмаках той же дорогой идет ее мать. Вообразила, как та переступает через поваленные сучья, продирается сквозь заросли куманики, смахивает взмокшие волосы со лба и продолжает шагать. Матушка точно знала, где живет ведьма. Она часто туда ходила.

Хайке вырезала стрелку еще на одном стволе, не обращая внимания на бешеное царапанье, снова раздавшееся за несколько деревьев от нее, потом обошла дерево и вдруг выбралась на просвет.

Лес со всех сторон обступал идеально круглую поляну с небольшим домиком в центре. На двери хижины висели засушенные травы, а рядом стояла на страже древняя липа.

5

Полному сходству с собственным домом Хайке изумилась лишь на мгновение. Затем подошла к двери и прикоснулась к сухому букетику из ромашки, шалфея и остролиста, так напоминающему тот, что она сама повесила несколько дней назад. Травы были настоящими, и дверь тоже, и липа. Когда девушка толкнула дверь, та заскрипела в точности как дверь у Хайке дома: сначала застряла и прошкрябала по половицам и только потом отворилась. Хайке поднялась на порог и остановилась в дверном проеме. Теперь-то, когда она зашла так далеко, никакое наваждение, даже очень искусное, не прогонит ее прочь.

Внутри не было ни верстака, ни горшков с пряслицами и веретенами. Не валялись повсюду рабочие инструменты, кусочки пряжи и обрезки полотна. И никакой крашеной шерсти. В очаге – одна зола, а по всей комнате – толстый слой пыли. Впрочем, тут был вертикальный ткацкий станок, такой же, как у Хайке, словно те, кто отсюда переезжал, забыли взять его с собой. Хлопья пыли парили в воздухе.

На другом конце горницы, рядом со станком, стояло лицом ко входу какое-то существо. Оно застыло в полной неподвижности, как будто давным-давно терпеливо дожидалось Хайке. Не мужчина и не женщина. Очень высокое, выше доктора, с кожей белой как снег и волосами черными как деготь. Глаза – будто вода в лунном свете. На голове венец из оленьих рожек и шипов. Тяжелая волчья шкура наброшена на плечи так, что пустая безглазая волчья голова покоится на груди. Под шкурой – колышущееся, словно дым, одеяние под стать теням в комнате. Едва Хайке взглянула на это создание, как в ней поднялось то самое чувство, что некогда вызвал вид мертвой птицы, распластанной на земле. Потом картина в голове переменилась: перья сгнили, птичью плоть съели жучки, крошечный скелет рассыпался в прах. Там, где недавно лежала птица, проросли полевые цветы и трава.

Существо оглядело девушку своими черными глазами. Ноздри его раздулись.

– Ты не та же самая. Выглядишь как она, но все же отличаешься.

– А ты не ведьма, – отозвалась Хайке. От ее дыхания клочья пыли закружились в воздухе. Девушка уперлась рукой в косяк.

– Я Смерть, – сообщило существо.

– Здравствуйте, – ответила Хайке. Мать учила ее быть вежливой со всеми, кто еще не проявил себя опасным. – Здесь живет ведьма?

– Здесь живу я, – сказала Смерть. – Много лет тому назад ведьма пыталась отобрать у меня семью. Она обвиняла меня в эгоизме.

Хайке кашлянула.

– Сочувствую.

Подол сотканного из теней плаща качнулся, задев пол, и Смерть последовала туда, куда устремились струйки черного дыма, словно что-то притянуло ее туда. Она замерла в центре комнаты.

– Разве это эгоизм – хотеть семью? – спросила Смерть. – Разве это эгоизм – страшиться одиночества?

– Нет.

– Ведьма была умная. Она знала, как не подпускать меня к себе. – Смерть, нахмурившись и махнув рукой, оглянулась вокруг. – Сработала башмаки, которые делали ее быстрой, такой быстрой, что мне было ее не догнать. – (Хайке, стоявшая совершенно неподвижно, внезапно ощутила, будто всю свою жизнь смотрела на мир только одним глазом.) – Она говорила, я никогда ее не поймаю, – продолжала Смерть. – Она говорила, я никогда не трону никого из ее деревни. А я отвечала, что она временна, а я вечна. Что в лесу мои варги заберут любого, кто меня страшится. Как-то раз она не надела башмаки, и я ее догнала. Было понятно: рано или поздно, разыскивая ее, ты явишься сюда. Я сказала ей, что заберу и тебя. Заберу, как только ты войдешь.

– Я еще не вошла, – заметила Хайке. Кровь прилила к ее лицу и теперь пульсировала под кожей. – И ты не можешь меня забрать.

Смерть глянула на ноги Хайке и сдвинула брови. Тени потянулись к дверному проему.

– Башмаки, – произнесла Смерть. – Она отдала тебе свои башмаки.

Хайке развернулась и бросилась бежать. Струя зимнего холода вырвалась из дома, и со всех деревьев, окаймлявших поляну, разом опали последние сухие листья. Затрещала вдруг скованная инеем трава. Чьи-то когти вцепились в котомку, лямка порвалась, припасы и фляга вывалились на землю. Хайке споткнулась, но тут же кинулась дальше, в лес.

Какие-то тени неслись рядом: то лизнут за пятки, то потянут за юбки, то ухватят за косу. Лента выскользнула, медные и золотистые пряди распустившихся волос развевались на бегу. Хайке высматривала свои метки, но на стволах виднелись лишь уродливые шрамы.

Смерть мчалась быстро, но Хайке была быстрее. Холмы и ложбинки, путь по которым занял несколько часов, теперь моментально исчезали под матушкиными башмаками. Справа и слева среди деревьев носились громадные черные тени. Голос Смерти мягко шелестел у девушки в ушах. «Не бойся», – увещевал шепот.

«А я боюсь, – думала Хайке. – И моя мать тоже боялась. Мы все боимся».

Она принялась думать о Греймист Фейр. Вспомнила, как, будучи совсем малюткой, заглядывала в глубокий колодец в центре деревни, как высматривала яркие северные сияния и вдыхала ароматы жареного мяса, доносящиеся от костров у каравана. Вот Ульрих делает ей деревянную куколку с лошадиными волосами, потому что Лизель сломала ее игрушечного щенка. Вот они с Венцелем перед очагом в большом зале таверны учатся танцевать лендлер², сдвинув столы и стулья к стенам. Вот Хайке прикорнула у скрюченного липового ствола. Вот наблюдает за работой матери, слушает ее наставления, а потом шьет себе одежду, которая никогда не выцветает и снашивается куда медленнее, чем обычно бывает. Вот матушка стоит на холме в свете утренней зари – и это вовсе не молитва.

Деревья разом отпрянули назад, и лес выплюнул Хайке в холодную ночь. Шаг девушки сбился и не выравнивался до тех пор, пока бежавшее следом время ее не нагнало. Глаза с трудом привыкали к темноте. Греймист Фейр предстала перед Хайке россыпью огоньков на холмах, вся целиком – от дома Ульриха на севере до фермы Кляйнов на юге. Девушка бросилась к таверне, где на обоих этажах светились все окна до единого. Едва Хайке миновала подножие холма, на котором стоял ее дом, из таверны ей навстречу выбежал юноша.

– Назад! – заорала она. – Прячься внутрь!

Еще мгновение – и они бы непременно столкнулись, но Венцель успел резко затормозить, развернулся и вместе с Хайке влетел в таверну. Девушка захлопнула тяжелую дверь и выглянула в окно.

Лес затих. Тьма между стволами была всего лишь ночной тьмой. Хайке шумно выдохнула остатки воздуха и повернулась к Венцелю, стоявшему в сенях возле двери. В свете лампы лицо его прорезали глубокие тени.

– Моя мать, – пропыхтела девушка. – Моя мать была ведьмой.

Венцель схватил ее за руку и притянул к себе. Они привалились к стене с такой силой, что лампа на столе задрожала. В это мгновение время окончательно догнало Хайке, а следом и усталость – такая, что девушке почудилось, будто все кости выскользнули из тела, а мышцы превратились в воду.

– Ульрих и кое-кто еще ждут в большом зале, – сообщил Венцель. Щетина царапала Хайке висок, она обхватила руками голову юноши, чтобы потереться щекой о его щеку.

Матушка была ведьмой. Матушка была ведьмой. И эта ведьма любила Греймист Фейр больше всего на свете, не считая дочери, и всю свою жизнь защищала деревню. На Хайке опять навалилось огромное чувство, будто она до сих пор смотрела на мир одним глазом, а теперь открылись оба. Мать учила ее всему, что знала сама. Но понимала ли тогда Хайке значение этого всего? Сможет ли охватить это все сейчас?

Когда онемение в ногах прошло, она выпрямилась и попросила:

– Не говори никому.

Они вошли в большой зал, где за столом возле очага коротали время Ульрих, Габи и Лизель. Хайке встрепенулась, заметив, что в углу позади них стоит Доктор Смерть: одежды сливаются с сумраком, а голова его так высоко, что издали напоминает охотничий трофей, прибитый к стене.

Ульрих и Габи с явным облегчением на лицах отодвинули стулья и поднялись.

– Ведьма мертва, – сказала Хайке. – Я нашла ее дом в чаще. Там была Смерть, и она сказала, что убила ведьму несколько лет назад. Смерть распоряжается варгами. Она пыталась и меня убить, но я убежала.

Габи подошла поближе и присмотрелась к Хайке:

– С тобой все хорошо?

– Да.

– Ты выяснила, кто убил Томаса? – спросила Лизель.

– Едва я делала метку на стволе, кто-то – было не рассмотреть – ее сцарапывал, как и предупреждал Ульрих. Судя по звуку – раздирал кору когтями. А когда я бежала назад, какие-то существа преследовали меня вместе со Смертью. Я не разглядела, кто это был.

– Варги, – сказала Лизель.

Хайке не ответила, хоть и знала, что та права. Ей просто не хотелось снова думать о тех тенях.

* * *

– Мы предупредим остальных, – сказал Ульрих. – Завтра утром охотничий отряд никуда не пойдет. Если Томаса забрала сама Смерть, нам остается только держаться от леса подальше, как мы всегда и делали.

Хайке не считала, будто делать в точности то, что делали всегда, – хорошее решение, но другого варианта, по-настоящему хорошего, ей в голову не приходило, поэтому все просто разошлись по домам. Возвращаться в свою хижину не хотелось, и она осталась на ночь в таверне. Хайке снилась матушка, которая что-то говорила, но девушка не могла разобрать слов. Наутро, еще до рассвета, она отправилась на свой холм. Хайке стояла под липой, пока свет разливался по их долине. Пастушье стадо перекатывалось по северному полю, словно облако сливочного оттенка. Готтфрид шагал к центру деревни с ружьем на плече, рядом семенил Герцог. Венцель, напевая, пропалывал плетистые розовые кусты, цеплявшиеся за стены таверны.

Хайке вытащила из кармана веточку шалфея от Доктора Смерть, поразглядывала ее немного, а затем сунула обратно и прихлопнула по ней рукой. Девушка обвела глазами Греймист Фейр. Когда-то на этом месте стояла ее мать – и вовсе не молилась, а творила свою собственную магию. Такую магию, что посильнее Смерти. Мать учила ее всему, что знала сама.

Может статься, и магии немного научила.

Загадка принца

1

Больше самого себя принц любил только магию.

Он любил ее сиюминутность: вот ее не было, и вот она есть. Он любил разнообразие ее форм: проклятие, преображение, чары – каждая по-своему прекрасна. Но превыше всего ценил он реакцию людей на магию – это ощущение чуда, которое их охватывало, когда им даровали исполнение желаний.

У принца в жизни было всего две горести. Во-первых, его магия ограничивалась исполнением желаний, а во-вторых, он был не в силах исполнить свои собственные.

Принц беспокоился, как бы не истратить весь запас магии, так что исполнял желание, только если человек отгадывал загадку, а загадка менялась в зависимости от того, хотел ли сам принц, чтобы ее разгадали. Абсурдные загадки выводили из игры знатных придворных, которые считали, будто могут использовать его магию себе на потеху. Легкие позволяли простолюдинам с базара ответить наверняка. Принц вовсе не возражал. Когда он исполнял желания простолюдинов, на их лицах появлялась самая искренняя радость, и они никогда не просили ничего сверх меры. Дом побольше. Лошадь покрепче. Исцеление от хвори. Дети в эту игру не допускались. Они вечно требовали сделать небо другого цвета или превратить приятеля в осла.

Принц не горел желанием отправиться в темницу за превращение ребенка в осла.

– А вы не можете схитрить? – спросил однажды приближенный принца, Эврен, после того как очередной стайке детишек отказали в волшебстве. – Ну, знаете, хитростью заставить их сказать по-другому. «Обрати его», а не «преврати» – и раз, магия просто разворачивает малого лицом к ближайшему ослу.

– Слишком мал промежуток времени между загадыванием желания и его исполнением, – сухо ответил принц.

Не хотелось ему признаваться, что промежутка не было совсем. Видимо, установив правило загадок, он непреднамеренно отказался от части своего могущества. Если человек давал верный ответ, принцу приходилось исполнять желание, при этом он не мог влиять на время, место и обстоятельства. Как будто загадки выкачивали из него магию. Кроме того, стоило ему начать их загадывать, он потерял способность исполнять желания без ответов на них.

Три большие горести.

Со временем принц устал от своего двора, да и подданные давно привыкли к его магии. Восседая на троне, он чувствовал, что ему душно, жарко, тоскливо, и потому, взяв с собой Эврена, отправился странствовать по свету. Желания принц исполнял, но только для тех, кого сам тщательно отбирал по своим критериям: человек нуждался в помощи, положение его было отчаянным, и ему хватало здравого смысла, чтобы ответить на простую загадку.

Как-то раз в пустыне ему повстречалась старушка, у которой пересох колодец. Принц загадал ей загадку про солнце, ведь как раз под палящим солнцем она каждый день пекла лепешки. Когда он отправился дальше, старая женщина широко улыбалась и махала ему вслед рукой, стоя рядом с глубоким чистым озерцом посреди роскошного оазиса.

Одна супружеская пара, живущая в горах, никак не могла зачать ребенка. Они годами пытались и пережили несколько выкидышей. Ответом на загадку принца оказалась их входная дверь, ярко-красная на фоне изумрудной зелени холмов и белоснежных горных вершин. Женщина пожелала забеременеть, и магия (которая, похоже, в точности знала, что имеет в виду загадывающий, даже когда сам принц этого толком не понимал) тут же раздула ее живот так, что тот едва не лопался. Все ненадолго запаниковали, однако малыш благополучно родился прямо на крыльце.

Со временем принц и его спутник добрались до более прохладных краев. Они шагали по долинам с виноградниками, пробирались по крутым горным перевалам, шли через города, совершенно не похожие на родные места принца. На окраине одного такого города путники присоединились к каравану, направлявшемуся на восток. Староста каравана, женщина по имени Йокаста с грубоватыми чертами лица и широкой улыбкой, сказала, что дерзкий принц и его байки ей по душе – вдруг это поможет им всем подзаработать.

Караван целиком состоял из артистов и разного рода умельцев: здесь были музыканты, актеры, художники, резчики по дереву. Родом они были отовсюду, и вряд ли среди них сыскалось бы больше двух соплеменников. Странствуя по городам и весям, новые знакомцы принца делали остановки, устраивались на площадях, торговали своим товаром и развлекал зевак в обмен на звонкую монету и добрую вещицу. У каравана имелось несколько круговых маршрутов, по ним он и следовали в течение года, сколько позволяла погода.

– Сейчас наш путь лежит в один лес, – сообщил музыкант Омар, пока принц наблюдал, как тот впрягает лошадей в свою повозку. – Говорите, нравится магия? Тогда вам и лес понравится. Там жизнь совсем другая, и мир совсем другой, и вот в этом-то мире есть деревня, которая прямо дышит магией.

«„Дышит магией“ – такое скажет только человек, редко видевший магию в действии», – подумал принц, но все же постарался изобразить вежливую заинтересованность. В том лесу и в той лесной деревне он никогда не бывал, и там, без сомнения, найдется немало людей, которым он сможет показать настоящее волшебство.

– А зовется та деревня Греймист Фейр, – продолжил Омар, затягивая подпругу и оглядываясь вокруг, словно искал какую-то вещицу, пропавшую со своего места. – Смотреть там особо не на что, но местные умеют мастерить славные штуковины и рады выменять их на всякие забавы… – Тут он прервался и во всю глотку заорал: – ИЛИАС! Я ТЕБЕ ПОКАЖУ, КАК ЛОДЫРНИЧАТЬ!..

Принц обернулся: у ствола дерева на поросшем травой склоне холма примостился мальчишка с потрепанной книжкой в руках. Заслышав крики отца, он с выражением ужаса на лице вскочил на ноги и спрятал книгу за спину. Симпатичным ребенком был этот Илиас: гладкая смуглая кожа, большие темные глаза. С караваном принц шел совсем недолго, но, по его наблюдениям, все это время паренек только и делал, что грезил наяву да ревел.

– Опять он за свое… – простонал Эврен, когда Омар протопал к сыну, вырвал книгу у него из рук и потащил к телеге. Вскоре раздались крики малого и свист ремня. – Ужасный человек, – выплюнул Эврен. – Мальчик не заслуживает такого обращения.

«А мы не заслуживаем часами слушать его рев», – подумал принц, однако оставил эту мысль при себе, поскольку Эврен бы ее не одобрил.

После порки Илиас и впрямь хныкал несколько часов кряду. От его приглушенных всхлипываний принца так и подмывало самому хорошенько всыпать мальчишке.

– А вы не можете… – Эврен сделал неопределенный жест рукой, который совершенно точно означал «исполнить его желание». – Уж он-то наверняка распорядился бы им с толком.

– Если бы и так – что вряд ли, потому что дети на это не способны, – ответил принц, – он слишком меня боится и не сможет ответить на загадку.

– Загадывайте, пока не отгадает, – предложил Эврен.

– Нет.

– Алтан.

Принц со значением взглянул на Эврена. Тот склонил голову.

– Прошу прощения. Мой принц.

– Смотри, он уснул, – сказал принц. Вообще-то, трудно было сказать, спит мальчик или нет, но маленькая фигурка не шевелилась, звуки затихли. – Переживет. Научится слушаться отца – и не будет ему влетать.

Эврен только отвернулся, поджав губы в знак недовольства и несогласия. Он отлично понимал, когда не стоит говорить лишнего и затевать спор.

* * *

Лес оказался темным и густым, и, если бы не карманные часы Эврена, они бы давно потеряли счет времени. Солнце сюда не пробивалось, лишь призрачный свет сочился меж деревьев, да в железных фонарях вдоль мощеной дороги мерцало пламя цвета весенних пролесок³. Из чащи доносилось зловещее совиное уханье. В отдалении от дороги сгущался тусклый сумрак синюшно-лилового оттенка, какой бывает на месте ушибов. Перед отправлением Йокаста строго-настрого всем наказала: что бы ни показалось и ни послышалось – ни в коем случае не сходить с мостовой. Сейчас, на дороге, принц ощущал, как кожу под рубашкой и парчовым камзолом покалывает – верный признак присутствия магии.

Часы Эврена остановились, стоило каравану перейти обветшалый каменный мост через быструю речку, которую Йокаста безо всякой иронии в тоне назвала Пустопорожней. Тут уже все окончательно потеряли представление о том, долго ли они идут. Принц считал – часа три. Эврен говорил – пять. Омар утверждал, что здесь вообще невозможно измерить время. Многие в караване пытались отсчитать хотя бы секунды, но результаты выходили безнадежно разными. Лес лишил путников способности понимать, как далеко они зашли и сколько им еще осталось. Вероятно, он приведет их куда нужно только тогда, когда сам того захочет.

В конце концов деревья расступились, открывая спуск к скоплению каменных домиков с соломенными крышами. Небо было сумрачное: видимо, солнце только-только нырнуло под пухлые темные облака на горизонте. Путники миновали безмолвные фермерские угодья и проследовали в центр деревни, где постройки были подобротнее, с черепичными крышами. За караваном гурьбой шагали дети и взрослые: ребятишки пищали от восторга, а люди постарше улыбались и махали руками, тоже по-своему взбудораженные. Принц не рассчитывал увидеть в деревне то, что увидел. Перво-наперво, он ожидал встретить крестьян в грубой домотканой одежде, с чумазыми лицами и плохими зубами. Оказалось же, местные хорошо одеты, чисто вымыты, да и улыбки у них были получше, чем у него самого. Несмотря на хмурое небо, атмосферу тут никак нельзя было назвать мрачной. Возможно, так они все время и жили.

Магия, таящаяся в лесу, казалась необузданной, стихийной, порой вдруг наводящей тоску. А в Греймист Фейр постройки, люди – все-все до последней травинки складывалось в замысловатую живую волшебную паутину. Волоски на загривке у Алтана встали дыбом – магия деревни вибрировала в его сердце, будто металлический камертон.

И принцу это очень понравилось.

2

Греймист Фейр хватало всего одной таверны. Если не считать усадьбы на восточном склоне, это было самое большое здание в деревне: три этажа камня и дерева, одна стена заросла плетистыми винно-красными розами. Делами тут заправляли милейшие пожилые супруги, и принц всем сердцем стремился исполнить одно-другое их желание.

– Желание? – с недоумением переспросила жена, моргая водянисто-голубыми глазами за толстыми стеклами очков. – Ах, дружок, ну какие желания в мои-то годы? Все, что нужно, у меня есть.

– Совсем нечего загадать? – допытывался принц. – Вот внуков у вас тут не видно. Как насчет малыша, которого можно от души побаловать?

– А кто позаботится о бедняжке, когда нас не станет? Мысль довольно жуткая – завести ребенка, зная, что бросишь его на этом свете одного.

– Ну тогда попросите вернуть молодость, – предложил принц. – Кому не хочется снова стать молодым?

Она рассмеялась:

– Моя мать говаривала, что молодость – она для молодых. А в моем возрасте уже не хватит ни духу, ни пороху как следует воспользоваться юным телом.

– Но здоровье-то можно поправить? – не отставал принц. – Взять хоть зрение. Разве вам не хотелось бы снова хорошо видеть?

– Да у меня отродясь не было хорошего зрения, – терпеливо пояснила женщина. – Что же до прочих болячек – ну, до моих, во всяком случае, – то все они заработаны славно прожитой жизнью. Это теперь часть меня, вроде как цвет волос или форма пальцев. Если бы тут была какая опасная хворь, или боль сильно мучила, или я бы умирала до срока… Но нет, дружок, свои болячки никому не отдам, сжилась я с ними. – Она снова рассмеялась. – Да и потом, настойки Лютера отлично помогают. Лютер очень неплохой врач.

– Ну а… смерть… – робко продолжил принц.

Она похлопала его по плечу:

– В конце концов смерть ждет всех нас. Бояться тут нечего.

Принц не знал, что ответить. Если б он мог загадать для себя избавление от смерти, давно бы это сделал.

– Ежели она не желает, боюсь, я тоже пас. – Хозяин таверны подмигнул жене, не прекращая мести ступеньки крыльца. – Нельзя же, чтобы весь почет ей достался. Да и не больно-то я в загадках силен.

Принц был сбит с толку. До сих пор никто не отказывался от исполнения желания, и все хотя бы пытались разгадать загадку.

Караван расположился на лужайке позади таверны. Многие из путников выбрали ночлег под крышей, приняв гостеприимство хозяев в обмен на целую неделю развлечений, несколько новехоньких и очень дорогих ковров, а также сундук, доверху наполненный пряностями из дальних земель. Другие же предпочли свои телеги и фургоны, сославшись на привычку и промолчав об очевидной причине – стремлении сберечь свое добро.

В первый же вечер актеры и музыканты разыграли на площади представление, на которое явилась вся деревня. В истории рассказывалось о женщине, чьих детей слопал волк. Пока тот отсыпался, женщина вспорола ему брюхо, вызволила своих отпрысков и набила разрезанный живот булыжниками. В конце волк, конечно, умер – среди зрителей были дети, так что труппа на этот раз обошлась без трагических концовок, – но принцу все равно показалось, что история для подобной обстановки слишком уж лютая.

Впрочем, никто из зрителей его мнения, похоже, не разделял. Если уж на то пошло, они куда сильнее радовались гибели волка, чем принц ожидал.

– Знать свою публику – вот ключ к хорошему выступлению, – сказала Йокаста, хитро поблескивая глазами. – В этой деревне даже младенцы понимают, что такое смерть, и боятся ее. Им всегда нравится смотреть, как ту побеждают.

Алтан, однако, сомневался, что зрители радовались именно этому. Смерть ведь не была побеждена, ей просто скормили другую жертву.

Бо́льшую часть спектакля принц, стоя с краю вместе с Эвреном, наблюдал за публикой; так же внимательно он всматривался в лица людей, когда использовал магию. Жители деревни реагировали на действо удивительно схоже: предвкушение, легкое беспокойство, затем шок, изумление, радость.

– Хорош дуться, – сказал Эврен, читая мысли принца своим не-волшебным способом. – Если сами хотите дарить такие эмоции, вызовитесь добровольцем да участвуйте в спектакле.

Но проблема заключалась не в том, что принц сам хотел дарить радость; он хотел, чтобы радость людям дарила магия. Чтобы все вокруг любили магию не меньше, чем он.

Одно лицо в толпе особенно привлекло взгляд принца. Молодая красивая девушка, державшая на коленях невероятно похожую на нее малышку. Наверное, сестры? Длинные темно-медовые волосы были перекинуты через плечо и перевязаны красной ленточкой. Подол кроваво-красной юбки колыхался у ее ног. Яркие пятна, подсвеченные фонарями и факелами, встречались среди публики то тут, то там, но она была самым ярким из них. Судя по ее виду, представление девушке нравилось, но целиком не захватывало – не как прочих. Вот она-то сумеет по-настоящему оценить магию.

Принц дождался окончания спектакля и, когда люди поднялись и начали расходиться, протиснулся сквозь толпу к тому месту, где сидела незнакомка. Однако девушка с девочкой уже ушли.

– Что это была за женщина в красной юбке? – спросил принц хозяев таверны позже вечером.

Старик, несший на кухню три кружки и стопку грязных тарелок, остановился и на мгновение задумался.

– Ты, верно, про Хильду? В деревне есть еще девицы, которым втемяшилось в голову носить яркое, но, по-моему, красные юбки только у Хильды.

– С ней был ребенок. Очень похожая на нее девочка. Большие глаза, золотистые волосы.

– Это Хильда, дружок, – откликнулась хозяйка, расставлявшая стулья у очага.

– Стало быть, Хильда, – заключил старик. – Славная девушка. По большей части всех сторонится, особенно с тех пор, как мать ее померла. Ходит в лес к ведьме – договаривается, чтоб та была довольна и держалась подальше от Фейр. Хильда – лучшая наша портниха, ежели вам вдруг надо чего пошить или подлатать.

– А малышка? Ее сестра?

– Нет, дочка. Малютка Хенрике.

– Хильда замужем?

– Нет-нет, я бы знал. У нас тут в Греймист Фейр не получится выйти замуж, чтоб вся деревня не проведала.

Не замужем и с ребенком. Лучше не придумать. Никогда еще принцу не доводилось встречать одинокого родителя, который бы не желал найти себе вторую половинку.

Хозяин таверны добродушно прищурился и погрозил принцу указательным пальцем, не обремененным тяжелыми кружками:

– Ну-ка, ну-ка… Вы же не строите козни, чтобы увести от нас юную Хильду, а?

– Нет, что вы, – уверил принц со счастливой улыбкой на лице. – Я бы не посмел.

Ему и не придется. Это ведь будет ее желание.

3

Хильда-портниха жила в доме на холме по соседству с лесом. Дом было видно прямо из комнаты принца – с такого расстояния строение казалось маленьким, да еще и громадная липа наполовину скрывала его своими ветвями. В крошечном окошке горел свет.

На следующий день, намереваясь попросить портниху залатать ему одежду, Алтан отобрал один из своих парчовых камзолов да несколько рубашек, что прохудились и истрепались за время странствий. Предполагалось, что с принцем пойдет и Эврен, но тот появился из дверей таверны уже с компанией, таща за собой Илиаса. Мальчишка только что вдоволь наревелся – впрочем, он редко не плакал – и теперь прятался за Эвреном, при этом вовсе не сопротивляясь тому, что его куда-то ведут. Принц выразительно взглянул на ребенка.

– Знаю, – ответил Эврен, – но не могу же я допустить, чтобы отец опять его выпорол – и всего лишь за то, что мальчик любуется розами. Он вам не помешает.

Принц сомневался на этот счет, однако не стал спорить, а повернулся и зашагал вверх по склону.

Маленькая девочка, Хенрике, играла под липой со сплетенной из веточек куклой. Завидев приближающихся людей, крошка переключилась на них, быстро выцепила взглядом Илиаса и уставилась на него. Она напоминала львенка: настороженный взор золотистых глаз, в позе – готовность к новой охоте. Букет засушенных трав украшал дверь дома. Солнце время от времени выглядывало из-за облаков, кидая прозрачно-желтые отблески на неровные стекла окошка.

Не успел принц постучать, как Хенрике выкрикнула высоким звенящим голоском:

– Мама!

Дверь распахнулась. Хильда появилась на пороге с удивленным видом, убирая волосы с лица. За ее спиной виднелся большой заправленный ткацкий станок. Женщина кинула быстрый взгляд на Хенрике, словно проверяла, из-за чего ее позвала дочь – не случилось ли что посерьезнее, а потом повернулась к принцу:

– Доброе утро. – Коротко кивнула. – Чем я могу вам помочь?

Принц назвался сам и представил Эврена, потом протянул стопку одежды:

– Мне сказали, вы лучшая мастерица в деревне. Я надеялся воспользоваться вашими услугами.

Хенрике прошмыгнула от дерева к дому, но вместо того, чтобы встать рядом с матерью, направилась прямиком к Илиасу. Она протянула мальчику свою куклу, и тот после долгих уговоров все-таки взял игрушку.

Хильда наблюдала за детьми.

– Ваш? – спросила она, кивнув в сторону Илиаса.

– Нет, – поспешно ответил принц. – Он идет с караваном. Просто сейчас за ним присматривает Эврен.

Эврен тем временем, присев на корточки перед двумя ребятишками, помогал им начать игру. Слезы Илиаса высохли, он улыбался, украдкой бросая взгляды на Хенрике. Может статься, принц все же ошибался и мальчик действительно не доставит неудобств.

– Можно зайти? – обратился принц к портнихе, жестом указывая на комнату за ее спиной. – Я покажу, что мне нужно.

– О… конечно, – спохватилась Хильда.

Внутри дом оказался весь заставлен и завален всякими приспособлениями и штуковинами для портновского ремесла – так, по крайней мере, предполагал принц. Он рассматривал детали, впитывая общую картину: единственная комната, не слишком просторная, да и к тому же захламленная, одна на двоих кровать. Все лучше и лучше. Чего Хильда не захочет пожелать? Разве что красоты и молодости – этого у нее было в избытке, во всяком случае пока.

– Итак, одежда? – произнесла она, выдернув принца из потока мыслей. Едва они оказались внутри, взгляд портнихи сразу стал суровее. В полосе солнечного света, струящегося через дверной проем, глаза у нее отливали медовым золотом. Он показал ей все, что принес, поглядывая за переменами в ее лице, пока говорил, за движениями ее руки по ткани. Хильда объяснила со спокойствием и уверенностью мастера, каким образом собирается чинить каждую прореху. Принц не слушал – не важно, как все будет зашито, не важно даже, будет ли, – ему просто нравилось смотреть на ее рот.

– Я в долгу перед вами, – сказал он, когда она закончила. – По-настоящему в долгу. Могу расплатиться деньгами, материей или еще чем-нибудь из товаров каравана, если так удобнее… Или… есть у меня еще один способ отплатить людям, и многие выбирают именно его. Правда, от вас потребуется одна мелочь.

– Это меня не интересует, – отрезала Хильда, и плечи ее напряглись.

– О нет! – Принц воздел ладони. – Нет, моя госпожа, я приношу извинения, речь не о чем-то недостойном. Я только имел в виду, что могу исполнить желание. Видите ли, я обладаю таким даром – исполнять желания. Вам нужно лишь ответить на простую загадку – уверен, с этим вы легко справитесь, – и тогда можно загадывать желание. Все, что угодно.

Плечи Хильды расслабились, а брови взлетели.

– Магия? Понятно. Да, тут действительно нет ничего недостойного. Говорите – все, что угодно?

– Все, чего душа пожелает.

Взгляд портнихи скользнул к открытой двери, за которой играли Хенрике и Илиас. Дети гонялись друг за другом вокруг липового ствола, Эврен приглядывал за ними.

– Хм. А отчего же загадка? Вас прокляли?

Пристальный взгляд Хильды вернулся к нему, и принц невольно переступил с ноги на ногу.

Интересно: она не удивилась, услышав о магии, а если и удивилась, то мгновенно это скрыла. Очевидно также, что Хильда не из тех людей, кого легко прельстить обычными посулами. Вот и с хозяевами таверны та же история.

– Никаких проклятий, – уверил ее принц. – Магия всегда была со мной. А с загадками я сам оплошал: попробовал как-то одаривать исполнением желаний за правильные ответы, с тех пор только так и происходит.

Хильда внимательно рассматривала гостя, словно каталогизируя отдельные его черты.

– Любопытно. Ладно, а эту вашу загадку я должна разгадать сразу же? Можно ли выслушать сейчас и подумать какое-то время? Или надо подождать, пока я буду уверена, что хочу исполнить желание, и уже тогда слушать?

Никто и никогда не задавал принцу подобных вопросов.

– Полагаю, вы можете послушать ее сейчас, хотя, клянусь, какую бы загадку я вам ни задал, она будет простой. В обмен на ваши услуги, конечно.

– О, это само собой, – сказала Хильда. Легкая улыбка играла у нее на губах. – Тогда я бы хотела выслушать ее сейчас. Загадывайте и приходите к концу недели, перед отправлением каравана. Я как раз закончу с починкой ваших вещей, так что вы разом получите и одежду, и ответ.

Она заглотила наживку, да еще и дала ему целую неделю на то, чтобы он мог направить ее желания в нужное русло. С его-то обаянием сблизиться с ней к назначенному сроку ничего не стоит. Просто превосходно.

– Через неделю, – проговорил принц, обнажив в улыбке все свои зубы. – Вечером перед отправлением каравана.

– Ну а загадка?

Эта была простейшая – и не из-за того, что любой знает разгадку, а потому, что вариантов множество и, как казалось принцу, все они верны. Ответить неправильно практически невозможно.

– «Что оставляет тебя пустым, – произнес он, – и наполняет доверху?»

4

Каждое утро принц покупал буханку свежего хлеба в пекарне на деревенской площади и относил на холм, в дом Хильды. На третий день она поняла намек и теперь встречала его на полпути, вместе с дочерью. Портниха соглашалась прогуляться с ним по площади, пока Хенрике убегала поиграть с Илиасом, который теперь хвостиком таскался за Эвреном, или с другими ребятишками из каравана.

Хильда расспрашивала принца о его родине и о его магии, и принц неожиданно для себя впервые поведал кому-то о своей глубокой любви к волшебству. Раньше это ему не удавалось – и отнюдь не потому, что тот не пытался; просто большинство людей были уверены, будто он любит магию из-за того, что способен ее творить, тогда как другим это недоступно. Но когда слушала Хильда, принц чувствовал – может, это проявлялось в ее словах или в наклоне головы, – что она понимает: он любит магию как таковую, саму по себе.

Портнихе хотелось знать обо всех исполненных им желаниях, обо всех загаданных загадках: почему он загадывал именно их и кому именно. Как принц выбирал счастливчиков? Пробовал ли попросить кого-то близкого и надежного загадать, чтобы он, принц, вернул себе полный контроль над магией и забыл про загадки? Пришлось признаться, что такое до сих пор не приходило ему в голову, но теперь он подумает.

Алтан же спрашивал ее, чего она хочет пожелать. Хильда ответила, будто не знает. Он придвинулся поближе и принялся задавать наводящие вопросы, чтобы устремить ее мысли в нужную сторону. Одинока ли она? Как давно живет с дочкой на своем холме, отделенная от всей деревни не только расстоянием, но и обязанностью защищать Греймист Фейр от лесной ведьмы? Разве Хильде не хочется пожелать себе нормальной, спокойной жизни? Женщина не ответила напрямую ни на один вопрос, только хмыкала, дескать, слышу.

К шестому дню многие местные прознали о способности принца исполнять желания. Он был убежден: Хильда и словом не обмолвилась; выходит, либо хозяева таверны случайно сболтнули, либо кто-то из его спутников. Принц не возражал: в конце концов, сразу стало ясно, что деревенские донимать его просьбами и мольбами не собираются – не такой уж заманчивой показалась им перспектива волшебства. Все они, как Хильда и хозяева таверны, были не шибко охочи до чудес. Возможно, по их мнению, магии им и без того хватало.

Точнее, это взрослых местных жителей способности принца не привлекали.

Тем днем, когда Хильда давно уже вежливо завершила их совместную прогулку и вернулась к работе, принц, прикрыв глаза, наслаждался солнышком перед таверной. И тут его окликнул тоненький голосок:

– Я хочу желание.

Алтан оглянулся и обнаружил в нескольких шагах от себя приблудного мальчонку, не старше и не больше Хенрике или Илиаса. Пацаненок смотрел на него своими пустыми голубыми глазами. Грязные волосенки свисали со лба.

– Я не исполняю желания детей, – сообщил принц. – Уходи.

Он снова сомкнул веки, но чувствовал, что ребенок так и стоит рядом, продолжая на него таращиться.

– Я. Хочу. Желание, – сказал мальчишка.

– Я. Хочу. Чтобы. Ты. Ушел, – ответил принц.

Камень чиркнул по камню, а потом лоб обожгло болью. Алтан вскочил на ноги, стирая кровь, сочащуюся из пореза над глазом, и как раз вовремя – не то не успел бы увернуться от второго снаряда. Принц кинулся вперед, схватил мальчишку за щуплое запястье и вывернул ему руку так, что тот вскрикнул и выронил камень.

– Ах ты, мелкий засранец! – рявкнул принц, встряхнув мальчика. – Вот поэтому я и не исполняю детские желания! Злобные, капризные создания. Вам нельзя верить!

С другой стороны площади раздался краткий визгливый окрик:

– Ханс! О, Ханс! А ну убери от него руки, скотина!

Какая-то светловолосая женщина налетела на принца и вырвала мальчишку из его рук. Она кидала на гостя свирепые взгляды, пока осматривала запястье, голову и все тело маленького Ханса, будто гаденыш поучаствовал в серьезной драке.

– Как ты смеешь?! – вопила она, притянув Ханса к себе. – Как ты смеешь с ним так обращаться?! Он же малыш!

Ханс, вжатый в материнскую грудь, пялился на принца своими безжизненными голубыми глазами. К краю площади начал подтягиваться народ.

– Он швырял в меня камнями, потому что я не стал исполнять его желание, – сказал принц, тыча пальцем в порез на лбу. – Так вы учите свою мелюзгу поступать, когда что-то идет не как им хочется? Камнями швыряться?

– А чего ты просто желание его не исполнил? – Мать Ханса орала все громче, словно это в нее прилетел камень. В глазах у женщины стояли самые настоящие слезы. – Мальчонка всего-то желание захотел, а ты, бессердечный такой, поскупился? Он же малое дитя!

Рядом появился Эврен, готовый уладить ситуацию, но принц остановил его жестом.

– Ладно, – сказал он, оскалившись. – Ваш чертов ребенок хочет желание? Сначала должен разгадать загадку. Таковы правила, все должны их выполнять.

Мать захлопала глазами, а Ханс, вывернувшись из крепких объятий, почти оттолкнул ее от себя.

– Я умею, – заявил он. – Умею разгадывать загадки.

Принц навис над мальчиком:

– Ну держись, негодник. «Оно ничего не разит и все же разит дюжину».

Мальчишка был так мал, что, кажется, даже не все слова понял. Но если бы и понял, ответить верно все равно бы не смог, ведь ответа никакого не было. Принц специально выдумал такое: что ни скажешь, все мимо. Своего рода противовес его обычным примитивным загадкам.

Ханс молчал, поджав губы. Лицо его покраснело, взгляд блуждал по площади.

– Это слишком сложно! – возмутилась мать мальчика. – Спросил бы чего полегче! Чтобы он смог ответить. Или чтобы я ответила за него.

– Нельзя за него отвечать, – выплюнул принц, по-настоящему взбешенный. – Дать отгадку должен он сам, а уж какая загадка ему досталась – ту пусть и разгадывает. Мир тебе не преподносит исполнение желаний на блюдечке с голубой каемочкой только потому, что ты ребенок. И ваш сын не исключение. О, неужто это до сих пор не приходило вам в голову? Ну, полагаю, лучше поздно, чем никогда…

– Алтан! – зашипел Эврен в ухо принцу, дергая его за рукав и пытаясь увести. – Хватит!

Принц снова повернулся к мальчишке:

– А ты, малютка Ханс, кем ты станешь, когда рядом уже не будет матери, готовой приласкать и убедить, что все наладится? Останешься таким же адовым отродьем? Или соседи удавят тебя прежде…

– Хватит! – повторил Эврен, сграбастал принца за лацканы камзола и, напрягаясь всем телом, потащил того к таверне. Посопротивлявшись еще немного, принц позволил дотолкать себя до порога и, как только они вошли внутрь, уже сам, демонстративно топая, поднялся в комнату, которую они с Эвреном делили. Эврен последовал за принцем и захлопнул дверь.

– Вы сейчас высказали в лицо маленькому мальчику, будто надеетесь, что его убьют соседи, – проговорил покрасневший и запыхавшийся Эврен.

– Если ты вдруг не заметил, – ответил принц, изящно вытирая окровавленный лоб платком, – я ненавижу детей.

– Ну да, но обычно вы не так ужасно это проявляете! Нам тут всего один день остался. Можно, пожалуйста, не навлекать на нас праведного гнева местных? И за караван я беспокоюсь… Что, если они теперь не захотят иметь с нами дела? Придется самим выбираться из этого леса.

– Это не слишком сложно, дорога-то одна.

– Алтан, прошу вас… давайте уедем сейчас.

– Нет! У меня тут дела.

– Какие? Нужно завоевать портниху? Вы, несомненно, найдете кого-нибудь еще в ближайшем городе или селе.

– Я никуда пока не поеду.

– Вы впутываете нас в еще бо́льшие неприятности, вот что вы делаете.

– Завтра она позволит мне исполнить ее желание, – сказал принц. – Завтра, во время последнего представления. Я останусь прямо на этом месте до завтрашнего вечера, идет? Шагу из комнаты не сделаю.

Эврен, выглядевший усталым и постаревшим, смотрел на принца.

– Останетесь вот здесь? В этой крошечной комнатенке? Вы во дворце-то своем отродясь не могли усидеть, что уж говорить про спальню размером в половину вашего гардероба.

Принц приложил руку к груди:

– Клянусь, Эврен. Клянусь нашими священными узами.

Эврен вздохнул. Уселся на краешек своей кровати и проговорил:

– Ладно. Останемся. – Потом он положил голову на руки и добавил: – Только, пожалуйста… больше не угрожайте детям.