Read the book: «Три возраста любви»

Глава 1 Место рождения

Меня зовут Флавио. Я родился в небольшой рыбацкой деревне на острове Готланд.

Казалось бы, Флавио – и вдруг Швеция.

Но моя семья – это странная смесь судеб и генов.

Отец – итальянец. Это он дал мне имя. «Флавио» – значит «золотой», «белокурый», и это имя мне подходит.

Мама – русская.

Познакомились они в России, а жить перебрались в Швецию, где на острове Готланд когда-то жила прабабка по отцовской линии.

С родственниками — ни с итальянскими, ни с русскими — они не общались. Поэтому ни я, ни мой брат, ни три сестры ничего не знали ни о бабушках, ни о дедушках долгое время.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, как тяжело было моему отцу и матери начинать жизнь в чужой стране с нуля.

Я знал, что приехали они на Готланд с деньгами, на которые купили небольшой дом, необходимую мебель и утварь.

И первый год – был лучшим годом их жизни здесь, так всегда говорила моя матушка.

Она рассказывала, как они пытались учить язык, новый для них; как они сидели с отцом у камина и читали книги; как она училась готовить.

Моя мама всегда вспоминала тот год с улыбкой. Она была собою горда, но признавалась, что, когда решилась и на замужество, и на переезд, была еще несмышлёной девчонкой, мечтательной, упрямой и хитрой.

Она мечтала о прекрасной жизни с супругом. Она упрямо воевала со сковородками и кастрюлями. Она хитрила с соседями, на рынке и в местном магазине.

Чужаков не любят. К ним относятся с опаской и не доверяют. И мама пыталась склонить на свою сторону и соседей, и местных рыбаков. Она была очень дружелюбна и настойчива. И потихоньку расположила к ним с мужем нескольких местных, которые стали помогать молодой паре по-отечески или по-матерински.

Приходила соседка, которая помогала по хозяйству, учила маму готовить простые блюда и говорить по-шведски.

Мама, впрочем, как и отец, была из аристократической семье, и у нее за плечами было домашнее образование и курсы медсестер. Отец же закончил политехнический университет в Милане и мог бы стать именитым архитектором. Но здесь – в суровом краю, где всё приходилась делать руками, их образование мало, что им давало.

Отец нанял местного рыбака, который обучал его рыбацкому мастерству: ловле рыбы, вязанию и починке сетей, а позже научил его и строительству лодок-плоскодонок.

Но я до сих пор не понимаю, как их угораздило поехать именно сюда, когда перед ними открывались большие перспективы.

Этот вопрос теперь я уже могу задать только себе. С родителями мы редко говорили об их прошлом, почему-то эта тема в семье не обсуждалась, да и времени на такие разговоры по душам у нас никогда не было.

Детство проходило в заботах, как и в любой семье, где дети практически с рождения должны вносить свой вклад в процветание семьи.

Будучи вторым по старшинству ребенком, я слушался во всем брата, помогал ему. Мы очень много времени проводили вместе. Временами мы помогали отцу чистить рыбу или стояли за прилавком и продавали рыбу местным или туристам. С малолетства мы очищали сети от водорослей, учились их чинить. Когда в семье появились сестры, мы с братом стали еще и няньками. В то время мама часто болела, или просто была грустная и сидела у окна.

Бывало, мы с братом ссорились и даже дрались. Видимо, и накопившаяся усталость, и злость давали разрядку вот в таких вот маленьких баталиях.

У меня не было возможности сравнить, какое еще детство может быть. У всех на острове было такое же детство, как и у нас с братом: забота о ближних и о хлебе насущном.

Но даже работу мы частенько превращали в игру или в соревнование. Без этого было бы совсем тухло.

Шпагой нам служила палка, и бравые мушкетеры не гнушались собирать даже ягоды и грибы, представляя, что это пропитание, которое они возьмут в дальнее плавание.

Когда я пошел в школу, у меня появился друг. Кнут завидовал мне, а я завидовал ему.

Он был единственным ребенком в семье, а ему хотелось бы брата или даже сестру. А у меня было три сестры и брат, и порой мне хотелось побыть одному.

Со временем мне стало даже казаться, что Кнут – мой брат. Всё свободное время он проводил с нами.

Я часто задавал ему вопрос:

- Тебя родители не будут искать?

- Не, – отвечал он кратко.

Мы с Кнутом мечтали стать взрослыми и отправиться в путешествие.

Единственным путешествием, которое мы совершили пока были детьми, — это пешее путешествие до города Висбю. И это было, так себе путешествие.

После этого он получил нагоняй, а я — строгий взгляд отца и взбучку от мамы.

Глава 2 Родители

Я вспоминаю свое детство с ностальгией.

Тогда всё ощущалось иначе. Запахи казались глубже, а эмоции ярче.

Стоит сарай. С крыши капает вода, и внизу образуется лужа – маленький водоём. Я эти маленькие водоемы обожал.

Коснусь воды – ледяная. Терплю. Опускаю руку глубже, трогаю прошлогоднюю траву. Она, колышется, как длинные волосы.

Рука мёрзнет. Тогда беру палку и продолжаю водить ею по «волосам».

Солнце нагревает стену сарая. Доски шершавые, с зазубринками. Их не погладишь, можно загнать занозу. Я осторожно прикладываю ладошку, чувствую тепло и улыбаюсь.

Я вижу, как на стену садятся первые, проснувшиеся от спячки, мухи. Они потирают лапки, чистят крылышки, иногда как будто переговариваются друг с другом.

Я часто замечал появление нарциссов. Мне нравились не сами цветы, а едва пробивающиеся из земли зеленые побеги.

И мама весной была особенная. Она будто оживала: радовалась солнцу, облакам и мне, с грязными от земли коленками и ладошками.

Эти весенние воспоминания – как немое кино.

В них нет звуков.

А вот летом всё по-другому.

Лето – это порывистый ветер, шум листвы, плеск волн.

Разнотравье, разноцветье.

Много солнца, много работы.

Мы проводили дни на берегу, разбирали улов, запекали рыбу, стругали вёсла…

Но я почти не замечал красоты – слишком много было обязанностей и забот.

И мама улыбалась реже.

Брат любил лето. Сёстры – тоже.

Вот задам я им вопрос: какое время года ты любишь?

Их лица озаряются улыбкой при упоминании лета.

- Кнут, а твоё любимое время года?

Он долго думает, поджав нижнюю губу, и всё равно выбирает лето.

В детстве я любил задавать вопросы.

Один из них особенно раздражал всех: А кого ты любишь больше – маму или папу?

Нужно было выбрать.

- Лео, ну кто? А? – допытывался я.

Дело доходило у нас до кулачного боя.

Он своим ответом не хотел обидеть ни одного из родителей.

Брат был вспыльчивым, но отходчивым.

София и Джулия на мой вопрос отвечали не сразу. Только когда я начинал их щекотать, выбирали маму.

Мария выбрала папу. Младшая – и, как нам казалось, самая любимая отцом дочь.

Хотя… не казалось. Как может что-то казаться?

Мы чувствовали это, видели это в глазах отца, и старались отгонять эту мысль, по крайней мере, я.

Я тоже знал свой ответ. Всегда, без колебаний – мама.

Отец в детстве был для меня чем-то инородным. Я почти никогда не видел его расслабленным. Не помню его смеха. Он всегда был занят, напряжён.

Рядом с ним я внутренне сжимался. Я не мог предугадать его реакцию.

Мне всегда дети представляются, грубо говоря, щенками. Похвалил ребенка, он начал «вилять хвостом». Обругал его, ребенок «поджал хвост». И здесь всё просто и ясно.

Отец никогда не ругал, но мог посмотреть так, что, если бы я был щенком, то сделал бы лужу.

И главное – он был непредсказуем.

Отец развесил сушиться сети. Отошел. Я с готовностью помочь ему, подхожу и начинаю снимать водоросли и тут же слышу грубоватое:

«Не надо! Займись делом».

В другой раз не лезу, «занимаюсь полезным делом» и тут же слышу:

«Почему отлыниваешь?»

Я постоянно пытался угадать его настроение.

С мамой всё было проще.

Я мог казаться недалеким. Мог задавать сотни волнующих меня вопросов.

Если мама затруднялась ответить, то приобнимала и трепала по щеке.

Если она уставала, то прямо говорила об этом.

Её не нужно было разгадывать.

- Флавио, ну что ты жалуешься? – говорил я себе.

- Не жалуюсь, пытаюсь понять. Он идеальный, но вот идеальный ли отец… Да и нужен ли идеальный отец. И кто такой идеальный отец? Есть ли одна мера для идеальности? Да уж… умом я понимаю, что отец дал нам детям многое: дом, ремесло, которое может прокормить, но его молчаливость я воспринимал, как недовольство.

А мы, дети, хотели видеть в глазах родителей и радость, и гордость, и любовь.

Мама говорила, что отец в молодости был типичным итальянцем: много жестикуляции, много эмоций, озорные искорки в глазах. Он был настолько ярким – черноволосый, кучерявый, стройный, - что мама влюбилась в него с первого взгляда.

Он был просто беззаботным мальчишкой, а, взвалив на себя груз семейных обязанностей… стал тем, кем стал.

Глава 3

Гл. 3 Готланд. Лео и я. Судьбоносная встреча. Для кого?

В детстве не понимаешь, каким сокровищем (брат, сёстры, друг) владеешь. Мы такие разные …МЫ ТАКИЕ РАЗНЫЕ, но даже мысли тогда не возникало о том, чтобы не уметь подстроиться, приладиться друг к другу. Мы манипулировали друг другом, хитрили, использовали, ревновали, подшучивали, но в то же время защищали и любили.

- Лео, присмотри за сёстрами, я готовлю обед, – говорит мама.

И Лео, который уже собрал рюкзак, чтобы сходить с друзьями в поход, и который об этом предупреждал маму несколько раз, вздыхает и откладывает рюкзак в сторону.

Мне тогда было пять лет, брату – восемь, а сёстрам – пигалицам надоедливым – Софии и Джулии три года, а Марии – год и два месяца.

Весна. Брат одевает сёстрам тёплые кофты и выводит во двор.

Я хватаю со стола горбушку хлеба и выскакиваю за ними следом.

Лео кидает на меня взгляд.

- Оденься! Живо.

Я рычу, но слушаюсь.

Во дворе у нас качель. Лео умудряется посадить на неё сестёр втроём. Сёстры радостно хохочут.

Я сижу рядом на бревне и непонятно почему злюсь. Беру кусок коры и начинаю его «чистить».

К дому, но не близко, подходят трое парней.

- Лео, идёшь? – кричит один из них, шмыгая носом.

Лео слегка вертит головой из стороны в сторону и пожимает плечами.

Он задумчив.

«Я бы ушёл с ними, если бы меня позвали с собой», – думаю я, но вслух ничего не говорю.

Брат ещё секунду назад был хмурым, но друзья скрылись из вида, и он заулыбался сёстрам. А те ещё громче захохотали.

У них заразительный смех, поневоле я тоже начинаю улыбаться.

Перед обедом мы с Лео накрываем на стол. Скоро должен прийти отец. Иногда мы обедаем без него, но чаще – с ним.

Я раскладываю тарелки, ложки, вилки. Лео нарезает хлеб и сыр.

Я ему немного завидую.

Сыр я уже нарезал однажды. Так увлёкся, что большую часть сыра пришлось съесть самому.

- Не мельчи, - сказал брат, разглядывая моё «творение», - режь так.

И показал, как нужно.

Я украдкой съел все доказательства неудачной нарезки сыра.

Мама тогда меня похвалила. Не за то, что я съел сыр, а за то, что я порезал сыр, как взрослый.

Брат подмигнул, а я теперь хотел резать всё сам: и хлеб, и сыр, и колбасу.

Вот так вспоминаю, и из мелочей всплывает образ брата – мне тогда он казался строгим, требовательным, но был ли он таким.

Я начинаю заглядывать в потаённые уголки своей памяти.

Мы с Лео в лодке. Рыбачим. Он мне терпеливо показывает, как насаживать червяка. Это первый раз, когда он настойчиво показывает, как это делать, а мне этого делать не хочется. Я не хочу брать в руку червяка, но я беру. Я чувствую под пальцами его упругое и извивающееся тельце. Мне его жалко.

- Может на мякиш хлеба будем ловить? – робко спрашиваю я.

Брат на меня смотрит и ждёт.

Я вздыхаю и пытаюсь надеть червяка на крючок.

Я мучаю себя и червяка.

Брат берёт у меня из рук крючок и надевает червяка, как надо.

Забрасываем удочки. Он с кормы, я с борта лодки. Мы рыбачим молча. Тишина.

Мой белый поплавок то подпрыгивает на поверхности, то немного тонет.

«Хоть бы не обкусали червяка», – думаю я.

Начинает накрапывать дождь. Это начало клёва.

Рыбы хватают червяка, успевай только вытаскивать.

Я вытаскиваю двух окуней, делаю вид, что поправляю червяка.

Лео увлечён рыбалкой. Я вижу его азарт и то, как ловко у него всё получается, и надеюсь на то, что он не обратит на меня внимание...

Однажды мы с Лео сидели на берегу. Я бросал камни в воду, а Лео ковырял ножом какую-то деревяшку. Не деревяшку, а брусок дерева, из которого стругал кораблик. Он их постоянно вырезал, совершенствовался.

К нам подошёл человек. Обычный такой человек.

У него было морщинистое лицо, но взгляд хитрый, веселый. Попросил огоньку.

Видно было, что он хочет поболтать.

Спросил про ночлег.

Брат рассказал, где можно остановиться.

Я подошёл и сел рядом с братом на бревно.

Человек стоял и курил в задумчивости.

Потом сказал:

- Скучно вам тут?

- Бывает, – со вздохом сказал брат.

Слово за слово, и мы разговорились с этим человеком. Он не торопился уходить. Рассказал нам о том, что он объездил полмира, а может и целый мир.

Нигде не живёт подолгу, в оседлой жизни был юристом, по настоянию родителей. Проработал в фирме восемь лет. Хотел покончить с собой, так как переступал через своё существо, подавлял себя, много пил, не жил толком, семьёй не обзавёлся.

Когда он говорил про семью, то улыбнулся. Сначала жалел о том, то не воспитал парочку лоботрясов, а потом смирился.

- Ну вы еще не стары, – сказал мой брат.

- Но кочевнику сложно заводить семью, она будет держать, а так я свободен.

- Мне кажется, юрист – хорошая профессия, много денег, можно купить, что хочешь, – сказал я (мне было восемь лет тогда).

Человек щелкнул меня по носу и сказал:

-Ну какая же это свобода? Это рабство. Представь, что сидишь в офисе с утра до поздней ночи и деньги эти некуда потратить. Купишь крутую тачку, а времени прокатать её нет. Так и мечешься.

- А родители, что сказали, когда Вы уволились? – спросил Лео.

- Отцу я сказал об этом на его могиле, а матери тогда уже поставили раннюю стадию деменции.

Слово «деменция» я не знал. Понимал, что это какая-то болезнь, но не стал спрашивать. Промолчал, как и Лео.

- И Вы оставили её? – спросил я.

- Я открыл на её имя счёт для оплаты медуслуг и выбрал хорошее учреждение. Ей там нравилось…вроде.

Человек сделал затяжку. Посмотрел на меня и Лео, вздохнул, но продолжил:

- Сначала часто ее старался посещать, а потом…началась жизнь.

- Да уж, – буркнул Лео.

Лео продолжил выстругивать лодку, а я смотрел то на него, то украдкой на человека.

- А как Вы без денег жили? Не работали? – не удержавшись, спросил я.

- Ну почему же не работал, пахал, как вол. Только теперь от меня зависит, где я работаю, как долго и чем занимаюсь.

- И чем Вы занимаетесь? – опять не удержался я.

Я понимал, что задаю какие-то странные вопросы, но моё любопытство начало разгораться и вопросы сами всплывали в голове.

- Сейчас я работаю на судне, – он помолчал, – до этого работал официантом в отелях на острове Кауаи.

- Это где? – спросил я.

- Гавайские острова.

- Ого! – по-детски удивился я.

Брат хмыкнул, посмотрев на меня и как бы говоря: «как будто знаешь, где они находятся».

Я пихнул брата слегка в бок локтем.

- А самая необычная работа была?

- Для меня одной из самых сложных работ была работа ловца жемчуга.

- Да? – я опять раскрыл рот.

Я представил, как кто-то подкидывает жемчуг, а этот человек его ловит.

- И удачно ловили? – спросил я.

- Ну я чаще был помощником. Однажды при погружении словил паничку и с тех пор больше не погружался на глубину. Но работа была классная... В Западной Австралии. И прибыльная.

- А как Вы его ловили? – не унимался я.

- Ныряли и собирали дикие устрицы, – заулыбался человек и потрепал меня по голове. – Рад был с вами пообщаться. Бывайте.

- До свидания, – попрощались мы с ним.

- Не, ну как ныряли? Задерживали воздух? – любопытствовал я у брата.

Он не ответил на мои вопросы.

- Пойдем. Нас уже, наверное, звали.

Я шел и представлял, как этот человек ныряет глубоко в пучину морскую и выносит в руке большую ракушку, в которой блистает огромная жемчужина. Потом он получает за нее много денег.

Я не ожидал от себя, что мне так сильно хотелось денег или славы.

На следующий день я рассказал Кнуту об этой встрече. Он тоже впечатлился рассказом о ловце жемчуга.

Я, правда, немного приукрасил его.

Речь уже шла не об одной большой жемчужине, а о корзинке прекрасных жемчужин и денег я уже и сам представлял намного больше.

Эта идея захватила нас и всё лето при любой возможности мы плавали, ныряли и старались удерживать дыхание как можно дольше.

Мне хотелось, чтобы и Лео разделял это наше увлечение, но он в то лето больше времени проводил с друзьями или с сёстрами, а вот я старался увиливать от обязанностей по дому.

Часто получал нагоняй от родителей, но не сдавался и был верен себе.

Сейчас вспоминаю то время с улыбкой.

Мы часто с Кнутом грелись у костра, стуча зубами и покрываясь собачьим загаром.

- Я б-б-больше не пойду, – стуча зубами и шмыгая носом, говорил Кнут.

Я говорил ему:

- Как хочешь! Но навряд ли из тебя получится ловец жемчуга, если ты всё время отлыниваешь от тренировок.

Я разворачивался и еле перебирая ногами, шел в воду. Тело тут же покрывалось мурашками и начинало дрожать, но я упрямо заходил поглубже и заныривал.

Вынырнув, я часто обнаруживал Кнута, который кривясь и дрожа, приближался ко мне.

Конечно, так себя мы чувствовали, когда торчали в воде очень долго или, не успев нормально обсохнуть и согреться, снова и снова возвращались в воду.

Мне в мае исполнилось восемь лет, а Кнуту в сентябре уже будет девять лет, но заводилой был я.

Я частенько брал его на «слабо». Расписывал в красках наши будущие путешествия и видел, как у него загораются глаза. Уверен, что я не смог бы его ни в чем убедить, будучи не уверенным в этом предприятии сам. А так как я всею душой верил, что мы станем путешественниками, как тот человек, которого мы повстречали с Лео, это чувство передалось и Кнуту.

Пришло время рассказать о нашем походе с Кнутом в Висбю.

Глава 4

Гл. 4 Висбю. Делаем выводы или нет…

Кнут – мой лучший друг.

Мне нравится, что у него есть своё мнение и это же мне в нём не нравится.

- Кнут, а ты бы хотел жить на Гавайях?

- Нет, – уверенно отвечает Кнут.

- Почему? – удивленно спрашиваю я.

- А в чем разница? Мы живем на острове, Гавайи – остров. Мне и здесь хорошо.

Я призадумался, спрашиваю:

- Дак ты совсем не хочешь путешествовать?

- Хочу, – подумав несколько секунд, отвечает Кнут, – но на Гавайи я не хочу. Далеко и тоже самое.

Я набрал в грудь воздуха и медленно выпустил. Спорить с Кнутом бесполезно. Если уж он решил, «далеко», «остров», «нечего там делать», то переубеждать его бесполезно.

С возрастом я стал хитрее. Я перестал задавать ему вопросы, которые требуют прямого ответа. Если мне нужно, чтобы он со мной согласился, я стал приводить весомые аргументы.

Я отложил вопросы про Гавайи до лучших времен и сосредоточился на более ближних расстояниях.

- Помнишь, как мы в прошлом году ходили с Лео и Клаусом в поход?

- Грибов насобирали, родители у меня были рады.

- Может и в этом году сходим?

- Да, можно.

- Может через несколько дней?

- Хм… надо подумать.

- А что думать-то? Возьмем бутерброды и пойдем.

- А куда ты хочешь? На берег? – спросил Кнут.

- Я бы хотел подальше. Выйдем на рассвете.

Мы вышли с первыми лучами.

Кнут пришел с корзинкой

- Но сейчас же грибов еще нет, – сказал я другу, указывая на корзинку.

- Ну может чего-нибудь найду.

Своим родителям я сказал, что мы идем на рыбалку. Кнут думал, что мы идем в лес. А у меня в планах было дойти до Висбю.

Не прошли мы и пятнадцати минут, как Кнут поделился важной информацией:

- У меня трёт ногу.

- Сними носок.

Мы прошли еще шагов пятьдесят.

Остановились.

Кнут стал надевать носок.

- А как ты раньше в них ходил?

- А я особо в них и не ходил. Они практически новые.

- А зачем ты в поход надел новые кеды? Угвоздаешь? Родители тебя прибьют.

Сам же я шёл в резиновых сапогах Лео.

Мои сапоги стали протекать, поэтому я взял сапоги брата, рассудив, что он был бы не против, узнав, что я задумал.

«А что я собственно задумал? Дойти до города, а дальше что?»

Что дальше – я не знал. Мне просто хотелось, чтобы всё получилось, и я даже не думал зачем.

«Можно зайти в магазин и купить что-нибудь…Но! Денег-то я не взял».

- Кнут, а у тебя деньги с собой есть?

- Зачем в лесу деньги?

Я промолчал.

Кнут спросил:

-Может, перекусим? Я не позавтракал.

- Можно.

Мы сели на обочине. Достали из рюкзака бутерброды.

Мы ели, а я думал, как бы мне сказать Кнуту, что мы идем в город.

Кнут стянул кеды и носки. На правой пятке у него была большая вздувшаяся мозоль.

- Может вернёмся, я сапоги надену.

Мне этого не хотелось, но с такой пяткой Кнуту долго не пройти.

- Может босиком? – предложил я.

- А вдруг змея или острый камень? Не, по лесу босиком я не пойду.

«Как удачно, что в лес нам не надо», – промелькнула мысль.

- Мы по дороге пойдем, в лес не будем заходить…ну или я тебе свои сапоги дам.

Мы сидели и жевали бутерброды.

Мимо шло стадо коров, которое гнал мальчишка-пастух.

Я его стал разглядывать.

На пастухе были большие черные сапоги.

- Может у него сапоги попросим? – спросил я Кнута.

- Не хочу, – сказал Кнут. – Я ему дам кеды, а вдруг он …в коровью лепешку наступит.

- Он что, не видит куда ступать надо?

- А вдруг?

- Я просто предложил, можешь и босиком идти.

- Если только недалеко. – С сомнением в голосе он продолжил, - Ты в то же место, что и в прошлом году хочешь идти?

- Не, в другое.

Мне становилось как-то не по себе, что я скрываю от друга наши планы.

Будь Кнут обидчивым или вспыльчивым, навряд ли я позволил бы себе такое.

- У меня рыба вяленая, будешь? – вывел меня из задумчивости Кнут.

- Давай.

Теперь мы сидели и ели рыбу.

- Ладно, если недалеко, могу и босиком пройтись.

Я вздохнул.

- Давай я тебе всё-таки сапоги дам.

Мы поменялись.

Я надел кеды, Кнут – сапоги.

Мы прошли десять шагов.

- Нет, не могу, – сказал Кнут.

Он связал шнурки и повесил кеды через плечо. Я снова надел сапоги.

Мы продолжили путь.

Я пытался отвлечь друга, чтобы он не заподозрил неладное.

- А ты брал дождевик? – спросил я.

Кнут помотал головою из стороны в сторону.

- А что ты взял? – допытывался я.

- Бутерброды.

Я мариновал его два часа.

Чем дольше я тянул и не говорил правду, тем всё сильнее надо мной сгущались тучи.

Я уже и сам не хотел идти до Висбю. Мы всё шли, а Висбю так и не появлялся.

- Что это мы так долго идем? – спросил Кнут, - Мы не заблудились?

Я начал сомневаться, а верно ли мы вообще идем.

Потом я стал злиться на … Кнута.

«Мог бы уже давно догадаться, что мы не в поход идём».

Своими мыслями я как будто притянул внимание Кнута.

Он остановился и сказал:

- Я не хочу в поход. Мы долго тащимся. Я вообще думал, что мы в ближайший лес. Я наберу грибов…

- Грибов ещё нет, – буркнул я.

Кнут продолжил:

- Я уже и пить хочу.

Я и сам уже хотел пить.

- Это всё твоя вяленая рыба!

- А кто тебя просил её есть?! Давай обратно. У меня уже пятки болят.

- Надо нормальную обувь надевать!

- А где ты видел, чтобы поесть в лесу шли так долго! – с возмущением спросил Кнут.

От поднимающейся во мне злости, я решил признаться, что вообще-то мы шли в Висбю.

- Я больше с тобой в поход не пойду, – зашипел Кнут, – до Висбю четыре с половиной часа пешком идти.

- Это же путешествие. Мы дальше своего носа нигде не бывали.

- Вот не начинай. Пить хочу!

-И я.

Мы шли некоторое время молча. Я стал понимать, какую авантюру затеял.

- А что ты всё про поход, если это не поход. Это похищение.

- Какое ещё похищение?!

- Ты меня похитил.

Я засмеялся, а Кнут нет.

Он сказал серьезно:

- То-то я думаю, что ты мне зубы заговаривал. Вот друг идёт хромает, а тебе всё равно. Вбил в свою кудрявую голову, что хочешь в путешествие. А вещи собрать? А еду? А воду?

По тому какую тираду выдал обычно молчаливый Кнут, я почувствовал, насколько он зол.

И он подтвердил мои ощущения. Кнут остановился.

- Я просто взбешён! Снимай сапоги!

Я покорно снял сапоги. Он кинул мне кеды.

- Надевай!

- Может я босиком? – заикнулся было я.

- Сапоги давай, – сквозь зубы процедил Кнут.

Он сел на траву и надел сапоги Лео на свои грязные ножищи.

Я покорно напялил кеды.

Мы возвращались два часа.

Больше ни упрёков, ни обвинений, ни угроз я от него не слышал.

Время от времени мы перебрасывались словами:

- Пить хочу.

- Угу.