Read the book: «Любка»

Базилевс

Номинация: Триумф короткого сюжета

Уже заморгала лохматая звезда, и сиреневое утро медленно поползло с востока, а Базилевс все лежал, положив голову на лапы. Желтые глаза его сводились лунками и все качалась, качалась в них нахальная звезда, которая теперь обиженно моргала и с которой не хотелось расставаться. Косые лучи ее пахли влажной пылью, нагретым песком и еще чем-то, от чего заходилось сердце и что осталось далеко, совсем в другой жизни.

Если бы Базилевс был человеком, он непременно вспомнил старинную песню:

 
Звезда полей над отчим домом
И матери моей печальная рука…
 

Но Базилевс не был человеком. И отчего дома у него тоже не было. Хотя была родная желтая пустыня, по которой так хорошо было бегать, поднимая за собой фонтанчики песка.

Мать… Да, мать была. Но у нее была вовсе не печальная рука, а большая пушистая лапа с втянутыми когтями. Так хорошо и безопасно было, когда она обнимала Базилевса и прижимала его к мягкому душному животу с набухшими сосцами. Сразу же у матери в животе начинало что-то тарахтеть, и звук этотвместе с теплыми струйками молока был для него сладчайшей музыкой. Потому что Базилевс был всего лишь полуторамесячным львенком- смешным, с нетвердыми лапами, в крапчатой шерстке, треугольным носишкой и любопытными глазами.

И он вовсе не был Базилевсом. Мать звала его гортанно: «Мр-р-р». Точно так же она звала его брата и сестру. Удивительно, как она не путала одинаковые имена, но Базилевс точно знал, что вот на это «Мр-р-р» следует откликнуться именно ему, а то мамино «Мр-р-р» превратится в «Рр-р-р!». А вот на это «Мр-р-р» пусть откликается брат или сестра, а он еще подремлет в тени акации.

…Здесь тоже росла акация. Красивая – ее цветы были похожи на розовые пушистые свечи, но чужая. Та акация была бедной, серой, но она давала короткую тень, и под нею так хорошо было спать после маминого молока.

Мать учила их всему: умываться, лазить по деревьям, пользуясь хвостом, прятаться от врагов. Враги были разные: любопытные шакалы, трусливые гиены, леопарды, орлы и змеи. Даже неповоротливые буйволы, и те, учуяв запах львят, бежали к ним, чтобы растоптать. Мать очень сердилась, и долго гналась за буйволами, наверное, чтобы что-то им объяснить, а потом приносила львятам кусочки чего-то упругого, красного, от которого шел вкусный пар. Иногда в этих кусочках было что-то белое и твердое, и Базилевсу нравилось с хрустом разгрызать это белое, упиваясь душистым соком.

А потом мать осторожно вытягивала лапы в тени акации и засыпала; а малыши начинали возню. Как же приятно было легонько укусить брата за нос, так, что тот сразу начинал хныкать и тереть укушенное место; а сестру двинуть по ушам и встрепать ей шерстку. Когда около матери образовывался пушистый пятнистый клубок из голов, лап и хвостов, она неспешно открывала один глаз, отвешивала клубку несильный шлепок и снова закрывала глаза. Шлепок мгновенно приводил в чувство всех троих и они – встрепанные, неуклюжие – изумленно глядели друг на друга, будто видели в первый раз.

Но это осталось в той, совсем уже далекой жизни, когда раздался сухой звук, будто сломалась ветка акации и мать вдруг странно завалилась на бок и стала скрести по песку когтями, а потом зарычала так сильно и страшно, как никогда не рычала в жизни. И столько смертной тоски и тревоги было в этом рыке, что львята в панике кинулись в сторону, и побежали, неловко заплетая лапами, а мать все смотрела им вслед, и прыгучее тело ее становилось тяжелым и немотным, а она все смотрела и смотрела тревожно.

А потом вдруг стало темно. На голову львенка набросили мешок, и он заскулил яростно, обиженно, больше от унижения, забарахтался изо всех сил. Где-то рядом плакали брат и сестра, но он не мог им помочь.

Потом чем-то противно запахло, заскрежетало и стало качать из стороны в сторону. Так иногда бывало, когда мать перетаскивала его за холку с места на место, но мать пахла хорошо и сладко, а тут пахло так, как никогда не пахнет в пустыне. Базилевса мутило. Сильно хотелось пить. Мешок с него так и не сняли, было темно и душно, и Базилевс стал погружаться в какую-то одурь без конца и начала, вроде сна, но облегчения она не приносила. Сколько так продолжалось, он не помнил; давно уже притихли брат и сестра, а он все оставался в этой одури.

Потом в глаза вдруг ударил яркий свет, Базилевс зажмурился и услышал:

– Я беру его! Вот документы, деньги.

– Вы уверены? Это все же не котенок. Что скажут соседи?

– Я вам уже говорил, что я учитель. Преподаю труд и историю в местной школе. Я беседовал с вашим начальником. Живу в отдельном доме с большим двором. У меня много животных и птиц. Можете навести справки в ближайших школах. Ко мне педагоги детей на экскурсии водят.

Базилевс осторожно приоткрыл глаза. Ни брата, ни сестры рядом не было. Земля, твердая и серая, пахла кожей и железом. Эти запахи тоже были незнакомы Базилевсу, но в них было что-то тревожное и притягательное.

– Ну, что, малыш, пошли? – над львенком склонился худой человек с жирными кудрявыми волосами и поднял его на руки.

Базилевс уткнулся в засаленный ворот пиджака и задышал так часто, словно это было последнее дыхание в его жизни.

– И не стыдно тебе? – сказал ему человек. – Такой большой красивый лев, а дрожишь, как котенок. Ты же царь зверей! Буду звать тебя Базилевс. Нравится?

Базилевс ничего не понял, кроме того, что с этой минуты он стал Базилевсом и, что, кажется, незнакомец – добрый. Он глубоко вздохнул и положил лапы человеку на грудь.

– Так-то лучше, – улыбнулся незнакомец. – Поехали.

Опять стало трясти, запахло противным, и Базилевс хотел уже разочароваться в незнакомце, но тут что-то взвизгнуло, остановилось, и вокруг львенка образовался пестрый круг из двух скачущих детей и плотной женщины со спокойными серыми глазами. От женщины приятно пахло мясом, и Базилевс приободрился.

– Ой, папа, какой хорошенький! Ой, можно я его на руки возьму?! Ну, па-а-па!!!

Дети – одиннадцатилетняя Камилла и восьмилетний Эмиль – прыгали и верещали. Базилевсу эта назойливость не понравилась и он глухо заворчал.

– Не пугайте его! – сказал отец. – Пошли в дом!

– Ты что грустная? – приобнял он жену. – Не бойся: хватит сил, за всеми лично буду смотреть!

– Нет, я ничего, – иронично отозвалась жена. – Я вот думаю, может нам в зоопарк переехать жить, а наш дом пусть будет зоопарком?

– Натия, не начинай только! Я тебе сказал: все будет хорошо! Ты кому должна верить – своим мыслям или родному мужу?!

Базилевс оказался в большом, заросшем травой, дворе. В глубине его стоял белый дом с высоким крыльцом и стеклянными дверями. Во дворе росло так много цветов и разных деревьев, что львенок растерялся. Куда там бедной пустынной акации до этого праздничного многоцветья!

– Вот тут ты будешь жить. – И незнакомец опустил Базилевса на траву перед высокой и неширокой будкой.

Львенок недоверчиво потянул носом воздух. Внутри было темно и тихо, но, в общем-то, безопасно.

– Не нравится? Ну, ничего, пока живи, а потом мы новый домик тебе построим побольше. Только подожди.

Тут незнакомец достал что-то блестящее и осторожно начал это надевать на шею Базилевсу.

– Потерпи, дорогой. Смотри, как тебе подходит. Сразу стал выглядеть солидным львом.

Цепь была достаточно длинная, она не доставала до дома, но все же львенок мог гулять вокруг будки и наблюдать за обитателями двора.

А их было предостаточно. Пять собак с любопытными мордами и высунутыми от жары языками, восемь кошек с заспанными и безразличными физиономиями, цесарки в скромных серых платьишках, нарядные петухи и роскошные павлины. В траве шелестели ежи, на ветках шелковой акации и боярышника заливались птицы. В глубине двора стояли четыре аккуратных домика, и в них что-то сердито жужжало, рядом неспешно прыгали кролики и их красные глаза почему-то сильно раздражали Базилевса. В отдельной пристройке под низенькой крышей что-то хрюкало, блеяло и мекало. Поодаль под ивой был маленький бассейн из известняка и в нем плавали невиданные рыбы: красные и голубые неоны и пестрые лялиусы.

Базилевс как старому другу обрадовался седому угрюмому орлу, который сидел на заборе и тоже был привязан цепью.

Тут высокая женщина с серыми глазами поставила перед ним две миски. В одной оглушительно вкусно пахло мясо из супа, а в другой было молоко. Базилевс неуверенно лизнул того и другого, потом решил, что новая жизнь начинается сносно, и сразу уснул, уронив голову на лапы.

А за круглым столом, накрытым в тени боярышника, шла оживленная беседа. Хозяйка, ловко снуя между домом и столом, выносила все новые блюда: пахучую влажную зелень и белый сыр, сочные помидоры, огурцы и глянцевитый болгарский перец, творог с зернами черного тмина, лобио в ореховой подливке, горячий хлеб и копченое придымленное мясо. От него тоже шел такой одуряющий запах, что Базилевс на секунду приоткрыл глаза, но тут же снова закрыл их, сраженный усталостью. В довершение всего на стол явилось огромное блюдо черного и белого винограда, свежий мед в маленьких блюдечках и запотевшая бутылка домашнего фруктового вина.

– Благодать! Да не сглазить бы! – произнес хозяин, ловко свернул трубочку из лаваша с сыром и зеленью, макнул в ореховую подливу и отправил в рот. – Кушайте, дети!

Пока дети уминали снедь, хозяйка неспешно приводила свои доводы.

– Ему сколько в день мяса надо, ты об этом подумал? Ну, и что, что все растет, все свое, я и так уже как лошадь устаю, пока всех этих животных накормлю. Детям столько внимания нет, сколько им! Много ты имеешь с этих экскурсий?! «Ах, посмотрите, это шелковая акация-альбиция, очень редкий вид, а это редкий белый павлин!» – передразнила она мужа. – Подумаешь! У нас все редкое, а самое редкое – деньги в доме. Я сама экскурсии буду проводить, когда у нас лишние деньги в доме появятся! Все пустой звон. А на самом деле ничего нет, кроме моей усталости!

– Женщина, – лениво возражал муж, – я тебе уже один раз сказал: «Все будет хорошо!» Не надо много говорить. Вот говоришь – устала, а свой ротик, смотри, как сейчас утруждаешь! Помолчи и дай ему отдых!

Так потекли дни, сплетаясь в месяцы. Цветы боярышника сменились морщинистыми ягодами, похожими на крохотные яблочки; в дом к хозяину часто приходили дети, смотрели зверей, цокали языками, восхищались. Подойдя к Базилевсу, они взвизгивали, и прятались друг за друга, а потом осторожно выглядывали. Самые смелые протягивали к нему руки, пытались погладить. Но женщины, с которыми они приходили, кричали: «Не трогайте! Это же лев, может укусить!» – хотя Базилевс никогда в своей жизни никого не кусал, если не считать нос брата в той далекой жизни.

А по вечерам, когда расстилалась прохлада, и в траве зажигались звездочки мирабилиса – ночной красавицы, и все сильней, все пронзительнее пах душистый табак, к Базилевсу приходила черная кошка Мацеса. Она смотрела на него умными янтарными глазами, потом осторожно вытягивала лапы и ложилась рядом с ним. И если бы не ее возмутительная миниатюрность, можно было бы подумать, что это лежит рядом мать. И внутри у нее тарахтело так же, как у матери, когда она обнимала своих детей.

«Все радуются жизни, всем весело, и только я один мучаюсь. Зачем я вообще родился?» – думал Базилевс.

«Ну-ну, – беззвучно отвечала Мацеса на его мысли, – тебе еще не плохо. Вот по соседству с нами была шашлычная. Она очень вкусно пахла и мне там иногда давали кусочки мяса. Нет, ты не подумай, я не голодушница, но не всегда же есть домашнюю пищу. Иногда хочется и в ресторан.

Так вот там хозяин ради потехи держал привязанным на солнцепеке медвежонка. Кормил его очень плохо, сама видела. Собаки из такой посуды есть не будут, в какой ему давали. И еще бутылку с водкой давали. Эта такая вода, она плохо пахнет и от нее все горит. Хозяин так говорит, когда ее выпьет, а потом стучит себя по груди и кричит жене: «Animae dimidium meae!»

«Это что такое?» – спрашивал беззвучно Базилевс.

«Это по латыни, ты не поймешь! «Половина души моей». В смысле – она, хозяйка – половина его души!

И вот этот медвежонок сначала все плакал, а потом лежал и не хотел есть и пить. Просто лежал и тосковал. А потом за ним приехала машина и увезла его куда-то. Поэтому ты не тоскуй, я тебе точно говорю, от тоски плохое бывает.»

«Я не тоскую», – молча говорил Базилевс, и кошка смотрела на него умными недоверчивыми глазами, потом вздыхала и они вместе не сводили глаз с большой лохматой звезды, которая висела на горизонте, и обиженно моргала, как только он начинал синеть.

А потом начались дожди.

– Глё! Глё! – тревожно кричал орел из своего укрытия. Трава вокруг поникла, звери и птицы попрятались кто куда. Из садка с кроликами все время доносилась возня, собаки были в конуре, цесарки, сидели, нахохлившись на насесте, и только Базилевс упорно не желал залезать в будку.

– Ты посмотри! – тихо выговаривала Натия мужу, – он совсем худой стал, одна кожа да кости. Может, болеет? Умрет – клянусь могилой твоего отца! – честное слово, я к нему и близко не подойду! Жалко животное, и я устала уже. Хватит!!! Что, у нас зоопарка нет?! Позвони, договорись, пусть приедут, заберут. Я тебя прошу: пожалей ты его и меня!

– Не знаю, посмотрим, – уклончиво отвечал хозяин, потом осторожно подходил к Базилевсу, присаживался перед ним на корточки.

– Что, друг, ты меня подводишь? Кушать надо, ты почему не кушаешь? Чем тебе здесь плохо?

Но Базилевс молча лежал и смотрел на мокрую землю. Хозяин вздыхал, уходил в дом, кричал: «Натия, где у нас марганцовка?!», а потом приносил ему противную розовую воду.

Мацеса уже не приходила, но по-прежнему смотрела на него издалека.

В один из дней хозяин привел с собой ветеринара. Тот долго мыл руки, но Базилевс сразу ощетинился – так отвратно от него несло острой вонью лекарств и опасности.

– Базилевс, Базилька, – уговаривал хозяин, и голос его сразу же стал неприятно-сладким. Львенок зарычал.

– Животное агрессивно, – отрезал ветеринар. – Вы хотите, чтобы он вам детей покалечил? Жену? Соседей? Дикое животное не держат дома. Отвезите в зоопарк, там и ветеринары, и уход. Телефон дать?

– Все у меня есть, доктор. Я сам позвоню.

А потом пришли дети, Камилла и Эмиль, и долго гладили львенка за ушами и под шеей. Базилевс любил, когда они это делали, и волосы у них пахли как кора акации, под которой отдыхала мать. Как они пахнут, эти волосы! Зачем ты создал их, Всеблагий?!

Под вечер Натия, вытирая глаза, поставила перед ним миску мясной похлебки, но он и не притронулся.

Он ждал своей лохматой звезды, но небо было затянуто тучами и пусто.

Беззвучно пришла Мацеса и легла с ним рядом.

«Тоскуешь?» – спросила она.

«А что бы ты делала на моем месте?»

«Не знаю. Я на твоем месте не была.»

«У тебя есть дети?» – продолжал он мысленный диалог.

«Девять, – ответила она. – Некоторые и сейчас здесь. Вон тот полосатый, с порванным ухом – сын. Только он забыл об этом. И я тоже. Так легче.»

«Моя мать не забыла бы.»

«Это тебе так кажется. Ты был маленьким. Все забывают. Когда маленькие, все смешные, с ними хочется играть, и они пахнут молоком. А потом вырастают, и от них пахнет уже мясом и любовью.»

«Ее нет». – сказал Базилевс.

«Любовь есть всегда.»

«Нет, звезды сегодня нет.»

«Что тебе звезды? Нашел о чем думать?! Сегодня нет, завтра будет.»

Львенок ничего не ответил. Мацеса взглянула на него искоса и вздохнула. Небо было темным, собирался дождь, и в курятнике беспокойно квохтали цесарки.

Наутро за Базилевсом приехала машина. Он уже привык к людским запахам и не удивился, что от хозяина и маленького толстого парня рядом, пахнет бензином.

– Ну, поехали! Вставай! – сказал хозяин и отвязал цепь. – Будешь жить хорошо, смотреть за тобой будут хорошо, здесь ты, может правда, мучаешься. Базилевс не пошевельнулся. Хозяин просунул под него руки и поднял легкое тело. Базилевс не уткнулся ему в воротник, как в прошлый раз.

На пороге дома появилась женщина. Серые глаза ее блестели.

– Половина души моей! – хвастливо сказал хозяин парню. – Дети где?

– Спят, – коротко ответила женщина. – Он живой?

– Конечно, живой! И еще долго будет живой! Правда, Базилевс? – к хозяину вернулось его обычное приподнятое расположение духа.

– Глё-ё-ё! – вдруг крикнул орел.

– Молчи, глупый ишак! – беззлобно замахнулся на него хозяин.

– Ну, с Богом! Доброй дороги, – тихо сказала женщина и вылила им вслед на дорогу кружку воды. – Смотри, больше никого не привози, хватит с меня уже!

– Золотая душа! – вздыхал хозяин, устраиваясь в кабине. – А хозяйка какая! Приезжай ко мне домой просто так, посидим, поговорим. Так угощать буду – ум-м-м! – пальчики оближешь!

Водитель согласно кивал. А в кузове среди перекатывающихся бочек на подстилке из сена лежал Базилевс.

Он смотрел на дорогу: от колес машины на ней поднимались желтые клубы пыли, такие же, как фонтанчики песка от его лап в той первой далекой жизни, и такие же, как янтарные глаза кошки Мацесы, в этой второй, уже тоже закончившейся жизни.

Начиналась третья… Как-то сложится она?..

Когда я вернусь

Когда я вернусь

Я пойду в тот единственный дом,

Где с куполом синим не властно соперничать небо,

И ладана запах, как запах приютского хлеба,

Ударит в меня и заплещется в сердце моем -

Когда я вернусь

А когда я вернусь?!.

А. Галич

Непонятные сны стали одолевать в последнее время Петра Леонтьевича Страннолюбского. Снилось ему почти всегда одно и то же: квадрат двора-колодца, в котором прошло его детство. По периметру квадрата были протянуты веревки с вечно сохнущим бельем. У одной стены сидела на лавочке соседка – глухая старуха Роза, у другой – безногий, средних лет инвалид Иннокентий тянул под гитару романс «Изумруд». Вдоль третьей стены молодая мамаша Тамара катала коляску с младенцем. У четвертой – с выходом на улицу – не было никого. Все как обычно, все как в детстве, когда Петр Леонтьевич, тогда еще краснощекий, буйнокудрый карапуз в штанишках на лямочках, бегал по двору с мячиком. Сейчас румянец подувял, кудри изрядно поредели, штанишки на лямочках давно сменились респектабельным костюмом и ремнем из настоящей кожи. Исчезла живость в движениях, зато появилась солидность уважаемого пятидесятипятилетнего человека, профессора, доктора химических наук, отца семейства, и счастливого деда двухлетнего чуда с хвостиками – внучки Софиньки.

Дом – полная чаша, в семье – идеальный порядок, с женой – лад, на работе – на цыпочках ходят: шутка сказать! – руководитель лаборатории непредельных углеводородов. Одно название чего стоит!

И вот: на тебе! Начал маяться странными снами Петр Леонтьевич с конца февраля. Не помогали ни снотворное, ни усталость на работе, ни сладкая послелюбовная опустошенность. Из ночи в ночь, как заговоренное – старый двор-колодец, старуха Роза, с неподвижными, чугунными от многолетней работы руками на коленях, раззявленный щербатый рот инвалида Кеши и монотонное Тамарино: «Котя-котинька, коток, котя-серенький хвосток, приди, котя, ночевать, нашу детоньку качать». Но ленивый Котя, очевидно, запаздывал, потому что младенец ныл на одной ноте и никак не засыпал. И себя – бегающего, подкидывающего мячик – видел Петр Леонтьевич, и мячик все норовил выкатиться со двора, а мать кричала:

– Не смей выбегать на улицу! Там машины!

И явственно слышал во сне Петр Леонтьевич хриплый чародейный Кешин голос:

 
Нет, ни пурпурный рубин, ни аметист лиловый,
Ни наглой белизной сверкающий алмаз
Не подошли бы так к лучистости суровой
Холодных ваших глаз,
Как этот тонко ограненный,
Хранящий тайну черных руд,
Ничьим огнем не опаленный,
Ни в что на свете не влюбленный
Темно-зеленый изумруд.
 

В этом месте профессор всегда вскакивал в холодном поту. Будто душу выворачивал проклятый Кешка, и горько-тревожно сжималось сердце.

– Да что с тобой? – как-то спросила жена. – Которую неделю как заведенный к четырем вскакиваешь. Может, к врачу надо?

– Обойдется, – махнул рукой Страннолюбский. – Переход на весну, организм перестраивается, случается такое.

– Что-то раньше не случалось, – проворчала жена. – Странно как-то.

– Ну, раньше… Раньше и мы с тобой помоложе были, – профессор легонько шлепнул жену по мягкому месту, но та уже обняла подушку и мерно засопела.

А Страннолюбский до боли в глазах вглядывался в одинокую звезду на сером небе и снова проваливался в тревожную яму сна.

…Он знал, для кого чародействует, нежно рвет сердце Кеша. Красавица Глаша, Аглая, зеленоглазая ворожея. Соседка со второго этажа, крепкозубая, смешливая, ладная от пяточек до маковки. Предмет жгучей женской зависти и мужского восторга. «Шал. а», – награждали ее женщины обидным прозвищем, когда она, поблескивая крепкими круглыми икрами поднималась по лестнице к себе. Мужчины выворачивали шеи и прицокивали. Кеше одному позволялось высказывать свой и общий восторг. Он считался вроде как за блаженного.

К Глаше часто ходили гости. Поднимались по шаткой лестнице хромовые сапоги, лакированные остроносые туфли, грубые башмаки, подбитые гвоздями, шевровые ботинки. Петя, приоткрыв рот, смотрел, как исчезает за выщербленным порогом разнообразная обувь, слушал, как дрожат от вихревой «Рио-риты» стекла Глашиных окон.

– Малец, варежку-то закрой! – беззлобно скалился Кеша. – Не про нашу честь! Ты ей по боку по малости лет, я – по убогости. Хороша Глаша, да не наша!

– Кеш! – окно на втором этаже растворялось, и из него выглядывала Глаша – смеющаяся, кудрявая. – Опять меня склоняешь?

– Я вас, Аглая Дмитриевна, – церемонно хрипел Кеша, – ни на что еще не склонял. Мы тут с Петром беседуем.

– Ха-ха-ха, – дробился Глашин смех, ударял в стекла солнечными лучами.

– Йэ-э-эх! – вскидывался немощным телом Кеша. – Утеха! – цепкие паучьи пальцы сильнее сжимали гриф гитары, и он выводил яростно-нежно:

 
Мне не под силу боль мучительных страданий;
Пускай разлукою ослабят их года, —
Чтоб в ярком золоте моих воспоминаний
Сверкали б вы всегда,
Как этот тонко ограненный,
Хранящий тайну черных руд,
Ничьим огнем не опаленный,
Ни в что на свете не влюбленный
Темно-зеленый изумруд.
 

А потом увез Глашу владелец шевровых ботинок. Зачастил подниматься по шаткой лестнице и однажды девушка спустилась вместе с ним в нарядных красных туфельках. И серое крепдешиновое платье так ладно овевало полные белые ноги. И весь двор желал ей счастья, даже те, кто называл обидными словами, потому что не было злобы в Глаше, и с каждым она простилась тепло и сердечно. И все думали: как же теперь они будут без Глаши, без ее смеха и вихревой, гремящей «Рио-Риты»?

– Поганка! – сплюнул желтой слюной Кеша, и вытер глаза. – И на кой он ей сдался? Щелкун! Какой с него муж?

Петя смотрел как зачарованный на то, как прощалась-кланялась девушка, но только когда, подхватив кадку с фикусом и патефон, она стала садиться в машину, он понял, что это навсегда, что сейчас синяя большая громада на колесах навсегда увезет Глашу. И заревел, оторвался от земли, полетел к ней, уткнулся с размаху в теплые, добрые колени, потому что нет возраста у любви, и не хочется с ней расставаться, если она и вправду любовь…

И Глаша, зеленоглазая ворожея, опустилась перед ним на корточки, прижимала к душистому крепдешиновому платью, целовала, уговаривала:

– Ну что ты, маленький?! Петя, Петенька, я же буду приезжать, я же не навсегда уезжаю. Вот непременно приеду, привезу тебе большую игрушку и мячик новый. Ну как тебе не стыдно, а еще Петр! Знаешь, что это? Камень! А разве камни плачут?

Но он не слушал ее, рыдал горько и отчаянно, и в унисон ему голосил Тамарин младенец, будто провожали они Глашу в дальнюю невозвратную дорогу. И когда, наконец, синяя машина двинулась к четвертой стене и выехала со двора на улицу, то он побежал за нею, и бежал бы долго, если бы мама не кинулась вдогонку и не надавала подзатыльников со словами:

– Я кому говорила, неслух? Под машину хочешь попасть? А измазался-то как! Марш домой!

 
Когда я вернусь,
Засвистят в феврале соловьи —
Тот старый мотив – тот давнишний, забытый, запетый.
И я упаду, побежденный своею победой,
И ткнусь головою, как в пристань, в колени твои!
Когда я вернусь.
 

А ведь обманула Глаша. Не вернулась. И двор-колодец продолжал жить своей жизнью, только без «Рио-Риты» и про изумруд Кеша выводил уже редко и как-то неохотно. Пел все больше другие песни. Подрос Тамарин младенец, катал в коляске брата и только старуха Роза продолжала сидеть у стены на деревянной табуретке.

* * *

– Ничего особенного у вашего мужа я не нахожу, – угрюмая женщина-невропатолог шелестела бланками рецептов. – Реакции хорошие, заторможенности нет, небольшая дискинезия век. Легкие тоже чистые. Легкий невроз, сезонная депрессия. Гемоглобин, правда, низковат. Впрочем, есть шумы в сердце, могу посоветовать хорошего кардиолога. А вообще желательно съездить на курорт, отдохнуть. Вы давно были в отпуске?

– Летом, – быстро ответила жена. Ей удалось-таки затащить Страннолюбского к врачу. – Вы понимаете, особо ничего не беспокоит, но вот стал вскакивать в половине четвертого-четыре как будто его кто подбрасывает на кровати.

– Отдых! – решительно сказала врач. – Ванны расслабляющие. Глицин, настойки боярышника, пустырника, валерьянки рекомендую принимать. Хорошо еще компоты из ягод боярышника попить. Ничего острого, жирного, тяжелого на ночь не есть, больше гулять. И в отпуск, в отпуск! Серьезных препаратов я вам не прописываю, пока нет надобности, но кардиологу все же покажитесь. С 50 до 63 – мужчины в группе риска. Всего доброго!

– Какой отпуск?! – махнул рукой Страннолюбский. – У меня два аспиранта защищаются, работа в лаборатории не окончена. Куда сейчас?

– А по-твоему это хорошо – вскакивать среди ночи в поту? – парировала жена. – О себе не думаешь – о нас подумай, о Софиньке.

– Да ну… Глупости все. Летом поедем. А по врачам я больше не пойду. – Петр Леонтьевич зашагал быстрее, оставив жену позади.

* * *

…Он знал, что вернется. Когда – это были уже мелочи. Он привык к своему сну и жалел только, что не увидит Глашу и не спросит, привезла ли она ему новый мячик. В одну из теплых весенних ночей, Петр Леонтьевич проснулся, как обычно, без четверти четыре. В форточку светила насмешливая зеленоватая звезда. Из парка напротив тянуло запахом зацветающего дикого жасмина. Захотелось пить. Жена мерно посапывала рядом. Страннолюбский взял в руки стакан, загодя поставленный ею на тумбочку, выпил жадно. Снова лег. Вода не принесла ему облегчения, была неприятного металлического вкуса. Что-то несильно толкнуло слева в грудь, и сдавило будто мягкими лапами.

– Хы-ы-ы! – попытался крикнуть Петр Леонтьевич. Но звука не получилось. Захотел растолкать жену, но рука не слушалась. Сердце прыгнуло мячиком в двор-колодец, и Петр Леонтьевич бросился догонять его. Пробежал мимо старухи Розы, инвалида Кеши с гитарой, Тамары с коляской. Остановился, переведя дух в середине двора, и поразился сам себе – какой же он стал маленький. Меньше красного мяча, который он, наконец, поймал.

– Петя!!! – кричала мать из окна. – Ты опять выскочил на улицу? Погоди, дождешься у меня! Марш домой!..

* * *

– Я ему говорила, говорила! – причитала на поминках жена. – И врач тоже! Отдых нужен был, заездил совсем себя работой этой. Но он разве слушал? Все аспиранты, лаборатория чертова. Себя не жалел, и нас не жалел!

Собравшиеся прилично сморкались в платочки, ковыряли еду на тарелках. Больше всего убивались два молоденьких аспиранта. Старшие коллеги жалели о безвременно погасшей жизни и в глубине души радовались, что чаша сия и на этот раз прошла мимо них.

Через год с небольшим Петра Леонтьевича почти никто не вспоминал. Лабораторию его объединили с другой, пришел новый заведующий, был утвержден другой план работ, появились новые сотрудники, и вскоре сама память о талантливом ученом осталась в архивных записях да изредка в тихих разговорах старожилов.

После второй годовщины вдова Страннолюбского, перебирая хлам на чердаке, отдала дочери стопку старых пластинок.

– Увези ты их, бога ради, куда подальше. – Не могу их слушать. Там все романсы старинные, отец твой их очень любил, а я не могу. Тяжко. Будто с ними и ушел. Не хочу. Глаза бы мои их не видели…

Кода

МаликА Андреевна медленно перебирала бахрому скатерти. Вся жизнь прошла в этом доме, еще дедовском, потом родительском. Каждая вещь в нем имела свой запах, цвет и даже звучание. Так старое кресло издавало короткий печальный звук, будто вздыхало, а дверка рассохшегося шкафа – длинный и резкий, будто школьный звонок.

От отца – русского и матери – татарки ей досталось необычное имя и привлекательная внешность. Имя в переводе с арабского означало «Принцесса» и Малика помнила, как отец, подходя к ее детской кроватке, шутливо окликал ее: «Принцесса Андреевна, извольте просыпаться». Лицом Малика Андреевна была похожа на артистку Самойлову, ту юную и трепетную Веронику в бессмертных летящих «Журавлях».

Ах, время, время, равнодушное время… Не щадишь ты ни красавицу, ни дурнушку. С одинаковой безжалостностью вычерчиваешь ты скулы, делая их более резкими, с геометрической точностью касаешься щек, и они провисают, утрачивая юношескую припухлость и очарование. С какой дьявольской фантазией рисуешь ты на полотне человеческого лица узор из морщин и горьких складок, истончаешь губы, гасишь глаза. И вот уже ложится на голову первый снег, выбеливая ряд за рядом, и вот уже молодость остается как напоминание несколькими темными волосками на затылке, но вскоре и эти осенние чернотропы укроет зима.

Дом, был главной любовью Малики Андреевны. Большой, нескладный, бестолково, но крепко сложенный, он был рассчитан на большую семью, на беспрерывный топот босых детских ножек по теплым половицам. Часть дома выходила на одичавший грушевый сад. По кривым стволам груш бегали веселые ящерки, в глубине листвы виднелись мелкие каменные плоды, но, самое главное, сад надежно защищал от солнца и любопытных глаз. Это радовало.

Трогательной и наивной мечте деда Малики о большой семье не суждено было сбыться. Малика Андреевна доживала свой век одна: единственная дочь ее, Раиса, или как называл ее муж – РаисА, вышла замуж и уехала в Ленинград. Семейная жизнь не заладилась, и она осталась одна с маленьким сыном Ленаром на руках. Но к матери не вернулась, осталась в своем далеком холодном городе, где даже глаза у людей напоминают синеватый невский лед. Малика Андреевна была южным человеком, горячее крымское солнце было у ней в крови, и глаза ее были похожи на ягоды винограда «Изабелла» – того самого, из которого делают самое колдовское и нежное вино Крыма, и она не понимала как можно жить без гула Черного моря, без запаха кипарисов и соленой гальки.

Раиса приезжала редко и с какой-то неохотой. Она стала совсем северным человеком, и на многоцветье родного города смотрела с легкой снисходительной улыбкой, как смотрит взрослый человек на свою старую детскую игрушку. Несколько теплых, радужных воспоминаний, и вот уже снова игрушка убрана в дальний угол антресолей. Ленар тоже был совсем не южным мальчиком – степенным, ровным, вдумчивым. Улыбка редко появлялась на его узких губах, он смотрел на Малику Андреевну поверх стекол небольших очков и почему-то ей становилось не по себе от этого взгляда. Она понуждала себя любить внука, но с горечью понимала, что не чувствует к нему ничего, кроме привычных «должностных» чувств бабушки. Да и он многого не требовал. Чинно ел, чинно говорил «спасибо» и белые его носочки были всегда идеально чисты. Малика Андреевна вспоминала свое детство, загорелые ноги, исцарапанные тамариском и прибрежными колючками, и ей отчего-то становилось тоскливо.

Когда дочь с внуком уезжали, она чувствовала легкое облегчение. Привычно чмокала отъезжающих в щеку, впихивала им в руки корзины и свертки с домашними разносолами, фруктами, и прочей снедью, долго махала рукой на перроне, и, … внутренне улыбаясь, возвращалась в свой любимый деревянный дом, с прохладными чисто вымытыми половицами, в милое свое пристанище, пропахшее солью и сухими травами, винным запахом груш-дичков из сада и еще чем-то неуловимым, от чего вздрагивало и звенело сердце.

К Малике Андреевне редко приходили гости. Обычно это были две или три приятельницы, две золовки, жившие в Евпатории и после смерти брата нечасто, лишь по большим праздникам наведывавшиеся к его вдове. Да и она не была любительницей кого-то обременять своим присутствием. Ей было хорошо в своем доме, она знала в нем каждую щербинку, каждую смешную отметину на косяке двери, на котором они с мужем отмечали рост Раисы, ежегодно делая новую черточку.

Впрочем, сегодня к ней должен наведаться старинный приятель – Георгий Валерьевич, или попросту Жоржик, с которым они вместе учились в школе, сидели за одной партой и который был беззаветно влюблен в нее до сих пор.

«Ромео» – так звали Жоржика в школе; постаревший «Ромео» такое бы прозвище подошло ему сейчас. Иногда Малика Андреевна испытывала легкие угрызения совести: ведь по большому счету это из-за нее Жоржик так и не женился, не обзавелся детьми, и даже не имел мало-мальски стоящего романа на стороне. У него в жизни была одна звезда – его Принцесса Малика и еще большая страсть к музыке. Но и тут судьба насмешливо улыбнулась ему: вместо мужа он стал всего лишь добрым другом любимой женщины, а вместо исполнителя-виртуоза всего лишь настройщиком роялей. Почти рядом, но всегда почти. Вот и сегодня он придет, чтобы настроить старинное пианино, принадлежавшее еще матери Малики, красавице Эсьме, о чьей яркой красоте в Алупке некогда ходили легенды.

Сама Малика играть не умела. Эсьма, обладавшая небольшим, но глубоким контральто и прекрасно владевшая инструментом, иногда в сердцах кричала на Малику, что, мол, за какие-такие грехи, Бог послал ей дочь, который на ухо наступил не один, а, очевидно, целая толпа медведей, и при этом долго и с удовольствием топталась на этом ухе! Малика была напрочь лишена музыкального слуха. После смерти Эсьмы черную полированную крышку пианино с золочеными шандалами никто не поднимал. Раиса оказалась равнодушной к музыке, но продать или подарить кому-то память о матери у Малики не поднималась рука.

Так и стояло пианино в углу, тускло мерцая потрескавшимся лаком, и молчать бы ему всегда, если бы Малика изредка, будто стесняясь, не просила бы Жоржика зайти и настроить его. Собственно говоря, не так оно и нуждалось в настройке, но Жоржик, – нынешний Георгий Валерьевич, так чудесно играл на нем. Малика Андреевна усаживалась рядом и обращалась в слух.

Особенно часто звучал вальс Шопена № 7 до диез минор. Оба любили эту вещь, и лицо Жоржика, – длинное некрасивое лицо с лошадиными зубами, и впалыми, будто изъеденными астмой щеками, становилось одухотворенным. Тонкие пальцы его, пальцы пианиста взлетали над пожелтевшими клавишами и касались их так легко, так бережно, будто ласкали любимую женщину, дотрагивались как до святыни бархатистого шелка ее кожи. Лоб его бледнел, глаза были полузакрыты, а жиденькие серые волосы казались в эту минуту роскошной шевелюрой Шопена – вечного романтика в музыке, лунного композитора, испепеленного в тридцать девять лет неистовым солнцем Майорки и огненной любовью Жорж Санд.

Малика Андреевна вздохнула и улыбнулась своим мыслям. На часах было без четверти пять пополудни и длинные тени уже пролегли на полу слева направо. Звонок в дверь. Жоржик.

– Прости, припозднился, Малика. Работы много. Учебный год начался, все просят настроить инструменты. Здравствуй.

– Что-то редко ты стал меня навещать, – проворчала Малика больше для виду. – Последний раз в мае был.

– Ну, так, то-сё, туда-сюда. Сама знаешь.

– Знаю, – коротко ответила Малика, хотя на самом деле никаких «то-сё» она не знала, а знала, что Жоржик пореже старается бывать у нее, чтобы не бередить душевную рану. Но она не была бы женщиной, если бы не попеняла ему за редкие визиты. – Есть будешь?

– Нет, что ты! Вот от чаю не откажусь. Продрог что-то. Как Раиса, внук? Звонят, пишут?

– Нормально, – пожала плечами Малика. – Живы-здоровы. Привет тебе передавала Раиса.

– Я еще ее маленькой помню, – вздохнул Жоржик. – Веселая была, все спрашивала: «Дядя Шошик, ты пофему к нам едко пйиходиф?! Ты када мне мифку подаиф?»

– Да ты ей мишек этих надарил кучу. Вон на антресолях всех размеров и сортов. И пластмассовые и мохнатые, и белые и коричневые. Я ей говорила: «Возьми Ленару», а она «Нет, кто сейчас такими старыми играет, у него лучше есть». Так и лежат.