Read the book: «Развод в 60: Вари себе Борщ Сам!»
Глава 1. Параллельная парковка
Самое тяжелое в уходе за лежачими людьми - это даже не физический труд. Необходимость ворочать чужое, непослушное тело быстро становится рутиной, мышцы спины привыкают к нагрузке, а руки учатся перестилать простыни одним ловким движением. Самое тяжелое - это запахи. Они въедаются в кожу, в волосы, в саму ткань твоей одежды.
В спальне Евгении Карловны густо пахло камфорным спиртом, старыми книгами и тем особенным, сухим ароматом увядания, который не выветривается, даже если открыть все окна. Я закончила растирать ее худую, почти прозрачную спину, аккуратно промокнула излишки масла полотенцем и поправила на ее ногах тяжелый шерстяной плед. Евгения Карловна, или баба Феня, как ее называли за глаза в нашем поселке, тихо вздохнула во сне.
Я разогнулась, машинально потерев собственную поясницу. Мои руки, с коротко остриженными ногтями без капли лака, блестели от массажного масла. Профессия сиделки не терпит длинного маникюра и ярких красок. Вся моя жизнь последние годы состояла из таких вот тихих комнат, чужих болезней, чужих вздохов и чужого расписания.
Сегодня я вообще не должна была здесь находиться. Мои обычные клиенты жили в старом центре Белоозёрского, где дома попроще, а палисадники по весне утопают в сирени. Но вчера вечером позвонила сменщица Фени, слезно умоляя подменить ее на один день из-за высокой температуры. Так я и оказалась в Соснах - нашем элитном районе. Здесь за высокими кирпичными заборами жили местные бизнесмены, начальство и те, кто считал себя хозяевами жизни. Мой муж Анатолий всегда отзывался о жителях Сосен с легким пренебрежением, в котором, впрочем, отчетливо сквозила зависть.
В комнате стало слишком душно. Я вымыла руки в примыкающей ванной, вытерла их бумажным полотенцем и подошла к огромному, во всю стену, окну. Нужно было впустить немного февральского морозного воздуха.
Я потянула за ручку пластиковой рамы, створка мягко откинулась. В лицо ударил резкий, спасительный холод. Я прикрыла глаза на пару секунд, просто наслаждаясь контрастом температур, а когда открыла их, мой взгляд рассеянно скользнул по улице.
Тихая, вылизанная до идеального состояния асфальтовая дорога. Никаких случайных прохожих. Напротив дома Евгении Карловны возвышался красивый коттедж из темного кирпича с коваными воротами. И прямо возле этих ворот, плавно хрустя шипованной резиной по снегу, припарковался знакомый УАЗик со спецсигналами.
Мой мозг не сразу сопоставил картинку с реальностью. Я смотрела на бело-синюю машину, на знакомые цифры номера - ноль, семь, четыре. Я знала эту машину так же хорошо, как трещинку на собственной кухонной плите. Это была служебная машина моего мужа.
В груди что-то тихо, почти неслышно щелкнуло. Я нахмурилась, чувствуя легкое недоумение. Сегодня был четверг. На часах - половина одиннадцатого утра.
Всего несколько часов назад, в половине шестого, я стояла на своей кухне и заворачивала в фольгу пластиковый контейнер с горячим гуляшом, чтобы Толе было что поесть на дежурстве. Я налила ему полный термос сладкого черного чая с лимоном - ровно так, как он любит. Толя сидел на табуретке в коридоре, тяжело кряхтел, натягивая форменные зимние ботинки, и жаловался на тянущую боль в пояснице.
- Ох, Динка, спина отваливается, - ворчал он тогда, морщась. - Возраст свое берет. А мне сегодня на трассе стоять, в усилении. На ветру. Хоть бы в машину погреться пускали почаще.
Я тогда сунула ему в карман куртки таблетки от спины, поцеловала в колючую щеку и сказала беречь себя. Он уехал на тяжелые сутки. На трассу. За пределы поселка.
Так что же его машина делает сейчас здесь, на самой богатой и тихой улице Белоозёрского?
Дверца УАЗика хлопнула. Сердце почему-то ускорило ритм, хотя я еще не понимала, что именно сейчас увижу. Из-за руля вышел мужчина.
Это был Анатолий. Но он был не в форменной куртке ГИБДД. На нем был тот самый серый гражданский свитер тонкой шерсти, который я купила ему в прошлом году. Я стирала этот свитер исключительно вручную, детским шампунем, чтобы шерсть не кололась, и сушила, аккуратно разложив на махровом полотенце, чтобы не вытянулись рукава.
Анатолий не выглядел замерзшим или уставшим. Он обошел машину, по-хозяйски открыл багажник и достал оттуда два огромных, набитых под завязку пакета из дорогого супермаркета.
Я замерла, вцепившись пальцами в пластиковый подоконник. Мое дыхание стало поверхностным.
Толя нес эти пакеты так, словно они ничего не весили. Его спина была абсолютно прямой. Он не морщился, не хромал, не переваливался с ноги на ногу, как делал дома, когда я просила его принести сетку картошки из погреба. Он шел упругим, пружинистым шагом уверенного в себе, полного сил мужчины. Куда делся тот больной, стареющий человек, которого я провожала утром?
Калитка в кованых воротах дома напротив скрипнула и приоткрылась. На улицу вышла женщина.
Я знала ее в лицо. Жанна. Владелица небольшой, но прибыльной автомойки на въезде в поселок. Ей было около сорока. Сейчас на ней был мягкий велюровый домашний костюм фисташкового цвета, поверх которого она просто накинула дутую жилетку. Волосы небрежно, но красиво собраны на затылке. Она улыбалась.
Анатолий подошел к ней. Он не стал озираться по сторонам, как делают мужчины, скрывающие случайную, грязную интрижку. Он поставил тяжелые пакеты прямо на расчищенную от снега тротуарную плитку. Шагнул к Жанне, привычным, собственническим жестом положил руки ей на талию и поцеловал в губы.
Это не был поцелуй слепой, всепоглощающей страсти. В нем не было суеты или животного голода. И именно это ударило меня сильнее всего. Это был спокойный, размеренный поцелуй людей, которые давно вместе. Это был поцелуй мужа, который вернулся домой с продуктами к своей жене.
Я не отшатнулась от окна. Не закричала. Мои колени не подогнулись, как описывают в дешевых романах. Я просто стояла и смотрела, чувствуя, как по моим венам вместо теплой крови начинает бежать колотый лед.
Жанна отстранилась, что-то весело сказала ему, кивнув на приоткрытую калитку. Даже отсюда мне было видно, что створка немного просела и криво висит на петле.
Толя засмеялся. Я не слышала звука через стекло, но видела, как запрокинулась его голова, как расслабились плечи. Он наклонился к багажнику машины, достал оттуда какой-то ключ. Подошел к калитке и двумя быстрыми, ловкими движениями подтянул разболтавшееся крепление. Створка встала на место. Он гордо улыбнулся, Жанна похлопала его по плечу.
У нас на кухне дверца шкафчика над раковиной висела на одной петле с ноября. Я просила его починить ее бесчисленное количество раз. Он всегда отвечал одно и то же: "Дин, я так устаю на службе, у меня руки отваливаются. Вызови мастера или потерпи до выходных". Выходные наступали, он ложился на диван перед телевизором, а дверца продолжала висеть.
Смотря на то, как он подхватывает пакеты и идет следом за Жанной во двор, я испытала не приступ ревности к ее молодому телу. Я испытала хирургически точный, пронизывающий до самых костей ужас осознания.
Анатолий не просто завел себе молодую любовницу для постельных утех. Он завел себе вторую, параллельную, абсолютно полноценную жизнь.
И в этой параллельной жизни он был другим человеком. Там он был мужчиной в самом расцвете сил. Там у него не болела спина от тяжелых сумок. Там у него находилось время, желание и энергия чинить калитки, покупать продукты, смеяться и быть опорой. Там он был хозяином положения, решающим проблемы.
А домой... Домой, ко мне, он приносил только свои остатки. Свою старость, свою усталость, свои грязные рубашки и нытье про радикулит. Я была для него не женой. Я была для него бесплатным санаторием для дожития, уютным хосписом, где ему лечили спину, кормили теплым гуляшом и стирали свитеры, в которых он потом ездил жить свою настоящую жизнь к другой женщине.
Он украл у меня не просто верность. Он украл у меня тридцать лет моей заботы, переработав ее в топливо для своей второй молодости.
Калитка захлопнулась. Улица снова стала пустой и мертвой, только легкая поземка заметала следы тяжелых протекторов служебного УАЗика.
Я не знаю, сколько минут я простояла так, вцепившись в подоконник. Воздух в комнате давно выстыл, выгнав запах камфоры, сменив его на запах зимы.
Сзади послышался сухой кашель Евгении Карловны.
- Динарочка... - позвала она слабым, скрипучим голосом. - Мне что-то зябко. И в груди давит.
Моя профессиональная выучка сработала быстрее, чем парализованное сознание. Я закрыла окно. Повернулась. Лицо мое, должно быть, было совершенно спокойным, потому что баба Феня ничего не заметила, когда я подошла к ее постели.
- Сейчас, Евгения Карловна, - мой голос прозвучал ровно, без единой дрожи. Я сама удивилась этой безжизненной, механической интонации. - Сейчас я вас укрою. Давайте проверим пульс.
Я села на край кровати. Привычным жестом взяла ее сухую, испещренную старческой пигментацией руку. Прижала подушечки указательного и среднего пальцев к ее запястью, нащупывая вену.
Раз, два, три... Пульс был слабым, но ритмичным. Мои пальцы слегка сдавливали чужую кожу, отсчитывая удары чужого сердца.
И именно это тактильное ощущение - легкое давление на запястье - стало последней каплей. Оно сработало как спусковой крючок.
Я сидела в чужом доме, слушала чужой пульс, а перед глазами вдруг со страшной ясностью возникла картина прошедшей субботы. День моего шестидесятилетия. Я вспомнила тяжесть тугой манжеты, сдавливающей мое собственное предплечье. Вспомнила накрытый стол, заставленный сложными пирогами, ради которых я проснулась ни свет ни заря. И вспомнила лицо Анатолия, когда он, с покровительственной улыбкой заботливого мужа, ставил передо мной на скатерть большую картонную коробку.
- Ну что, мать, готовимся к пенсии? - сказал он тогда под одобрительный смех гостей.
В той коробке лежал дорогой, навороченный тонометр. Подарок жене на юбилей от любящего мужа. Подарок женщине, чья функция в его мире давно свелась к обслуживанию его старости.
Глава 2. Тонометр на юбилей
- Ну что, мать, готовимся к пенсии?
Этот густой, по-хозяйски уверенный голос прозвучал в моей голове так отчетливо, будто Анатолий стоял не там, на улице, у чужой калитки, а прямо здесь, за моей спиной в пропахшей старостью спальне бабы Фени.
Я медленно убрала указательный и средний пальцы с тонкого, испещренного пигментными пятнами запястья моей пациентки. Пульс у Евгении Карловны был ровным, а вот мой собственный бился где-то в горле, тяжелыми, болезненными толчками. Мое сознание, отказываясь переваривать увиденную за пластиковым окном сцену с поцелуем и пакетами из супермаркета, милосердно швырнуло меня на пять дней назад. В минувшую субботу. В день моего шестидесятилетия.
Тот день начался задолго до рассвета. В половине шестого утра я уже стояла на своей кухне, завязывая на поясе чистый льняной фартук. Праздновать юбилей в ресторане Толя отказался наотрез. Он всегда говорил, что казенная еда - это выброшенные на ветер деньги, да и перед родственниками нужно марку держать. Жена капитана ГИБДД должна уметь накрывать столы так, чтобы гости потом месяц вспоминали.
И я накрывала. Жар от раскаленной духовки уже к десяти утра высушил воздух на кухне так, что дышать было тяжело. Я готовила курник. Настоящий, старомодный, сложный пирог, рецепт которого достался мне еще от матери. Для него нужно было отдельно напечь тонких блинчиков, отдельно отварить рассыпчатый рис, обжарить с луком лесные грибы, заранее собранные Толей, и мелко порубить нежное куриное филе.
У меня мучительно ныла поясница от долгого стояния над раковиной и плитой. Ноги в удобных домашних тапочках слегка отекли. Я собирала этот кулинарный шедевр, перекладывая начинку золотистыми блинчиками, плотно защипывая края тяжелого теста, и ловила себя на странной, крамольной мысли. Я совершенно не чувствовала себя именинницей.
В какой-то момент, когда я тыльной стороной ладони, испачканной в белой муке, стирала пот со лба, мне нестерпимо захотелось все бросить. Захотелось снять фартук, позвонить в кулинарию на центральной площади Белоозёрского, заказать два готовых магазинных торта, купить мясную нарезку и просто лечь на диван с книгой. Но я тут же привычно задавила эту мысль. Что скажет Толя? Что подумает зять Стас? Даша расстроится, она ведь так любит мамину домашнюю выпечку. Я просто не имела права портить семье праздник своей физической усталостью.
К двум часам дня стол в гостиной ломился. Я достала из серванта тяжелые хрустальные салатницы, протерла их полотенцем до скрипа, разложила мельхиоровые приборы, которыми мы пользовались раз в пятилетку.
Первыми, с шумом и суетой, ввалились дети. Дочь Даша, раскрасневшаяся с мороза, зять Стас и семилетний внук Стёпка. Стёпа тут же побежал в зал, пуская по ковру новенькую пластиковую машинку, а Стас, едва сняв куртку, начал заискивать перед тестем.
- Анатолий Сергеевич, - басил Стас, преданно заглядывая в глаза моему мужу, который вышел из спальни в свежей, идеально отглаженной мной голубой рубашке. - Тут такое дело, страховку надо на машину продлевать, а у них тарифы взлетели, звери просто. Вы бы не могли там через своих ребят узнать, может, скидочку какую организуют для своих?
- Решим, Стасик, решим, - Толя снисходительно похлопал зятя по плечу, явно наслаждаясь ролью всесильного покровителя. - Сегодня гуляем, дела потом. Проходи к столу.
Даша подошла ко мне на кухню, когда я осторожно перекладывала горячий, исходящий паром курник на праздничное блюдо. Она чмокнула меня в щеку и протянула большую, запаянную в прозрачный пластик коробку.
- Мамуль, с днем рождения! - Даша улыбалась искренне, но как-то дежурно, мимоходом. - Это тебе от нас со Стасом. Ортопедическая подушка с эффектом памяти. Самая лучшая, в аптеке посоветовали, дорогущая.
Я вытерла руки полотенцем и взяла тяжелую коробку.
- Спасибо, Дашенька. Очень нужная вещь.
- А то! - поддакнула дочь, доставая из холодильника банку маслин и ловко вскрывая ее. - Ты же вечно жалуешься, что шея затекает, когда со Стёпкой по выходным сидишь или когда пациентам своим лежачим уколы ставишь. Тебе теперь, в твоем возрасте, шею беречь надо. Нам ведь еще внука в школу собирать, кто кроме бабушки поможет?
Я улыбнулась, кивнула и отнесла подушку в спальню. Подарок был действительно хорошим. Практичным. Но внутри почему-то стало зябко. Дочь купила мне не духи, не красивый шелковый платок, не билет в театр. Она купила мне деталь для более комфортного функционирования. Чтобы няня для ее сына не сломалась раньше времени и продолжала исправно нести свою бесплатную вахту.
Но самый главный удар ждал меня за столом.
Когда все расселись, наложили в тарелки салаты и налили в рюмки армянский коньяк, Толя поднялся со своего места. Он выглядел представительно. Крепкий, румяный, уверенный в себе мужчина, который привык, что весь мир вертится исключительно вокруг его комфорта. Он по-хозяйски положил тяжелую руку мне на плечо.
- Ну что, мать, готовимся к пенсии? - произнес он громко, так, чтобы все оценили его искрометную шутку. Стас послушно хмыкнул, пережевывая колбасу. - Шестой десяток разменяли. Годы летят, не угонишься. Но ты у меня молодец, держишься! Главное теперь что? Здоровье. Чтобы пироги пеклись, чтобы внуки радовали, ну и меня чтобы кормила вкусно, пока я на трассе горбачусь.
Он театрально выдержал паузу, достал из-под стола объемную картонную коробку и поставил ее прямо передо мной на накрахмаленную белую скатерть, небрежно отодвинув блюдце с хлебом.
- Держи, Динка. Японский, автоматический! Вещь! - Толя гордо обвел взглядом гостей. - Сам давление меряет, пульс считает, аритмию ловит. Для нашей бабушки - самое то! Чтобы как штык была всегда.
Я смотрела на глянцевую коробку, на которой был нарисован улыбающийся седой старик с серой манжетой на руке.
- Спасибо, Толя, - мой голос прозвучал тихо, но он, разумеется, этого не заметил.
- А чего в коробке держать? Давай сразу и проверим! - воодушевился муж, подбадриваемый кивками зятя.
Он не спрашивал, хочу ли я этого. Удобно ли мне. Он просто вытащил аппарат, распутал черные провода и бесцеремонно задрал широкий рукав моей нарядной шифоновой блузки. Липучка мерзко затрещала, тугая серая манжета плотно обхватила мое предплечье. Толя нажал большую синюю кнопку на корпусе.
Аппарат глухо зажужжал, нагнетая воздух. Манжета начала сдавливать мою руку. Сильнее. Еще сильнее. Кровь толчками застучала в висках. В этот самый момент, сидя во главе собственного праздничного стола под одобрительные взгляды семьи, я почувствовала себя не женщиной. Я почувствовала себя старым, поддержанным автомобилем, которому заботливый хозяин принес качественную запчасть для прохождения техосмотра.
Аппарат пискнул. Крупные цифры на экране мигнули.
- О! Сто двадцать на восемьдесят! - радостно гаркнул Анатолий, срывая с меня манжету. - Как у космонавта! Еще пахать и пахать, мать!
Они пили за мое здоровье, ели мой сложный курник, хвалили мои золотые руки. А я сидела, механически улыбалась и чувствовала, как внутри меня медленно, но верно разрастается глухая, звенящая пустота.
Поздно вечером, когда за Дашей и Стасом закрылась входная дверь, а Толя, жалуясь на тяжесть в животе от переедания, ушел в спальню к телевизору, я осталась на кухне одна. Я стояла перед раковиной, по локоть в теплой мыльной пене, методично оттирая жир с хрустальных салатниц.
На тумбочке в коридоре сиротливо лежал новый тонометр. В спальне, на моей половине кровати, ждала ортопедическая подушка.
Глядя на лопающиеся пузырьки пены, я наконец-то смогла до конца сформулировать то, что так мучило меня весь день. Моя семья больше не видела во мне живого человека со своими желаниями, маленькими слабостями и надеждами. В их удобной системе координат я давно превратилась в полезный, сверхнадежный бытовой механизм. Как стиральная машина, утюг или духовка. А чтобы механизм не скрипел, не ломался и продолжал бесперебойно стирать, готовить и лечить их болячки, они купили мне инструменты для техобслуживания.
Тогда, в субботу, мне искренне казалось, что обиднее и больнее этого осознания быть ничего не может.
Как же жестоко я ошибалась.
Резкий, дребезжащий звук повернувшегося в замочной скважине ключа вырвал меня из воспоминаний. Я вздрогнула и отняла пальцы от запястья бабы Фени.
Я находилась в спальне чужого дома. Четверг. Настенные часы с маятником показывали без пятнадцати одиннадцать утра. Со времени моего взгляда в окно прошло не больше десяти минут.
На улице Сосны больше не было УАЗика со спецсигналами. Только глубокие, грязные следы шипованной резины на февральском снегу, ведущие от кованых ворот Жанны в сторону выезда из поселка. Сама калитка, которую еще недавно Толя ловко подтянул гаечным ключом, висела идеально ровно.
Пазл в моей голове сложился с оглушительным, хирургически точным щелчком.
Анатолий купил мне японский тонометр, чтобы я спокойно и без лишних проблем со здоровьем доживала свой век в роли его кухарки и личной прачки. Чтобы я мерила давление, пила прописанные таблетки и тихо сидела дома, ожидая его с работы.
А другой, тридцативосьмилетней женщине он дарил совершенно иное. Ей он отдавал свою энергию. Свой громкий смех, свою мужскую силу и инициативу. Ей он чинил замки, носил тяжелые пакеты с деликатесами, к ней он летел, нагло сбегая с суточного дежурства. С ней он жил. Там он был Мужчиной. А здесь, возвращаясь ко мне с грязными рубашками и нытьем про радикулит, он был просто пациентом уютного бесплатного санатория. И директором этого санатория для дожития он ловко назначил меня.
В коридоре послышались торопливые шаги, хлопнула входная дверь. В спальню заглянула Люба - моя сменщица, та самая, что утром умоляла подменить ее из-за высокой температуры.
- Динарочка, прости ради бога! - зашептала Люба, стягивая на ходу колючий вязаный шарф. Лицо у нее было бледным, но дыхание ровным. - Напилась я парацетамола с ибупрофеном, пропотела, вроде отпустило. Решила прибежать, а то неудобно перед тобой, у тебя же свои дела, свои выходные. Да и деньги терять ох как не хочется, сама понимаешь, кредиты. Баба Феня как?
- Спит, - мой голос прозвучал на удивление спокойно. Я сама не ожидала от себя такой железной выдержки. Никакой дрожи в коленях, никаких слез. Видимо, когда боль и предательство превышают допустимый предел, организм просто отключает эмоции, оставляя лишь холодную, механическую функциональность. - Пульс ровный, давление в норме. Я растерла ей спину.
- Поняла, беги домой, золотая моя, - Люба виновато махнула рукой, подходя к кровати. - Ты сама-то бледная какая-то, Дин. Случилось чего?
- Устала просто, - я отвернулась и пошла к выходу. - Поеду я, Люб. Счастливо.
Я зашла в примыкающую к спальне ванную комнату. Я уже мыла руки двадцать минут назад, но сейчас мне жизненно необходимо было сделать это снова. Я открыла кран на полную мощность и долго, остервенело терла кожу горячей водой с жестким кусковым мылом. Я смывала не остатки массажного масла. Я пыталась смыть с себя липкое, удушливое чувство чужой измены, которое, казалось, осело на моей одежде, на моих волосах, въелось в самые поры. Я посмотрела на свое лицо в зеркало над раковиной. Короткие каштановые волосы, аккуратно закрашенная седина, упрямая складка губ. Обычная шестидесятилетняя женщина. Не уродливая, не глупая. Просто оказавшаяся слишком удобной.
Я вытерла руки бумажным полотенцем, вышла в коридор и сняла с крючка свое тяжелое драповое пальто. Надела зимние сапоги, подхватила рабочую сумку с тонометром и стетоскопом.
Внутри меня пока не было ни истерики, ни планов мести. Там кристаллизовалась ледяная, парализующая пустота. Я не собиралась бежать к дому Жанны, стучать кулаками в ее ровную калитку или звонить Толе на мобильный, чтобы захлебываться проклятиями в трубку.
Мне нужно было срочно оказаться дома. Мне нужно было спрятаться в своей безопасной, выверенной десятилетиями рутине, чтобы просто пережить первый удар этого шока.
Я толкнула входную дверь и шагнула в колючий февральский мороз. Мне нужно было вернуться в свой вылизанный, идеальный дом. Там, в ванной комнате, в пластиковой плетеной корзине для белья лежали три форменные рубашки Анатолия. Запасные. Те самые, которые он надевал на свои "тяжелые дежурства".
Я должна была их выстирать и безупречно отгладить. Это было единственное механическое действие в мире, которое сейчас могло удержать меня на краю пропасти. Я наивно надеялась, что если встану за свою старую гладильную доску, включу утюг и почувствую знакомый запах горячего влажного хлопка, то сегодняшний день, улица Сосны и смеющийся чужой муж окажутся просто дурным, нелепым сном.
