Read the book: «Развод: От Ненависти до Пахлавы»

Глава 1

Последний росчерк. Кончик дорогой перьевой ручки, которую адвокат Мурата с почти театральным жестом протянул мне через стол из полированного ореха, проскрежетал по гербовой бумаге. Звук был до смешного громким в оглушающей тишине кабинета, похожий на предсмертный хрип. Всё. Чернила впитались, поставив точку не в документе, а в моей двадцатилетней жизни.

— Поздравляю, госпожа Йылмаз. Вы свободны, — с еле заметной ухмылкой произнес адвокат, забирая у меня ручку, словно я могла вонзить её ему в холёную руку.

Свободна. Какое издевательское слово. Свободна от дома с видом на Босфор, от счетов в швейцарском банке, от членства в гольф-клубе, от гардеробной размером с мою первую квартиру. От всего, что составляло кокон, в котором жила не я, Елена Смирнова, а блестящее приложение к Мурату-бею, его визитная карточка, организатор его приемов и благотворительных вечеров.

Мурат, стоявший у окна, повернулся. На его лице, отполированном дорогими уколами красоты до неестественной гладкости, играло самодовольство. Он даже не пытался его скрыть. Он победил. Размазал, уничтожил, а теперь наслаждался моментом.

— Лена, не делай такое лицо, — его голос, который я когда-то любила, теперь вызывал приступ тошноты. — Я же не оставил тебя совсем ни с чем. Это, можно сказать, прощальный подарок.

Его адвокат пододвинул ко мне тонкую картонную папку. Единственное, что я получала после двадцати лет брака. Я даже не заглянула внутрь. Знала, что там. Документы на половину старого участка его бабушки где-то в глуши на Эгейском побережье. Бесперспективный пустырь, который он сам же называл «козьим пастбищем». Кость, брошенная собаке, чтобы та не слишком громко скулила.

Я молча поднялась, взяла папку и свой единственный чемодан. Говорить что-либо было бессмысленно. Все слова были сказаны, все слезы выплаканы за последние полгода. Сейчас внутри была только выжженная, звенящая пустота.

Мы вышли из здания суда. Солнце ударило по глазам. Улица гудела, жила своей жизнью, не замечая маленькой личной трагедии. А для меня это был конец света. Мурат шёл рядом, не отставая. Ему нужен был финальный аккорд.

У бордюра, сверкая на солнце, стояла моя машина. Белый «Мазерати», подарок Мурата на годовщину. Рядом с ней, переминаясь с ноги на ногу, стояла она. Его новая игрушка, двадцатипятилетняя секретарша с кукольным личиком и глазами, в которых не было ни одной собственной мысли.

Мурат подошёл к ней, широко улыбаясь.

— Это тебе, дорогая. Ты же хотела поездить по набережной с ветерком?

Он демонстративно протянул ей ключи. Те самые, что ещё утром висели на крючке в нашей прихожей. Девушка взвизгнула от восторга, повиснув у него на шее.

Мир сузился до этой сцены. До блеска ключей в его руке. До её восторженного писка. Публичное унижение — его любимое блюдо, и он смаковал каждый кусок. Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица, а в ушах застучало. Я просто развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Я не доставлю ему удовольствия увидеть мои слезы.

Он что-то крикнул мне в спину, кажется, «Удачи, Лена!», но я уже не слышала. Я шла по шумному стамбульскому тротуару, вцепившись в ручку чемодана, и видела перед собой только одну цель — добраться до ближайшего угла и скрыться из виду.

За углом я остановилась, прислонившись спиной к горячей стене. Дышать было трудно, будто на грудь положили бетонную плиту. Я посмотрела на своё отражение в витрине магазина. Оттуда на меня смотрела незнакомая женщина. Да, ухоженная, в безупречно скроенном льняном костюме, с укладкой. Но глаза… В глазах была паника и вселенская усталость. Женщина, у которой только что отняли всё. Женщина, которой сорок два, и она стоит посреди огромного города с одним чемоданом и папкой бесполезных бумаг.

Телефон в кармане завибрировал. Света. Моя единственная подруга, которая не отвернулась от меня после начала всей этой грязи.

— Ну что? — её голос был напряженным.

— Всё, — выдохнула я.

— Он…

— Он отдал ей машину, — сказала я ровным, бесцветным голосом.

В трубке повисло молчание. Света, в отличие от других, понимала, что дело не в машине. Дело в жесте.

— Сволочь, — коротко отрезала она. — Ленка, где ты? Ключи от моей «Фиесты» у консьержа в офисе, я предупредила. Забирай и уезжай оттуда к чертовой матери. Гони на побережье, подыши воздухом. А там что-нибудь придумаем.

— Спасибо, Свет, — прошептала я.

— Держись, подруга. Этот козел ещё подавится своей пахлавой.

Я забрала у сонного консьержа ключи и спустилась на подземную парковку. Светина «Фиеста», красная, поцарапанная, с выцветшей наклейкой какой-то рок-группы на заднем стекле, казалась гостьей из другого мира после хрома и кожи моего прошлого. Внутри пахло ванильным ароматизатором и собачьей шерстью. Я закинула чемодан на заднее сиденье, папка легла рядом.

Маленькая машинка вынырнула из стамбульских пробок на трассу, ведущую к побережью. Я вела почти на автопилоте, сжимая руль до побелевших костяшек. Мимо проносились пейзажи, но я их не видела. В голове, как заевшая пластинка, крутились воспоминания. Вот мы с Муратом, молодые, смеющиеся, открываем наш первый маленький магазинчик. Вот он дарит мне первое настоящее ювелирное украшение. Вот мы выбираем наш дом… Когда всё пошло не так? Когда его любовь к деньгам стала сильнее любви ко мне? Когда я сама превратилась из любимой женщины в красивую деталь интерьера, которую легко заменить на новую, более модную модель?

Золотая клетка захлопнулась так давно, что я и не заметила. А теперь, когда дверцу распахнули, оказалось, что за её пределами — пропасть.

Индикатор топлива замигал, и я съехала на ближайшую заправку. Пока пистолет был в баке, я зашла внутрь, чтобы купить бутылку воды. В горле стоял ком. Когда я вернулась в машину, на экране телефона высветился незнакомый турецкий номер. Коллекторы? Адвокаты? Я сбросила вызов. Но телефон зазвонил снова. И снова. На третий раз я сдалась.

— Слушаю, — бросила я в трубку.

— Елена Йылмаз? — голос на том конце был безликим, металлическим, без малейших интонаций.

— Да.

— Меня зовут Орхан, я представляю интересы компании «Гелиос Финанс». Нам перешли долговые обязательства фирмы «Эге-Текстиль».

Я похолодела. «Эге-Текстиль». Фиктивная фирма-прокладка, которую Мурат год назад уговорил меня открыть на своё имя. «Просто формальность, дорогая, для налоговой оптимизации». Я, дура, подписала, не глядя.

— Я не имею к этому отношения, — мой голос дрогнул. — Это фирма моего… бывшего мужа.

— Юридически, госпожа Йылмаз, генеральным директором и ответственным лицом являетесь вы. Речь идёт о сумме в два миллиона лир.

Два миллиона… У меня закружилась голова. Такой суммы у меня не было и никогда не будет.

— Это ошибка. У меня нет таких денег. У меня вообще ничего нет.

— Это не ошибка. Это долг. И мы крайне заинтересованы в его скорейшем погашении. У вас есть месяц, чтобы найти средства.

— Но я не могу! — почти закричала я.

— Вы можете, — в голосе прозвучала сталь. — Вы ведь умная женщина. Уверены, вы что-нибудь придумаете. Иначе… нам придётся искать другие способы мотивации.

Я молчала, не в силах вымолвить ни слова.

— Ваши родители, Светлана и Пётр Смирновы, ведь живут в России? — продолжил безликий голос. — Город Саратов, улица Чапаева, дом шесть, квартира сорок пять. Прекрасный город, я слышал. Наши партнёры иногда бывают там по делам. Было бы очень неприятно, если бы им пришлось навестить двух пожилых людей из-за долгов их дочери.

Телефон выпал у меня из руки и стукнулся о коврик. Это был не просто удар. Это был нокаут. Мурат. Это его прощальный подарок. Не пустырь в глуши. А долговая яма с удавкой на шее моей семьи. Он не просто выкинул меня из своей жизни. Он замуровал меня заживо.

Несколько минут я сидела, уставившись в одну точку, не в силах пошевелиться. Ужас сменился ледяной, всепоглощающей яростью. Ярость на него. На себя. На свою глупость и наивность. Нет, он не увидит моих слёз. Он не дождётся моего конца.

Я подняла телефон, сунула его в бардачок. Руки больше не дрожали. Я завела двигатель, и «Фиеста» с визгом сорвалась с места.

Машина мчалась на запад, навстречу закату. Небо над Эгейским морем пылало оттенками красного и оранжевого, словно отражая пожар в моей душе. Я гнала, не разбирая дороги, подгоняемая адреналином и ненавистью.

На пассажирском сиденье лежала папка. Клочок земли. «Козье пастбище». Моя единственная соломинка. Я не знала, сколько она стоит, но теперь это было неважно. Я продам её. Выжму из неё каждый куруш. Я вырву эти деньги из каменистой турецкой земли, даже если придётся грызть её зубами.

Потому что это больше не вопрос новой жизни.

Это вопрос выживания.

Глава 2

Ярость — отличное топливо. Лучше любого высокооктанового бензина. Она выжигает из мыслей всё лишнее: жалость к себе, страх, беспомощность. Оставляет только одну-единственную, добела раскалённую цель. Последние часы дороги я не чувствовала ни усталости, ни голода. Моё тело, привыкшее к мягкой коже «Мазерати», протестовало против жёсткого сиденья «Фиесты», но я не обращала на это внимания. Я вела машину, вцепившись в руль, и видела перед собой не изгибы дороги, а лицо Мурата в момент его триумфа.

Навигатор в телефоне, пристроенном на приборной панели, пискнул и сообщил, что нужно свернуть с шоссе. Асфальт сменился плотно укатанной гравийкой, которая вела куда-то в сторону моря, скрытого за холмами, поросшими серебристыми оливковыми деревьями. Пыль, поднятая колёсами, тут же подхватывал вездесущий ветер и уносил куда-то вглубь острова. Воздух, влетевший в открытое окно, пах не так, как в Стамбуле. Здесь не было смеси выхлопных газов, дорогого парфюма и жареных каштанов. Здесь пахло солью, нагретой на солнце хвоей и какой-то горьковатой травой. Запах дикой, необузданной свободы, который сейчас казался мне насмешкой.

Я приехала. «Козье пастбище». Мой единственный актив. Мой билет из долговой ямы, в которую меня с таким садизмом швырнул бывший муж. Я представляла себе этот участок очень хорошо, опираясь на презрительные реплики Мурата: заросший колючим кустарником склон, может быть, развалины старого пастушьего домика. Каменистая, выжженная солнцем земля, которая никому не нужна. Но сейчас, после звонка коллектора, даже такой кусок земли был лучше, чем ничего. Агенты по недвижимости, которым я звонила прямо с заправки, подтвердили: цены в Алачаты взлетели до небес. Какой-то крупный холдинг скупал побережье под застройку, и даже самые бесперспективные участки теперь стоили целое состояние.

Мой план был прост и жесток, как окружающий пейзаж. Найти второго владельца — по словам Мурата, какого-то троюродного племянника его бабушки, деревенщину, который наверняка и не подозревал о свалившемся на него счастье. Выкупить его долю за бесценок, пока он не опомнился. Если не согласится — припугнуть, надавить, шантажировать. Я слишком хорошо усвоила уроки своего мужа. А потом, став единоличной владелицей, продать всё к чертовой матери, отдать кровавые деньги шантажистам и уехать. Навсегда забыть Турцию как страшный сон.

Машина подпрыгнула на очередном ухабе. Впереди, за поворотом, показались ворота. Добротные, из тёмного, пропитанного морилкой дерева, совсем не похожие на вход на заброшенный пустырь. Я нахмурилась, сверяясь с картой. Нет, адрес тот. За воротами я ожидала увидеть бурьян, но вместо этого до меня донеслись звуки. Не только шум ветра и цикад. Музыка. Негромкая, с расслабленным ритмом. И смех.

Что за чёрт?

Я припарковала «Фиесту» у обочины, подняв облако пыли. Неуверенность боролась с раздражением. Может, какие-то туристы устроили пикник? Я решительно вышла из машины, хлопнув дверцей. Мой льняной костюм, ещё утром казавшийся верхом элегантности в стамбульском суде, здесь, на пыльной просёлочной дороге, выглядел абсурдно. Ветер тут же растрепал мою салонную укладку, превратив её в подобие вороньего гнезда.

На воротах висела небольшая, вырезанная из дерева табличка: «Buhta Vetrov. Özel Mülk». Бухта Ветров. Частная собственность.

Я толкнула тяжёлую створку. Она поддалась со скрипом. И я замерла.

То, что открылось моему взору, было настолько далеко от моих ожиданий, что мозг на секунду отказался обрабатывать информацию. Вместо заросшего колючками склона я увидела идеально ухоженную территорию. Слева, насколько хватало глаз, простиралась оливковая роща. Старые, кряжистые деревья стояли ровными рядами, земля под ними была расчищена. Справа, ближе к морю, виднелась широкая полоса песчаного пляжа. Десятки разноцветных воздушных змеев — кайтов — парили в небе, а другие лежали на песке, готовые к полёту. У кромки воды толпились люди в гидрокостюмах.

Чуть дальше, в тени деревьев, располагался стильный пляжный бар с крышей из пальмовых листьев. Вокруг него на деревянном настиле стояли столики, за которыми сидели загорелые, расслабленные люди, потягивали коктейли и смеялись. Играла музыка. Пахло свежесваренным кофе и солнцем.

Это был не пустырь. Это был процветающий, чёрт возьми, бизнес.

Первый шок сменился волной горячей, злой радости. Мурат! Он не просто врал, он лгал мне в лицо годами, называя это место «козьим пастбищем»! А сам, видимо, сдавал его в аренду или, может, это и был бизнес того самого «троюродного племянника». Тем лучше. Значит, земля стоит ещё дороже. Значит, мои проблемы можно будет решить одним махом.

Я расправила плечи. Чувство неуверенности испарилось. Это моя земля. Моя половина. А значит, и половина этого бара, этих оливок, этих разноцветных тряпок в небе. Я прошла через ворота, и каблуки моих туфель, созданных для полированного паркета, тут же предательски завязли в гравии. Плевать. С высоко поднятой головой я двинулась вглубь территории, ощущая себя генералом, инспектирующим захваченный плацдарм.

Взгляды, которые бросали на меня посетители, были смесью любопытства и недоумения. Я была здесь чужой. Белая ворона в дизайнерском костюме среди полуодетых, расслабленных курортников. Я игнорировала их, мой взгляд хищно выискивал того, кто тут главный. Менеджер, управляющий — кто-то, кому я могла предъявить свои права.

Моё внимание привлёк натужный грохот. В стороне от бара, почти у самой рощи, стоял старый дизельный генератор, тарахтевший, как трактор при смерти. Рядом с ним, склонившись, возился какой-то мужчина.

Вот он. Обслуживающий персонал.

Я решительно направилась к нему. Он стоял ко мне спиной, и я могла рассмотреть только широкие плечи, обтянутые выцветшей тёмной майкой, покрытой масляными пятнами, и мощные, загорелые до черноты ноги в простых шортах. На ногах — стоптанные сандалии. Волосы тёмные, спутавшиеся, в бороде, которую я разглядела, когда он на секунду повернул голову, пробивалась седина. Типичный местный работяга.

— Простите! — мой голос прозвучал резче, чем я планировала.

Он не отреагировал. Генератор тарахтел, заглушая всё.

Я подошла ближе.

— Эй! Мне нужен менеджер! — крикнула я, стараясь перекрыть шум.

Мужчина замер. Потом очень медленно, словно нехотя, выпрямился. Он оказался выше, чем я думала. Гораздо выше. Он повернулся ко мне. Я встретилась с его взглядом и на миг осеклась. Глаза были тёмными, почти чёрными, и смотрели они не просто внимательно, а как-то… насквозь. Словно рентгеном просвечивали всю мою злость, мою панику, моё отчаяние.

Он молча вытер руки грязной ветошью, которую вытащил из заднего кармана шорт. Его молчание было тяжёлым, оно давило. Я почувствовала, как во мне снова закипает раздражение.

— Вы меня слышите? — нетерпеливо процедила я. — Я — владелица этой земли. Я хочу видеть того, кто тут за всё отвечает. Немедленно.

Я сделала шаг вперёд, чтобы подчеркнуть свою значимость, и тут мой каблук попал в расщелину между двумя камнями. Раздался сухой треск. Я пошатнулась, едва не упав, и опёрлась о корпус тёплого от работы генератора, чтобы удержать равновесие. Чёрт! Мои любимые Jimmy Choo.

Мужчина едва заметно усмехнулся. Не улыбнулся, а именно усмехнулся — одними уголками губ. Эта почти невидимая реакция взбесила меня окончательно.

— Что смешного? — взвилась я. — Я требую позвать вашего начальника! Или вы хотите, чтобы я вызвала полицию и вас всех отсюда вышвырнули за незаконное использование чужой собственности?

Он снова окинул меня долгим, изучающим взглядом, задержавшись на сломанном каблуке, а потом снова посмотрел мне в глаза.

— Владелица? — его голос был низким и хриплым, как будто он им редко пользовался. — Интересно.

И это всё. Это всё, что он сказал.

— Что «интересно»? — я почти срывалась на крик. — Перестаньте тянуть время! Позовите управляющего!

Он сделал едва заметный шаг ко мне. Я невольно отступила. От него пахло машинным маслом, морем и чем-то ещё — терпким, мужским, запахом пота и солнца. Это был запах физического труда, запах, которого я не чувствовала в своём стерильном мире уже много лет.

— Начальник перед вами, — спокойно произнёс он. — И земля не продаётся.

Я замерла, не веря своим ушам. Этот… этот механик в грязной майке? Он — начальник? Он, должно быть, издевается.

— Вы? — я рассмеялась, но смех получился нервным, срывающимся. — Не смешите меня. Вы не похожи на владельца бизнеса. Вы больше похожи на того, кто чинит здесь туалеты. А теперь серьёзно. Я не собираюсь с вами разговаривать. Мне нужен тот, кто подписывает документы.

Его лицо не изменилось. Оно было похоже на высеченную из камня маску. Ни злости, ни обиды. Только холодное, тяжёлое спокойствие.

— Я подписываю документы. И я повторяю для стамбульских принцесс на сломанных каблуках: эта земля — мой дом. И она не продаётся. Ни за какие деньги.

Стамбульская принцесса. Это было сказано беззлобно, как констатация факта, но ударило сильнее пощёчины. Он видел меня насквозь. Видел моё прошлое, моё настоящее, всю мою смешную трагедию.

— Вы не имеете права решать один! — закричала я, чувствуя, как слёзы ярости подступают к глазам. — У меня пятьдесят процентов! Я совладелица!

— Сочувствую, — ровным тоном ответил он. — Но это ничего не меняет. А теперь, если вы закончили представление, прошу вас покинуть частную территорию. Вы мешаете мне работать и пугаете моих клиентов. Выход там.

Он небрежно махнул рукой в сторону ворот, из которых я пришла. Затем развернулся и снова склонился над своим тарахтящим генератором, демонстрируя, что аудиенция окончена.

Меня ещё никогда в жизни так не унижали. Даже Мурат, со всей его жестокостью, всегда соблюдал приличия. А этот… этот дикарь просто выставил меня за дверь моего собственного дома.

Меня трясло. Кровь стучала в висках. Я стояла посреди этого райского уголка, который оказался адом, на одном целом каблуке, и чувствовала себя абсолютно раздавленной. Но ярость, моё верное топливо, снова вспыхнула, выжигая унижение.

Ах так? Ты думаешь, я просто развернусь и уйду, поджав хвост? Ты ещё не знаешь, с кем связался. Ты не знаешь, на что способна женщина, которой нечего терять.

Я развернулась и, хромая, пошла к воротам. Я не смотрела на него, но чувствовала его взгляд на своей спине. Он ждал, что я уйду.

Выйдя за ворота, я достала из кармана телефон. Руки слегка дрожали, но голос, когда я заговорила, был твёрдым и ледяным. Я набрала номер, который нашла утром в интернете.

— Жандармерия. Добрый день.

Я сделала паузу, глубоко вдохнула и продолжила громко, отчётливо, чтобы ветер донёс мои слова до ушей бородатого дикаря у генератора.

— Здравствуйте. Меня зовут Елена Йылмаз. Я хочу заявить о незаконном захвате моей частной собственности по адресу…

Глава 3

— Госпожа, я понимаю ваше негодование, но это гражданский спор, а не вооруженный захват.

Голос офицера жандармерии был ровным и до того уставшим, что казалось, он произносил эту фразу по десять раз на дню. Я смотрела на него, не в силах до конца осознать смысл сказанного. Мой праведный гнев, моя уверенность, с которой я влетела в этот душный, пахнущий дешевым табаком и пылью кабинет, разбились о его невозмутимое спокойствие, как волна о бетонный пирс.

Я ожидала чего угодно: вызова группы захвата, составления протокола, немедленного выезда на место происшествия. В моей стамбульской жизни любой вопрос решался одним звонком. Деньги, связи, имя Мурата-бея — эти три кита держали мой мир, и я, признаться, совершенно забыла, что за его пределами существуют другие законы. А здесь, в крошечном помещении, где на стенах висели выцветшие плакаты с изображением Ататюрка, а вентилятор на потолке лениво гонял горячий воздух, мое имя, моя история, моя трагедия не производили ровным счетом никакого впечатления.

— Как «гражданский спор»? — переспросила я, чувствуя, как голос начинает предательски дрожать. — На моей частной собственности находится посторонний человек! Он устроил там бизнес, он использует мою землю! Я — владелица! Вот документы!

Я снова ткнула пальцем в папку, лежащую на его столе. Офицер, мужчина средних лет с густыми усами и глубоко посаженными глазами, даже не взглянул на нее.

— Елена-ханым, — он вздохнул, и в этом вздохе было больше сочувствия, чем во всех словах утешения, которые я слышала за последние полгода. — Судя по вашим же документам, вы владеете пятьюдесятью процентами. Так?

— Так! — отрезала я.

— А остальными пятьюдесятью процентами владеет Демир-бей Аслан. Так?

— Какой-то там Аслан, да! Но он…

— Он такой же законный владелец, как и вы, — мягко, но непреклонно прервал он меня. — Мы не можем его «вышвырнуть». Это было бы превышением полномочий. Вы оба имеете равные права на эту землю. Если вы не можете договориться, кто и как ее использует, вам нужно обращаться не к нам, а в суд. Или для начала — к нотариусу, чтобы он разъяснил вам все тонкости вашего долевого владения.

Суд. Нотариус. Слова, от которых у меня заломило в висках. Это означало время. Это означало деньги, которых у меня не было. Это означало, что моя стремительная, кавалерийская атака провалилась, даже не начавшись. Я попала в вязкое болото турецкой бюрократии, и каждый мой рывок лишь глубже затягивал меня в трясину.

— Но он не пускает меня туда! Он выставил меня! — я предприняла последнюю, отчаянную попытку.

Офицер посмотрел на меня с чем-то вроде профессионального любопытства. Он окинул взглядом мой льняной костюм, который успел измяться и покрыться пылью, мои туфли, одна из которых была с безнадежно сломанным каблуком, и снова вздохнул.

— Вы можете написать заявление о чинении препятствий в пользовании собственностью. Мы его примем. Проведем проверку. Опросим свидетелей. Это займет… — он неопределенно пошевелил пальцами в воздухе, — какое-то время. Но, Елена-ханым, поймите, самый быстрый и правильный путь для вас сейчас — это досконально изучить свои права и обязанности как совладельца. Поверьте моему опыту.

Я молча поднялась. Спорить было бесполезно. Стена. Непробиваемая, вежливая, равнодушная стена закона, который, как выяснилось, был не на моей стороне. Я вышла из здания жандармерии на залитую беспощадным солнцем улицу и на мгновение ослепла. Мир вокруг жил своей жизнью: гудели машины, смеялись дети, из ближайшей кофейни доносился аромат свежей выпечки. А я стояла посреди всего этого, как потерпевшая кораблекрушение. Мой спасательный плот, на который я возлагала все надежды, оказался дырявым корытом.

«К нотариусу», — стучало в голове. Я села в раскаленную, как печка, «Фиесту» и поехала по указателям в центр городка, чувствуя, как внутри вместо ярости разрастается холодная, липкая тревога.

***

Контора нотариуса располагалась на тихой улочке, утопавшей в зарослях бугенвиллии. Она была полной противоположностью стамбульским офисам из стекла и бетона. Старая каменная кладка, тяжелая деревянная дверь, а внутри — полумрак, тишина и густой запах старой бумаги, сургуча и времени. За массивным дубовым столом, заваленным папками, сидел пожилой, абсолютно седой мужчина в очках с толстыми линзами. Он был похож не на юриста, а скорее на архивариуса или библиотекаря, хранителя древних тайн.

Я вошла, и единственным звуком в помещении стал стук моего уцелевшего каблука по каменным плитам. Нотариус поднял на меня глаза поверх очков. Взгляд был спокойным, изучающим, без тени удивления. Казалось, он видел таких, как я, каждый день. Женщин на грани, с последней надеждой в глазах.

— Добрый день, — прошептала я, чувствуя, как вся моя былая уверенность испарилась в этой густой, пропитанной вечностью тишине. — Мне… мне нужна консультация.

Я протянула ему папку. Он принял ее своими сухими, покрытыми пигментными пятнами руками и с какой-то ритуальной медлительностью раскрыл. Он читал долго, неторопливо, водя пальцем по строчкам, словно вчитываясь в каждое слово, в каждую запятую. Я стояла перед его столом, не решаясь присесть, и чувствовала себя студенткой на экзамене, от которого зависит вся моя дальнейшая жизнь.

— Да, — произнес он наконец, и его голос, скрипучий, как несмазанная дверь, заставил меня вздрогнуть. — Долевая собственность. Пятьдесят на пятьдесят. Елена Йылмаз, урожденная Смирнова, и Демир Аслан. Все верно.

— Верно, — выдохнула я, вцепившись пальцами в ремешок сумки. — Но… офицер в жандармерии сказал… В общем, я хочу продать свою долю. Я не могу ее продать?

Нотариус снова опустил глаза в документ.

— Давайте посмотрим… — пробормотал он, перелистывая страницу. — Так, так… дарение, наследование, использование… ага, вот. Пункт седьмой. Отчуждение собственности.

Он снял очки, протер их кусочком замши, снова водрузил на нос и начал читать вслух. Медленно, отчетливо, словно забивая гвозди в крышку моего гроба.

— «Продажа, дарение, обмен или любое иное отчуждение всей или части долевой собственности…» — он сделал паузу, подняв на меня взгляд, — «…возможно исключительно при наличии обоюдного, нотариально заверенного письменного согласия обоих совладельцев. Сделка, совершенная без согласия второго совладельца, считается ничтожной».

Ничтожной. Это слово повисло в воздухе, вязкое и тяжелое.

— Что… что это значит? — мой голос был едва слышен.

— Это значит, Елена-ханым, что вы не можете продать свою долю без подписи господина Аслана. И он не может продать свою без вашей. Вы можете продать только весь участок целиком, и только в том случае, если вы оба этого захотите и явитесь сюда вместе.

У меня подогнулись колени. Я оперлась рукой о край стола, чтобы не упасть.

— Но… это же моя собственность! Моя половина! Я не могу просто… избавиться от нее?

— Не в этом случае, — терпеливо объяснил нотариус. — Этот пункт был внесен в первоначальный договор дарения, который составляла бабушка вашего бывшего мужа. Вероятно, она хотела, чтобы земля осталась в семье и ее не распродали по частям. Это довольно распространенная практика для старых семейных владений.

Бабушка Мурата. Старая, хитрая лиса, которую я видела всего пару раз в жизни. Даже после смерти она дотянулась до меня своей костлявой рукой и затянула петлю на моей шее. А Мурат… он знал. О, он точно знал об этом пункте. Он не просто бросил мне бесполезный клочок земли. Он запер меня в клетке с дикарем, а ключ выбросил в море. Весь его «прощальный подарок» был одной большой, садистской насмешкой. Я представила его лицо, его самодовольную ухмылку, и меня затошнило.

— А… а если я заставлю его? Через суд? Заставить его выкупить мою долю?

— Суд может обязать его не чинить вам препятствий в пользовании вашей половиной. Вы можете, например, потребовать права проживать в одном из строений на участке. Но заставить его выкупить вашу долю или продать свою… нет. Закон не может заставить человека отказаться от своей собственности против его воли.

— Но мне нужны деньги! — почти закричала я, и в голосе прорвалась вся моя паника, все мое отчаяние. — У меня долги! Огромные! Мне угрожают!

Нотариус смотрел на меня с тем же спокойным, профессиональным сочувствием.

— Мне очень жаль, ханым. Искренне. Но закон есть закон. Единственный ваш выход — договориться с господином Асланом.

Договориться. Легко сказать. С человеком, который смотрел на меня, как на пустое место, и смеялся мне в лицо.

Я вышла из конторы, шатаясь. Мир потерял четкость, краски смешались в одно мутное пятно. Юридический капкан захлопнулся. Я была в ловушке. Без денег, без жилья, без будущего, прикованная невидимой цепью к человеку, который меня презирал, и к земле, которая стала моей тюрьмой.

***

Я не помню, как вела машину обратно. В голове был туман. Я ехала на автопилоте, а перед глазами стояли сцены одна страшнее другой: вот коллекторы приходят к моим пожилым родителям в Саратов, вот я остаюсь на улице, когда закончатся последние деньги, одолженные Светой. Ярость, которая до сих пор была моим топливом, иссякла. На ее месте остался только ледяной, всепоглощающий страх.

Когда я подъехала к воротам «Бухты Ветров», солнце уже клонилось к закату. Небо пылало, окрашивая море и холмы в драматичные оттенки оранжевого и багрового. Эта красота казалась издевательством.

Я оставила машину и вошла на территорию. Музыка в баре играла тише, посетителей стало меньше. Я нашла его почти на том же месте, у генератора, который сегодня, на удивление, молчал. Демир стоял на коленях перед большим, расстеленным на земле кайтом и что-то чинил в стропах. Он был так поглощен своим занятием, что не заметил моего приближения.

Я остановилась в нескольких шагах от него, не зная, как начать. Вся моя спесь, все мое высокомерие, вся моя злость — все это осталось там, в пыльной конторе нотариуса. Передо мной стояла не «стамбульская принцесса», а просто женщина на грани.

— Я… — начала я, и голос сорвался.

Он поднял голову. Его глаза, темные в наступающих сумерках, ничего не выражали. Он просто смотрел, ожидая.

— Я была у нотариуса, — выдавила я. — Я знаю. Про пункт в договоре. Про то, что я ничего не могу сделать без вашего согласия.

Я сделала паузу, надеясь увидеть хоть какую-то реакцию. Но его лицо оставалось непроницаемым.

— Послушайте, — я шагнула ближе, и мой голос зазвучал отчаянно и жалко. — Я понимаю, что это ваш дом. Я все понимаю. Но войдите в мое положение. У меня нет ничего. Вообще ничего, кроме этой половины земли. Мой бывший муж… он повесил на меня огромный долг. У меня есть месяц, чтобы найти два миллиона лир. Месяц. Иначе… иначе пострадают мои родители. Они старые, они живут в России, они ни в чем не виноваты.

Я говорила быстро, сбивчиво, вываливая на него все, как на духу. Мне было уже все равно, как я выгляжу. Гордость была непозволительной роскошью.

— Я не прошу много. Я не буду торговаться. Назовите любую цену. Любую! Сумму, которая будет вам подъемна. Я подпишу все, что нужно, и исчезну. Вы меня больше никогда не увидите. Просто… просто дайте мне хоть что-то, чтобы я могла откупиться и начать все сначала. Пожалуйста.