Read the book: «1985. Что для завтра сделал я?»

1985. Что для завтра сделал я?

«Повзрослевший, я любил Союз не за то, каким он был, а за то, каким он мог стать, если бы по-другому сложились обстоятельства. И разве настолько виноват потенциально хороший человек, что из-за трудностей жизни не раскрылись его прекрасные качества?»

Михаил Елизаров. «Библиотекарь».

24.04.85. Среда. Вечер.

«Вот Гришка-то Попыванов в этот вечер шабашить пошёл на рампу – за червонец разгружать вагоны с рубероидом!». Шура Рохлин двинул на танцы в ДК «Космос», ведь в этом году такой головокружительный апрель!

Радостный весенний воздух бередил душу и беспокоил сердце, разливался по венам беспокойным предчувствием и взрывался внутри невысказанным ликованием. Томительно захватывает дух неминучим гибельным восторгом! Девчонки наконец-то скинули модные безразмерные всеобъемлюще-повсеместные спортивные куртки и болоньевые плащи по щиколотку с сапогами-луноходами и нарядились кто в олимпийки, кто в ветровки, кто в мамин реглан, кто в джинсы, кто в брюки, кто в юбки выше колена. Кто-то в туфлях-лодочках, кто-то в кроссовках, а кто и в сапогах старшей сестры. Намного завлекательней рулона рубероида, который Гришка на шабашке за десятку обнимает! И пусть сегодня погода пасмурная и серая, но тем лучше – тем томительнее ожидание момента, когда распустятся набухающие почки и природа заявит о себе во весь голос и в полный рост!

Гриша посмотрел на стену ДК, на мозаику. Там одинокий космонавт в скафандре отчаянно тянется к небу, к тайнам мироздания. Он – сам разум! Но над космонавтом, гораздо ближе к небесным телам, уже на границе стратосферы, фигуры обнявшихся мужчины и женщины. Они – любовь! Значит, любовь выше разума. В этот вечер понять аллегорию можно было только так. И никак иначе.

Из окон «Космоса» громыхали «Золотая лестница», «Крыша дома твоего»¹, «Трава у дома»², потом кто-то вызывал капитана Африку³, затем спели про прекрасное далёко⁴, а когда заиграла «Шизгара!»⁵, то Шура ощутил такое самозабвенное упоение моментом, что захотел остаться в нём навсегда. Радостные, открытые лица с глазами, полными посконного, настоящего счастья закрутились искрящимся хороводом, магической каруселью, душистым водоворотом, исполненным фурора смерчем, радостным ураганом! Кто-то подпевал то, что пели, а кто-то – то, что слышал, но всё это сливалось в поток, в единый мыслящий и счастливый живой организм. В дружный муравейник, в шумный улей, где каждый радуется друг другу, готов поддержать и подставить плечо: не из корысти, карьеры, лицемерия или похоти, а из-за самого факта сосуществования. Рохлин оказался в самом центре этого циклона, в сжимающейся вековечной спирали…

Домурлыкала своё голландская гитара и окна закрылись. Еле заметная тень, принесённая лёгким ветерком с востока, накрыла танцплощадку. Стало прохладнее. Толпа застыла в вечернем сумраке, кое-где освещаемом еле видным грязно-охренным светом ночного фонаря.

В этот же момент со стороны улицы Пугачёва раздался свист и в сторону танцплощадки мерным шагом двинулась шеренга одинаково одетых крепких молодых парней:

«Не носите джинсы «Levi`s»

В них ебли Анжелу Дэвис!

Вы носите джинсы «Lee»

В них Анжелу не ебли!»

«Филейские, мать их, курву…». С противоположной стороны, из дворов улицы Левитана, молча вышли и рассыпались в такую же цепь такие же одинаковые, но другим обычаем, крепыши:

«Новая зелень проложит дорогу!

На юго-западе смерть бандерлогам!»

«Филейка – от трусов наклейка!»

И началось…

Только что танцевавшие люди быстро всё поняли и кинулись врассыпную. Убежать удалось не всем. Гопники с громким гоготом лапали девчонок -одной раскосой рванули синюю кофту и красные пуговицы разлетелись во все стороны. А парням отвешивали смачные пинки и звонкие подзатыльники. Плевали убегавшим вслед. Тех же, кто по растерянности или безрассудству вставали на пути движущихся друг к другу цепей, били уже всерьёз.

Вот пятеро молодых сельмашевских рабочих сами пошли стенкой против филейских и немало преуспели. Ещё бы! Трое орудовали ремнями с заточенными широкими армейскими пряжками, а у двоих под по́лами пиджаков были спрятаны цепи от бензопилы. Видимо, они уже не в первый раз ходили на танцы. Такой грозной фалангой двинулось отделение сельмашевских слесарей на батальон филейской шпаны. Пару раз пряжкой прилетало по высунутым вперёд рукам и ногам. Раздались удивлённые вскрики, переходящие в скулёж. Самый безрассудный филеец выступил вперёд и хотел что-то крикнуть, но не успел – получил цепью наискось чуть выше уголка рта, прямо под правый глаз: кожа лопнула и на лице будто открылся новый рот. В открывшуюся рану стало видно зубы, желтую фиксу и непривычно высокие дёсны, а задуманный природой рот обиженно и досадливо скуксился, будто выдыхал неожиданно крепкий табак. Парень схватился за лицо, попытался приставить губу обратно и с мычанием и ужасом убежал. Остальные отступили, дрогнули, изрядно смешались и готовы были уже расступиться… Остервенившийся сельмашевец поднял цепь над головой и грозно замахнулся. Вдруг из толпы филейских вперёд выпрыгнул невысокий, но крепко сбитый очень проворный человек, который бросился стрелой на ряды рабочих – пантерой прыгнул и сбил плечом того, который поднял руку слишком высоко, и, ещё не успев приземлиться, ударил находящегося справа рабочего резиновой палкой в подколенную ямку, «по тормозам». Рабочий охнул и осел. «Миша! Ты король!». Филейские опомнились, навалились и затоптали работяг. Что с теми сталось, Рохлин уже не видел.

Со стороны улицы Левитана бой приняли трое курсантов вертолётного училища. У них не оказалось цепей и пряжек, зато они прилежно ходили на занятия самбо. Лётчики прижались спина к спине и образовали крутящийся против часовой стрелки треугольник, осыпая противников ударами рук и ног, подступиться к которому было непросто, пока из темноты не вышел лидер юго-западных – двухметровый Вотя. Тот просто стал со всей силы бить по корпусам низкорослых курсантов. Если бы это был боксёрский поединок, то по очкам перевес был за лётчиками – на один удар Воти они отвечали тремя, но каждый удар Воти сбивал дыхание и даже попадая в плечо был подобен кувалде. «Заебу, замучаю, как Пол Пот Кампучию!». Удары курсантов были многочисленны, но достигали цели уже на излёте. Спустя минуту троица не устояла, дрогнула – их затоптали и смяли. Рохля видел, как одного самбиста Вотя оттащил в сторону, завёл руки назад и со всей силы ударил коленом между лопатками. Тот ласточкой ударился головой о бордюр и обмяк в неестественной позе.

Пока юго-западные приближались к филейским сквозь редеющую толпу, Рохля видел немало свёрнутых челюстей, разбитых носов и выбитых зубов. Когда он понял, что убежать не удастся и скоро дойдёт и до него, то решил принять бой, хотя колени дрожали и липкие от пота ладони не могли, не хотели сжаться в кулак.

Но вдруг откуда-то издалека, словно из желейного тумана, раздался звук милицейской сирены. Жёлто-синяя машина неторопливо ехала по улице Пугачёва со стороны кинотеатра, сверкая проблесковыми маяками и освещая округу дальним светом. Пыл районных быков тут же утих, они организованно отступили и растворились во дворах. Как будто никого и не было. Шура восторжествовал и хотел отблагодарить свою счастливую звезду, но в этот момент получил по затылку чем-то тупым и тяжёлым. Он схватился за затылок, тело обмякло, а ноги бессильно подкосились. И всё померкло.

Шура не знал, как долго пробыл без сознания. Он лежал лицом в землю, милицейской сирены не было слышно. Зато пошёл дождь. Мягкий, тёплый, неожиданный для этой поры ласковый грибной дождь. Наверное, это даже к лучшему, подумал Рохлин – поможет прийти в себя и хоть немного освежит. Но тут же Шура понял, что это не дождь, а струя. Ослабевающая тёплая и мерзкая струя… Рохлин поднял глаза – над ним склонилось смеющееся рябое продолговатое лицо парня немного старше двадцати лет. Тот был одет в цветную рубашку, а на плече висела сумка с надписью «AC/DC». Рохлин опустил взгляд и увидел торчащий из ширинки длинный и тонкий бледный член с чуть приоткрытой головкой, с которой капали последние капли мочи.

– Ты же пидарас, бля! – Рохля хотел вскочить, но ноги не слушались, и он, как на шарнирах, осел назад, успев подставить правую руку. Гопник заржал и нарочно не торопясь, вразвалочку, пошёл по танцплощадке, смело ступая грязными резиновыми сапогами по лужам и свернул за здание ДК. Ещё лёжа, Рохля в бешенстве вытер рукавом лицо и смог кое-как наконец встать. Он попробовал догнать уходящего, побежал, но снова потерял равновесие, опёрся о стену и, пытаясь побороть головную боль, сильно зажмурился и опустил голову.

– Гражданин, что тут делаем? Ваши документы!

Рохлин открыл глаза и увидел перед собой озабоченное усатое лицо в фуражке. Милиционер подозрительно, но с тем и сочувствующе смотрел на растрёпанного юношу. Рохлин хотел объясниться и попросить помочь догнать ушедшего насмешника, но, набрав побольше воздуха в лёгкие, только лишь удивлённо захлопал ртом. Его тут же густо и обильно вырвало. Выражение лица милиционера исказилось презрением и брезгливостью.

– Вась, ну-ка подсоби голубчика принять! – усатый крикнул другому милиционеру, который внимательно изучал лужу чего-то тёмного и густого, в чём в лунном свете поблёскивало что-то молочно-белое.

Рохля почему-то пробормотал:

– Вот тебе «Луна и грош», блин. Моэм, мать его так…

– Вымоем, вымоем… – Милиционер без усов подошёл и взял Рохлю под левую руку. – Не боись, дорогой… Ты обоссался что ли?

Рохлин только помотал головой.

– В вытрезвитель голубчика?

– Куда ещё-то?

Брезгливо придерживая Рохлю под руки, милиционеры довели его до машины и усадили в «козтяник». Там пахло дивной смесью из застоявшегося запаха немытых ног, нутряной грязи и какой-то химии из стоматологического кабинета.

Машина медленно петляла по тёмным улочкам, пока не остановилась у двухэтажного здания, один из входов в которое освещал матовый жёлтый тусклый фонарь.

Дверь «козлятника» открылась:

– Эй, ты! Сам слезешь?

– Попробую…

– Ты придержи его, а то грохнется – нам потом отвечать.

– Так ты и держи, если такой заботливый!

– Ладно, давай вдвоём…

Милиционеры чуть не на кончиках вытянутых пальцев повели Рохлю в помещение вытрезвителя. За столом под зелёной лампой сидел фельдшер, рядом лежала книга в мягкой обложке – «Отягощённые злом». Фельдшер устало зевнул и посмотрел на вошедших:

– Бухой что ли?

– Ещё бы! Блевал, обоссался…

Фельдшер внимательно осмотрел Шуру с сверху вниз, а потом снизу вверх.

– А брюки у него тогда почему сухие?

– Сухие? Но смотри, как тащит! Чуешь, нет?

– Тащить-то тащит… Садись-ка, дорогой, на кушетку…Так, следи глазами за пальцем… Хм… А снимай-ка ты ботинки. Сам снимешь? Молодец! Теперь носки…

Фельдшер провёл рукояткой молотка по подошве Рохли. Пальцы вытянулись вверх.

– Мужики, вы надо мной стебётесь? Да он же трезвый! У него сотрясение с ярко выраженным рефлексом Бабинского! Его в травматологию надо немедленно! Советского гражданина избили и поглумились, а милиция его в вытрезвитель тащит! – фельдшер схватил телефон и принялся энергично крутить диск.

Усатый милиционер встрепенулся:

– Ты куда звонишь?

– Перевозку хочу вызвать, чтобы доставили.

– Да мы сами его отвезём!

Фельдшер повесил трубку.

– Тогда протокол о доставлении в медвытрезвитель составлять незачем… Везите, чего ждёте?

Рохлин вдруг понял, что если его сейчас отправят в больницу, то никакого монтажа градирни Аргунской ТЭЦ в его жизни может не случиться. Хотя Шура студентом не был, но ему посчастливилось вписаться в летнюю бригаду. Та ездила шабашить уже который год – коллектив был опытным и сплочённым, но один из постоянных членов закончил аспирантуру и заявил, что он в кои веки хочет отдохнуть, а то «У всех каникулы, а я с первого курса – без продыху!». Загордился, подумали остальные и подвернулся им Шура. Вернее, его им «подвернул» Гриша Попыванов. А Шура Рохлин и не будь дураком, согласился – немного удачи и осенью можно будет «горбатого⁶» взять! Ну, «горбатого» – не «горбатого», но «Иж Планету-4⁷» – точно. Представил, как приедет к своей кочегарке не на автобусе, а на машине и как директор с бухгалтером ахнут… К тому же работу обещали несложную – крути себе гайки с болтами, одно что – на высоте. Так со страховкой же! А места – закачаешься! Горы, солнце, Кавказ! Минеральная вода чуть не в каждой колонке – хоть упейся. И город там рядом, пожалуй, не хуже Кирова будет. Тоже три университета, три театра, филармония. Но побогаче – нефть перерабатывают для всего Союза. Во время войны все советские истребители на их керосине летали! Зима там мягкая, лето – жаркое. Река Сунжа и Чернореченское водохранилище. Хочешь купайся, а хочешь рыбачь. И лес там не сплавляют, как по нашей Вятке. Значит, топляков, на которых все снасти оставишь, нету. Красота!

Так что и подшабашить, и осмотреться. Если делать ноги к югу, то лучше ведь не на курорты, типа Сочи или Ялты, где зимой что делать – непонятно, а туда, где промышленность, чтобы круглый год при деле быть…Так что наплевать мне на этого Бобинского – к концу-то мая точно всё уляжется.

А прямо сейчас остро хотелось как можно скорее в полную ванну залезть, хорошенько вымыться и переодеться. А ехать с «Дружбы» на Театральную площадь в травматологию, чтобы там отсидеть очередь, а потом неизвестно как ехать обратно на «Дружбу»⁸ …

– Товарищи милиционеры. Отпустите меня, а? Я тут недалеко живу. Зачем вам со мной возиться?

После небольшой паузы, безусый милиционер ответил:

– Ну, гражданин Рохлин…Если вы не желаете писать заявление о противоправных действиях…

– Не желаю. Спасибо.

Милиционеры переглянулись, усатый кивнул бритому.

– Тогда всего вам доброго!

От вытрезвителя до дома Шуре нужно было пересечь двор, но это оказалось не так просто. Штормило. И ноги чугунные. По пути опёрся на трансформаторную будку, закрыл глаза, вздохнул и выдохнул, а когда снова открыл глаза, то увидел перед собой маленький и нежный кустик крапивы:

« «Не огонь, а жжётся

В руки не даётся.

Выросла под ивою

И звать её…»

И не жжётся, и не под ивою. Кругом одно враньё! С детства в уши клизму ставят, козлы вонючие…» – Шура плюнул, собрался с силами и пошёл к дому, но сразу заходить в подъезд не стал, решил на минуту присесть на лавочку. Отдышаться. В это время со стороны улицы Щорса во двор зашёл Гриша Попыванов. Усталый, но довольный. С новеньким красным портретом Ленина в кармане, а не с сотрясением. От бодрого Гриши сильно пахло по́том. От унылого Шуры пахло затхлым мышиным подвалом.

– Ну, что, старик? Как время провёл? – Гриша хлопнул приятеля по плечу.

– Да так себе, блин… – Шура посмотрел приятелю в глаза и тот всё понял. И почувствовал.

– Ты подрался что ли?

– Скорее, со мной подрались… По затылку треснули, а я и вырубился.

Гриша сел перед Шурой на корточки, внимательно заглянул в лицо:

– Долго был без сознания?

– Не помню… Может, минут пять.

– Так, не уходи, жди меня.

Спустя три минуты Гриша вернулся, держа в руках две упаковки таблеток и одну бутылочку:

– Вот, цитрамон – его сразу две таблетки выпей, а потом пей по одной два раза в день после еды. А папаверина, вот этих, выпей сегодня одну, по потом три раза в день по одной. Корвалолу сегодня перед сном капель тридцать.

Шура уважительно посмотрел на Гришу:

– Ты ж на инженера учишься, а не на доктора…

– Я когда боксом на третьем курсе занимался, так про сотрясения много слышал и на всякий случай держал это добро в аптечке. А потом надоело, а таблетки остались. Теперь тебе лучше отдам – одно что срок годности выйдет. Так что не благодари! Пошли лучше, я тебя до квартиры провожу.

24.04.85. Среда. Поздний вечер.

Тишина… Тишина бывает плотная, как туман перед рассветом в еловом буреломе; бывает тревожная, как взметнувшаяся из высокой травы на нетоптаной опушке сойка; бывает гнетущая и давящая, как густое ноябрьское черное небо ночью в тайге; бывает тишина беспросветная, как святочная прорубь на пруду с заброшенной остановившейся мельницей … Но юная тишина за окном с чуть приоткрытой форточкой была радостной, лёгкой и до трепетного звона прозрачной. Такой, что на окраине Лянгасово, на втором этаже кирпичного дома у лесничества было слышно, как на другом конце посёлка гремят на сортировочной станции вагоны и по громкоговорителям объявляли, что «на четвёртый ходовой из Чухломинска прибывает маневровый тепловоз». Запахи проснувшихся деревьев, прелых павших листьев, талой воды и тепла смешивались в торжественный весенний дух: вселяли легкомысленную надежду, что уж теперь-то всё будет так, как надо, как заведено, и как до́лжно – нужно только подождать, когда пройдут тёплые грозы и тогда… Но ничего не до́лжно, ничего не заведено, ничего не надо, а будет так, как будет. Как обычно. Как всегда.

За этим окном с чуть приоткрытой форточкой в комнате за письменным столом сидели и беседовали две девушки-филологини, студентки последнего курса. Хозяйку звали Лариса – это была как будто сошедшая с полотна Модильяни высокая худощавая девушка с тёмными волосами. Её гостью звали Людмила, – та была чуть ниже ростом, телосложение её можно назвать средним, волосы каштановые, а глаза, как ноябрьский закат в Севастопольской бухте.

На столе – большой глиняный чайник, две чашки, два блюдца и нарядная картонная коробка конфет «Птичье молоко». Лариса взяла одну, откусила и положила остаток на край чайного блюдца:

– А ты знала, что дальневосточный агар-агар содержит много йода и поэтому хорошо влияет на щитовидку? А здоровая щитовидка – это контроль над своими эмоциями и всегда хорошее настроение!

Людмила, которая пока ещё только наливала себе чай в чашку, сначала искоса посмотрела на коробку конфет, потом на надкушенный кусочек на блюдечке подруги, а после подняла взгляд на Ларису. Сразу же всё поняла, но на всякий случай спросила:

– Откуда такой интерес и осведомлённость?

– Да Гриша прожужжал все уши… – Лариса замялась и подняла взгляд куда-то в угол комнаты, словно глядела через левое плечо подруги, потом улыбнулась и стала нараспев басовито вещать: – «Целых два года технологи всей страны бились над решением задачи и только на Дальнем Востоке…».

– Это тот твой приятель из фотокружка? – Людмила улыбнулась уголком рта.

– «Приятель»! Тоже скажешь… Коллега! Пионерам по очереди объясняем, чем проявитель от фиксажа отличается… – Лариса улыбается Людмиле краешками глаз. – Так вот Гриша загорелся идеей развивать пищевую советскую промышленность, – Лариса сдвигает брови и начинает как будто с трибуны декламировать тем же тоном: «У нашей страны самая большая в мире морская граница, а мы и десятой доли этих богатств не используем! Японцы на островах кое-как ютятся и от своей скудости сто миллионов душ океаном обеспечивают! Их ядерной бомбой взрывали, а всё нипочём – жируют! А у нас ресурсов, земли, моря – целый океан, а от дефицита йода треть населения страдает! Достаток и счастье миллионов под ногами валяются, а нам поднять лень!» – Лариса откидывается на спинку стула и принимает свою обычную позу. – Вот как раз в рамках этой агитации он мне конфеты и подарил.

– Вкусные, кстати!

– Это да. Рассказывал, как сейчас дикую морскую капусту водолазы серпами на дне морском собирают – ровно крестьяне при царе, а надо к вопросу подойти хозяйственно и строить фермы с комбинатами, как в Китае или Индонезии. После диплома хочет на Дальний Восток устроиться и это дело продвигать. Хорошо, что он этой идеей загорелся.

Людмила недоверчиво посмотрела на подругу:

– А чего хорошего от того, что такой Прометей на другой конец страны умчится?

Лариса вздохнула:

– Хорошо то, что он не унывает и виду не подаёт, что печалится. У него отец умер и теперь завод квартиру забирает.

– То есть как это – забирает?

– Так и забирает. Когда семье квартиру давали, то получали на отца Гриши, его мать и самого Гришу. Но когда Гриша в институт поступал, то его перепрописали к тётке в Зуевку. Хотели помочь, потому что конкурс там чуть не два десятка человек на место и надо двадцать девять баллов из тридцати. То есть две «четвёрки» и «до свидания!».

– Ну, понятно. При прочих равных человека с района бы взяли, а горожанина отодвинули.

– Но увёртки оказались не нужны – Гришу в числе первых зачислили. А вот обратно в квартиру его прописать забыли. Так вот у Гриши матушка умерла после Нового года, а отец две недели как.

– И у завода на балансе образовалась пустующая квартира в центре города…

– Да-да. Грише по-человечески дадут до осени пожить, а там уж – извини. Вот он и решил податься куда глаза глядят. А глядят они от Кирова подальше.

– А сколько ж его родителям было?

– В том и дело, что чуть за сорок. И один за другим сгорели, считай.

– А откуда они? Где работали?

– Из Челябинской области. Как-то посёлок называется… Кыштым⁹, кажется. После института их обоих по распределению направили на Чепецкий химический завод.

– Ну, тогда понятно.

– Что понятно?

– Так сфера особого внимания.

Лариса с недоумением посмотрела на подругу. Людмила выговорила, будто каждое слово весило полтора килограмма:

– Ядерная отрасль, понимаешь? Поэтому, видимо, он так и загорелся идеей защиты щитовидки.

– А я вот как-то одно с другим не сопоставила… Я решила, что он от своего горя хочет подальше убежать, – Лариса печально посмотрела в окно. – А он хочет не убежать, а сражаться.

– Вот тебе и пирамида Маслоу с диамата¹⁰. Человек базовых вещей лишился, но с самоактуализацией у него всё в порядке. «Умей жить и тогда, когда жизнь становится невыносимой. Сделай её полезной¹¹».

– Так лектор и говорил, что эта пирамида – изобретение буржуазных идеологов, чтобы обосновать закабаление рабочего класса в тисках навязанного потребления, чтобы обеспечить спрос и подкидывать дровишки в чадящую топку на ладан дышащего капитализма… Я ведь прямо запомнила, с каким он чувством это произносил.

– Наверное, в этот момент мечтал о джинсах «Монтана¹²».

– Не исключено! Но образы-то какие, а? Бабель ведь, Платонов! А если серьёзно, то мне кажется, что человек пусть не с сада детского, но с младшей школы должен для себя наметить цель и бестрепетно к ней идти… – Лариса замолчала на мгновение, посмотрела за окно. За окном через дорогу был школьный стадион. Ночной фонарь тёплым тёмно-желтым светом освещал уходящую в даль полосу препятствий, которая завершалась тиром – громоздким железобетонным сооружением, где из винтовок ИЖ-22 стреляли все школьники. Даже девочки. А над тиром гуляли лёгкие, но непроницаемые тучи. Лариса вспомнила, что хотела сказать. – Тот же Циолковский до конца жизни из бедности и не выбился, а мыслил вселенскими масштабами! С детства воздушные шары мастерил, потом чертил себе ракеты-дирижабли, а уж хлеб насущный… Я, знаешь, что про потребности-то вспомнила?! С Циолковским ведь Заболотский переписывался. А Заболотский начал перевод «Слова о полку Игореве» в тридцать седьмом году в Москве, а закончил в сорок четвёртом в Караганде, где оказался после лагеря в Кулундинских степях. Так что у кого-то болдинская осень с нянечкой, а кто-то во время огня террора и меча фашистского нашествия переводил для современников древнюю рукопись. Вот тебе и иерархия потребностей, – Лариса отставила чашку в сторону, встала и несколько экзальтированно продекламировала:

«Я не ищу гармонии в природе.

Разумной соразмерности начал

Ни в недрах скал, ни в ясном небосводе

Я до сих пор, увы, не различал¹³».

Лариса выдохнула, улыбнулась и села обратно. – Слышала ещё, что Гумилёв до своей пассионарности додумался, когда в «Крестах» решения участи ждал. Представляешь, человек на бетонном полу под нарами лежит и размышляет: «А зачем Александр Македонский пошёл в поход на Индию? Что ему там было надо?»

– Ты про Гумилёва заговорила, так я нашего Васильевича вспомнила. Того, который спецкурс читал по истории Кировской области. Байку слышала, что когда его из Твери распределили к нам, он сказал: «Вяточка? Вяточка – так Вяточка. И в Вятке солнце красное греет».

– Да, он классный дядька. Такой… Как из «Депутата Балтики»¹⁴, только бороды не носит. Величественный, но при этом скромный. С тросточкой, благостный…

– Вот о нём я и говорю! Ты знала, что он до Революции в духовной семинарии учился, а после Октября бросил и поступил на физмат в МГУ! Но там у него что-то не задалось, так он в сельские учителя пошёл. А когда советская власть повсеместно утвердилась, он снова в институт пошёл. Но педагогический.

- Да: как маятник метался от абсолютной духовности к сугубому материализму, но в итоге выбрал золотую середину. Широкий человек, но сам себя сузил.

– И не говори. И именно благодаря вот этой своей «широте» он точную дату битвы на Калке и установил.

– Слушай, а на Ка́лке или на Калке́? Я просто это слово постоянно читала, но в жизни не слыхала.

– «Ка́лке» правильно.

– Значит, речка-говнотечка…

– Тут не поспоришь. Много этого «добра» та битва русским принесла. Три века потом хлебали! Но не о том речь. Так вот. В летописи было сказано, что накануне небесное знамение было, но какое точно – бог ведает. Васильевич скрупулёзно поднял западноевропейские, китайские и арабские источники и доподлинно выяснил, что это была комета Галлея. И уже до дня указал, когда русские князья впервые встретили монголов на своём пути.

Лариса всплеснула руками:

– А я у Бурлюка строчки вспомнила про Галлею!

«Мытарный дух –

Забота двух,

Сомненья и желанья,

Проклял свои исканья.

Огни Плеяд – Мне ранний яд,

В ком старчества приметы,

Зловещих снов кометы ¹⁵»

А теперь представь, что Анатолий Васильевич бы в наше время жил – оттрубил десять классов, поступил в институт и изучал бы марксизм-ленинизм и краткий курс истории ВКП(б)… Ему в какой-то мере повезло – в нём сама судьба наклонности открыла и таланты раскрыла. А в наше время, когда всё в ровной колее… Вот я поэтому и говорю, что раскрыть такой талант каждому ребёнку – задача педагогов, то есть наша с тобой.

– Повезло ли Васильевичу со временем? Мне, знаешь, кажется, что это не от времени зависит, а от тех, кто в этом времени находится. В каждое время каждый думал, что, всё – колея, из которой не выбраться.

– Но, заметь, на каждом углу сплошная вторая половина девятнадцатого века! Если не Герцен, так Салтыков или тот же Циолковский!

Людмила отставила чашку в сторону:

–Ну да, будто раньше тут пять веков людей не было!? Были и раньше личности! У меня брат к реставраторам подвязался разнорабочим – они Успенский собор в порядок приводят. Там ему один богобоязненный все уши про Трифона Вятского прожужжал. Тот Трифон сперва пекарем был, просфоры пёк, а после стал лечить больных детей, девиц, бесноватых, которых ему со всей округи вели…

– Сейчас бы сказали – «соматические заболевания».

– А даже если и так? Другие-то их вылечить никак не могли, а та современная медицина не справлялась… Потом он на лодке без вёсел отчалил от своей обители и та его против течения принесла в чащобу к язычникам. Которых он в православие обратил!

– И какие он им доводы привёл?

– Никаких. Как завещал Энгельс, только практика! Он у них ель священную срубил. До той поры над тем деревом никакой христианин даже посмеяться не смел – сразу же несчастье с ним делалось. А тут тщедушный отшельник её, трёхсаженную в обхвате, – топором! И хоть бы хны! Без возмездия со стороны местных божков!

– Савонарола!¹⁶

– Да, очень похоже! Он в том краю в большом авторитете был, потому Строгановы его и выжили к нам – в Вятку. Но он и тут не оплошал, а сходил к Ивану Грозному с челобитной и основал монастырь. То есть перед самым Смутным временем Трифон успел монастырь на Вятской земле основать. В кои веки не москвичи у нас тянули, а в наш край безвозмездно вложились.

– Мне кажется, что на одного такого подвижника-триумфатора приходятся десятки тех, чьи кости под корнями таких вот языческих елей лежат… – Лариса задумалась. – Но у нас, филологов эпохи Аллы Пугачёвой, риск не такой!

– Так, знаешь, умение идти вперёд к чётко обозначенной цели не подразумевает совершения каких-то подвигов, достойных эпоса. Нужно спокойствие сохранять и хладнокровие, которые сто́ят гораздо дороже надрыва иного… неврастеника, который нахрапом попёр. Чтоб далеко не ходить, так возьмём того же Васильевича, профессора Эммаусского – Людмила начинает активно жестикулировать: – Вот в Братске строят ГЭС, комсомольцы ударно прокладывают БАМ, у всех в воображении спутники-ракеты и союзы-аполлоны… А он в архиве выясняет дату основания Вятки и первую встречу русских князей с монголами. И отечественное Средневековье на кафедре истории преподаёт. Зачем? Кому нужно Средневековье в эпоху луноходов? А ему-то в первую очередь и нужно, потому что его интересует не хроника текущих событий, не текущее течение реки, а её исток. Потому что, как у того же Корчака¹⁷, «нету детей, а есть люди». И какие-то качества, которые были в нас тысячу лет назад, есть в нас и теперь. И нам важно понимать, где у нас базис, а где надстройка: откуда пошёл тот или иной перекос – этот изъян изначально был или это новое, привнесённое. Важно не то, что битва с монголами была в июне 1223 году, а что она действительно произошла, – Людмила поставила свою чашку обратно и долила в неё чай.

– Ага… Мол, если мальчуган с детства был добродушный хвастун и готов всех шапками закидать, то и повзрослевшего его можно будет подбить на иную глупую затею?

- Да, что-то в этом роде. Что это не «всё придумал Черчилль в восемнадцатом году!¹⁸». А раз мы точно знаем, что город на реке Вятке появился как минимум в 1374-ом, то тоже должны понимать, что мы тут не едиными Герценом и Салтыковым живы. Может быть, что эти искры в костре самые яркие получились? Да. Но само по себе пламя горит много дольше и важно понимать, какие поленья в основе лежат.

- Чтоб понятно было, долго ли будут гореть?

– Чтобы понять, не опасен ли костёр. А то вдруг это шпалу в гудроне с отвала припёрли и на таком костре пищу готовить нельзя, да и с подветренной стороны не сядешь. Таким огнём можно только сигналы подавать: «Караул!», чтоб с вертолёта заметили.

– Вот сразу видно, что два филолога из железнодорожного посёлка беседуют – всё к шпалам свелось! – Лариса подлила чай в чашки себе и подруге.

– Так ведь бытие-то и определяет сознание, а потом уже сознание определяет бытие… Вот ты какую цель для себя, как для педагога, ставишь?

– Вот как тебе сказать… Знаешь, за стадионом шкoлу-интернат для трудных детей строят? В следующем году её должны сдать, а ещё через год – запустить. А наша с тобой бывшая классная Наталья Владимировна на пенсию уходит. Директор школы на её место хочет свою дочку взять, но та ещё только на втором курсе. Так вот я для неё место-то и займу, буду русский и литературу преподавать, а там за меня и слово замолвят.

– А как ты в Лянгасово-то останешься? Не боишься, что распределят в глухомань – и «будьте любезны»? Это вот Анатолию Васильевичу повезло с Вяточкой. А могло бы и иначе сложиться…

– Да я за Юрку Кувалдина замуж выйду! – Лариса не сказала, а будто невзначай бросила фразу. Людмила опешила:

– За кого? А я-то думала…

Лариса поняла, как прозвучала фраза и прикрыла ладонью рот:

– Фиктивно! Ты смотри. Он же на год младше, то есть ему ещё учиться, а женатых не разлучают. И ему это потом в плюс пойдёт – тоже не отправят в Тьмутаракань, а пристроится на «Авитеке» или «Сельмаше».

– Ну, его-то после института всё равно в армию заберут…

– Не заберут! У них военная кафедра! На сборы съездил и офицерские погоны – на! – Лариса задорно хлопнула подругу обеими ладонями по плечам. Та скосилась на ладони, приосанилась и улыбнулась.

– Слушай, ловко ты это обделала!

– А ты сама может, тоже что-то подобное провернёшь?

– Да нет. Я, наоборот, хотела бы даже уехать куда-то подальше. Даже рада буду, если распределят в деревню. Понимаю, что отдаёт это базаровщиной тургеневской или чеховским интеллигентством, но хочется … Как хождение в народ в девятнадцатом веке. Я ведь тоже хочу изменить мир, но не деятельностью, а, вроде как, бездеятельностью – на своём примере смогу детям рассказать об искусстве, привить вкус, открыть сердце, разжечь жажду об идеальном мире…

- Погоди, это же «мой» Корчак? И ты туда же?

- Или твой же Макаренко! Его очень интересовало, почему вот в технических вузах мы изучаем сопротивление материалов, а в педагогических не изучаем сопротивление личности, когда её начинают воспитывать?

В дверях беззвучной тенью кашлянула мама Ларисы. Неизвестно, сколько она там уже стояла:

– Девочки, вы скоро?

– Да-да, уже закругляемся! Сейчас, только чай допьём!

– Да вы сидите. Просто как Люда домой-то по темноте пойдёт?

– Да ничего! Через дорогу только перейти!

– Так как бы по такой темени ноги не промочила…

Лариса стала собирать чайные приборы – составила блюдце в блюдце и чашку в чашку, смахнула крошки со стола.

– Ладно, давай об этом уж завтра, а то засиделись и маме спать мешаем. У неё с семи утра приём.

– А папа у тебя где?

– А он со своим комитетом народного контроля по колхозам с проверками поехал. Считай, в командировке.

– Тогда хорошо, до завтра. После занятий встретимся у входа в цирк со стороны Горького?

– Да, давай в час?

– Договорились!

Лариса и Людмила ушли в прихожую, а за окном с открытой форточкой с ветки тополя взлетела большая птица.

25.04.1985. Четверг. Утро.

Утром Рохлин еле оторвался от подушки, потому что голова кружилась, голова болела, голова не соображала – сплошная моровая фиолетово-розовая дымка. Собравшись с духом, он поднялся с постели: стоять можно. Ровно. И руки шевелятся, и ноги ходят. Так что смену в кочегарке уж как-нибудь, но отработает – нужно день простоять, ночь продержаться, а потом три дня выходных. Там уж точно в себя придёт. А сегодня в случае чего скажет, что у друга сын родился – от того и «перестарался». Народ там рабочий, с пониманием. Да и какой с истопника спрос? Авось, не завернут. К тому же в конце апреля в кочегарке всей работы – раз в час лопату закинул: оно и пыхтит себе на холостом ходу. Так что нормально. Сдюжит.

Рохлин вышел из дома и пошёл по двору наискосок. Всё вокруг казалось каким-то серым, словно через присыпанное золой стекло. Это из-за сотрясения или дело в апрельском сумрачном дне? «Это просто кочегар видит всё в истинном свете и цвете!».

Рохлин присел на деревянную лавочку остановки «Шевченко» и стал ждать автобуса. Вот автобусу хорошо – он идёт по заранее установленному маршруту, а куда идёт Шура? Год назад он пришёл в приёмную комиссию ГИТИСа, подал документы и был уверен, что всё по плечу. Но конкурса в четыреста человек на место он не прошёл. До слёз обидно было. Успел подать документы в Горьковскую высшую школу МВД. Там конкурс был два с половиной человека на место и по всем этапам Рохлин двигался уверенно – географию, историю СССР и устную математику сдал на «отлично». Написал сочинение и, ожидая результатов проверки, сдал физическую культуру – «хорошо». Оставалось обязательная беседа с психиатром, которая казалась формальностью, но корректный человек в белом халате с порога выдал Шуре справку с каким-то кодом и сказал, что её нужно будет предъявить в военкомате по месту жительства. А результатов проверки сочинения ждать не нужно. Так Шура Рохлин вместо диплома получил военный билет со статьёй «7б¹⁹». С такой статьёй можно бы попробовать поступить в Кировский сельскохозяйственный институт на следующий год, и Шура, конечно, хотел бы устраивать на Марсе яблоневые сады, но в ГИТИС хотелось больше. А там снова будет четыреста человек на место. Без шансов.

Минут через пять неторопливо подъехал блестящий оранжевый ЛиАЗ. Было здорово, что смена в котельной начиналась с девяти, а не как на остальном заводе – с восьми. Автобусы ходили до конечной полупустые: никакой толкучки и всегда есть свободные места. Заводчане уже у станков, а катаются только деревенские из Шкляевской да садоводы, которые потихоньку начинают подготовку участков.

Нравилось ему это особое положение. А вот было ли это положение аристократа или дегенерата – не так уж важно, если всегда можно сесть в начале салона, где не трясёт. Сегодня это было особенно ценно, когда каждый камешек под колесом автобуса отдавался тупой и нудной головной болью. Хорошо и то, что никто из пассажиров не выходил, а остановки были пусты – до конечной ехали без задержек. Автобус остановился, на Шуру накатила тошнота, но он сдержался и, немного пошатываясь, вышел из салона. Водитель проводил его сочувственным, но завистливым взглядом.

Шура пошёл налево, вдоль нарядного фасада заводской проходной. Странно, ей-богу, расположили – напротив фасада был огороженный высоким забором пустырь и вся нарядность с клумбами и флагами была как будто впустую. Как будто архитектор ориентировался на прочие кировские заводы, но при этом учитывал непубличное положение этого предприятия. Типичная советская эклектика: чтобы и не хуже, чем у других²⁰, но чтобы другие²¹ лишний раз не поглядывли.

Котельная находилась во временной, отдельной секции и не нужно было идти через проходную, чтобы туда попасть. Так, чтобы не затруднять проезд на основное пространство завода, пока вокруг вбивали балки, рыли котлованы, вывозили грунт и привозили щебень. Со временем и эту секцию присоединят к общему монолиту и оградят полноценной железобетонной стеной, но сейчас со стороны завода сквозь деревянный, но добротный забор с колючей проволокой в котельную входили трубы с холодной водой, а обратно на завод выходили уже с горячей. Ворота были уже открыты, а сторож куда-то отлучился. Ну, и хорошо.

Шура зашёл в кочегарку и огляделся. Порядок. Хорошо, что на дворе апрель, а сменщик вытряхнул зольник. Так что можно тихонько включить радиоприёмник, чтоб сигналы точного времени передавал, и читать «Нечистую силу» Пикуля, изредка прерываясь, чтоб поддерживать огонь и давление в бойлере.

25.04.85. Четверг. Полдник.

– Вот ты говоришь: «Семидесятые! Порядок в стране был, стабильность! Молодежь за запахом тайги гналась, а не за джинсами!». Это потому что никакого цирка у нас не было! Я тебе говорю! Старое здание в шестьдесят девятом разобрали, а новое окрыли только в семьдесят седьмом! – невысокий и чуть полноватый Оверин лет тридцати в канареечной нейлоновой рубашке воздел палец вверх. – И строили-то цирк одновременно как бы из-под полы, чтобы Москва не знала, но при этом комсомольцев со всех заводов на «народную стройку» сгоняли. Чёрт знает как и по каким ведомостям проводили эти расходы!

– Не, ну, не может быть, чтоб в Москве не знали! У нас ведь и город особый, да и объект – не будка собачья! В центре города такая громадина бетонная с куполом! Не могли гэбэшники не знать! – развёл ладони в стороны Корчёмкин лет двадцати – роста чуть выше среднего, телосложения худощавого, одетый в бордовую вельветовую рубашку и чёрные брюки.

Оверин усмехнулся:

– Может, и не могли, но сквозь пальцы смотрели. Кто-то шутил, мол, сто лет назад в Вятке народу жило в десять раз меньше, зато тогда храм было можно, а теперь цирк нельзя… Но мне другое интересно. Если ты сейчас на рынке покупателя на три рубля обсчитаешь, то имеешь все шансы на пять лет уехать по 156 статье²². А тут, получается, на глазах всего города миллионное дело мимо кассы обстряпали? А какие сотни и тысячи каждый день незаметно текут? А мы вот тут с тобой сидим… – Оверин замолчал и задумчиво вперился в окно. Корчёмкин тоже не нашёлся, чем поддержать разговор.

Но клеёнка на кухонном столе была с узором таким: глазки и лапки, глазки и лапки. Один раз посмотришь на неё – пестро, а в другой раз глянешь, так уже и кажется, что совсем не пестро. Но ярко и необычно. Корчёмкин взял сигарету зубами и похлопал себя по карманам, скуксил губы и уже привстал, чтобы идти в прихожую и поискать зажигалку в карманах пальто, но Оверин протянул ему коробок спичек. Корчёмкин водрузился обратно на табурет, закурил, затянулся и выпустил густое облако сизого дыма в потолок.

– Это вы где такую взяли? В комиссионке? Слышь, красивая.

– Ты про скатёрку-то эту, да? Ага, красивая, но главно-то – практичная. Втрое прочнее наших будет – второй год, как на столе лежит, а ро́вно новая. Её папаша с Бангладешта привёз, – Оверин почесал небритую щёку.

– Ничего себе! – Корчёмкин взял угол клеёнки пальцами и уважительно потеребил. – А как отца твоего в даль-то такую занесло?

– Ну, ты что? Папаша у меня пробивной! На конференции врачей он там был. В Чехословакии.

– Погоди, Бангладеш же в Гималаях?

– Ну, не Бангладеш, значит, а этот… Будапешт, во! – отмахнулся Оверин, встал, подошёл к этажерке и нажал на кнопку стереомагнитофона. Бобины закрутились, колонки зашипели…

– Но Будапешт же – Венгрия! Карпаты!

– Да какая разница? Тут горы, там горы… Алтай, Гималай… Вятские увалы, блин! Ты, вон, лучше бутылку открывай.

Корчёмкин не стал тянуться за спичками, а срезал пластиковую пробку с бутылки 37-го портвейна. Сосед достал три стакана, потом посмотрел на товарища, хмыкнул и поставил один стакан обратно в шкафчик.

Из колонок лился уверенный и грустный голос:

«…Мы все здесь – мы любим, воюем и спим,

Жизнь бьет нас, а иногда дарит нам и подарки

А кто-то страдает, а кто-то порою грустит,

Напрасно, ведь мы живем в зоопарке…²³»

Корчёмкин снова достал из пачки сигарету:

– Ты хоть форточку открой, а то надымим и не продохнуть совсем будет!

В магнитофоне закончилась плёнка, бобина остановилась и раздался щелчок.

– Погоди, сейчас катушку поменяю, а то я без музыки бурду эту плодово-выгодную пить не могу! Вот пиво я и просто так умею, но где его сейчас достанешь?

Оверин осторожно поменял бобины, снова нажал на кнопку и отступил на шаг назад:

«All I ask for when I pray

Steady rolling woman gonna come my way

I need a woman that’ll hold my hand

Won’t tell me no lies, make me a happy man²⁴»

– Во! Совсем другое дело! – он ударил в ладоши, подошёл к окну, встал на табуретку и, вытянувшись в струну, правой рукой взялся за зимнюю раму, а левой открыл шпингалет форточки. – Давно уже пора бы эту раму убрать, но папаша не велит. Говорит, что до майских пусть стоит. Мол, знаем мы, какой апрель на Вятке – пятого числа ты в майке, а двадцать пятого – в фуфайке.

– Это он верно говорит! У меня мать до середины мая тёплые вещи в чулан не убирает. И каждый год у неё к этому поговорка, что девятого мая на санях ездили.

– Эт в каком году?

у Корчёмкина чуть сигарета не выпала изо рта:

– В каком? Да в том самом!

Оверин скривился:

– Ой, блин. Понял я, чё ты сразу? Будто только в одном году в мае девятое число было.

– Число-то, может, и в каждом мае такое бывает, но… – Корчёмкин глубоко затянулся, сигарета дотлела до фильтра и он не затушил, а будто хотел с силой ввинтить окурок в пепельницу. – …но, чтоб на танцах такое было, как вчера – я чего-то не припомню. Прикинь, вчера у нас пол-общаги отмудоханные пришли. И ладно бы ещё только парни, а то ведь и девчонкам досталось! Одной польский кардиган порвали и чуть не изнасиловали – в одной комбинации прибежала! И за что, почему – непонятно. У «Космоса», в парке – всё культурно было организовано, со всеми согласовано… Вот про такое мне мать никогда не рассказывала.

– Зато мне моя рассказывала, как после войны у них в деревне мужик жене голову отрубил и с топором по всей околице побежал. Два раза вокруг пробежал, а на третий рухнул замертво. Потом сказали, что удар его хватил.

– А какой? Солнечный или сердечный.

– А это важно?

– Нет, наверное… – Корчёмкин почесал щёку. – Но, как ни крути, это единичный случай помрачения. Только ведь война отгремела – мало ли каких он там ужасов нагляделся. Переклинило.

– А сейчас что – не война? Понятно, что с той не сравнить, но тоже есть повод помрачиться. Для многих замаячила перспектива по горам с автоматом за душманами бегать, так крышу и посрывало. Так что может, лучше так, чем с топором-то насмерть? Опять же традиция у нас, что деревня на деревню…

– Так когда деревня на деревню, то там одни парни на других. Одни – добровольно и другие добровольно. И до первой крови, чтоб потом перед девчонками бравировать. А чтоб почём зря лупить девчонок? Про такие традиции я не слыхал.

–А ты не в курсе, что там за музыка играла? Может, не «Верасы» с «Самоцветами», а что-то в этом роде? – он кивнул на магнитофон.

– Да даже если бы марши немецкие заиграли – те молодчики услыхали и так резко набежали? А запел бы Кобзон, так они бы мимо прошли и по гвоздике подарили? Нет уж, дудки. Это не спонтанно, это спланировано было.

Оверин огляделся по сторонам, потом прибавил громкости музыки так, чтобы они с Корчёмкины друг друга слышали, а вот из соседней комнаты их речи было бы не разобрать.

– Я не знаю, с самого это верху идёт или уровнем пониже, но то, что всех этих лохматых-бородатых-бритых, которые на гитарах запилы пилят и душу рвут текстами… Вроде, послушаешь – мальчишеская проказа, но ведь каждое слово можно прочитать двояко, а при желании – трояко… Какой ещё Джа ему даст всё²⁵? Чего там ждал прекрасный дилетант на пути в гастроном²⁶? Все эти песни про белогвардейцев и бандитов одесских²⁷… Тут, знаешь, нужно ответить на вопрос диалектики – бытие определяет сознание или сознание – бытие?

– Мне кажется, что у кого-то так, а кого-то иначе: кому-то песня и строить, и жить помогает, а кому-то бутерброд с колбасой дороже всех Пушкиных-Достоевских-Утёсовых вместе взятых.

– Согласен. А кого – так, а кого – иначе? Если в процентах? – Оверин пристально уставился на Корчёмина и приоткрыл рот.

– Не знаю… Но даже если одних – процентов пять, а других – девяносто пять, то речь о миллионах человек.

– Угу. И эти миллионы можно подтолкнуть к определённым выводам, просто найдя на просторах Союза определённых музыкантов и песенников. Ещё увидишь – про них во всех газетах напишут, на стадионы их выведут и по телевизору покажут и тогда они себя пророками-то и возомнят.

– Я понял! А если что-то пойдет не так – так они во всём виноваты и будут: разбередили, растревожили!

– Конечно. Это всё питерские чудики, поющие на англо-марсианском языке²⁸, москвичи кудрявые²⁹, которым слава Крылова покоя не даёт, уфимцы очкатые³⁰, сибиряки бешеные³¹… Это они будут во всём виноваты, а не те, кто открывал им двери ДК и разрешал пластинки миллионами записывать. Кто моду на них ввёл. Их-то как ввели, так и выведут.

Корчёмкин опустил подбородок на костяшки сжатой в неплотный кулак ладони и несколько мгновений молчал.

– Знаешь, я с тобой не просто согласен, а даже мыслью хочу поделится. Вот приезжал тут ко мне дружок из Казани один и такое рассказывает, что…

– Ты мне про «Тяп-ляп»³² рассказать хочешь? Знаю. И про Люберецкий техникум имени Гагарина³³ я в курсе.

– Думаешь это не инициатива сверху?

– Да я не верю, что это там какие-то чины в высоких кабинетах все этих оболтусов выдумывают. Базис и надстройка, чо. В высоких кабинетах появляется в чём-то необходимость – они и ищут уже готовую надстройку под эту необходимость. Нужны культуристы и хиппи лохматые – вот им, пожалуйста, зелёный свет. Завтра будут не нужны – задвинут за угол обратно, гитары и гантели отберут, а из-под спуда достанут каких-нибудь гимнастов и гармонистов. Всё ж просто. Под любую задачу можно кого хочешь в Союзе найти. Так что Партия – наш рулевой. И третий радующийся.

– Грустно это всё на самом деле – Корчёмкин потянулся за третьей сигаретой, вздохнул, – А у тебя кассетного магнитофона нет?

– А тебе зачем?

– Да вот кассету прислали послушать – Мадонна какая-то, а у моего «Спутника» пассик лопнул… В «Доме радио» завоз только через неделю.

– Не, я кассеты не люблю – там качество не то. Их если только на природе или в машине слушать: там, куда с бобинами не попрёшься. А пассики есть. Правда, от «Десны», но их же, вроде, на одном заводе делают? Должен подойти, – Оверин ушёл в соседнюю комнату и вернулся, протягивая товарищу ремешок.

– Ох, спасибо тебе! Выручил! – Корчёмкин положил пассик в правый нагрудный карман рубашки. – Ты не поверишь, но я об этом уже полгода думаю!

Оверин отхлебнул из стакана и хмыкнул:

– Полгода думаешь о пассике?

– Да нет. Я думаю о том, как советскую торговлю перевернуть! Чтоб каждому по потребностям вне зависимости от места прописки!

– Это как?

– А вот так! Допустим, живёт в Зуевке гражданин и некогда ему в Киров ехать за, скажем, брюками – он каталог в руки, модель нужную посмотрел, себя рулеткой измерил и заказ оформил, а через неделю ему – будьте любезны! В обеденный перерыв сходил, примерил, заплатил – и спасибо! А после работы в новых брюках на танцы! Ну, может и выйдет ему дороже на пять процентов, так он бы на билет туда-сюда потратил больше.

Оверин усмехнулся:

– Знаешь, ты портвейн-то больше не налегай. Посылторг без тебя уже сто лет работает.

– Посылтог-то Посылторгом… Я тебе про него могу много рассказать интересного, надо?

– А, ты в этом плане? Нет, спасибо. Плавали – знаем. Я ещё пионером был, так всё лето макулатуру сдавал, а потом у них фотоаппарат выписал – до сих пор жду.

– У меня у сестры ещё лучше! Она пылесос выписала и его получила в срок. Но в комплекте шланга не было. Плюнула, приняла. А потом узнала, что те шланги в Ереване делают и в Кирове их не достать. Хорошо, дядька в командировку в Москву ездил… Ездить-то ездил, но и в столице он два дня по рынкам-мастерским бегал, пока этот шланг треклятый нашёл. А всё почему? Потому что Посылторг работает с всесоюзным промышленными объединениями, а они неповоротливые и им отдельный заказ на семь рублей не интересен – они продукцию вагонами выпускают и миллионами ворочают. И вообще беда у нас от того, что пока везде всё согласуешь… Вон, даже в «Фитиле»³⁴ недавно показывали, как в совхозе кормушки в коровнике построили по согласованному проекту. Но этот проект не соответствуют одобренному этим же министерством агрегату! И чтобы получить наряд на перестройку кормушек резолюцию ждут уже полгода. А там делов-то на два дня! И то потому, что цемент полтора дня застывать будет.

– Так а ты чего хочешь? Чтоб Посылторг, но не Посылторг?

– Я хочу напрямую работать с маленькими производственными кооперативами. Понимаешь, для артели продать три мужских сорочки по двадцать рублей, пиджак за пятьдесят и брюки за тридцать – уже и сумма. Месячная зарплата одного артельщика. Так что они-то расстараются. И если для какой-нибудь Борисовской фабрики брак и некондиция одного пиджака – несущественная статистическая погрешность, то для малой артели – убыток и удар по престижу! Не понравятся их брюки тому гражданину из Зуевки, так он друзьям-приятелям пожалуется и больше та артель во всём Зуевском районе не продаст ни брюк, ни сорочки, ни пиджака.

– А я как-то не задумывался. У нас этих артелей разве много?

– Да на каждом углу, что ты! Все эти ателье и мастерские – ты только свисни! Так что я вообще думал, чтоб грузовик купить и по области кататься – в понедельник в Зуевку, во вторник в Мураши, в среду – Советск, в четверг – Котельнич… Ну, ты понял? И всё на свете возить – ботинки, мячи футбольные, гитары, гантели, духи, крупу… Пассики для магнитофонов, блин!

– Но без реформы законодательства эта деятельность знаешь, как называется в соответствии с УК РСФСР?

– Знаю! Поэтому и хочу в институт торговли поступить, чтоб расшевелить это наше болото.

– А тебе терпежу-то на учёбу хватит? Не бросишь после первого семестра, как философский факультет? А то уж больно долго ждать – пока выучишься, пока себя зарекомендуешь… Сто лет пройдёт!

– Тут, знаешь, больше даже не то, что сам институт, а то, что – Москва. Прознал где там какие шишки живут да в какие библиотеки-кинотеатры хотят – и вперёд! Подлез, пролез, пропихнулся – не напрямую, так через жену, любовницу, сына, зама… Там вообще в Москве удобно – что лесное, что морское, что геологическое министерства – все там в пределах Садового кольца!

Оверин радостно ткнул в сторону Корчёмкина пальцем:

– При том, что в том Кольце ни моря, ни геологии, ни леса!

– Кольцо Всевластия, ага. Хотя вот без шуток если, я не понимаю, почему главное лесное ведомство находится в Москве на Пятницкой, а не в юрьянском лесничестве. Понятно, что министерствам так удобнее друг с другом договориться…

– Как договориться, так и сговориться!

– Ты это о чём?

– Да так…

– В любом случае, не город, а Вавилонская башня! – Корчёмкин даже стукнул по краю стола. – Нет, по мне, так Минавтопром должен быть в Тольятти, Министерство внешней торговли в Риге или Одессе, Министерство газовой промышленности – в Салехарде, геологии – на Урале, а путей сообщения – в Горьком!

Оверин, чтобы успокоить товарища, мягко произнёс:

– Но такую реформу точно просто так не провернуть. А вот на твой эксперимент, глядишь, и сподобятся. В конце концов, можно подвести под статистическое исследование – как и какие потребности трудящихся распределены. Куда и сколько надо велосипедных покрышек, бензопил, скакалок и балалаек. Может, мы их спрос совсем не удовлетворяем? Или, наоборот, никому они не нужны, а только на базах промтоварных пылятся. Вдруг можно будет какой-то эксперимент провести, испытание. Тестовый вариант.

– Да, хотя бы так. Потому что беда у нас в народном хозяйстве. Как в кино не пойдёшь, так тебе что попало показывают! Недавно в Сибири дело было. К запланированному сроку должен был быть построен деревообрабатывающий комбинат. И, чтобы он не простаивал, рабочие загодя стали валить лес. Но комбинат всё не строят, а лес всё валят. В итоге вырубили чёртовы гектары, миллионы кубометров по берегам навалены, а сплавлять лес некуда! И не единичный случай! И уже в европейской части. На мордовскую мебельную фабрику везут лес с Урала, а рядом находится мордовский же лесокомбинат, с которого лес везут по всему Союзу. Но не на мордовскую фабрику. И задачу решили! Ведь что нужно сделать? Нужно сделать так, чтобы с Урала лес везти перестали, а с лесокомбината через дорогу стали поставлять, да? Так вот наряд уральцам отменили, но наряда мордовской фабрике не дали. И мебельный комбинат вообще без леса остался! Смешно? И это на весь Союз показывают! Ты представляешь, что не показывают?

– Так я и говорю, что из Москвы ни Сибири, ни Саранска не видать! И Киров не больно-то видать.

Оверин встал и снова пошёл к этажерке. Поменял катушки и из колонок застучали какие-то африканские мотивы. Оверин ещё прибавил громкости и сел не напротив, а рядом с Корчёмкиным:

– Не показывают у нас то, как искусственно создают дефицит и кому этот дефицит выгоден.

Корчёмкин отхлебнул из стакана:

– Объясни.

– Чтобы обеспечить спрос на чёрном рынке. На том, который «по блату». Ну скажи, кто в своём уме отдаст ползарплаты за пластинку с музыкой нерусской, а полторы зарплаты – за штаны? А эти сумели так поставить! Вот смотри, для примера. На Западе сто человек хотят купить автомобиль, а в двенадцати автосалонах этих автомобилей – сто двадцать. Там продавцы и будут стараться вплоть до того, что цену опустят до себестоимости. И рады будут авто хоть за сколько-нибудь продать!

Из колонок донеслось:

«Pleased to meet you

Hope you guessed my name, mmm yeah

But what's puzzling you

Is the nature of my game³⁵

А у нас – наоборот. Хотят купить авто те же сто человек, но автосалон один и машин в нём десять. И уже покупатели стараются – кто втридорога готов заплатить, кто орденами гремит, а кто обещает глаза на другое-третье закрыть… И продавцу не нужно, чтоб этот спрос удовлетворялся. Ему не нужно, чтоб открывались новые автосалоны. Это на Западе дикий капитализм, где после удовлетворения спроса может так выйти, что два автосалона ничего не продадут и по миру пойдут. А у нас – экономика плановая, теневых доходов не учитывающая.

– Это как анекдот про армянское радио: «Каждый в отдельности против, а все вместе – за».

– Типа того. Поэтому непросто тебе будет свою инициативу протолкнуть – там уже всё хорошо смазано и замазано. Но, с другой стороны, почему бы и нет? Риск – дело благородное! Если такая инициатива, как у тебя, с подробным планом и расчётами пойдёт с самого верха, то… Чем чёрт не шутит! Да и просто если сумеешь в Москве клинья подбить и устроиться – уже неплохо!

25.04.1985. Четверг. Полдень.

– Пап, а почему небо синее?

Мимо высокой кованной ограды парка имени Сергея Мироновича Кирова по тротуару шёл молодой человек и вёл за руку сына лет шести.

– Ну, сейчас-то не очень синее – вон, сколько серых туч ходит!

– Про тучи я знаю, из тучей дождик идёт, а сами они – как пар из чайника! Но за ними-то небо синее!

– Это хорошо, что ты о тучках всё знаешь! – усмехнулся папа. – Ну-ка, а как запомнить цвета радуги?

– Каждый охотник желает знать где сидит фазан!

– Правильно! Понимаешь, Солнце из космоса нам светит белым цветом, но когда этот свет проходит через атмосферу, то сталкиваются с газами и рассеивается. Последние цвета, получается, синий и фиолетовый. Они-то и окрашивают небо своими оттенками. Заметил, что зимой небо бледнее, чем летом? Это потому, что летом больше влаги в атмосфере и больше от чего отражаться можно. А когда влаги совсем много, вот как сейчас, то ни Солнышка, ни неба не видать.

– Ага… – мальчик как будто укладывал новые сведения одно с другим и когда получилось, мысль его пошла в другую сторону. – Пап, а почему у нас для машин дороги широкие, а для пешеходов тротуары узкие? Вот мы с тобой идём, вон дядя усатый с лестницей, вон две тёти красивые стоят! У той, что в белых джинсах, на плече сумка красная! А которая в чёрном платье – она с портфелем. Какой у неё значок красивый! – мальчик с открытым ртом смотрел на девушек, которые улыбнулись ему в ответ. Папа ускорил шаг, извиняясь, пожал плечами.

– Это, сынок, не «значок», это «брошь» называется. Значок – это когда с надписями или чтобы одних людей от других отличить. Октябрёнка от пионера, а пионера от комсомольца, например. А брошь – это когда просто красиво.

– А-а-а… – мальчик прошёл мимо девушек, провожая их взглядом. Потом посмотрел вперёд и снова увидел пустое дорожное полотно улицы Горького. – А почему машин по дороге ни одной не едет, когда она широкая такая?

– А это, сынок, не просто так. Это чтобы в случае войны танковая колонна могла строем пройти. Чтобы сразу все танки разом приехали и сразу всех врагов победили! Ради такого дела можно и потесниться.

– А… – мальчик, как заворожённый, уставился на уходящую в горизонт трассу, воображая колонну зелёных танков с широкими гусеницами. И на башне каждого танка обязательно красная звезда, а из люка чтоб танкист в смешном шлеме выглядывал… Потом мальчик увидел вход в парк и возмутился: – Но, пап, эти вот ворота маленькие, а за ними ещё и ступеньки! В них танк не проедет – застрянет!

– А зачем танку в цирк-то еха ть? Там смешно и весело – там врагам делать нечего…

Мальчик и папа прошли мимо двух красивых тёть, которыми были Людмила и Лариса. О чём дальше беседовали отец и сын, мы не знаем. Девушки проводили их взглядом:

– А в Париже улицы расширили для того, чтобы было неудобно баррикады возводить…

Людмила была какой-то смятенной и возбуждённой:

– Вот ты говоришь: «Париж»… А помнишь, я вчера про распределение в деревню рассуждала? Сегодня староста говорит, что меня в деканат вызывают на комиссию. Я испугалась, потому что меня одну только, никого другого… А там один только председатель распределительной комиссии, Сергей Януарьевич. Покосился на джинсы, но нарочито учтиво говорит: «Людмила Юрьевна, по поводу вашего распределения загвоздка выходит… Два года назад вы попали под заявку сельской школы из деревни Присядка Чепецкого района, туда мы и должны были вас распределить, но в данный момент школа там расформирована. Вернее, остались только младшие классы, а ребята постарше ездят учиться в другую школу, в которую преподаватели не требуются. Впрочем, это детали. Словом, с Вами хочет поговорить товарищ… Вы сможете уделить ему пару минут?» Я плечами пожала и мы с ним пошли в соседнюю аудиторию, а там за столом сидит такой бодрый и радостный дядька, с выправкой.

– Он сидел с выправкой?

– Ну, вот, да… Как Будённый на портрете. «Здравствуйте, – говорит мне , – милая Людмила!» И потом минут пятнадцать рассказывал о каком-то газопроводе, который половину Союза обеспечивает. И про то, как сибирские реки поворачивать собрались, чтоб ими степи Афганистана затушить, а ради этого в тайге бомбы ядерные взрывают. Про какую-то гору с шестью пиками и заповеднике, где золото добывают. Сходу с панталыку сбил.

– Как Пуговкин в фильме про Шурика?

– Я сперва так же подумала, но… Не в том дело. Бригадир Пуговкина языком чесал, а этот конкретно меня звал в Коми работать, в Вуктыл.

– Куда?

– Вот и я про такой город не слыхала. И про Коми знала одно, что они севернее нас находятся. Всё. А дядька целую лекцию прочитал. Убеждал, что это город с необычайным потенциалом, что свет на нём клином сошелся просто.

– Нью-Васюки, как в «Двенадцать стульев»? Но ты в любом случае хотела медвежий угол – какая разница?

– Так разница в том, что он меня туда не учительницей зовёт работать, а инспектором по делам несовершеннолетних.

– То есть в милицию? Ух, ты… И ты согласилась?

– Сказала, что подумаю. С одной стороны, тут и погоны, и выслуга лет, и северный стаж – на пенсию чуть в тридцать пять можно выйти. И, кто знает, вдруг этот Вуктыл – новый Магнитогорск или Комсомольск-на-Амуре? Но, с другой стороны, я ведь совсем не об этом мечтала. Может, нам с тобой местами поменяться – вот тебе и трудные подростки?

– А население там какое сейчас?

– Кажется, он про двадцать тысяч говорил.

– То есть в полтора раза больше нашего Лянгасово… Так у меня там три оболтуса на попечении будет! Не развернёшься! Тебе зато в самый раз – ходи, да оказывай пассивное влияние! И, по идее, там тоже своего рода педагогическая деятельность.

– Так вот и я думаю – судьба мне шанс даёт или это испытание такое, проверка на вшивость?

–Тут тебе решать… Но, смотри, если учительница – это-то может быть Чехов или Тургенев, а вот милиционер – это уже Вайнеры или Михалков. Причём, старший. Так что думай. Взяла время на размышление, так размышляй. С родителями лучше посоветуйся, что они скажут.

– Им, пожалуй, со стороны виднее будет…

Девушки перешли на другую сторону дороги – туда, где через тридцать лет будет роскошный бульвар с радостной тенистой аллеей из берёзок и тополей. Осенью будет просто умопомрачительно! Но пока что это был не бульвар, а ровный асфальтовый тротуар, который от проезжей части отделяли две полосы перекопанной земли. То есть газон тут безусловно будет, но потом. А пока – пашня, в которую через равные промежутки воткнуты саженцы будущих гигантов, которые пока торчат, словно палки. Радовала глаз только кое-где желтеющая мать-и-мачеха.

– Ты не помнишь, пионерский кружок в половине второго заканчивается?

– Да, нам осталось ещё полчаса гулять… Ты плёнки не забыла?

Вместо ответа Лариса на ходу расстегнула застёжку портфеля и показала край красного бумажного пакета. Людмила удовлетворённо кивнула. Лариса положила пакет обратно и взгляд её упал на лавочку, где белеет вырезанная ножиком свежая надпись: «Легко ли быть молодым?» и усмехнулась:

– Слыхала, что во дворце пионеров у Вечного огня номер вышел? Там раковина засорилась – та, в которую юные фотографы фиксаж всю дорогу выливали. И что ты думаешь? Сантехник смотрит – трубу как пробкой забило чем-то чёрным. Он, недолго думая, старую трубу спилил и поставил новую, чтоб и дальше химикаты, значит, – прямо в канализацию.

– Подожди, но ведь это же…

- Да-да, несколько метров трубы были забиты необработанным серебром.

– Это тебе снова Гриша рассказал?

Щёки Ларисы зардели, она сделала вид, что закашлялась:

–Да, Гриша… Он потом пытался дознаться куда хоть ту трубу дели, но ничего не вышло. Нет, ладно бы ещё корысти ради, а то выбросили в ближайшую канаву и будет она там сто лет без дела валяться.

– Грустно это всё…

- Это – не грустно, это – материальное. Наживное. Грустно знаешь что? – Лариса поправила брошку в виде двух павлиньих перьев и глубоко вздохнула. – Вот сказки – что наши, что европейские? Там есть сюжет, что трикстер или злодей главному герою загадку загадывает. И трикстер уверен, что герою ни за что не ответить. И он прав – герой сам не может решить задачи, но узнаёт ответ по счастливой случайности. Или обманом выведывает или кто-то ему подсказывает…

- Подожди, но Эдип загадки Сфинкса сам разгадал!

- Но до добра это его не довело.

– Не поспоришь, – Людмила поправила на плече красную сумку. – Но ты это к чему?

– Я это к тому, что загадки настоятельно рекомендуют для работы с маленькими детьми. Они и логику развивают, и образное, а то даже и поэтическое мышление. А мне кажется, что они с младых ногтей развивают лицемерие и учат врать. Или выдавать желаемое за действительное.

– Никогда об этом не думала… Но то, что ребёнок знает ответы на загадки, свидетельствует, что с ребёнком водились родители, что ребёнок не заброшен…

– Да, пожалуй. Это значит, что ребёнок уже интегрирован в наш лицемерный социум.

– Ну, не драматизируй тоже.

Лариса передразнивает:

– «Не драматизируй»… Посуди сама! Мы этими загадками вроде бы учим детей, – вытягивается струной, изображая лектора в аудитории, – диалектическому единству анализа и синтеза, чтобы они эти мыслительные операции проводили осмысляя и переосмысляя в первую очередь окружающий мир, чтобы он становился глубже, шире и интереснее… – Лариса раскидывает в стороны руки и мечтательно смотрит в небо, – …а на деле получается, что мы провоцируем подмену живого мы́шления готовыми ответами.

Так мозгу проще, но человеку-то жить с такой штампованной шпаргалкой в голове намного сложнее – вроде бы думать не надо, но такой сон разума рожает чудовищ. Именно такие люди когда-то привели в Германии фашистов к власти и рады были, что за них кто-то обо всём думает и решает. Чем это для них и для всего мира потом обернулось?

Асфальтовый тротуар будущего бульвара заканчивается и девушки снова переходят дорогу, чтобы продолжить путь по Газетному переулку, который со своим деревянным настилом, заборами из штакетника и деревянными домиками с печными трубами смотрится то ли недоразумением, которое буквально с минуты на минуту устранит Государственный Строительный Комитет, то ли чем-то незыблемым и обязательным, как сторож в парке отдыха – пусть вокруг него какие угодно качели-карусели и пончики-крендели с газировкой и сахарной ватой, но строго по часам он закроет ворота на замок. И встанут качели, снимет белый фартук и колпак буфетчица, выключат огни иллюминации. А сторож останется и будет охранять раз и навсегда заведённый порядок. Вот и Газетный переулок из своих палисадников со смородиной и садиков с вишней свысока поглядывает на многоэтажные панельные «свечки». Он-то знает, вокруг чего Земля вертится.

А Лариса боялась наступить на гвоздь, поэтому осторожно ступала по доскам и продолжала:

– А мы образовательной моделью волей-неволей поощряем как раз такие «правильные» ответы. Загадала ты загадку десяти ребятам: «Висит груша – нельзя скушать». Девять знают ответ и в один голос тебе – на! А один ребёнок не слышал такой загадки, стал думать и ответил неправильно. Не потому, что он глуп, а другие умны, а просто он пошёл своей дорогой, а другие использовали готовое решение. Но при этом и учитель, улыбаясь: «Да! Правильно!». И другие ребята над «недотёпой» смеются. Нехорошо.

– То есть надо, чтоб подвергли сомнению? Но они тогда у тебя начнут на красный свет ходить и пальцы в розетки засовывать.

– А теперь ты драматизируешь. Учителям тоже можно самим головой думать и если уж использовать какие-то стишки-загадки, то хотя бы неочевидные. Или взять на себя труд, да и выдумать самой. А ещё лучше – детишкам дать задание самим придумать. Пусть нескладушки получатся, но главное отточится – они по крайней мере попробуют сами думать и преобразовывать окружающий их мир. Детей ведь надо готовить к настоящей, реальной жизни. Ведь дети – это будущие взрослые.

– Или взрослые – увеличенные в объемах дети.

– Да. Демонстрация только два раза в год бывает, когда ты среди полотнищ и транспарантов, которые тебе выдали. В остальное время эти костыли для мышления нужно отбросить.

– Как если здоровый человек будет ходить с тростью, то со временем он перестанет быть здоровым и вскоре без недавно ненужной поддержки уже не сможет обходиться?

– Да! Сама посуди, на практике спрашиваю ребят: «Сто одёжек и все без застёжек!» – вся группа руки тянет. И никто ведь не говорит: «Ой, тётя, а я ведь эту загадку уже знаю!» А спрашиваю: «Ах, не трогайте меня – обожгу и без огня!» – удивлённое молчание. И молчат все! Разве вторая загадка настолько сложнее первой? Вот если ты обе встречаешь впервые в жизни, то для решения необходим примерно одинаковый уровень логики и поэтического мышления. И речь тут о предметах, известных любому.

- Любому – да не любому. Не всякий городской ребёнок капусту на грядке видал, но уж с крапивой-то каждое дитя знакомо. В углу типового двора за будкой трансформаторной той крапивы – смерть просто! Как нарочно сади!

– Как жёлтый одуванчик у забора, как лопухи и лебеда…

– Да-да! Я поняла, о чём ты. Капуста или у бабушки в деревне, – показывает рукой куда-то далеко, – или у мамы в супе, – указывает открытой ладонью прямо перед собой, изображает, как зачерпывают суп ложкой, с которой свисает нашинкованная соломкой варёная капуста. – И какие тут «сто одёжек»?

- Вот именно. Первая загадка – общее место. Её все знают, она миллионными тиражами напечатана и ответ на неё для ребёнка – рефлекс собаки Павлова, а не зачатки мышления Пушкина. Вторая загадка редкая. Но решить обе – просто. У нас с тобой какая задача? Если воспитать людей, которые не способны сами творчески осмыслять окружающую действительность, но «всегда готовы!» на любое «будь готов!», то мы на верном пути.

Девушки идут мимо деревянного домика с мезонином, который хвастает всем прохожим с выдумкой резными и недавно крашенными наличниками. Из форточки голосом генсека вещает радиоприёмник: «…теперь мы имеем научную, продуманную, я бы даже сказал, глубоко продуманную политическую линию и стратегию на ускорение социально-экономического развития страны. Нам важно, чтобы перестройка приобрела необратимый характер. Партия собственным примером дала урок…» Девушки проходят мимо и больше не слышат голос генсека.

– Я считаю, что перестраивать нам надо не только экономику, а в первую очередь сам подход – чтобы человек как раз бы терялся на общих местах, чтобы сомневался в том готов ли он всегда и на всё, о чём просят из радиоточек. Зато чтобы в нестандартных, сложных условиях он думал своей головой и мог взять ответственность на себя. Мы должны бы воспитывать находчивых… – от волнения у Ларисы сбивается дыхание.

– … и весёлых!

Лариса взрывается:

– Находчивых и сообразительных! Людей с внутренним стержнем! А мы воспитываем ушлых проныр, приспособленцев и хамелеонов с фигой в кармане. Я не говорю, что мы с тобой какие-то другие. На той же практике сами дидактическую режиссуру урока строим по таким же костылям и шаблонам из методичек, которые нам в голову плотно забили.

Они выходят с тротуара Газетного переулка и оказываются снова на асфальте новой улицы Сурикова. Через дорогу от них Дворец творчества с парком. У пешеходного перехода девушки посмотрели сначала направо, потом налево. Не увидели ни одной машины и перешли по зебре туда, где вход украшен металлическим кружевом с вплетённым горном, пионерским галстуком, розой ветров, где курганы памяти, где скульптуры, где сам Дворец с кружками-секциями, оранжереей и изумрудным прудом для испытания моделей… Людмила останавливается и с любопытством смотрит на панно, где Мальчиш-Кибальчиш взнуздывает раздувающего ноздри коня, а потом вздыхает:

– Ну, а если будешь работать не по методичкам, то тебя быстро на место поставят. Тем более, как молодого специалиста. Вот если станешь заслуженным учителем с дипломами-грамотами, то ещё может быть из твоей затеи что и выйдет. Но туда тебе больно долго на костылях-шаблонах шагать.

– Я поэтому и хочу в интернате с трудными подростками поработать. Это в обычной школе система палочно-галочная – обеспечь отличников, медалистов, олимпиадников. Пионерская опять же организация, комсомольцы – партнадзор… А в интернате пространство для манёвра будет – нестандартно можно подойти, творчески. Использовать концепции того же Макаренко…

– Макаренко вспомнила! Ему-то как раз за его эффективность и свободомыслие кислород-то и перекрыли! Причём сама Крупская!

– Крупская вообще была женщина интересная. Ладно ещё Макаренко – она же и Чуковского гнобила. С одной стороны – небожительница неприкосновенная, с другой – декорация. Вдовствующая королева в изгнании.

- Были бы тогда монастыри – её бы туда постригли.

– Но даже если бы и были – кто б её туда пустил? Вдова вождя мирового пролетариата и в церкви поклоны бьёт?

–Но с Лениным-то они ведь венчаны были?

-Так то была бюрократическая формальность. Это всё равно, что сейчас… Ладно, не о том разговор. Я про то, что она того же Макаренко и Чуковского давила не со зла, а просто влияла там, где дозволяли влиять. И там уж расходилась на всю катушку! Нашла себе поприще и реализовывалась на нём.

– Это опять же к разговору о Трифоне. От гордыни всё. У той же Надежды Константиновны и тщеславие, и уныние, и печаль… И остальные страсти человеческие из этого корня растут. Так вот если бы сделать прививку такую, а?

( открывается окно и слышен голос Горбачёва): «…не беритесь решать старые задачи на основе старых подходов – ничего из этого не выйдет! Вот глубочайшая мысль, руководящая мысль Ильича для нашей с вами работы на нынешнем этапе социалистического строительства. Вот почему, собственно, и нужна нам перестройка. Потому что мы жить и работать, мыслить и действовать по-старому не можем. Тогда мы не решим то, что мы поставили перед собой, которые поставил двадцать седьмой съезд партии.»

Девушки обошли здание Дворца и вышли на аллею.

– Было бы здорово ещё прививку от властолюбия, честолюбия, гордыни выдумать. Чтобы ещё в роддоме – раз! и всё.

– Ну, это уж фантастика.

– Так пенициллин полвека назад тоже казался чудом, но теперь уже намного лучше него лекарства придумали. И, главное, самого человека эта страсть терзать не будет: «Тварь я дрожащая или право имею?» И станет человек свои лучшие качества развивать, а не плести интриги и других лбами сталкивать – ведь они тоже люди хорошие, просто вот попала ложка дёгтя в бочку мёда и всё насмарку… Чтоб во власть шли и в начальники выходили действительно компетентные люди, которые по-настоящему понимают своё дело! А не карьеристы или психопаты, как сейчас. Так что взять на щит того же Макаренко – слыша эти слова, Людмила морщится, как будто съела лимон, – или Корчака…

Людмила не сдерживается и перебивает:

– Знаешь, Корчак авторитетом непререкаемым стал только тогда, когда его самого не стало. Из-за того как его не стало. Думала об этом? (смотрит на часы) Минут пятнадцать осталось. Но пока они там переоденутся…

Лариса и Людмила идут к ДК «Космос» через площадку, где обычно устраивали дискотеки. В некоторых местах на асфальте были будто брызги почти чёрной, как кофе, тёмно-коричневой краски. Но маляров не было видно. Людмила на что-то наступила. Сперва ей показалось, что это камешек, – она наклонилась и увидела пуговицу цвета яркого коралла, как на лазурном кардигане однокурсницы Эльвиры. Почему-то на парах её сегодня не было… Лариса же не смотрела под ноги и оглядывалась по сторонам. В итоге повернулась спиной к главному входу, чтобы видеть автобусную остановку:

– Знаешь, это ведь не важно: Корчак ли, Макаренко, Монтесорри. Или Горбачёв. Важно не кто говорит, а что говорит. Вот возьмём Циолковского, который тоже, кстати, учителем был. Ему до известной меры повезло: он же глухой был с малолетства и чужого «правильного» мнение не слышал. И кем стал? Великий теоретик и философ, опередивший своё время на десятки лет! И земляк наш! Может, эти же тропинки топтал сто лет назад, что и мы! А вот теперь представь, что его как-то смогли бы загнать в рамки?

– Здравствуйте, девушки! – сияющий Гриша шёл к подругам со стороны главного входа и лучезарно улыбался . – Не надо Константина Эдуардовича ни в какие рамки загонять, пойдёмте лучше похвастаюсь, что я с кадрирующей рамкой сделал! Она теперь так плотно фотобумагу прижимает – ни малейшего люфта!

Людмила кивнула ему в знак приветствия, а Лариса взяла его ладонь обеими руками, крепко пожала, но не отпустила, а посмотрела ему прямо в глаза:

– Неужели советская промышленность не может выпустить такую продукцию, чтобы её не приходилось доводить до ума инженерам-строителям?

– Конечно же может! Просто все лучшие силы и умы Союза заняты разработкой космических скафандров «Орлан», реактивных самолётов сверхбольшой грузоподъёмности «Мрия», космолётов «Буран», многопроцессорных вычислительных комплексов «Эльбрус» и строительством протонного коллайдера в Протвино! Наши лучшие умы заняты проектированием метро в Омске, поворотом сибирских рек, разрабатывают систему автоматизированного управления экономикой СССР… – Гриша мягко освободил свою руку из ладоней Ларисы и показал на стену «Космоса»: – Видите мозаику на стене ДК? Вот мы с вами на ней – космонавт, который только стремится в светлое будущее. Он осознал, что один человек ничего не может сам по себе, что только коллективными усилиями можно добиться счастья. А та пара, что над ним помещена, достигла гармонии и олицетворяет собой объединённое и счастливое человечество! Град небесный! И вот когда весь мир встанет под знамя коммунизма…

Людмила возмутилась:

– Гриша, подождите. Вот вы – комсомолец и уже почти что инженер. Современный молодой человек и «Град небесный», как термин, употребляете. Я об этом же «Граде» в детстве слыхала от бабушки, которая была человеком… по нынешним понятиям «тёмным». Она всю жизнь огорчалась, что Александро-Невский собор³⁶ взорвали… И я спросить хочу, как у вас уживается марксистская философия и христианская терминология?

– Так мы же на одной земле живём: атеисты, христиане, мусульмане… Вот оно всё и перемешалось! Мой дед Ваня вообще говорил, что собор мы переросли, а до цирка ещё не добрались.

–А что это значит? Не поняла.

– Да я тоже не понимал, но кивал – боялся глупым показаться. А теперь уже не спросишь… Может, сам потом додумаюсь, что он хотел сказать. Но вот правильно ли додумаюсь?

Но если вас религиозная риторика коробит, то я так скажу – вот когда реализуется международное разделение труда, то мы займём там свою нишу и будем вершить уготованные судьбой великие дела! А японцы будут видеомагнитофоны и плееры делать, французы – духи, швейцарцы – сыр, ну… И так далее! Вот тогда заживём! А пока что сами как-нибудь приспособимся и пару регулировочных шайб приделаем. Недаром же институты заканчиваем!

25.04.85. Четверг. Вечер.

На улице уже темнало и дневная смена заводчан шумно и радостно разъехалась по домам. Шура подкинул в топку уголька и дочитывал, как Пуришкевич с Юсуповым начиняли пирожные ядовитым кремом. В дверь кочегарки постучали. И тут же дверь открыли.

На пороге стоял Корчёмкин. Он был в пиджаке цвета «кофе с молоком», в брюках со стрелкой и в начищенных до матового блеска ботинках. Шура учился с ним в одном классе, даже как-то целое полугодие они делили одну парту, но после окончания школы Корчёмкин поступил на философский и их пути разошлись. Нельзя сказать, что они с ним были добрые друзья, но точно – хорошие приятели. Жили недалеко друг от друга, часто виделись. Но Рохлин почему-то не помнил, чтобы он говорил приятелю о том, где работает. Может, память отшибло?

– Привет. Ты что, в кино собрался? – Рохлин отложил чтиво в сторону, встал с кушетки и протянул товарищу руку. Корчёмкин нарочито бодро потряс её:

– Да как сказать… Я присяду? – он кивнул на табуретку и, не дожидаясь ответа, уселся. Левый карман брюк оттопыривался, будто там лежал хороший булыжник. Или холодная котлета в вощёной бумаге. – Я, знаешь, так, мимо проходил – думаю, ты сегодня работаешь или нет? Дай-ка заскочу на минутку. Чего-то ты какой-то помятый?

– Да вчера у «Космоса» по голове прилетело. Атас какой-то. Танцевали, понимаешь, я только к одной герле приклеился – «шизгара», все дела. Думаю, во как хорошо, что предков дома нет… Вдруг налетела гопота со всех сторон и давай месить всех направо и налево. Я, главное, не понял – одни вроде, с севера города, а другие с юго-запада. Они какого хрена на чужом районе, на Дружбе-то, забыли? Если друг с другом отношения выяснить, так и выясняли бы где-нибудь на границе – за гаражами Ремзавода. А если это совместная акция, то я вообще ничего не понял. Дружбинских-то жлобов не было. Что им простые пацаны с девчонками сделали?

– Погоди, а что было-то?

– Да там не разбёрешься ладом – все забегали, закричали. Я кому-то успел по морде дать, а мне как раз сзади по затылку звезданули. Дальше ничего не помню. Очухался – менты! Ты, говорят, бухой, поехали в трезвяк! Главное, кругом кровища, зубы выбитые, куски одежды, рукава от пиджаков, а они, блядь, нашли нарушителя спокойствия … Но в вытрезвителе фельдшер оказался грамотный. Сразу понял, что я не его клиент – тут я и утёк. Что вообще происходит?

– Ты про гопоту? – Корчёмкин внимательно смотрел на свои ногти, сначала изучив их с тыльной стороны ладони, а потом – с внешней. Жест получился одновременно утончённый, как у Марлен Дитрих в кабаре Веймара³⁷, но и бескомпромиссный, как у самурая в Нанкине³⁸. – А я не знаю. Кто-то говорит, что их запустили, чтобы население напугать. Типа, «Смотрите, какой кошмар! Разгул насилия и безнравственности. А всё тлетворное влияние Запада – Брюс Ли ваш маслом намазанный или Рэмбо с голой жопой из шланга! Отклонились от ленинских принципов и упёрлись в гомосексуализм, в котором и погрязли!». И успешно эту всю шушару свернуть на радость советским гражданам, которые в очередной раз убедятся, что Партия – наш рулевой! – Корчёмкин три раза быстро ударил по краю стола указательным пальцем. – Или, наоборот – та же Партия готовит отряды хунвейбинов, но в случае чего хочет иметь возможность от них отбояриться. Хотят Союзом править, как Сталин, но чтоб за рубежом Миттерану³⁹ руку жать и с Тэтчер⁴⁰ чаи гонять… Вот и понабрали обладателей грубой физической силы, выделили им качалки – пользуйтесь! А когда надо – тогда команда и поступит. Факт, что в Люберцах и Казани эти молодчики появились не сами собой. Да и в Кирове этим рулят ребята не из подворотен. Про Вотю с Мишкой слышал? Веришь нет, но это комсомольцы из МГУ. Тебе не кажется странным, что такие люди пошли не в партком, чтобы нести доброе и вечное в массы, а в качалку, чтобы потом кулаками у дома культуры махать? – Корчёмкин закинул ногу на ногу и пристально посмотрел в глаза Рохлину. – Вот и думай! Когда-то Дзержинскому нужны были чекисты с горячим сердцем и чистыми руками, а теперь нужны те, которые с холодным расчётом спокойно замарают руки по самые локти… Но это всё пустой трёп. Ты, главное то, певицу Мадонну не слыхал?

– Нет. Итальянка, наверное?

– Может, и итальянка, но поёт по-английски. Вроде нашей Анны Герман – на фотке так даже похожи, но музыка пободрее… Фирма́! Но не в этом дело. А дело в том, что мне брат бандероль прислал из Афгана, а в бандероли письмо и кассета. В письме, понятное дело: «Служу хорошо, кормят плотно, природа тут красивая, но жарко. Попалась тут певица модная, очень мне понравилась, вот – тебе с оказией записал. Особенно песня «Love Don't Live Here Anymore» понравилась. Послушай обязательно». Хоть бы предупредил, что одному слушать надо…

– А там что-то вольное? Антисоветское?

– Не поверишь насколько. Главное-то, пришла кассета JVС, 90 минут. На подкассетнике ручкой название альбома написано «Like a Virgin» и названия песен – на одной стороне пять, на другой – четыре. То есть минут 20 записи с одной стороны, и пятнадцать – с другой? Я удивился, меня прям жаба душить начала – можно же было ещё один альбом записать, пусть и этой же Мадонны!

– Напекло ему там голову, видать. Или кассеты там дешёвые.

– Я сперва так же подумал. Но вот дослушиваю первую сторону, думаю, может, он вторую тут же записал? Тут слышу его голос…

– А! Это он тебе так сообщил то, чего не захотел в письме писать?

– Ага. Всё у него с головой в порядке – каску носит по уставу, как положено. Так что после первой и второй стороны он мне почти час обрисовывал перспективы налаживания поставок запрещённой продукции в Союз в целом и в Кировскую область в частности.

Поймав непонимающий взгляд Шуры, Корчёмкин всплеснул руками:

– Ну, наркотики.

Сказал и сложил руки на груди. Потом склонил голову набок, уставился на Шуру. Не выявив возмущения, а заметив только оторопь и любопытство, Корчёмкин усмехнулся и продолжал:

– Братан мой познакомился с кем надо и… Одним словом, теперь имеет возможность. Речь не о промедоле из аптечки, не о ширке бессмысленной, которой бомжи на теплотрассах забавляются. И не про анашу дурацкую, которую пэтэушники лохматые зобают. – Корчёмкин вдруг переменился в лице, улыбнулся и лихо хлопнул себя по колену – Слыхал может, два года назад случай был, как парень этой ерунды накурился и ему на ковре югославском Сталин в гробу померещился? Он в ужасе ковер со стены сорвал и, как был, в трениках и шлёпанцах, в особняк Булычева⁴¹ побежал: «Караул!» – кричит. «Контрреволюция!» Ему повезло, что дежурный оказался человек мирный и придурку мелкотравчатому просто отвесил добротный пендель, а ковёр забрал. И не вернул.

Не заметив восторга, Корчёмкн снова вернулся к деловому тону:

– Так вот я предлагаю торговать героином и гашишом. Всерьёз. Этого добра в Афганистане, как грязи, и по цене бросовой – транспортировка и взятки обойдутся дороже. В обычную канистру из-под бензина можно килограмм шесть запихать. То есть шесть тысяч грамм. Доза – примерно тридцать миллиграмм, то есть в грамме минимум тридцать доз, понимаешь? Даже если по рублю продавать, то это ж атас! Чуешь? Через месяц он готов нам такую канистру на первый пробный раз выслать. А если дело пойдёт, то будет отправлять в запаске от Камаза – туда втрое больше влезет и везти безопаснее. А один чувачелло из тех, что на ОЦМ медь из Казахстана возит, у меня на примете есть…

– Слушай, это всё конечно очень захватывающе и интересно, но я тут причём?

– А я разве не сказал? Если ты согласишься, так мы тут вот – он неопределённо обвёл пальцем окружающее пространство – хранить и фасовать будем. Понятно, что только первое время. Если дело пойдёт, то можно дачный домик купить или ещё что. Я слыхал, тут под гаражи кооперативные выделили участок – тогда, конечно, мы туда переедем.

– Погоди-ка, я ведь ещё не согласился. Наркотики же зло. И в социальном смысле, и в экономическом…

–… и в политическом, ага! Тебе журавль с неба в руки летит, а ты агитатора из красного уголка включаешь! Понимаешь, мы не создаём предложение, а удовлетворяем спрос. Наркоманов вокруг – море! Кто клей нюхает, кто таблетки жрёт какие попало… А тут – натуральный продукт! Им, поди, только этого и надо, чем растворитель-то нюхать, а?

Шура было привстал, чтобы возразить, но Корчёмкин жестом оборвал.

– Я про это всё думал, не с кондачка к тебе пришёл. Героином до Революции по всему миру депрессию лечили, а вообще его фрицы выдумали кашель лечить! Компактный корень солодки.

– Но потом же его всюду запретили и статью в УК не для красоты написали.

– Тут – да, согласен. Но, я повторю, мы не раздуваем ажиотаж, мы только продаём билеты на спектакль, где и без нас с тобой аншлаг. Мы, фигурально, будем население на постоянной основе фабричной пепси-колой снабжать, чтобы они из сточных канав и уборных не пили.

Рохлин пожал плечами, не найдясь, что возразить. Корчёмкин воодушевился:

– Так вот, кому это нужно? – он начал загибать пальцы. – Во-первых, тем, кто и так наркоман. Как раз те типы конченые, которые ханку из мака варят. Чем им по садам-то шарахаться и бабок пугать – тут можно на всём готовом! Пришёл, рубль дал – пожалуйста! Чем с маковой соломкой по сеновалам прятаться. Удобство! Сервис! Во-вторых, богема. Любой голливудский фильм посмотри – там через одного наркот на наркоте сидит. Уорхола⁴² того же видел? Музыканты западные с этой дряни поголовно не слазят, а песни поют! Любимые Майком⁴³ «Stranglers»⁴⁴ поют о том, что с «коричневым золотом» никогда не загрустишь, а сами «Роллинги⁴⁵» дивятся, мол, откуда столько удовольствия в «коричневом сахаре»? А Лу Рид⁴⁶ прямо в открытую: «Heroin – it`s my life, it`s my wife»! А наши народные да заслуженные – это уже публика при де́ньгах. Эти, конечно, сами к нам не побегут, их обхаживать придётся, но где актёры-музыканты, так там зрители-слушатели. Значит, очереди всех этих неформалов лохматых, молодёжи золотой – студентов, курсантов, школьников…

– Подожди, ты детям что ли продавать собрался?

– Блин, во-первых, я теоретически – мысли вслух, а во-вторых… Они бензина сколько пыхают? У меня во дворе мужики к крышкам бензобаков замки навесные приделывают! Вон, под железнодорожным мостом на Производственной за раз десяток остолопов сидит. Удолбаются им, обольются и тут же горят, что твои факелы. Или за иные гаражи зайди, так там всё завалено тюбиками из-под «Момента» и пакетами целлофановыми. Лак опять же, ацетон, растворитель… До семнадцати лет не доживают! Пара лет токсикомании и всё – привет. Инвалид! Печень, почки, сердце – всё в мусорку. Дыхательных путей нет. Мозг деградирует до состояния манной каши!

И «дети», говоришь… Ты тех детей видел? Там такие дети, что парни с пионерским галстуком нисколь не меньше Ростороцкого⁴⁷ ходят, а про девок и говорить нечего! Там в четырнадцать лет она уже такая, что больше нечего и прибавить! Так что от них и не убудет! Таких не то, что гашишем или героином – бомбой ядерной не пронять нискока!

Видя, что Шура колеблется, Корчёмкин перешёл на вкрадчивый тон:

– И вообще. Вот сколько Русь терзали печенеги, половцы, поляки, турки, французы, немцы. Блок НАТО теперь зуб точит, ракеты свои на нас навостряет. А нам-то что? Заводы расширяются, сельское хозяйство растёт, газопроводы на тысячи километров тянутся! Кстати! Вон, можешь за забор после смены выйти – там новая, пятая уже тепло-электро централь выстроилась, а под боком у неё газовый распределитель будет. Я ходил, смотрел – очень на карусель похоже, но карусель забава, а тут – дело. А рядом – агрокомплекс! Уже траншеи под теплицы трёхэтажные выкопали. То есть ещё десять лет назад там была деревня, где мужик с лопатой кое-как себя обеспечивал, а теперь целая продуманная индустрия, где и себя, и тебя и того парня. И от пуза! А деревню расселят в новые квартиры. По всей стране за последние пять лет в новые квартиры пятьдесят миллионов человек вселили! Понимаешь?

Рейган долбаный со всеми своими «Звездными войнами»⁴⁸ ничего сделать против нас не может, а тут порошок устои пошатнёт? Серьёзно? Да это ж капля в море. Меньше капли – молекула! Но персонально нам с тобой эта молекула может заметно жизнь улучшить.

Брат говорит, что душманы с утра до ночи гашиш курят и во все места колются – и ничего! Седьмой уж год пошёл, как этих чучел бородатых забороть не можем – и это регулярная Советская Армия против религиозных фанатиков! А почему? А? Вот! – он достал из внутреннего кармана пиджака, от сердца, небольшой плотный целлофановый пакет с порошком. Потряс им в воздухе и положил обратно. – И я сам эту ерунду пробовал – ничего такого нет. Сильный обезбол с успокоительным эффектом – как анальгин с валерьянкой. Какой вред, что ты? Я вообще не понимаю, какая от него зависимость быть может?

– Ну, согласись, тут всё же подумать надо…

– Так я не тороплю, у нас ещё месяц есть. Но ты пойми, есть два вида людей: пока одни думают и рассуждают, то другие жизнь устраивают. Я, наверное, сильно вперёд забегаю, но у меня уже есть идеи по развитию сети распространения. То есть не как в Америке, где на углу стоит жлоб в рубашке – ты ему доллар, а он тебе товар и тут же полицейские обоих винтят… Нужно умнее делать. Типа, как с письмами у Пушкина в «Дубровском» – одно в дупло положил, а другое достал… Думаю, чтобы наши клиенты авансом платили, тогда факта сделки не будет и милиции не к чему будет придраться. Например, желает человек приобрести три дозы – приносит мне три рубля, а я иду и кладу три пакетика под лавочку в парке и уже затем сообщаю клиенту, где он может своё забрать… Только как коммуникацию наладить – не живьём же с ними договариваться и не по телефону?

– А если письма «до востребования» слать?

– Это слишком долго… Это, знаешь, подойдёт, если региональную сеть развивать, чтобы о крупных поставках договариваться. Там пара-тройка дней промедления роли не сыграют. Для города же надо что-то пооперативнее… Ладно, есть ещё время подумать, а по-первости можно и опытом зарубежных стран воспользоваться, – Корчёмкин поднялся с табурета, посмотрел в небольшое оконце. – Но место у тебя тут идеальное просто. Кто вздумает тут искаться, а? Вон, в шкафчик положил, робой сверху закинул и фасуй себе сутки натрое в пакетики, в такие как, знаешь, как антигриппин? К новому году на «Чайке» в кооперативную квартиру въедешь! И не в этом даже дело, не в богатстве! Мы такие первые в Союзе станем!

– Ага, как Гагарин с Терешковой! – У Шуры заболела голова то ли от эмоций, то ли от шквала информации, то ли сказывалось сотрясение. Ему стало неприятно от того, что ему передался энтузиазм Корчёмкина, а такое предложение надо обдумать спокойно. И, чтобы перевести тему разговора, Рохлин брякнул:

– У меня друг есть, Гриша. Талантливый парень, инженер. В этом году институт кончает. Может, его тоже в дело взять?

Корчёмкин обрадовался:

– А что, давай посмотрим. Одна голова – хорошо, две – лучше, а три – уже консилиум! Но предварительно я могу думать, что ты согласен?

– Давай я тебе на следующей смене ответ дам?

– Хорошо, пойдёт! А я схожу ещё кой с кем вопрос обсужу… Бывай!

26.04.1985. Пятница. После полудня.

Шура проснулся от жужжания мухи. Муха билась между оконных рам. Стекло во внутренней раме расхлябалось и к настойчивому жужжанию добавлялось мерзкое дребезжание. И откуда она вообще там взялась? Сама собою народилась?

Шура встал, раздвинул шторы и открыл форточку. Возмущённая здоровенная зелёная муха с недовольным гудением улетела в белый свет, как в копеечку. «Не муха, а целый повелитель мух. И если муха – источник заразы, то такое страшилище может,наверное, повальную эпидемию вызвать. Надеюсь, найдётся про её душу воробей какой или скворец – целый пир птаха закатит! Но такое насекомое не всяким клювом победишь, тут без лопаты делать нечего… Ладно».

Шура нажал на кнопки своей старенькой «Электроники» – «15-28». «Эх, снова не выспался совсем…» Он побрёл в ванную комнату, почистил зубы и умылся. Вспомнил разговор с Корчёмкиным, снова посмотрел на часы и подумал, что первым делом купит себе «Ракету», как у Брежнева. В квартиру и «Чайку» он не очень-то верил, а даже если и предположить, что богатство на голову свалится, то надо быть осторожным и не привлекать внимание тех, чьё внимание привлекать не надо. Брать не с ходу, а потихоньку. Чтоб не разом, а в течение года-двух. Любопытным говорить, что это наследство от бабушки или подарок от дядюшки. Или в лотерею выиграл. Или уехать куда-нибудь на курорт на три месяца, а вернувшись-то и купить, сказавши, что такая вот вахта посчастливилась. Но о деталях не сообщать: «Извините, подписку давал. Одно могу сказать, что в Средней Азии дело было, там-то так роскошно и загорел. И дынь наелся с пловом до того, что смотреть на них теперь невозможно!». А вот часы можно сразу купить. Это не шуба и не машина – на них завистник особого внимания не обратит, а вот если девчонку пригласить в «Минутку» на кофе с мороженым и ненавязчиво так рукав отдёрнуть…

В дверь позвонили. На пороге стоял Гриша и шало улыбался. Прямо в прихожей открыл портфель и полез куда-то в глубь.

– Ну, брат, смотри, чего тебе раздобыл – не поверишь! «Фенибут»! – Гриша достал алюминиевую конвалюту⁴⁹ с таблетками и, не разглядев в глазах Шуры восторга, улыбнулся ещё шире и понимающе кивнул. – Это тебе не какая-нибудь ерунда из поликлиники за три копейки без талона – препарат из аптечки космонавтов!

Глаза Шуры уважительно округлись и, усмехнувшись, Гриша продолжал:

– Уникальная разработка! То есть чтоб Леонов себя хорошо в условиях открытого космоса… Ну-ка, покажи зрачки!

Гриша развернул Шуру лицом к окну и стал водить перед его носом указательным пальцем то вправо-влево, то вверх-вниз. Наконец, довольно причмокнул:

– А ты молодец! Я, конечно, не невропатолог, но на поправку идёшь очень быстро и в условиях земной гравитации без космической фармацевтики.

– Знаешь, а я никаких особых последствий сотрясения не ощущаю. Ну, вялость и сонливость – так ведь меньше шести часов спал! Оно бы и при прочих равных, а теперь, с такими-то космическими технологиями… – Шура уважительно разглядывал упаковку легендарного препарата.

– Их по две таблетки на ночь надо пить… Очень хорошо, что всё так удачно обошлось.

Шура взял из рук Гриши блестящую конвалюту и радостно взмахнул таблетками:

– Пойду, чаю заварю. А ты пока в комнате располагайся. У меня тут для тебя предложение есть о подработке.

Шура вскипятил воды, всполоснул кипятком заварочный чайник, насыпал заварки из жестяной полосатой банки. Кипяток старался наливать с высоты: так, он слышал, правильнее. Так напиток кислородом обогащается. И свою координацию проверить. Результатом он остался доволен. Он налил душистый чай в кружки, насыпал в розетку сушек, поставил на поднос и пошёл к товарищу.

–Так вот по поводу шабашки…

– Погоди, об этом после! Ты ведь главного не знаешь! Что в обкоме комсомола делается – атас! Только что оттуда! Ходил характеристику подписать. Так вот сижу я в очереди, понимаешь, в приёмной, передо мной ещё один человек. Вдруг прямой наводкой в кабинет курсирует милиционер – я погонов не разглядел, но товарищ там солидный, в возрасте. Не менее майора. Посетителя сразу выставили, но тот дверь прикрыл неплотно, и в коридоре весь разговор следователя с комсоргом слышно было. Так вот. В квартале от обкома в куче листвы рано утром дворник нашёл труп молодого человека в модном пиджаке цвета «кофе с молоком». И никаких особых примет – чуть выше среднего роста, плечистый, но худощавый. И головы нет!

Тут у Шуры рука задрожала. Он поставил чашку обратно на поднос.

– А где голова?

– А оно те надо?

– А как же они рост без головы определили?

– Вот этого не знаю… Наверное, по совокупности прочих признаков. Если у него пиджак, допустим, пятьдесят второго размера, так уж явно он не метр с кепкой? Но это-то вздор. Главное, что в кармане нашли кожаное заграничное портмоне, а в нём – четыреста рублей червонцами.

– Целая котлета.

– Да, сумма! Почти что состояние. И просроченный студенческий билет философского факультета – в том году срок вышел. Так следователь просил комсорга на опознание сходить, а комсорг как заверещит: «Я что там опознавать буду? Я с ним в баню не ходил! Чего вы мне голову морочите! Вы лучше голову потерпевшего ищите!» И фамилия в билете какая-то местечковая… Лосев что ли? Нет. Как там ещё рядом?

– Корчёмкино? – сказал Шура и сглотнул.

– Да! Точно! Корчёмкин!

Шура повернулся спиной к Грише, как будто что-то увидел в окне. Дважды глубоко вздохнул. Всматривался почти минуту и Гриша тоже посмотрел. Ничего примечательного не обнаружил и насторожился:

– С тобой всё в порядке? Знал его?

– Да нет, просто какая-то усталость что ли… Сложно зафиксироваться на одном – будто всё вокруг не в фокусе.

– Ну, это, брат, бывает. Но это семечки по сравнению с тем, что обычно делается. Так что не дрейфь, скоро будешь, как огурчик!

– Так да. Я тоже думаю, что вот пару дней отлежусь… А на что тебе характеристика-то из обкома?

– Комсомольскую путёвку надо. Я же после защиты диплома поеду в соседнюю нашу республику.

– Куда?

– В маленький городок на севере Украины. Сам Кондратов моему дипломному руководителю предложил поработать над модернизацией станции по раннему обнаружению пуска баллистических ракет. «Дуга» называется.

– Ты, кажется, куда-то в Хабаровск должен был отчалить?

– Ну, да… Примерно туда. Потом слух был, что на Ямал хотят переориентировать в газовую отрасль. Я немного иначе своё будущее видел, другим хотел заняться и уже настроился, но потом подумал и согласился. Знаешь анекдот американский? «Приходит сын к отцу-бандиту: – Папа! Я поменял наш пистолет на золотые «Ролексы»!» – Сын, ты дурак? Вот придут к тебе и скажут, что папа твой козёл и мама твоя – коза. А ты что скажешь? Половина первого?»

Рохлин ухмыльнулся:

– Мало того, что скажут, так ещё и часы заберут. И без часов, и без пистолета останется.

– Вот именно! Поэтому оборона – первейшее дело. Без обороны ничего другого просто не будет. Вот пищевое производство – что? Хлеб насущный – калории и витамины. А газ и нефть? Деньги и комфорт, конечно. Вот у Корчёмкина и комфорт был, и средства, и в калориях с витаминами он не нуждался. Но ничего этого ему теперь не нужно, потому безопасность не обеспечил! Утратил бдительность.

– Тут не поспоришь…

– Опять же, эта служба пойдёт в зачёт службы в армии. А Украина точно лучше, чем Афган!

– А где ты там будешь? Украина ведь большая.

– Да ты всё равно о таком не слыхал. Севернее Киева городок. Тринадцать тысяч населения.

– Примерно, как в Лянгасово!

– Так да. И, значит, подработка твоя мне ни к чему. Чего я метаться туда-сюда накануне отъезда стану? Кстати! Там, говорят, такая рыбалка! Смерть просто! Я как обустроюсь, так ты приезжай в гости!

– Конечно!

Гриша Попыванов залпом допил чай и встал:

– Спасибо за угощение, но мне в деканат ещё надо успеть сегодня. Так что я побежал!

– Давай, до встречи! А как тот городок-то твой под Киевом называется?

– Чернобыль!

– Действительно, не слыхал о таком. Запомнить бы!

– Так я сперва тебе оттуда напишу, а там уж ты сориентируешься.

Шура закрыл за приятелем дверь и пошёл на балкон. Он снял с верёвки сохнущую одежду, которая неприятно напомнила о позавчерашних событиях. «Я того урода с сумкой «AC\DC» ещё повстречаю…тьфу, вот ведь пидор!»

Рохлин огляделся из окна балкона – кругом царила влажная и безысходная серость. Распустятся почки, зазеленеют деревья и на пару недель наступит идиотски-радостная пора. Но с кривых и грязных дорог своими колёсами машины поднимут пыль, зелень пропадёт и настанет знойная, душная, кромешная серость, от которой не будет спасения ни днём, ни ночью. Потом наступит нездоровая и занудная мокрая серость. Если повезёт, то неделю-другую красно-жёлтые, багряные клёны, черёмухи и тополя будут навевать счастливую меланхолию, но затем потянутся месяцы равномерно размазанной серости, которую иногда будет немного покрывать белый снег. Но поедут чадящие мазутом тепловозы, затопят во всю силу углём котельные, в тесных печурках бараков кое-как загорятся сырые дрова и снег станет даже не серым, а чёрным. Потом днём он будет таять, чтобы ночью застыть безобразным серым льдом… Никого тут нет, никого не будет и нечего тут делать. Оставаться тут – значит продолжать агонию этого бездарного города, который любого затягивает в свою сети. Даже самый яркий человек однажды посмотрит в зеркало и поймёт, что стал таким же серым, как и всё то, что его окружает. Ладно ещё Лянгасово или Гришин Чернобыль – тут статистически мало шансов прийти к успеху. Но вот в Кирове почти полмиллиона человек живёт. Как в Ливерпуле, где «Beatles» и футбольная команда – победитель Кубка Чемпионов. Или как в Манчестере, где «Joy Division» и с футболом тоже всё в порядке. Да хоть бы и Рязань взять, где столько же людей, но был Есенин! А Таганрог в два раза меньше и там – Чехов. А в Кирове только два памятника Сергею Мироновичу Кирову, который никогда в городе-то и не был. Вот она где – серость… Зияющие высоты беспросветной серости!

Шура нажал кнопки на часах: не «Ракета» и не «Ролекс» – на пистолет не сменяешь. Но: 15-50. Значит, надо собраться, прийти в себя, а летом будет шабашка на градирне Аргунской ТЭЦ. Надо будет тогда там и осмотреться и в Грозный перебираться. Оно и к Грише ближе, к его Чернобылю. Может быть, там даже автобусы ходят. Через год, глядишь, и повидаемся. Надеюсь, повод найдётся.

Значит, Чечня.

Вопросы/предложения/благодарности – 8 953 672 52 87