Read the book: «Римская Британия»

Посвящается любимым моим родителям – Альбине Федоровне (1947–2017 гг.) и Виктору Васильевичу (1945 г.р.) Старшовым

Античный мир

© Старшов Е.В., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Введение

История Римской Британии по каким-то странным, неисповедимым путям до сих пор остается для русского читателя чем-то неведомым. Порой в разговорах на эту тему с людьми, даже довольно близкими к истории Древнего мира, приходится слышать нечто вроде «А что там было интересного? Там же не было грандиозных битв, как с македонянами или карфагенянами… Памятников, подобных турецким и североафриканским, тоже особо не видно…» В лучшем случае о Римской Британии вспоминают разве что в связи с Галльской войной великого Цезаря и, еще реже, с восстанием Боудикки в I в. н. э., оперативно подавленным завоевателями. Но такой взгляд не просто поверхностен – он глубоко ошибочен. Военные операции римских наместников Паулина, Агриколы и иных, осуществляемые в труднодоступных гористых местностях Уэльса и Шотландии, или умелое противостояние малым числом гигантским бриттским ордам (в битве с царицей Боудиккой, например, на одного римлянина «официально» пришлись 23 бритта – все равно, гигантское превосходство налицо, даже если Дион Кассий преувеличил цифру) – не менее яркие образцы военного искусства Античности. И это – лишь одна, далеко не главная грань Римской Британии. На протяжении нескольких веков она являлась объектом пристального внимания как античных ученых и историков, так и римских императоров со всеми вытекающими для нее благими и печальными последствиями, один впечатляющий список которых напоминает оглавление труда Светония Транквилла (кстати, несостоявшегося британского трибуна) «Жизнь двенадцати цезарей» или позднеантичных «Жизнеописаний Августов»! Цезарь, Октавиан Август, Калигула, Клавдий, Нерон, Веспасиан, Тит, Адриан, Антонин Пий… – вплоть до Константина Великого, провозглашенного императором именно на британской земле, в римском Эборакуме – нынешнем Йорке. Если оставить в стороне роль личности в истории, Римская Британия явила миру не просто удивительную кельтско-латинскую амальгаму (это не было особым уникумом, для примера можно вспомнить хотя бы ту же Галлию). История Римской Британии – причудливое смешение народов, культур, а также вер, поскольку наложение на упомянутую амальгаму христианства привело в итоге к уникальнейшему в мировой истории феномену – ирландскому миссионерству, охватившему весь западный мир, от Британии до Италии, от Галлии до Киева и Новгорода: а дал ему импульс не кто иной, как крещеный бритт Патрик, сын то ли римского декуриона, то ли диакона, попавший в плен к ирландским язычникам… Это все не было бы возможным, если бы бритты со всей пылкостью своих душ не приняли бы новую веру. И это пока мы говорим только об одной вере, а в историю Римской Британии (и даже шире, берем и Галлию) внесли свой вклад и таинственные друиды, чей религиозный центр был на острове Англси; римские легионеры принесли с собой таинственный восточный культ быкоборца Митры, а недавние археологические изыскания поведали о серьезном повороте бриттов к своим древним богам, что выразилось в создании в IV в. н. э. храмов бога Нодонта близ устья Северна и неизвестного божества с быком и тремя богинями в Дорсете. Конечно, великий остроумный Черчилль в чем-то лукавил – как всегда и везде, однако стоит обратить внимание на данную им оценку истории Римской Британии, как «самые спокойные и просвещенные времена, когда-либо выпадавшие на долю ее обителям». В общем, остается только скорбно гадать о том, каким бы диковинным цветком распустилась на скрижалях истории Древняя Британия, не положи ей насильственного и скорого конца англосаксонское завоевание.

Период, отпущенный для расцвета христианской Британии, был непомерно короток – немногим более века, поскольку, с выводом оттуда римских войск в начале V в., молодое христианское государство на окраине мира оказалось предоставленным сначала междоусобию местных правителей, а потом – вторгшимся германским язычникам: англам, саксам, ютам и фризам. Гибель Римской Британии была не менее трагичной и кровавой, чем гибель того же Карфагена – просто она совершенно не на слуху. Британия была просто утоплена в крови ее кельтских обитателей, лишь малая часть из которых нашли прибежище у соплеменников в горах Шотландии, Уэльса и Корнуолла, а также в Ирландии и на галльском побережье, дав его части свое имя, – это нынешняя Бретань, прежде звавшаяся Арморикой. Варвары-германцы практически уничтожили прежнюю культуру и христианство в стране, само имя которой они изменили на Englaland – «землю англов», позже несколько сократившееся до всем известной England – Англии. И в то время как отдельные романо-британские землевладельцы – такие, например, как Амброзий Аврелиан, ставший прототипом легендарного короля Артура – с оружием в руках пытались защитить свою родину, другие в эмиграции пытались дать религиозно-философское осмысление всему происшедшему, как святой Гильда Премудрый. Но усилия ни тех, ни других не спасли Римскую Британию от того ада, в который ее погрузили чужеземные захватчики. К 600 г. бриттское сопротивление было окончательно подавлено. Римские города, форты, виллы, бани – все пришло в запустение, поскольку англосаксы весьма недоверчиво относились к римско-британской городской культуре, предпочитая селиться в привычных им деревнях в стороне от этих разрушавшихся построек, которые казались им жилищем злых духов. Потребуется еще не один век, прежде чем Англия подвергнется централизации и христианизации, постепенно подходя к утраченным достижениям Римской Британии – но это будет уже совсем другая страна, прочно входящая в орбиту северогерманского мира, окруженная с севера, запада и юго-запада враждебными осколками уничтоженного ею кельтско-британского мира. О вековечной вражде англичан с шотландцами, ирландцами, валлийцами широко известно всем. Но об истоках ее задумываются редко. А они – все в той же гибели Римской Британии. То, что для нас – разные слова, «бритт» («валлиец») и «раб», для англосаксов обозначалось одним словом – wilisc/wylisc или wealh¹ (мн. ч. wealas).

Потом и англосаксонская Англия станет жертвой захвата и геноцида со стороны нормандских завоевателей (1066 г.), хотя, откровенно говоря, даже кровавые походы Вильгельма Завоевателя на север страны, приведшие к тому, что он почти обезлюдел, меркнут по сравнению с резней, учиненной англосаксами бриттам. И дальше, довольно неожиданно, в «новой», англо-нормандской Англии вдруг возникнет интерес к римским корням своего государства. Поэты и хронисты позднего Средневековья будут писать о том, что Лондон основал не кто иной, как некий Брут Троянский, прямой потомок троянского героя Энея – фактически прародителя римлян (это придумал Гальфрид Монмутский), иначе – просто римский консул (как сочинил Ненний, который даже переделывает его имя в эпоним – «Бритт»), в котором также нередко даже видели реального Брута Старшего, свергнувшего последнего римского царя Тарквиния Гордого; великий Чосер в «Рассказе Юриста» делает византийского императора Маврикия сыном английского короля Нортумберленда Аллы (Аэллы). И так далее. Широко разовьется раннехристианская тема, которая просто неотделима от римской Античности: святой Грааль, мистическая чаша, которую искали рыцари короля Артура, – не что иное, как чаша, из которой Иисус Христос потчевал своих апостолов на Тайной вечере перед Страстями, а привез ее в Британию его тайный ученик, библейский Иосиф Аримафейский, заодно ставший предком самого Артура. Устойчивым станет предание о британском происхождении св. Елены – матери императора Константина. Уже в эпоху Ренессанса английские драматурги будут обращаться к полулегендарной истории Британии, начиная с Нортона и Сэквилла с их «Горбодуком» и кончая великим Шекспиром с его «Цимбелином, королем Британии» (реальном королем тринобатов начала н. э. Кунобелине) и знаменитейшим «Королем Лиром» (Леиром Гальфрида Монмутского, кстати, прапрапрапрапрадедом Горбодука).

С течением веков перейдя от этой англо-нормандской мифологии к практическому изучению своих древностей, английские лорды и сквайры с подлинным энтузиазмом начнут раскопки в своих владениях, не без доли хорошего снобизма демонстрируя затем свои находки знакомым и соседям. «Пионером» в этом деле был Джон Обри, друг философа Т. Гоббса, с увлечением копавшийся в Уилтшире, пока вокруг бушевало пламя гражданской войны, и опубликовавший по поводу своих раскопок книгу в год казни короля Карла I (1649). И это повальное увлечение до сих пор приносит интереснейшие плоды: только в 2023 г. были найдены несколько кладов римской эпохи, 2000-летний деревянный мост на границе Англии и Уэльса, прекрасно законсервировавшийся в грязи, и потрясающее мозаичное изображение безбородого Христа в одеянии римского патриция (уже не первое, одно из подобных уже хранится в Британском музее). Словно трудолюбивые кроты, отдельные энтузиасты с металлоискателями и целые общества таковых неустанно перепахивают земли Британии, внося свои лепты в историю отечества (читатель может не поверить, но зачастую этих копателей наводят на след древних поселений настоящие кроты, в процессе землепроходческой деятельности выбрасывающие на поверхность древние монеты и осколки керамики).

Естественно, учитывая все новонайденное и новооткрытое, англичане скрупулезно вносят коррективы и дополнения в издания, посвященные истории своей страны, благо, у автора есть возможность щедро черпать из этого кладезя (см. библиографию, из новейших исследований интересны работа профессора Д. Хардинга о железном веке в Северной Британии, книга лектора Бирмингемского университета Э. Клиари о конце Римской Британии и прекрасная хрестоматия античных текстов, надписей и римско-британских монет С. Айрлэнда – старшего лектора Уорикского университета). Часть подобной литературы переведена на русский язык, из солидных работ стоит отметить книги С. Пиготта, Э. Росс, Т. Пауэлла и свежайший труд М. Адамса «Первое королевство. Британия во времена короля Артура» (издан в Англии в 2021 г., в России – в 2023-м), хотя данный автор порой как-то чересчур уж своевольно обращается с хронологией и горазд на остроумные гипотезы, нуждающиеся, однако, в более серьезной аргументации. Наша историческая литература, в целом, обходит эту тему молчанием, не считая обзорных упоминаний в трудах по общей истории Англии или в жизнеописаниях Юлия Цезаря (см.: С.Л. Утченко, В.С. Дуров и др.), и отдельных статей разного рода объема и качества; исключение составляет работа Н.С. Широковой «Римская Британия. Очерки истории и культуры». Труд капитальный, глубоко научный, объемно представляющий этапы овладения римлянами Британией вплоть до деятельности наместника Агриколы (несколько глав ранее публиковались в виде статей в альманахе «Мнемон», журнале «Проблемы истории, филологии и культуры»), но после этого полностью прекращающий хронологически излагать дальнейшую историю Римской Британии, которой предстояло существовать еще почти три с половиной века, и освещающий лишь отдельные культурологические вопросы, не давая всеобъемлющей картины, что, однако, и отображено в его названии. (Впрочем, после выхода указанной работы продолжают появляться новые статьи автора, частью освещающие совершенно новые религиозно-культурологические аспекты жизни Римской Британии, частью дополняющие прежние публикации.) Также есть ряд работ, посвященных отдельным вопросам – например, жизни и творчеству Гильды Премудрого с переводом его произведений и житий (Н.Ю. Чехонадская). Еще существует небезынтересная в некоторых отношениях, но довольно жестко критикуемая работа А.В. Речкина «Королева железного века против Рима», посвященная восстанию Боудикки; она основана на трудах Диона Кассия и Тацита, затрагивая попутно много смежных тем.

Не претендуя на всестороннее освещение жизни Римской Британии, автор постарался приблизиться к этой цели, насколько возможно. Как всегда, бесценные сведения по многим вопросам предоставили греко-римские классики – в первую очередь сам Гай Юлий Цезарь, изложивший хроники своих походов в Британию, также Гай Корнелий Тацит – автор не только знаменитых «Анналов» и «Истории», но и куда менее известного жизнеописания Гнея Юлия Агриколы – британского наместника и, по совместительству, тестя Тацита (так что, в исторической перспективе, Агриколе не менее повезло с зятем, чем Тациту – с тестем); ну и, конечно, Гай Светоний Транквилл, Дион Кассий, Плутарх, Страбон, Павсаний, Диодор Сицилийский, Плиний Старший, Геродот, Фронтин, Афиней, Геродиан, Аммиан Марцеллин, Лукан, Евсевий Кесарийский, Евтропий, Аврелий Виктор, Зосим, Прокопий Кесарийский, Клавдиан, Иордан, равно как и древние местные историки, в первую очередь – свидетель гибели Британии св. Гильда Премудрый и «отец английской истории» св. Беда Достопочтенный, а также анонимные авторы ирландских эпических саг. Они «заговорили» с нами благодаря трудам таких переводчиков, как М.М. Покровский, Г.А. Стратановский, С.Н. Кондратьев, А.С. Бобович, Г.С. Кнабе, М.Л. Гаспаров, А.В. Махлаюк, М.Н. Ботвинник, И.А. Перельмутер, А.Б. Ранович, Н.Т. Голинкевич, Ю.А. Кулаковский, А.И. Сонни, Л.Е. Остроумов, А.И. Донченко, В.С. Соколов, Н.Н. Болгов, И.Ю. Шабага, Р.Л. Шмараков, Е.Ч. Скржинская, Н.Ю. Чехонадская, В.В. Эрлихман, А.А. Смирнов, В.Г. Тихомиров, Н.А. Богодарова, С.Лопухова и др., а также автор этой книги.

Отдельное предуведомление касается географических названий; здесь автор счел возможным последовать примеру предшественников, употребляющих в равной степени названия древние и современные. В принципе, этот подход хотя и не идеален, но лучше других: употребление исключительно древних наименований затруднит читателю ориентировку на современной карте, употребление исключительно современных будет выглядеть явным анахронизмом (что-то вроде «это было, когда половцы напали на Советский Союз»), постоянное дублирование лишь увеличит и без того немалый объем книги; каждый раз выбор формы диктовался отдельными соображениями, не говоря уже о том, что топонимы в цитатах править не принято. Это же касается употребления названия самого острова, поскольку в сочинениях древних авторов оно фигурирует и как «Британия», и вместе с тем – «Бретания» (не путать со французской Бретанью, которая тоже порой будет упоминаться) и «Британния», не говоря уж об эллинизированных формах типа «Вретания», «вританнийский» и т. п.

Глава 1
Заря Британской истории. Британские кельты. Друиды

Именовать Британию Англией ранее ее захвата англосаксами не только исторически неверно, но и полного осмеяния достойно. Не могло быть Англии до англичан. А вот в случае с «добриттской Британией» нам все же придется так поступить. Ведь кельты, в том числе бритты, были далеко не первыми завоевателями или, если угодно, мигрантами, ступившими на далекие островные берега и впоследствии давшими Британии ее имя. А вот как звалась Британия до них – мы не узнаем никогда. Ибо письменная история Британии началась уже при кельтах, и то – благодаря грекам и римлянам! Как метко, хотя и не очень верно (как мы увидим) заметил П. Сэлуэй, «Цезарь поместил Британию на римскую карту». А что же до этого?..

Покопавши, получаем, что одно из древних имен будущей Великобритании все же известно: как ни парадоксально это звучит на первый взгляд, – Альбион. Почему парадоксально? Потому что общеизвестно (а так всегда говорят, когда хотят придать правдивый вид устоявшемуся заблуждению), что это наименование дали римляне, узрев белые скалы Дувра (alba по-латыни – «белая»). Так – да не так. Ибо еще задолго до римлян остров по-кельтски назывался Альбайнн (фактически – Альбион), о чем нам поведали еще древние эллины, ибо вообще нельзя сказать, что для античного мира Британия была совсем неведомой областью.

Грекоязычный «Массалиотский перипл» (руководство к мореплаванию), датированный примерно 600 г. до н. э., от которого дошли лишь отрывки, упоминает острова Иерну (Ирландию – сравните староирл. Eriu и совр. ирл. Eire) и наш Альбион, а заодно и иберийских кельтов, «отобравших землю у лигуров». Т. Пауэлл предполагает, таким образом, что греками зафиксировано Albu – слово, которым Британию называли ирландцы еще до Х в. н. э. (вообще Albainn – «горная земля»), что идет вразрез с общепринятой теорией о том, что это римляне так назвали Британию, завидя ее белые берега. Впрочем, не исключено, что римляне просто подвели свою этимологию под туземное слово.

Эти же два топонима, а главное – впервые упомянул острова именно как Британские, видимо, Аристотель (384–322 гг. до н. э.) – или Псевдо-Аристотель – в своем произведении «О мире» – «(к северу от континента) есть два очень больших острова: Британские острова, Альбион и Иерне».

«Отец истории» Геродот Галикарнасский (484–425 гг. до н. э.) писал в V в. до н. э. о Касситеридских островах, именуемых также Оловянными (в переводе с греческого κασσίτερος и есть «олово»), имея в виду Британию: «Что же до самых отдаленных стран Европы, именно на западе, то я не могу сообщить о них ничего определенного. Я-то ведь не верю в существование реки, называемой у варваров Эриданом, которая впадает в Северное море (оттуда, по рассказам, привозят янтарь). Я ничего не знаю также, существуют ли действительно острова Касситериды, откуда к нам привозят олово. Ведь само название «Эридан» оказывается эллинским, а не варварским и придумано каким-нибудь поэтом. С другой стороны, несмотря на все мои старания, я не мог ни от одного очевидца узнать подробности об этом море на севере Европы. Впрочем, верно то, что олово и янтарь привозят из самых далеких стран. На севере же Европы, по-видимому, есть очень много золота. Как его там добывают, я также не могу определенно сказать. Согласно сказанию, его похищают у грифов одноглазые люди – аримаспы. Но я не верю, что от природы вообще существуют одноглазые люди, а в остальном естество у них, как и у прочих людей. Во всяком случае кажется, что эти окраины ойкумены, окружающие остальные земли, обладают продуктами, которые у нас считаются весьма ценными и редкими» («История», III, 115–116).

Олово, особо ценимое для изготовления бронзового оружия, охотно скупали еще финикийцы, о чем свидетельствует библейский пророк Иезекииль, передавая слова Бога насчет финикийского Тира: «Фарсис, торговец твой, по множеству всякого богатства, платил за товары твои серебром, железом, свинцом и оловом» (Иез. 27: 12). Ф. Хитти полагает, что финикийцы приобретали его в Испании (упомянутый Фарсис, по его мнению, – это испанский Таршиш у устья Гвадалквивира, он же Тартесс, в переводе с финикийского – «шахта» или «плавильня»), куда его вполне могли привозить с Британских островов. Тароватые карфагеняне, потомки финикийцев, также переправляли олово из Британии через Тартесс (ранее, ок. 530 г. до н. э., они уничтожили там торговые пункты своих конкурентов-греков), и вообще на всем участке от Нового Карфагена (совр. Картахены) до Гадеса (совр. Кадис), в Восточное Средиземноморье. Диодор Сицилийский (90–30 гг. до н. э.) пишет уже вполне конкретно о другом маршруте (пер. с англ. Е.С.): «Олово также встречается во многих частях Иберии, однако находят его не на поверхности, как о том постоянно пишут некоторые сочинители в своих повествованиях, но выкапывают из-под земли и выплавляют таким же образом, как серебро и золото. Есть много шахт для добычи олова в стране, располагающейся над Лузитанией и на островках в океане, лежащих неподалеку от Иберии, по каковой причине они и называются Касситеридами. Олово в больших количествах также доставляется с острова Британия, [расположенного] напротив Галлии, где купцы нагружают им лошадей и везут через Кельтику к массилийцам² и в город Нарбон – так его называют. Этот город – колония римлян, и благодаря своему удобному месторасположению обладает самым лучшим рынком в тех местах» («Историческая библиотека», V, 38, 4–5; сообщение Диодора о добыче олова в Британии и торговле им с Галлией – см. ниже). П.-Р. Жио аргументировано полагает, что этот альтернативный маршрут (от Ла-Манша до Массилии через Корбилон в устье Луары и Сену) был разработан греческими купцами Массилии в качестве контрмеры атлантической блокаде карфагенян. Некоторые ученые определенно видят в Касситеридах Корнуолл, Ф. Хитти и английские комментаторы Диодора – еще более конкретно – острова Силли неподалеку от оконечности Корнуолла; некоторые, напротив, полагают, что речь идет не о Британии, а о неких частях Франции или Испании. Преобладает первая точка зрения, а в защиту карфагенско-британской торговли приводят свидетельство греко-римского писателя Страбона (63 г. до н. э. – 21 г. н. э.), повествующее о доблести финикийского капитана и благодарности ему его государства: «Если плыть отсюда (с Книда и Родоса. – Е.С.) в южном направлении, то там лежит Ливия. Самая западная часть побережья этой страны только на незначительное расстояние простирается за Гадиры, далее это побережье образует узкий мыс, отступая к юго-востоку, и затем постепенно расширяется до того пункта, где достигает области западных эфиопов. Этот народ живет дальше всего к югу от территории Карфагена, и [его область] достигает параллели через Страну корицы. Но если плыть от Священного мыса в противоположном направлении до так называемой страны артабров, то плавание пойдет к северу, причем Луситания (теперь Португалия. – Е.С.) останется справа. Тогда весь остальной путь будет лежать на восток, образуя с прежним курсом тупой угол, до мысов Пиренеев, простирающихся до океана. Западная часть Бреттании лежит против этих мысов к северу; точно так же острова под названием Касситериды, находящиеся в открытом море, приблизительно на широте Бреттании, лежат к северу напротив артабров. Отсюда ясно видно, насколько сильно западные и восточные оконечности обитаемого мира сближены по длине омывающими их морями» («География», II, 5, 15). «Олово добывают как в стране варваров, живущих за Луситанией, так и на Касситеридских островах; и с Бреттанских островов его ввозят также в Массалию (совр. Марсель. – Е.С.)» («География», III, 2, 9). «Касситеридских островов 10; они лежат поблизости друг от друга в открытом море к северу от гавани артабров. Один из них пустынный, на остальных же обитают люди, которые носят черные плащи, ходят в хитонах длиной до пят, опоясывают груди, гуляют с палками подобно богиням мщения в трагедиях. Они ведут кочевой образ жизни, по большей части питаясь от своих стад. У них есть оловянные и свинцовые рудники; эти металлы и шкуры скота они отдают морским торговцам в обмен на глиняную посуду, соль и изделия из меди. В прежние времена только одни финикийцы вели эту торговлю из Гадир, так как они скрывали ото всех путь туда. Когда римляне однажды пустились преследовать какого-то финикийского капитана корабля, чтобы самим узнать местонахождение торговых портов, то этот капитан из алчности намеренно посадил свой корабль на мель, погубив таким же образом своих преследователей. Сам, однако, он спасся на обломках разбитого корабля и получил от государства возмещение стоимости потерянного груза. Тем не менее римляне после неоднократных попыток открыли этот морской путь. После того как Публий Красс переправился к ним и увидел, что металлы добываются на небольшой глубине и люди там мирные, он тотчас сообщил сведения всем, кто желал вести с ними торговлю за морем, хотя это море шире того моря, которое отделяет Бреттанию от материка» («География», III, 5, 11).

Есть еще фраза Плиния Старшего (23–79 гг. н. э.) о том, что «Мидакрит первым привез олово с Касситерид», причем в его Мидакрите видят искаженное финикийское «Мелькарт». И если эти свидетельства довольно туманны, то Руф Фест Авиен в своей поэме «Морские берега», как полагает А.В. Волков в своей работе «Карфаген. “Белая” империя “черной” Африки», цитировал не дошедший до нас отчет мореплавателя Гимилькона, брата «африканского» мореплавателя Ганнона – автора знаменитого «перипла» – описания морского путешествия в Западную Африку, чудом сохранившегося в греческом переводе. Считается, что Гимилькон доплыл до Южной Англии и Уэльса. Одна беда – совершенно ничего из карфагенско-финикийских артефактов в Туманном Альбионе доныне не найдено, по крайней мере – того времени, поскольку Ф. Хитти пишет: «Единственная финикийская надпись, найденная до сих пор в Британии³, вероятно, сделана легионером-ремесленником, очевидно карфагенянином, и датируется первым веком римской оккупации»⁴. Однако далее он пишет, приводя интереснейшее свидетельство в пользу древних ирландско-финикийских связей: «Питри нашел в древней Газе крученые золотые серьги ирландского, по его мнению, происхождения, которые он датирует 1450 г. до н. э.». Все же финикийская торговля с Туманным Альбионом стала настолько хрестоматийным утверждением, что редко какой страноведческий опус без него обходится, – например, Л.Е. Кертман пишет: «В древнейшие времена разработки велись главным образом в юго-западных и западных горных районах, в особенности в Корнуэлле. Залежи олова здесь так велики, что местные племена торговали им с мореплавателями из далекой Финикии. Торговле с финикийцами способствовали благоприятные географические условия. Окружающие Великобританию моря не замерзают благодаря теплому Северо-Атлантическому течению, а берега ее изобилуют удобными заливами и бухтами».

Видимо, финикийцам же или карфагенянам мы обязаны появлением в Британии в VI в. до н. э. грозных молосских греческих псов, прославленных еще знаменитым киником Диогеном Синопским (412–323 гг. до н. э.) – тем самым, который жил в бочке. Он любил называть себя собакой (само название школы киников происходит от афинского местечка «Киносарг», «Зоркий пес»). По свидетельству его тезки, историка античной философии Диогена Лаэртского (180–240 гг. н. э.), «его спросили: “Если ты собака, то какой породы?” Он ответил: “Когда голоден, то мальтийская (т. е. добрая. – Е.С.), когда сыт, то молосская (т. е. злая. – Е.С.), из тех, которых многие хвалят, но на охоту с ними пойти не решаются, опасаясь хлопот; так вот и со мною вы не можете жить, опасаясь неприятностей”» («О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», VI, 2 (55). Так вот, эти молосские псы стали предками мастифов и, как следствие, знаменитого гротескного английского бульдога. Его добродушная внешность обманчива – занятные складки на морде, равно как и вздернутый нос, появились с течением веков, чтоб кровь быков (а «бульдог» в переводе с английского – «бычья собака», т. е. собака для боя с быками) и медведей, с которыми он вступал в единоборство, не затрудняла ему дыхание, а стекала по этим самым складкам с морды. Бритты брали этих огромных свирепых псов с собой на поле боя, о чем писал Страбон: «(Из Британии вывозятся) породистые собаки для охоты; кельты используют этих и туземных собак и на войне» («География», IV, 5, 2). О торговле ими в начале нашей эры свидетельствует в своем трактате о собаках Грацций (пер. с англ. Е.С.): «Но если ты достигнешь Моринских проливов, омываемых колышущимся морем, и изберешь путь средь бриттов? Как велика будет твоя торговля, насколько твои доходы превысят издержки! Если ты не зациклишься на внешнем виде и обманчивой красоте – а только этого одного британским щенкам и не хватает – тогда, когда дело дойдет до тяжкого труда и надо будет явить храбрость, когда пылкий Марс призовет в страшной опасности, ты даже молосскими псами так не будешь восхищаться!» («Кинегетика», 174—81).

Римлянин Клавдиан (370–404 гг. н. э.) писал о «британской собаке, которая прижимает огромный бычий лоб к земле», упоминая, что она может переломить шею быку («На консульство Стилихона», III, 301), а его современник Симмах, рассказывая о семерых ирландских бульдогах, которые, впервые появившись на арене цирка, поразили римлян своей отвагой и свирепостью, привел поверье о том, что их перевозят в железных клетках. Интересно описание, сделанное в начале III в. н. э. Оппианом, в котором, пожалуй, можно вполне видеть уже типичного бульдога, исключая лохматость (пер. с англ. Е.С.): «Есть сильная порода охотничьих псов, размера малого, но достойная чрезвычайной похвалы. Их разводят дикие племена бриттов с татуированными спинами и именуют агассианами. Размер их – как у ничего не стоящих жадных домашних собачек, [питающихся] со стола: они приземистые, поджарые, лохматые, дурны на вид, но имеют лапы, вооруженные могучими когтями, и пасть с близко поставленными, хищными терзающими зубами. Но особенно агассианов ценят за их нюх, и они – непревзойденные там, где надо выследить добычу, ибо у них просто талант отыскивать следы всего, что передвигается по земле, также они умелы и в унюхивании распространяемых по воздуху запахов» («Кинегетика», I, 468—80). Немезиан в то же время написал (пер. с англ. Е.С.): «Британия присылает нам быстрых собак, приспособленных к охоте в нашем мире» («Кинегетика», фр. 225).

Гораздо позже, в 1707 г., англичан Гай Мьеж гордо писал: «Наши мастиффы, в особенности те, которые называются бульдогами, отличаются непревзойденной отвагой. Такая собака пойдет в одиночку на кого угодно, будь то медведь, тигр или лев, и будет драться до последнего – победы или смерти». Есть мнение, что именно римляне «перепрофилировали» британских боевых псов для своих кровавых игр на аренах, выстроенных ими в Британии, – одна из гримас романизации!⁵ Известно, что одна из них, лондонский амфитеатр (а их в Лондиниуме было, кстати, несколько), перепрофилированный в «Беар-Гарден» (дословно – «Медвежий сад», где показывали травлю бульдогами медведей), обвалилась в январе 1583 г. из-за наплыва болельщиков, многие из которых, включая женщин и детей, нашли тогда там свой конец.

Приводимая Н.С. Широковой версия о том, что описанные Цезарем корабли галльских кельтов-венетов – прямое наследие карфагенских торговцев, вряд ли заслуживает серьезного внимания – раз была вода, по ней плавали со времен доисторических, пусть сначала на бревнах или досках, да и вряд ли пунийцы конопатили широкие швы мхом⁶; П.-Р. Жио приводит примеры изображений кораблей с мачтами и даже порой парусами в т. н. коридорных гробницах кельтской Арморики (будущей французской Бретани) эпохи неолита, т. е. нового каменного века – весьма интересно, особенно если учесть, что обычно приоритет в изобретении паруса предоставляют критским минойцам. Ирландцы плавали на карэхах, весьма похожих на «классические» древние корабли, однако обшивкой их деревянного каркаса служили не доски, а шкуры; при этом карэхи также имели мачту с парусом. «Плавание св. Брендана» повествует о строительстве подобного судна ирландскими монахами в более позднее время – но тогда технологии могли не меняться веками, особенно в подобных медвежьих углах (правда, в тексте сказано «коракл», это ошибка, о нем см. чуть ниже): «Здесь монахи и построили свой коракл по образцу, принятому в тех местах. Остов соорудили из сосен и покрыли сначала дубовой корой, а уже сверху положили воловьи шкуры. Все швы были пропитаны жиром. Поставили мачту с прямым парусом, установили руль (надо полагать, конечно, большое рулевое весло по правому борту. – Е.С.) и весла. Корабль загрузили запасами воды и провизии на 40 дней дороги, захватив еще шкуры, жир, инструменты и прочие необходимые вещи». А вот теперь можно заодно вспомнить и британские кораклы – еще более удивительное одноместное круглое судно; оно изготовлялось также из деревянного каркаса, обшитого шкурами, к которому «прилагались» лавка и короткое весло-гребушка – на таких вот «судах» древние обитатели Альбиона ловили рыбу на реках и озерах.

Рассказывая о Британии, Страбон использовал труды предшественников, до нас, к сожалению, не дошедшие, – купца-грека из Массилии (совр. Марселя) Пифея (380–310 гг. до н. э.) и историка, философа и астронома Посидония Родосского (135—51 гг. до н. э.), учителя Цицерона. Особо чувствительна утрата сочинения Пифея («Об океане»), которого порой именуют первооткрывателем Британии; по данным Т. Пауэлла, Пифей почти точно наименовал Британские острова этим их именем, правда, в кажущейся нам слегка искаженной форме – «Пританские»; однако похоже, что эта форма как раз аутентична, предполагая обозначение местных обитателей, как pretani/preteni, подтверждением чего служит валлийское обозначение Британии – Prydain; Пауэлл предполагает, что это римляне, в силу законов латинского языка, произвели озвончение первого звука, отчего и произошли «Британия» и «британцы/бритты». Но как тогда быть с этим топонимом у (Псевдо-)Аристотеля? Тут никакое латинское озвончение не действует… А если вспомнить, как это делает Г. Хьюз, валлийские слова brith – «разноцветный, пятнистый», и brethun – «ткань», то Британия может быть обязана своим названием ярким раскрашенным одеждам (вроде шотландского тартана) кельтов. Поэтому вопрос оставляется открытым. Пифей не только побывал в Британии около 325 г. до н. э., но и оставил ее описание «в виде треугольника», поведал о ее жителях и т. п., причем завершил свое путешествие, добравшись до таинственного Туле (Фулы) – очевидно, Скандинавии (возможно, даже точнее – Исландии)⁷. Оставив в стороне исчисления Страбоном расстояний и т. п., приведем пересказанные им из труда Пифея данные о Британии IV в. до н. э.: «Пифей заявил, что прошел всю доступную для путешественников Бреттанию, он сообщил, что береговая линия острова составляет более 40 000 стадиев, и прибавил рассказ о Фуле и об областях, где нет более ни земли в собственном смысле, ни моря, ни воздуха, а некое вещество, сгустившееся из всех этих элементов, похожее на морское легкое; в нем, говорит Пифей, висят земля, море и все элементы, и это вещество является как бы связью целого: по нему невозможно ни пройти, ни проплыть на корабле. Что касается этого, похожего на легкое вещества, то он утверждает, что видел его сам» («География», II, 4, 1). Надо полагать, греческий купец пишет о скандинавских туманах и льдах, но не они нас сейчас интересуют.

«Бреттания по форме представляет треугольник; ее самая длинная сторона простирается параллельно Кельтике, которую она не превосходит длиной, но и не уступает ей; каждое из двух побережий по длине составляет приблизительно 4300 или 4000 стадиев; как кельтское побережье от устьев Рена до северных оконечностей Пиренеев близ Аквитании, так и побережье Бреттании от Кантия, прямо напротив устьев Рена, самого восточного пункта Бреттании, вплоть до западной оконечности острова, лежащей против Аквитании и Пиренеев, – это, конечно, самое короткое расстояние от Пиренеев до Рена, так как, как я уже сказал, наибольшее составляет около 5000 стадиев. Но, вероятно, имеет место некоторое отклонение от того параллельного положения, которое река и горы занимают в отношении друг друга, так как на концах, там, где они приближаются к океану, есть некая кривизна.

Существует 4 пункта переправы, которыми обычно пользуются при переезде с материка на остров: от устья рек Рена, Секваны, Лигера и Гарумны. Но те, кто выходит в море из областей Рена, совершают путешествие не от самого устья, но с берега моринов, соседей менапиев. На их берегу находится также Итий, которым воспользовался как якорной стоянкой Божественный Цезарь для переправы на остров. Он вышел в море ночью и высадился на следующий день около четвертого часа, пройдя 320 стадиев морского пути; и он застал хлеба еще на полях. Остров большей частью является равниной, поросшей лесом, хотя во многих местах встречаются и холмы. Остров производит хлеб, скот, золото, серебро и железо. Отсюда вывозятся эти предметы, а также кожи, рабы и породистые собаки для охоты; кельты используют этих и туземных собак и на войне. Жители Бреттании более рослые, чем кельты, и менее светловолосые, но более хрупкого телосложения. Доказательством их рослости может служить следующее: я видел сам в Риме бреттанских подростков, возвышавшихся на полфута выше самых высоких мужчин в городе, хотя они были кривоногими и не отличались стройностью телосложения. Обычаи бреттанцев отчасти похожи на кельтские, отчасти же более простые и варварские, так что некоторые при изобилии молока не умеют приготовлять из него сыр; бреттанцы неопытны и в садоводстве, и в прочих земледельческих занятиях. У них есть племенные вожди. На войне у них большей частью в ходу колесницы, как и у некоторых кельтов. Города бреттанцев – это леса, ибо они огораживают поваленными деревьями широкое пространство в виде круга и там устраивают для себя хижины и стойла для скота, однако не надолго. У них чаще идут дожди, чем снег, и даже в погожие дни туман держится так долго, что за целый день солнце видно только 3 или 4 часа около полудня. Эти [явления] происходят и у моринов, менапиев и всех их соседей» («География», IV, 5, 1–2). Интересно отметить, что Страбон подмечает уже определенные отличия бриттов от собственно кельтов, что вполне можно объяснить смешением последних с прежними обитателями Британии.

Диодор Сицилийский дает свое описание Британии, восходящее к Пифею также отдельными фрагментами (пер. с англ. Е.С.): «Напротив той части Галлии, которая простирается к океану от самого так называемого Герцинианского леса, как его называют, величайшего из известных в Европе, в океане есть много островов, из которых самый большой – Британия. В древние времена на остров не высаживались чужеземные войска, ибо ни Дионис, как повествует нам традиция, ни Геракл, ни какой-либо иной герой или предводитель не ходил туда войной; в наше время, однако, Юлий Цезарь, названный богом благодаря своим деяниям, стал первым человеком, о котором записано, что он завоевал Британию; подчинив бриттов, он принудил их платить дань. Но мы дадим детальное описание того, как происходило это завоевание, в свое время (к сожалению, Диодор не успел исполнить эту часть своего замысла. – Е.С.), а сейчас поговорим об острове и олове, которое на нем добывают.

Британия по форме [представляет собой] треугольник, во многом подобный Сицилии, но его стороны не равны. Остров простирается наискось вдоль Европы, и тот выступ, где он наиболее близко подходит к материку на расстояние в 100 стадиев, именуют Кантиум (т. е. Передняя Земля, иначе – Кент. – Е.С.), а там, где сток у моря (т. е. где Северное море впадает в океан. – Е.С.) – второй выступ, именуемый Белериум (т. е. Конец Земли. – Е.С.), до которого, как говорят, надо плыть 4 дня от материка; а последний [выступ], простирающийся, как нам говорят писатели, прямо в открытое море, называется Орка (Данкансбей Хэд на северной оконечности Шотландии; там, на севере, доныне острова, называемые Оркнейскими. – Е.С.). Из сторон Британии та, что идет вдоль Европы, – самая короткая, 7500 стадиев; вторая, от пролива к северной оконечности – 15 000 стадиев, а последняя – 20 000 стадиев, так что общая окружность острова составляет 42 500 стадиев (английские комментаторы Диодора сообщают, что эта цифра вдове превышает реальную и заимствована Диодором у Пифея. – Е.С.).

Британия, как нам сообщают, населена автохтонными племенами, сохраняющими свой древний образ жизни. Например, во время войны они используют колесницы, так же, как, согласно традиции, ими пользовались греческие герои во время Троянской войны; жилища их скромные, большей частью выстроенные из бревен и камыша. Урожай они собирают следующим образом: отрезают лишь верхнюю часть, с зернами и хранят их в покрытых крышами амбарах, и затем они каждый день забирают оттуда спелые колосья, мелют и таким вот образом получают еду. Что касается их привычек, они (бритты) просты и далеки от злобы, столь характерной для людей нашего времени. Живут они скромно, поскольку лишены роскоши, происходящей от [излишнего] богатства. Остров довольно густо населен, а его климат чрезвычайно холодный, что, впрочем, ожидаемо, раз он располагается прямо под [созвездием] Большой Медведицы. Им владеют множество королей и вождей, живущих, по большей части, в мире друг с другом (интересно, что последнее утверждение идет вразрез с общепринятым мнением, справедливо основывающимся на таких свидетельствах, как это, из Корнелия Тацита (58—117 гг. н. э.): «Прежде британцы повиновались царям; теперь они в подчинении у вождей, которые, преследуя личные цели, вовлекают их в междоусобные распри. И в борьбе против таких сильных народов для нас нет ничего столь же полезного, как их разобщенность. Редко когда два-три племени объединятся для отражения общей опасности; таким образом, каждое из них сражается в одиночку, а терпят поражение – все» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 12). – Е.С.).

Но мы дадим более детальный отчет об обычаях бриттов и иных присущих острову особенных чертах, когда дойдем до описания предпринятой Цезарем против них кампании (опять приходится сожалеть, что Диодору не было суждено довести свой замысел до конца! – Е.С.), а пока поговорим об олове, добываемом на острове. Обитатели Британии, живущие на выступе Белериум (почти наверняка это совр. мыс Св. Михаила в Корнуолле. – Е.С.) особенно гостеприимны к странникам и приобщились к цивилизованному образу жизни благодаря контактам с чужеземными купцами. Они-то и добывают олово, копая залежи простым способом. Почва там каменная, в которой есть пласты земли, и вот в них-то и содержится руда. Ее выплавляют, очищая от примесей. Затем они отливают олово [в формы], напоминающие [конские] бабки, и отправляют на лежащий около Британии остров, именуемый Иетис; во время отливов этот остров соединяется с сушей, и можно провезти туда олово в тележках (весьма интересно, что та же вещь происходит на соседних островах меж Британией и Европой, там прилив настолько силен, что все проходы меж ними [и материком] заливаются водой, и они выглядят как настоящие острова, а когда во время отлива море отступает, они становятся полуостровами). На острове Иетис олово скупают местные купцы и перевозят через Галльский пролив; наконец, пройдя 30 дней пешком по Галлии, в устье Роны они грузят свою поклажу на лошадей» («Историческая библиотека», V, 21–22).

Вот, собственно, все, что мы знаем о Британии «до Цезаря»⁸, и то, за исключением Геродота, это более поздние источники, пересказывающие древних авторов. Восполнить лакуны отчасти помогают данные археологии. О «коренных» обитателях Британии известно крайне мало, разве что это были палеолитические охотники и рыболовы, следы которых обнаружены в речных наносах и пещерах (примечательно обнаруженное в 1823 г. в валлийском Дифеде палеолитическое захоронение молодого охотника – останки были покрыты охрой, и рядом с ними положены кости мамонта, явное свидетельство неких заупокойных обрядов). Кроме мамонтов, обнаружены останки съеденных бизонов, шерстистых носорогов, оленей и лошадей. В ту пору будущая Британия даже еще не была отделена от Европейского континента, будучи объединенной с ним не только льдами, но и сушей, с тысячелетиями последняя сократилась до узкого перешейка, в итоге также исчезнувшего. Это отделение состоялось постепенно между 8000 и 3000 гг. до н. э. Люди мезолита приручили собак и владели искусством мореходства (найдены остатки их челнов). Известно, каков был их мясной рацион: его составляли как крупные, так и довольно мелкие разнообразные животные, такие как косули, лоси, маралы, бизоны, свиньи, лисы, зайцы, бобры, ежи и барсуки. Весьма интересны и пока необъяснимы находки в виде обработанных оленьих рогов и черепов, чьи формы были намеренно изменены. Вполне вероятно, речь идет о первобытной магии охотничьих обрядов. Неолитические обитатели острова оставили по себе на юге довольно многочисленные каменные могильники, полные различных артефактов; известно, что к охоте и рыболовству они прибавили скотоводство и мотыжное земледелие. По данным В.В. Штокмар, к этому периоду уже вполне можно отнести существование первых британских дорог – Икнилд и Дорогу Пилигрима. Находка статуэтки типичной пышной «Венеры» возле Тетфорда – свидетельство общечеловеческого культа Богини-Матери.

Около 2000 г. до н. э. будущие Британские острова захватывают иберы, или иберийцы, оставившие по себе мегалитические и длинные курганные могильники (до 60 м). Таинственный Стоунхендж в Уилтшире, состоящий из нескольких каменных кругов (он строился в три этапа), чье истинное назначение неизвестно доныне (святилище, могильник – но найденные там останки гораздо младше самого сооружения – или астрономическая обсерватория – а может, все это вместе?) – это их работа. И это – лишь один из самых известных примеров, притом – частично реконструированный. Куда менее «разрекламирован» подобный, но более крупный памятник в Эйвбери, о котором Массингем свидетельствует, что многие его камни растащены фермерами, однако и то, что осталось, привело в восхищение посетившего его короля Карла II. Сравнивая его со Стоунхенджем, Массингем образно выразился, что Эйвбери относится к нему, как кафедральный собор – к приходской церквушке. 15 его монолитов возвышаются доныне, а общее число камней должно было составлять порядка 500–100 во внешнем круге, 30 – для северного круга, 12 – для его внутреннего круга, по 30 – для двух южных кругов, один – для центрального обелиска первого из них и три – для свода в другом, один круглый камень меж этих кругов, 200 – для оформления священного пути оттуда к Овертон-Хилл, 40 – для внешнего круга наверху Хэкпен-Хилл, 18 – для внутреннего, три – в составе так называемых Колец дьявола в Бекхэмптоне, и еще камни на вершине Овертон-Хилл, где, кстати, были обнаружены захоронения. Для того чтоб сдвинуть большой монолит высотой в 6–7 м, требовались силы ста человек. Обычно наличие подобных памятников обусловлено расположением неподалеку залежей гранита, известняка и т. п., хотя для Стоунхенджа, к примеру, знаменитые «голубые камни» (они находятся в центре каменных кругов и покрыты плитами, окружая жертвенник из зеленого слюдяника) доставляли из Пембрукшира – а это почти 400 км, наверняка для такого тяжкого труда была особая мотивация, которой мы, к сожалению, не знаем.

Также с деятельностью иберов связывают добычу золота в Ирландии и оживленную торговлю с Испанией (недаром она расположена на полуострове, называемом Иберийским, явно там имелись «родственники»), начинается «имущественное расслоение». В 1800–1750 гг. до н. э. на востоке и юго-востоке их теснят родственные им так называемые альпийские «народы чаш», принесшие с собой умение изготовления предметов и оружия из бронзы (в районе эстуария Темзы найдены прекрасные бронзовые мечи Х в. до н. э. т. н. прирейнской формы, в Великобритании и Ирландии имеются многочисленные находки бронзовых топоров, практикуется изготовление предметов из листового металла). Начинается ткачество из льна и шерсти. Продолжается экспорт золота из Ирландии, около 1000 г. до н. э. вовсю идет упомянутая ранее торговля драгоценными металлами с Финикией, а затем – с Карфагеном. Первыми ласточками кельтской экспансии на юг и юго-восток будущей Британии двумя волнами проникают беженцы из Северной Франции, согнанные со своих мест экспансией людей «культуры погребальных урн» (IX–VIII вв. до н. э.), а также жители берегов швейцарских озер, изгнанные гальштатскими воинами (VII в. до н. э.). Эти гальштатцы и проникли завоевателями на Альбион, распространяясь к северу и западу. Их успеху, судя по данным археологии, способствовали не только более совершенное оружие – длинные мечи, но и конница – в захоронениях кельтских завоевателей обнаружены лошадиные сбруи. Так, примерно в это время, ок. 800–700 гг. до н. э., начинается эпоха кельтского завоевания будущей Британии⁹. Редкие остатки укреплений, датируемые этим временем (напр., у Мэйден-Касл), свидетельствуют о предполагаемом отпоре чужеземцам. Вместе с тем А. Мортон полагает, что, несмотря на последовавшую череду завоеваний, именно иберийцы стали родоначальниками большей части населения Британских островов. Здесь к иберийским племенам относят пиктов (хотя название этого племени севера Британии – чисто латинское и означает «раскрашенные», и, судя по всему, римляне относили пиктов все-таки к кельтам-бриттам), атекоттов и каледонцев.

Кельтская экспансия заслуживает отдельного подробного разговора, который здесь не вполне уместен; отметим лишь, что ее история, как и прочие подобного рода явления, весьма наглядно иллюстрируют теорию Л.Н. Гумилева о пассионарности народов. Их своеобразный «очаг» – гальштатская культура (900–400 гг. до н. э.), на относительно небольшом участке территории – там, где сходятся нынешние Австрия, Германия, Швейцария и Франция. 500 г. до н. э. застает «разлив» кельтов оттуда по Европе – на современной карте он был бы обозначен за границами Рейна, на подступах к Скандинавии, занял бы юг Австрии, временно был бы огражден Альпами, занял бы почти всю Францию (кроме Бретани), две трети Испании, Португалию, юго-восток Англии. Примерно в это время их несколько раз упоминает Геродот в своей «Истории»: «Река Истр начинается в стране кельтов у города Пирены и течет, пересекая Европу посредине. Кельты же обитают за Геракловыми столпами по соседству с кинетами, живущими на самом крайнем западе Европы» («История», II, 33); «Истр течет через всю Европу, начинаясь в земле кельтов – самой западной народности в Европе после кинетов. Так-то Истр пересекает всю Европу и впадает в море на окраине Скифии» («История», IV, 49).

За век до нашей эры наша карта расселения кельтов изменилась бы еще более радикально, и мы б увидели, что кельты овладели всей Великобританией и Ирландией, преодолели Альпы и заняли Северо-Восточную Италию, двинулись через Венгрию и будущую Болгарию на Балканы, а оттуда – в Малую Азию. Лишь стойкое сопротивление римлян, греков, македонцев и эллинистических царей Малой Азии – Атталидов и Селевкидов – положило конец разливу этого потопа, а ведь кельтами в свое время был взят Рим (390 г. до н. э.), чуть не разорены Дельфы (279 г. до н. э.) и т. п.! Знаменитейший Пергамский алтарь Зевса, изображавший борьбу богов-олимпийцев с земнородными чудовищами-гигантами – как раз памятник одной из таких побед, одержанных царем Атталом I над вторгшимся кельтским врагом (240 г. до н. э.), и на фризах пергамского храма Афины Никефоры («Победоносицы») было изображено трофейное кельтское оружие. В центре Малой Азии (совр. Турции) образовалась целая кельтская страна – Галатия, обитателям которой в свое время адресовал свое послание апостол Павел, сохранившееся в корпусе писаний Нового Завета. Но мы обратим свое внимание лишь на племена, попавшие на Британские острова.

Кельты прибывали на новое островное место жительства разными племенами и в разное время, своеобразными волнами, о чем доныне свидетельствуют вымершие или существующие доныне кельтские языки английских соседей. По Б.А. Ильишу, Т. Пауэллу, Э. Росс, С. Пиготту, А. Паламарчуку и мн. др., они четко делятся на две ветви: Р-кельтскую (иначе бриттскую, представлена древневаллийским – кимрийским, запад Англии, корнским (вымер только в XVIII в., Корнуолл, юго-запад Англии; сейчас производятся судорожные попытки общественности возродить его), бретонским (в Бретани, север Франции), западнобриттским и северобриттским языками) и Q-кельтскую (иначе – гэльскую или гаэльскую (об этом слове – чуть ниже), более архаичную, представлена древнеирландским, мэнским (именуемом Manx, на острове Мэн меж Великобританией и Ирландией¹⁰) и шотландским гэльским (именуемом Erse) языками), имея также параллели в топонимах Галлии и Испании¹¹. При этом кельтские языки вообще делятся на две основные группы: галло-бретонскую и гаэльскую. Последней соответствует Q-кельтская ветвь, а первая включает не только Р-кельтскую ветвь, но и галльский язык, на котором говорили кельты континентальной Галлии. Вообще даже ставится вопрос о том, насколько далеко разошлись в своем развитии эти две ветви и могли ли их носители вообще на момент римского завоевания понимать друг друга.

Первыми, в 800–700 гг. до н. э., на Британские острова прибыли гэлы (гаэлы, не следует путать их с галлами!), иначе – гойдели. Остановимся немного на этих названиях. Гэлы, гэльский – английские формы, служащие для обозначения ирландцев и всего ирландского. Это – производное от «гойделы» или «гойдели», которое, в свою очередь, происходит от валлийского названия Ирландии – Gwyddel. Т. Пауэлл ставит вопрос о характере проникновения этих гальштатцев в будущую Британию и отвечает на него следующим образом: «Путешествовали ли они целыми общинами, с женщинами, владевшими бытовыми ремеслами, или переправлялись на острова небольшими отрядами в поисках приключений? Последнее представляется более вероятным, поскольку в Британии и Ирландии археологи повсюду находят предметы, которые можно назвать воинскими украшениями гальштатского типа, но нигде не обнаружено связанных с их обладателями остатков бытовой материальной культуры, присущей их континентальным сородичам. Это безусловно спорный вопрос, и ответ на него не так уж прост. Возглавляя медленный процесс миграций и обладая большей мобильностью, чем простые переселенцы, гальштатские воины имели возможность создавать отряды помощников, куда входили представители покоренных ими народов. Таким образом, мигранты могли принести в Британию и Ирландию не только оружие и украшения, но и новые принципы социальной организации».

В 400 г. до н. э. с берегов совр. Нидерландов и Северной Франции на острова попадают родственные гэлам бритты – тоже не по своей воле, но сдвинутые с насиженных мест представителями новой, латенской культуры, также кельтской. Бритты, отпрыски североальпийской культуры «полей погребальных урн», принесли с собой культуру железных орудий; последнее обстоятельство вкупе с легкими двухколесными боевыми колесницами позволило им вытеснить пользовавшихся бронзовым оружием «родственников» с плодородного юга и востока в гористый Уэльс, Шотландию, Ирландию¹² и холмистые местности Девона и Пеннина. Как видим, обе народные волны говорили на разных ветвях кельтских языков. Примечателен тот факт, что переселение бриттов позволило резко увеличить численность жителей острова, и вовсе не из-за массовости пришельцев: просто они принесли с собой новые железные орудия труда, что позволило сильно повысить урожайность; как следствие – при этаких благоприятных условиях и население расплодилось, даже с учетом разного рода кровавых событий. В середине III в. до н. э. латенские завоеватели «догнали» бриттов и высадились на территории совр. Суссекса. Они были, правда, немногочисленны, поэтому, с одной стороны, не смогли одержать какой-то крупной победы и заняли йоркширские пустоши и юго-запад совр. Шотландии – однако, с другой стороны, они оказались достаточно сильны, чтоб не быть истребленными островитянами и где-то через полвека занять выгоднее для торговли с континентом место у Бристольского залива. Последняя волна – белгов (включая катувеллаунов – главных противников Цезаря) и примкнувших к ним тевтонов¹³, проникших в Кент с берегов Рейна, Сены и Марны, датируется примерно 200 г. до н. э. и связывается с неуклонной экспансией римлян в Галлию – напомним, что древняя Галлия лишь в некоторой своей части соответствует современной Франции, ее «историческая граница» с Римом проходила неподалеку от города Ариминум (совр. итал. Римини) по реке Рубикон, всем известной благодаря крылатой фразе Цезаря «Жребий брошен!»¹⁴ Есть мнение, что во II–I вв. до н. э. Британию прибыла и часть кельтов-паризиев, о чем свидетельствуют их типичные погребальные обряды (захоронение мужчин с колесницами или женщины с зеркалом, шкатулкой, булавкой и… половиной свиньи) – их «столицей» стала Петуария в Восточном Йоркшире. Некоторые историки полагают, что миграция отдельных кельтских племен продолжалась аж до 50 г. до н. э., т. е. после походов Цезаря, и связывают ее с именем атребатского вождя Коммия – друга Цезаря, впоследствии предавшего его (подробнее о нем – позже, в следующей главе).

Кельты известны гораздо лучше более древних «добриттских» племен, поскольку, с одной стороны, им уделяли большое внимание античные авторы, а с другой – несмотря на трагическую гибель древнебританской культуры и геноцид ее населения, осуществленный англосаксами, родственная ей культура прекрасно себя чувствовала и развивалась в Ирландии, оставив бесценное наследие в виде эпоса, сборников законов и т. д. – как справедливо указывает Т. Пауэлл, «кельтское литературное наследие, сохраненное с давних времен в Ирландии и Уэльсе, – древнейшее в Европе после греческого и латинского. Оно представляет собой зеркало, отражающее нравы и обычаи архаического общества умеренной климатической зоны Европы, колыбели европейской культуры… Язык и литература, не замутненные влиянием Римской империи и имеющие прямое отношение к древним кельтам, сохранились только в Ирландии». Иронично-лапидарно, как это вообще ему свойственно, С. Пиготт так обозначил особенность ирландского эпоса: «Литература эта (древнеирландская. – Е.С.) не только отличается от цивилизованной изысканности классических (т. е. греко-римских. – Е.С.) текстов своей безыскусностью и сельской простотой, но также представляет нам кельтское общество изнутри, а не снаружи. Поэтому она не одушевлена желанием анализировать, изучать и объяснять. Она ни в коей мере не стесняется самой себя, принимает кельтское общество как данность и одобрительно глядит вокруг глазами варвара из высших слоев своего мира». Это наследие прекрасно порой помогает понять обычаи, верования и психологию кельтов, несмотря, конечно, на определенные племенные и затем уже временные отличия.

Британские кельты жили родо-племенным строем: племена (ирл. tuath, впоследствии этот термин стал обозначать кроме самого племени еще и территорию его проживания) делились на кланы, те, в свою очередь – на роды (ирл. fine), составлявшиеся из семей (ирл. derbfine, связи внутри семьи простирались до троюродных братьев по мужской линии) – и периодически вступали меж собой в весьма непрочные союзы, часто распадавшиеся. Связи меж родами были крепче, нежели меж племенами, существовал святой обычай обмена пищей и – как следствие – невестами. Широко был распространен обряд взаимного усыновления, чтобы, в случае истребления врагами того или иного рода или семьи, обязательно уцелел бы наследник; дети мужского пола оставлялись в приемных семьях до 17 лет, женского – до 14, при этом принимавшая сторона была обязана обучить приемышей, в зависимости от пола, воинскому искусству, ремеслам, рукоделию и т. п. и получала за это плату. Убийца внутри рода становился изгоем, межродовые конфликты решались либо уплатой пени, либо кровной враждой в случае отказа от ее выплаты (надо отметить, что на обломках кельтско-бриттского мира законы родо-племенного уклада держались весьма долго, в Ирландии они живут практически до сих пор (несмотря на яростные попытки английских завоевателей)¹⁵, а в Шотландии были (и то не окончательно) «выкорчеваны» английской администрацией в XVII–XIX вв.). Продолжалось усиление имущественного неравенства, из общинных земель век от века все активнее выкраивались поместья воинской аристократии, отдельные представители которой уже стремились подчинять окрестные земли и их население, являя своего рода «корольков» – одним из них, например, был известный по запискам Цезаря Кассивелаун, властитель, как полагают, Камулодунума (название поселения некоторые связывают с именем кельтского бога войны). Прежнее население, порой сосуществовавшее с кельтами в одних и тех же поселениях, находилось, по определению А. Мортона, на положении полурабов. Таким образом, выделялись три класса населения – «благородные» (с этими все ясно), «свободные» (подразделявшиеся на владельцев частной собственности и, соответственно, на не владевших ею; они имели определенные политические права на ежегодных собраниях (oenach), обычно приуроченных к ярмаркам), и рабы (последняя категория была очень пестрой, она включала не просто рабов в привычном нам понимании, как таковых, но и различные деклассированные элементы, порой высокого происхождения, включая покоренных прежних местных жителей и деградировавшие семьи самих кельтов). Вожди племен (короли) за верную службу и определенные услуги даже гарантировали подданным своего рода политическую и социальную защиту и поддержку (celsine), которые вне tuath’а, разумеется, уже ничего не стоили. При удачном стечении обстоятельств властитель мог поставить в такое положение своего более слабого соседа со всем его народом. Военная аристократия, правда, не всегда была бессловесным орудием королей, и Цезарь отмечает, что, например, в части Галлии – Кельтике – именно злоупотребление вождей celsine привело к захвату реальной власти «верховными магистратами», вергобретами. В Аквитании и Белгике, напротив, власть королей была еще сильна.

Возвращаемся, однако же, в Британию. Жизнь текла своим чередом, дома бритты предпочитали строить круглые в плане – с одним (как в Бэннокберне, Йоркшире и Дареме) или двумя (как в Йоркшире, Дамфрисшире и Вигтауншире) входами-выходами, а хозяйственные постройки – прямоугольные (о чем свидетельствуют материалы раскопок в Уилтшире, Норфолке и др.), в районе современной англо-шотландской границы нередки были деревни и горные форты, сплошь состоявшие из круглых зданий, обнесенных укреплениями, чаще всего – палисадами; зерно хранили в силосных ямах, выложенных изнутри плетеными соломенными циновками (из-за большой влажности такие ямы в Британии быстро приходили в негодность, тогда вырывали новые, а старые служили для свалки мусора, ныне бесценного для археологов). В Ирландии и Шотландии обживали озера, сооружая кранноги – круглые жилища на природных или даже искусственно создаваемых островках или деревянных платформах. На холмах пасли скот, на равнинах расцветало хлебопашество, которое, благодаря введению в хозяйства сначала т. н. легкого плуга (без резака и отвала, просто лемех, взрезающий поверхность почвы), а потом и тяжелого плуга (способного взрезать и переворачивать плотную влажную глубинную землю, в него впрягали 4, а то и 8 волов!) позволило еще более повысить урожайность и более того – превратить зерно в экспортный продукт. Уже в середине I тысячелетия до н. э. Британия знала четырехпольную систему земледелия с паром и применением удобрений, широкое распространение которой на ее юге застали римляне. Также в Европу (а через нее – и в Азию) по-прежнему поставлялись олово, золото, серебро и другие металлы, а также жемчуг. О последнем упоминает Тацит: «Доставляет Британия также золото, серебро и другие металлы – дань победителям. Да и Океан порождает жемчужины, правда, тусклые и с синеватым отливом. Иные находят, что виной этому – неумелость тех, кто их добывает, ведь в Красном море раковины отдираются от подводных скал еще живыми и дышащими, а тут подбирают лишь выброшенные прибоем; я же склонен считать, что скорее здешним жемчужинам недостает их природных качеств, чем нам – корысти» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 12). Аммиан Марцеллин (330–395 гг.) также не обошел своим вниманием британский жемчуг, посетовав насчет его качества; интересны и наивны его рассуждения о происхождении жемчуга: «Остается сказать лишь несколько слов о происхождении жемчуга. Его находят у индийцев и персов в твердых белых морских раковинах. Он зарождается от присоединения росы в определенное время года. Живущие в раковинах улитки чувствуют как бы половой позыв и, быстро открываясь и закрываясь, принимают влагу, пропитанную лунным светом. Становясь от этого беременными, они зачинают по два или по три маленьких шарика, или один, как наблюдается это иногда в выловленных раковинах. Такой шарик бывает больше размерами, отсюда и происходит название unio. Подтверждением тому, что жемчужины происходят скорее из эфира, чем от питания из моря, может служить то, что если на них брызнут капли утренней росы, то они становятся светлыми и круглыми, а капли вечерней росы делают их угловатыми и рыжеватыми, а иногда даже пятнистыми. Маленькими или большими делаются они из-за различных случайностей соответственно качеству воспринятой влаги. Закрытые улитки часто засыхают от страха перед молниями, или дают плохой жемчуг, или, наконец, у них происходит выкидыш. А то, что ловля их весьма трудна и опасна и цены на них столь высоки, объясняется тем, что они избегают посещать людные берега из-за замыслов рыбаков и, как предполагают, скрываются у труднодоступных утесов и пристанищ морских псов. Небезызвестно, что в уединенных бухтах британского моря также водятся эти раковины и что там их собирают, хотя они много ниже по качеству» («Римская история», XXIII, 6, 85–88).

Вывозом из Британии занимались финикийско-карфагенские купцы, за ними проторили себе пути греки, которых позже сменили римляне. Наряду с экспортом появился и импорт: в Британию ввозили итальянское вино, галльскую керамику, средиземноморское стекло; главным портом ввоза был Хенгистбери Хед (в Дорсетшире; название его, к сожалению, явно более позднего времени, т. к. связано с именем одного из двух первых англосаксонских завоевателей Британии – Хенгистом). Соответственно с развитием торговли пошли в ход деньги – не только всевозможные импортные, но и специфические отечественные – найдены железные деньги бриттов в виде мечей с загнутыми на одном конце краями – причем порядочной длины, 49 см, а также золотые по греко-македонскому образцу (те и другие упоминает Цезарь, описывая свой поход в Британию, см. позже)¹⁶. При этом характерно, что доримская Британия не имела своей письменности, и, по мнению английских исследователей (напр., П. Сэлуэя, с чем согласна и Н.С. Широкова), эти золотые, чеканка которых прекратилась с падением самой Римской Британии, осуществлялись римскими мастерами (по крайней мере, в царствование сыновей Коммия и их соперника Таскиована) – еще до завоевания Клавдия! На это можно возразить, однако, что изображения на этих монетах не сделали бы чести римским чеканщикам денежных знаков: на них явно видно причудливое кельтское влияние, можно даже сказать, переосмысление (в стиле знаменитой фразы «я – художник, я так вижу», достаточно вспомнить портрет Клетчатого из х/ф «Приключения принца Флоризеля»): лица македонских монархов схематичны, одни их части (напр., волосы) гипертрофированы в ущерб другим, лик бога Аполлона, подвергшись первоначальной деградации у континентальных чеканщиков-галлов, у их бриттских коллег вообще целиком превратился в составной орнамент; ноги у лошади галлами отчеканены отделенными от ее туловища (однако характерно, что бритты, боготворившие лошадь как образ богини Эпоны, «вернули» ей на монетах нормальный облик) и т. п. Кельтское происхождение псевдомакедонских золотых отстаивают Р. Коллингвуд, Н.С. Широкова и др. Опять же эти «золотые местного разлива», равно как и железные деньги в форме мечей, датированы не старше I в. до н. э., и надписи стали появляться только на более поздних из них. Вместе с тем отмечено, что эти «контрафактные копии» привели к тому, что кельты начали ценить золото именно благодаря его покупной способности, в то время как ранее они рассматривали его не более чем удобный, красивый и привлекательный металл для изготовления ювелирных украшений и символов власти (искусные мастера являлись у кельтов в их «социальной пирамиде» прослойкой между воинами и земледельцами, но все же приближались к первым). Золото олицетворяло бессмертие, оттого-то его доныне находят в больших количествах в погребениях кельтской знати. Вожди и их жены носили золотые обручи (воинам за доблесть выдавали бронзовые; в Трихтингене (Вюртемберг) найден железный, покрытый серебром, весом в 13 фунтов), то же касалось представителей жречества; весьма интересный золотой обруч жрицы (ок. 489 г.), украшенный явно греческими крылатыми конями-пегасами¹⁷, был найден во французской деревне Викс. В 350 г. до н. э. кельтский мастер изготовил прекрасный шлем в виде идеальной девичьей груди, украсив его позолоченными бронзовыми полосками, инкрустировав кораллами и выполнив нащечники в виде извивавшихся рогатых змей: животные молитвы вообще были одними из излюбленнейших у кельтов. Интересен кинжал хохбургского вождя (ок. 500–550 гг. до н. э.) – очевидно, после смерти его владельца и перед тем как положить оружие в захоронение, золотых дел мастер сделал на него 16 высокохудожественных золотых накладок с гравировкой. Впрочем, подобные драгоценные накладки были нередки не только на оружии, но и на одеяниях. Немало золотых украшений находят и при раскопках святилищ – очевидно, это были приношения богам. Типичные образцы роскошных шейных обручей (гривен, иначе – торков), изображавшие переплетенные существа с человеческими руками и звериными ушами и рогами, найдены около перевала Сен-Готард; считается, что кельты принесли их в жертву своим богам перед набегом на Италию (ок. 380 г. до н. э). Роскошны образцы из погребения «княгини» у Саарбрюккена. Британия представлена золотыми торками из «снеттисгеймского сокровища» в Норфолке. Есть мнение, что, в то время как мужчины носили их на шеях¹⁸ (тут можно вспомнить типично кельтскую мужскую прическу, когда длинные волосы зачесывались за лоб¹⁹ и прическа закреплялась известняковым раствором («словно вылизанная коровой»), а также «ежиную» прическу (если ее можно так назвать) в виде длинных, скрепленных тем же раствором игл²⁰, на которые, по ирландскому свидетельству, можно было бы накалывать яблоки – т. о., прически кельтов-мужчин мало способствовали ношению торков в виде диадем, а равно, что очень важно, и шлемов), женщины носили их на головах наподобие диадем²¹ (прекрасный образец женской кельтской прически есть в «Похищении быка из Куальнге»: «Три пряди золотистых волос девушки были уложены вокруг головы, а четвертая вилась по спине до икр»). Существовали и «настоящие» диадемы – как найденная в захоронении «княгини» из Викса у Шатийон-сюр-Сен. Много находят застежек-фибул (они золотые на бронзовом щитке, порой с инкрустацией кораллом или эмалью), обычно парных, исполненных в виде человеческих и птичьих масок. Не менее интересны многочисленные серебряные изделия (по свидетельству римского историка Флора, царь арвернов Битуит, попавший в плен к римлянам в 121 г. до н. э., сражался на колеснице, отделанной серебром), а также редкие бронзовые образцы предметов военного дела, найденные в Великобритании, – например, бронзовый щит из реки Уитхем (около Линкольна) с некогда прикрепленным изображением крайне длинноногого вепря (ранее I в. до н. э.), другой (возможно, церемониальный) бронзовый щит высотой 0,9 м (350—50 гг. до н. э.), инкрустированный алыми стеклышками, единственный дошедший до нашего времени ото всей Европы шлем с рогами из листовой бронзы и растительным орнаментом (150—50 гг. до н. э.), поднятый со дна Темзы у моста Ватерлоо в начале 1860-х гг., парадный шлем для лошади с двумя изогнутыми рогами на лбу (II в. до н. э., Шотландия) и раструб кельтской боевой трубы (найден в 1916 г. в торфянике в Банффшире) в виде головы кабана, также исполненный из листовой бронзы в середине I в. н. э.; удивительно, но, несмотря на потерю глаз (должно быть, выполненных из цветного стекла или эмали), ушей и гривы (восстановлены по изображению на триумфальной арке в Оранже I в. до н. э., на серебряной кельтской чаше из датского торфяника близ Гундеструпа и др. подобным), он на момент нахождения сохранил движущийся деревянный язык – сложно представить, какие какофонические звуки он издавал в свое время! Диодор Сицилийский писал о боевых трубах кельтов – карниках, что они «необычайные» и «варварские».

Девять изумительных бронзовых женских зеркал обнаружены на юге Британии – в Корнуолле, Глостершире, Бедфордшире, Нортхэмптоншире и Эссексе, причем глостерширское – с эмалью, по которой бритты были большие мастера: считается, что это именно они изобрели метод т. н. выемчатой эмали, когда в специально сделанные углубления помещали растертую в порошок субстанцию, которую затем плавили (сначала красную, из окиси меди, а позже научились делать и иные цвета). Интересны и занимательны бронзовые фигурки животных и птиц из Девоншира.

В Керкабратшире найдены украшенные орнаментами бронзовые рога для питья – как правило, хороший пир завершал удачную войну, поход или битву. В огромных котлах варили пиво, главным блюдом была жареная или вареная свинина; как правило, ирландский король получал свиную ногу, королева – бедро, возница – голову; целая свинья считалась порцией, достойной героя: согласно «Пиру Брикриу, или Словесной битве прекрасных жен Улада», «доля победителя» на пиру составляла: много вина, «семилетний боров, с рождения кормленный одним молоком», некая вкусная еда весной, творог со сладким медом – летом, орехи с хлебом – осенью, мясо с супом – зимой; вдобавок к этому – «семилетний бычок, вскормленный материнским молоком и сладкой травой», и 5 дюжин сладких медовых пирогов. Так что в словах обжоры-кельта Обеликса из французского фильма «Астерикс и Обеликс против Цезаря» о том, что это только его пятый кабан на пиру, оказывается, есть определенная доля истины.

Если серьезнее, то можно вспомнить древнюю ирландскую раблезианскую «Повесть о кабане Мак-Дато». Вот несколько фрагментов из нее: «Был у лагенов знаменитый король по имени Месройда, прозванный Мак-Дато… Замок Мак-Дато имел семь ворот, к которым вели семь дорог. Внутри его было семь очагов с семью котлами на них, и в каждом котле варились бычатина и соленая свинина. Всякий, кто приходил по одной из дорог, опускал вилку в котел. Если он попадал с одного удара в кусок мяса, то и съедал его: если же не попадал с первого раза, то не получал ничего… Для гостей был заколот кабан Мак-Дато, который семь лет кормился молоком шестидесяти коров. Видно, ядом вскормили его, ибо великое побоище между мужами Ирландии произошло из-за него. Итак, подали им кабана, обложенного кругом сорока быками, не считая всякой другой снеди кроме того. Сам Мак-Дато распоряжался пиршеством… “Даю слово, – сказал он, – других таких быков и кабанов не найти во всем Лагене. Если всего этого вам окажется сегодня мало, то завтра мы заколем для вас еще новых”. “Добрый кабан”, – сказал Конхобар. “Поистине добрый”, – сказал Айлиль… Конал принялся делить кабана. Но прежде всего он сам впился зубами в его хвост. Девять человек нужно было, чтобы поднять этот хвост; и, однако же, Конал быстро съел его весь без остатка. Коннахтам при дележе Конал дал лишь две передние ноги. Мала показалась им эта доля. Они вскочили с мест, улады тоже, и все набросились друг на друга. Началось такое побоище, что груда трупов посреди дома достигла высоты стен. Ручьи крови хлынули через порог. Затем вся толпа ринулась наружу. С великим криком стали они там резаться. Поток крови, лившейся во дворе, мог бы привести в движение мельницу. Все избивали друг друга. Фергус вырвал дуб, росший посреди двора, вместе с корнями, и вымел им врагов за ограду двора. Побоище продолжалось за воротами». Вот и попировали, что называется. Также употребляли соленую свинину, копченую рыбу, говядину и баранину. Трапеза сопровождалась пением бардов. Своих высокопоставленных покойников бритты тоже не оставляли без горячительных напитков, причем в приличных количествах, как отмечает С. Пиготт: «В ряде могил непосредственно доримской бельгийской (точнее – белгской, но таков уж «знаменитый» центрполиграфский перевод. – Е.С.) Британии заготовлена не только провизия для загробного пира вождя, но и двойные железные подставки для котла и амфоры, объем которых соответствует содержимому нескольких дюжин современных бутылок».

Греко-египетский писатель Афиней (170–223 гг. н. э.) процитировал в своем «Пире мудрецов» философа Посидония Родосского (135—51 гг. до н. э.), оставившего следующие колоритные зарисовки кельтских пиршеств: «Стоик Посидоний, сочинивший свою «Историю» не без влияния философии той школы, приверженцем которой он был, описывает в ней много обычаев и установлений различных народов: «Кельты, – пишет он, – принимают пищу за деревянными столами, под которые подкладываются охапки сена так, чтобы они лишь немного возвышались над землей. Пища их – немного хлеба и много мяса, вареного и зажаренного на углях или рожнах. Едят они опрятно, но с каким-то львиным неистовством: двумя руками хватают кусок животного и обгрызают мясо зубами; если же кусок жесткий, то отрезают от него мясо ножичком, который нарочно лежит у них в ножнах. Те из них, что живут по рекам и по побережью внутреннего и внешнего моря, питаются печеной рыбой, приправляя ее солью, уксусом и тмином; тмин они кладут и в питье. Оливковым маслом они не пользуются, оно редко и с непривычки кажется им невкусным. Когда обедают большой компанией, то усаживаются в круг, а в середину как предводитель хора садится самый влиятельный, превосходящий всех или военным умением, или знатностью, или богатством. Рядом усаживается гость, а затем по обе стороны, согласно своему достоинству, занимают места остальные. Позади них становятся телохранители с длинными щитами, а напротив, усевшись в круг по примеру господ, пируют копьеносцы. Прислужники разносят питье в сосудах, похожих на наши чаши с носиком, глиняных или серебряных. Таковы же и подносы, на которых подают кушанья; а иные пользуются медными, деревянными или плетенными из прутьев корзинками. На богатых пирах пьют неразбавленное привозное вино из Италии или Массалии и только изредка добавляют в него воды. На более скромных трапезах пьют пшеничную брагу, приправленную медом, а народ ее пьет и без приправ; называется она кормой. Отпивают они ее почасту, но понемногу, не более киафа из одной и той же чаши. Питье это разносит раб по кругу слева направо и обратно, как у них принято, богам же они поклоняются, поворачиваясь в правую сторону». В рассказе о Луернии, отце того Битуита, что был убит римлянами, Посидоний пишет, что, добиваясь народной любви, он разъезжал по полям на колеснице, разбрасывая золото и серебро десяткам тысяч сопровождавших его кельтов; огородив прямоугольное пространство стороной в двенадцать стадиев, он поставил там чаны, наполненные дорогим вином, снеди же заготовил такие горы, что помногу дней подряд мог угощать всех желающих, не испытывая ни в чем недостатка. Когда же подошел назначенный им конец празднества, вдруг явился к нему припозднившийся варварский поэт (бард) и принялся оплакивать свое опоздание и воспевать величие вождя; тому это так понравилось, что, приказав подать мешок с золотом, он бросил его бежавшему за колесницей поэту. А тот, подхватив подарок, стал петь, что даже следы, оставляемые на земле его колесницей, несут людям золото и благодеяния…

В двадцать третьей книге своей «Истории» Посидоний пишет: «На пирах кельты часто устраивают поединки. Приходят они с оружием и бьются или с мнимым противником, или, шутя, друг с другом; но иногда случаются и ранения, тогда они приходят в ярость, и, если не вмешаются окружающие, дело может дойти до убийства. В древности, – продолжает он, – за трапезой подавались цельные окорока и самому сильному воину вручалось бедро; если же кто-либо начинал спорить, то они вступали в поединок и бились насмерть» («Пир мудрецов», IV, 36–37, 40). Все это вполне согласуется с «Повестью о кабане Мак-Дато».

Из кельтских развлечений известны, кроме обжорства, музыки и поножовщины, охота, различные игры, спортивные и интеллектуальные (например, «фидхелл» – некий аналог шахмат, и «брандуб» («черный ворон») – настольная игра с применением фишек и костей).

Часть укрепленных бриттских поселений ко времени прихода в Британию римлян уже имела характерные черты протогородов (oppida) – прямоугольную планировку, деревянные стены и т. п., а кельты прекрасно знали искусство каменной кладки. Примеры – фундаменты жилищ и храмов, и даже знаменитые «Атлантические круглые дома», как двустенные – да еще с галереями меж стенами – в Мусе на Шетландских островах или двухэтажный в Льюисе, некогда выложенные из камня целиком, опять же шетландские «дома-колеса» (каменные перегородки, словно спицы колеса, разбивали такой круглый дом на отсеки), также в Аргайле, Гленельге, Инвернессшире, Стирлингшире, Сазерленде, на Оркнейских островах и др.; затейливые каменные колодцы со спуском в цистерны на Оркнейских островах, ритуальный гранитный бассейн в галльском Бибракте. Наконец, если говорить о стенах укреплений, – весьма своеобразная murusgallicus, т. е. галльская стена, сложенная из камней и деревянных балок, скрепленных меж собой железными гвоздями. В Бибракте она тянулось 5 км, окружая 335 акров городской площади. Более того, зная о способности некоторых камней плавиться и спекаться в стекловидную массу, галлы нарочно подвергали свои крепостные стены воздействию огня снаружи, отчего такие камни и спекались внутри стен от сильного жара в безвоздушном пространстве. Пример «галльской стены» в Великобритании – в Абернети (Пертшир), а также довольно поздний бургхедский форт в Моришире, датированный V в. н. э. (зато выстроенный вне зоны римского влияния и, следовательно, в отеческих традициях); форты Аргайла и Шетландских островов – полностью каменные, зачастую весьма сложной формы, предусматривающие не одну линию обороны и особой формы крепостные ворота, затруднявшие проникновение противника. Установлено, что часть городов, прежде считавшихся исконно римскими, возникли отнюдь не на пустом месте, но являются развитием протогородов-крепостей бриттов – таковы в первую очередь Лондиниум (Лондон), Камулодунум (Колчестер), Веруламиум (Сент-Олбанс), а также Каллева (Силчестер), Вента (Винчестер), Сегсбери, порт Хенгистбери, корнуолльский Тингатель, ирландский Дан Энгус и др.(примечательно, что Колчестер и Силчестер еще с конца II в. до н. э. являются центрами чеканки местных монет – «наследие» переселенцев-белгов). При раскопках на территории лондонского Тауэра нашли много интересных артефактов доримского времени (черепки, кремневые наконечники – в части внутреннего двора у башни Лэнторн), включая захоронение подростка 40 г. н. э. – белга из племени триновантов или катувеллаунов (отметим, что походы Цезаря были все же явлением эпизодическим, а завоевание Британии состоится только 3 года спустя). О Камулодунуме, столице Кассивелауна, Юлий Цезарь (100—44 гг. до н. э.) пишет так, упоминая себя всегда в третьем лице: «(От послов Цезарь) узнал, что недалеко отсюда находится город Кассивеллаун²², защищенный лесами и болотами, и что в нем сосредоточено довольно большое количество людей и скота. Городом британцы называют всякое место в труднопроходимом лесу, защищенное валом и рвом; туда они обыкновенно спасаются от неприятельских набегов. Он двинулся туда с легионами. Местность оказалась отлично защищенной природой и человеческим искусством» («Записки о Галльской войне», VI, 21). Недаром римляне, овладев Британией, немедленно займутся обустройством своих городов именно на основе бриттских «опидов» – поджимали время и обстоятельства, и лишь немного позже приступят к оригинальному градотворчеству в тех местах, в которых сочтут это нужным для себя. Но об этом – позже.

Ранее уже была отмечена крайняя ценность ирландских сведений о культуре, нравах, обычаях кельтов, тем более что кельты Британии рассматриваются почти исключительно через призму греко-римских авторов. Излишне рассуждать по поводу того, к каким искажениям все это приводит. Вполне естественно, что, встречая некий феномен и желая его обрисовать доступно для понимания своих читателей, средиземноморский автор будет оперировать известными его кругу понятиями, проводить соответствующие аналогии и т. д. и т. п. И посему архиверно указывает А.А. Смирнов, что «самым крупным очагом кельтской культуры в Средние века была именно Ирландия. Это была единственная страна на западе Европы, куда не ступала нога римского легионера». Соответственно, ирландские сведения куда более аутентичны, хотя, опять же повторим свою раннюю мысль, надо делать определенные поправки на прошедшие века и на то, что ирландцы и бритты – это разные ветви кельтов. Как продолжает тот же автор, «нравы населения были чрезвычайно грубы и жестоки. Обычными занятиями всех “благородных” были война и охота. Покорение туземных племен (пиктов, атекоттов) на севере Ирландии еще не было закончено. Было много и других причин для войн и распрей. Постоянно совершались всякие правонарушения и взаимные обиды. Низшие князья восставали против высших. Грабежи происходили ежедневно. Так как главным богатством был скот, то распространеннейшей формой разбоя был угон скота. Такие “угоны коров” (или быков) прославлены во многих сагах. Один из них является темой великой ирландской эпопеи “Угон быка из Куальнге”. Вдобавок к этому ирландские пираты непрестанно грабили берега Англии и Шотландии, увозя жителей, чтобы обратить их в рабство: одним из таких бриттских пленников-рабов и был святой Патрик, старавшийся обратить Ирландию в христианство. Предпринимались и более далекие экспедиции, отголоски которых звучат в сагах о Кухулине. В результате таких набегов, принявших со временем более организованную форму, Западная Шотландия была колонизована ирландцами – предками части нынешних горных шотландцев. Способ ведения войны отличался большой жестокостью. Население целых поселков иногда сплошь избивалось, посевы уничтожались, весь скот угонялся. Каждый “свободный” был воином. Любопытно, что сражались и женщины. Лишь в 697 году, по настоянию аббата Адамнана, был принят закон, освобождающий женщин от военной повинности. Иногда водили в бой специально обученных боевых псов, которые грызли врага. Был обычай отрезать головы убитых врагов и сохранять черепа в качестве трофеев. Про одного из героев, Кета, сына Матаха, в сагах рассказывается, что он не мог уснуть, иначе как подложив под колено голову убитого им в тот день врага²³. Более упрощенным способом было отрезание и хранение языков, как это описано в начале саги “Болезнь Кухулина”».

Речь идет об этом тексте: «Любимым же делом собравшихся воинов было похваляться своими победами и подвигами. Чтобы подтвердить свои рассказы, они приносили с собой в карманах отрезанные концы языков всех убитых ими врагов; многие же, чтобы увеличить число, еще прибавляли к ним языки четвероногих. И начиналась похвальба, причем каждый говорил по очереди».

Характерно, что обычай отрезания кельтами вражьих голов засвидетельствован Диодором Сицилийским, когда он рассказывает о галлах (пер. с англ. Е.С.): «Когда враги падают [убитыми], они (галлы. – Е.С.) отрубают им головы и привязывают к шеям своих лошадей; передавая своим сопровождающим оружие врагов, все покрытое кровью, они относят их (из контекста далее видно, что речь идет о головах. – Е.С.) в качестве трофея, распевая над ними пэан (греческую военную песнь, так это видится греку Диодору. – Е.С.) и песнь победы; [затем] они прибивают эти плоды победы гвоздями к своим домам, как это делают некоторые люди после охоты с головами диких зверей, которых они добывают. Головы своих самых выдающихся врагов они бальзамируют в кедровом масле и тщательно хранят в ящике и показывают иностранцам, торжественно повествуя о том, что кто-то из их предков, или отец, или он сам отказались от огромной суммы денег в качестве выкупа [за эту голову]. А некоторые люди среди них, как нам рассказали, хвастают, что они не приняли золота, весом равного той голове, которую они показывают, выказывая таким образом своего рода варварское благородство души, ибо не следует продавать то, что является свидетельством воинской доблести, однако, с нашей точки зрения, продолжать вражду с убитым – это опуститься на уровень зверей» («Историческая библиотека», V, 29).

Об этом же пишет и Страбон (см. ниже, когда речь пойдет о друидах). Этот обычай, однако, объясняют тем, что, согласно повериям кельтов, голова есть вместилище души²⁴. Возможно, так они «овладевали» душой убитого, его доблестью и славой. Отсюда совсем недалеко, кстати, до людоедского обычая, когда считалось, что, поедая своего врага, трапезующий вместе с его плотью принимает в себя его дух и силу.

Наконец, свое веское слово по этому поводу сказала и археология. Своего рода общим местом было упоминание о том, что отрезанные головы кельты не только вешали на дышла колесниц и держали в домах, но и прибивали к стенам домов, и даже посвящали в храмы. Вот два последних утверждения и были подтверждены. В обнаруженных древних черепах в Галлии нашли и большие гвозди, однако еще более впечатлили находки из галльских святилищ: их камни примерно в IV в. до н. э. были использованы повторно при возведении галло-греческих зданий, и благодаря этому они и сохранились. Стилизованные фигурки лошадей и всадников из Моуриса (департамент Буш-де-Рон) датируются по меньшей мере V в. до н. э., но, вероятнее всего, они еще древнее. Но сейчас интерес не в них, а в дверном каменном косяке из Сен-Блэза (департамент Альп-Маритимс), в котором располагались ниши для хранения черепов или забальзамированных голов, что доказали подобного рода находки в других местах. С. Пиготт пишет: «В Рокепертузе (департамент Буш-де-Рон) такое святилище располагалось на вершине пятиступенчатой лестницы, а перемычки поддерживались столбами с нишами для черепов, которые увенчивались большим скульптурным изображением птицы. В нем содержатся статуи сидящих на корточках людей (в натуральную величину). Такая поза соответствует кельтской традиции, что отмечает Посидоний и что видно на кельтских и романо-кельтских монументах. Такие же столбы с нишами для черепов и перемычками находились и в Провансе (Франция). Там они были связаны с пещерой и родником и были повторно использованы во II веке до н. э. В Салувии (Прованс) в оппидуме существовало весьма примечательное святилище. Его вход украшала украшенная резными изображениями человеческих голов старинная колонна, в нишах которой находилось пятнадцать черепов взрослых людей. Некоторые из них были отсечены от высохших тел, а в нескольких даже сохранились большие железные гвозди, которыми они были ранее прибиты к какой-то деревянной конструкции. Это святилище было разграблено в 123 году до н. э., так что оно, а также остатки ряда крупных каменных скульптур с изображениями воинов и отрубленных голов должны были быть гораздо более древнего происхождения. Монументальные каменные скульптуры, созданные около VI века до н. э., встречаются то тут, то там в кельтском мире и несколько позже в долине Рейна. Например, так называемый Хиршландский воин из окрестностей Штутгарта. Существование культа отрубленной головы и черепа, в частности, подтверждается находками в других местах, в крепостях на холмах в Галлии и Британии, о чем свидетельствуют классические авторы. Любопытно отметить, что такие же варварские святилища в двадцати милях от Массалии почему-то остались незамеченными… В повествовании Ливия, на которое ссылается Силий Италийский, рассказано, что тело Постумия было отнесено бойями в их “самый почитаемый храм”, там обезглавлено, а из оправленного в золото черепа сделана чаша».

В Британии жертвенные черепа найдены среди прочих вотивных (т. е. посвящаемых божеству) даров в колодце богини Коввентины у вала Адриана. С. Пиготт отмечает, что в кельтских верованиях культ отрубленной головы связан с колодцами, родниками и источниками. Сразу вспоминается параллель со скандинавской мифологией, где отсеченная глава вещего старца Мимира дает мудрые советы у священного источника мудрости. Характерно, что и на территории Галлии, в ритуальном пруду у истока Сены, где располагалось святилище богини этой реки Секваны, среди разнообразных вотивных деревянных статуэток (порядка 200) обнаружена весьма любопытная, высотой в 90 см, представляющая три головы, последовательно насаженные на вертикальный шест – явно отображение реального трофея. Но довольно об этом.

Положение женщины в кельтском обществе было довольно свободным. Вот весьма бесхитростный диалог богатырши Скатах со своей дочерью: «(Кухулин) дошел до замка и стукнул в дверь древком копья так, что оно пробило ее насквозь. Сообщили об этом Скатах.

– Поистине, – сказала она, – это некто, совершивший уже раньше славные подвиги.

И она выслала свою дочь Уатах посмотреть, что это за юноша. Та вышла, чтобы побеседовать с Кухулином, но не могла вымолвить ни слова – так восхитила ее красота юного воина. Она вернулась к матери и стала восхвалять ей достоинства пришельца.

– Полюбился тебе человек этот? – спросила ее мать.

– Да. В эту ночь он разделит мое ложе и будет спать рядом со мной.

– Не возражаю против твоего желания, – отвечала ей мать.

Уатах подала Кухулину воды, чтобы умыться, затем принесла ему пищу и вообще оказала наилучший прием, прислуживая ему» («Сватовство к Эмер»).

Никто не отменял традиционное овладение понравившейся женщиной: «Айфе вызвала на бой Скатах, но вместо той вызвался с нею биться Кухулин. Перед боем он спросил Скатах, что любит Айфе больше всего на свете. Та сказала ему:

– Больше всего на свете Айфе любит своих двух коней, колесницу и возницу.

Кухулин и Айфе ступили на тропу подвигов, и начался их поединок. Айфе раздробила оружие Кухулина, и его меч сломался у самой рукояти. Тогда он воскликнул:

– Увы! Возница Айфе с обоими конями и колесницей опрокинулись в долине, и все они погибли!

На этот возглас Айфе обернулась. Кухулин тотчас же набросился на нее, схватил за бока под обеими грудями, закинул себе за спину, словно мешок, и отнес так к своему войску. Там он бросил ее на землю и занес над ней обнаженный меч.

– Жизнь за жизнь, о Кухулин! – вскричала Айфе.

– Обещай исполнить три моих требования! – сказал он.

– Назови их, и они будут исполнены, – отвечала она.

– Вот три моих требования, – сказал Кухулин. – Ты должна дать Скатах заложников и никогда больше с ней не воевать. Ты должна стать моей женой в эту же ночь перед твоим замком. И, наконец, ты должна родить мне сына.

– Обещаю тебе все это! – сказала Айфе.

Все так и произошло. Айфе сказала Кухулину, что зачала от него и родит ему сына» («Сватовство к Эмер»).

Цезарь указывает на свальный брак бриттов: «Жен они, человек по десять или по двенадцать, имеют общих, особенно братья с братьями и родители с сыновьями» («Записки о Галльской войне», V, 14), а Страбон ворчливо отмечает касательно ирландцев: «Около Бреттании есть также другие небольшие островки и, кроме того, большой остров Иерна, расположенный на севере параллельно Бреттании; ширина его больше длины. Об этом острове я не могу сказать ничего определенного, кроме того, что обитатели его более дикие, чем бреттанцы… у них считается делом похвальным… открыто вступать в сношения, помимо любых других женщин, с матерями и сестрами. Я передаю это, понимая, что у нас нет достойных доверия свидетелей подобных обычаев» («География», IV, 5, 4).

Весьма распространенными были т. н. парные браки и браки «на время», но если для женатого мужчины было дозволено иметь наложницу (а то и несколько законных жен, из которых, правда, всегда выделялась старшая – cetmuinter, имевшая законное право (!) безнаказанно бить прочих), измена жены каралась сожжением на костре. Но, опять же, «что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку»: легендарная королева Медб, жена короля Эйлиля, соблазняя героев на подвиги, запросто сулила им в числе прочих благ «дружбу своих ляжек». Да последняя и дешевле могла достаться. Даре, сын Фиахна, получил, например, такое предложение от скорохода королевы за то, чтоб на год добыть Бурого быка из Куальнге: «Ты же получишь за это… славную награду: пятьдесят телушек и вдобавок к ним самого Бурого из Куальнге. А хочешь – можешь получить от нас еще одно предложение: приходи к нам сам со своим быком, и ты получишь взамен своей земли, какую имеешь здесь, равный ей надел на сладостной равнине Маг Ай, колесницу стоимостью в трижды семь невольниц и в придачу ко всему этому дружбу ляжек Медб» (сага «Угон быка из Куальнге», глава «Разговор перед отходом ко сну»). У кельтов существовал «выкуп чести», аналогичный скандинавскому²⁵ «утреннему дару», когда новобрачная девственница получала дар от супруга за соблюдение себя.

Франсуаза Леру пишет о том, что кельтской женщине было по плечу и исполнение роли друида: «Было также замечено, что упоминания о женщинах в составе друидического жречества относятся к позднему времени, из чего был сделан вывод о том, что появление их может служить признаком упадка. Такое заключение неправомерно в некоторых отношениях – по крайней мере, в том, что касается Галлии: первая упоминаемая друидесса²⁶, согласно Вописку у Нумериана, в III веке в Тонгре предсказала Диоклетиану, что тот сделается императором, если убьет вепря, – и ему действительно довелось единовластно царствовать с 284 по 305 г., после того как он своими руками убил Апера («Вепря»), префекта претории. Следует заметить, что эта друидесса пребывала на постоялом дворе… В то время как поздняя дата этого свидетельства еще не позволяет сделать заключения о том, что ничего подобного ранее не существовало, не менее достоверным остается и тот факт, что в кельтском обществе женщинам всегда было отведено вполне почетное место, и в лучших фрагментах ирландских и валлийских циклов легенд, где привкус язычества наиболее аутентичен, обычным персонажем является поэтесса (banfile) или друидесса (bandrui). В этом нет ничего удивительного, если речь идет о стране, в которой вплоть до VII века женщины, владевшие имениями, привлекались на военную службу наравне с мужчинами». Диодор Сицилийский вообще отмечает, что галльские женщины не уступали мужчинам ростом и мощным телосложением, равно как и отвагой, а Аммиан Марцеллин (330–400 гг. н. э.) так описывает кельтскую даму в драке: «Почти все галлы высоки ростом, белы телом, русоволосы; взгляд у них живой и угрожающий; они страшно сварливы и чрезвычайно заносчивы. Когда один из них поссорится с другим и ему станет помогать eгo жена, которая сильнее eгo (!!! – Е.С.) и голубоглаза, то целая толпа чужеземцев не справится с ними, особенно когда та, гневно откинув голову, скрежеща зубами и размахивая белоснежными и могучими руками, начнет наносить кулаками и ногами удары не слабее снарядов катапульты, выбрасываемых при помощи скрученных жил» («Римская история», XV, 12, 1). При этом, как пишет Афиней, «женщины их (кельтов. – Е.С.) очень красивы; и нередко спят они даже с двоими на постелях из звериных шкур» («Пир мудрецов», XIII, 79).

Разберем теперь до конца вопрос о римских императорах и женщинах-друидках, как их взаимоотношения представлены в «Жизнеописаниях Августов». О первом случае пишет Элий Лампридий в биографии Александра Севера (208–235 гг., правил с 222 г.), убитого мятежными легионерами в Галлии: «Когда он проходил, женщина-друидесса крикнула ему по-галльски: “Иди, но не надейся на победу и не верь своим воинам!”» («Александр Север», 40, 6). О втором сообщает Флавий Вописк Сиракузянин в биографии Аврелиана (214–275 гг., правил с 270 г.): «Может быть, кому-либо кажется удивительным то, что Асклепиодот, как передают, узнал от Диоклетиана и сообщил Цельзину, своему советнику; но об этом будут судить потомки. Он утверждал, что Аврелиан обратился как-то к галльским друидессам с вопросом, останутся ли у власти его потомки. Те, по его словам, ответили, что в государстве не будет более славного имени, чем имя потомков Клавдия (II, прозванного Готским. – Е.С.). И уже есть император Констанций, человек той же крови, а его потомки, думается, достигнут той славы, какая была предсказана друидессами. Я включил это в жизнеописание Аврелиана потому, что такой ответ был дан самому Аврелиану на поставленный им вопрос» («Божественный Аврелиан», 44, 3–4).

И только теперь подходим к случаю, упомянутому Леру, вот подлинный фрагмент сочинения Флавия Вописка Сиракузянина: «Считаю любопытным и не слишком распространенным рассказ, который будет здесь уместным, относительно данного ему знамения ожидавшей его императорской власти. Дед мой рассказал мне то, что он слышал от самого Диоклетиана. Когда Диоклетиан, сказал он, находился в харчевне в Тунграх в Галлии, имел еще небольшой военный чин и подводил вместе с какой-то женщиной-друидессой итог своим ежедневным расходам, она сказала ему: “Ты слишком скуп, Диоклетиан, слишком расчетлив”. На это, говорят, Диоклетиан не серьезно, а в шутку ответил: “Буду щедрым тогда, когда стану императором”. После этих слов друидесса, говорят, сказала: “Не шути, Диоклетиан, ведь ты будешь императором, когда убьешь кабана”. В душе Диоклетиана всегда жила жажда императорской власти, и об этом знали Максимиан и мой дед, которому он сам рассказал об этих словах друидессы. Затем, заняв высокое положение, он стал смеяться над этим и перестал об этом говорить. Тем не менее на охоте он всегда, когда представлялась возможность, сам убивал кабанов. Наконец, когда императорскую власть получил Аврелиан, затем Проб, затем Тацит, затем и Кар, Диоклетиан сказал: “Кабанов всегда убиваю я, а лакомым куском пользуется другой”. Известен и широко распространен рассказ о том, как, убив префекта претория Апра, он сказал: “Наконец-то я убил назначенного роком кабана!” («вепрь», «кабан» по-латыни и есть «aper». – Е.С.). Все тот же дед мой рассказывал, будто сам Диоклетиан сказал, что у него не было никакой другой причины убивать Апра собственной рукой, кроме желания осуществить предсказание друидессы и сделать прочной свою власть. Ведь он не захотел бы с первых дней своей власти прослыть столь жестоким, если бы необходимость не заставила его прибегнуть к этому безжалостному убийству» («Кар, Карин и Нумериан», 14–15).

Впрочем, С. Пиготт остается, как всегда, при своем ехидном мнении, считая появление «друидесс» не традицией или закономерностью, как прочие авторы, и в первую очередь Леру, а безусловной деградацией: «Несомненно, статус тех, кого называли друидами, в позднейших текстах снизился и стал совсем неясным. По словам некоего сомнительного автора IV века (он пишет об этом в своем «Scriptores Historiae Augustae»²⁷), общее отношение выражали такие фразы, как «обычное бегство к оракулам» и тайнам. Бытовали рассказы о женщинах-друидах, что лишь доказывало, как низко пали «mulier dryas»²⁸: они превратились в нечто, подобное той галльской хозяйке постоялого двора, которая предсказала Диоклетиану его судьбу, когда он «посеребрил ей ручку», расплачиваясь по счету за проживание». Однако похоже, что при всем своем ехидстве он упускает из виду знаменитую Федельм из «Похищения быка из Куальнге», и хоть произведение сохранено христианскими писцами, оно, без сомнения, отображает многие обычаи и реалии языческой Ирландии как полноправной представительницы кельтского мира.

Переходя к древней кельтской религии, следует сразу оговориться: из осколков сведений ирландских саг, упоминаний античных авторов, скульптурных изображений и поздних кельтских монет при всем старании не создать ничего связного, подобного известнейшей книге Куна о древнегреческой мифологии. По ходу дела, каждое племя имело своих богов, схожих или отличных от других, и, таким образом, получается невообразимый винегрет, из которого каждый реконструирует свое видение в меру сил, знаний, разума и фантазии. И над всем этим висит роковой диагноз: новодел. Мало помогает и тот факт, что некоторые кельтские божества донесли до нас свой облик через каменные статуи, мелкие статуэтки, произведения ювелирного искусства, монеты и т. д.; особо стоит отметить, что британские и ирландские торфяники сохранили достаточное количество деревянных статуй кельтских божеств, по естественным причинам давно погибших в континентальной Европе.

Так что, не претендуя на истину в последней инстанции, наметим основные образы, более-менее выдающиеся из тумана истории. При этом, ввиду малой сохранности именно бриттских данных, придется широко привлечь «родственных» божеств Ирландии и Галлии; никакой преступной антинаучной натяжки в этом нет, тем паче что главные божества (например, Луг) были общекельтскими, созвучие имен и образов других (рогатый Кернунн-Герн) заставляет и в их отношении видеть явное родство. Изначальной, видимо, была вера в некое мужское божество, позднее получившее имя Дандру, вступавшее в союз с той или иной местной богиней, обычно – персонификацией реки или иного водного источника (например, с Боанд – богиней ирландской реки Бойн; были еще Латис – богиня пруда (или пива), Коввентина – морская богиня Северной Британии, Сулис – богиня термальных источников будущего города Бата; также известны такие галльские богини, как Нантосвелта – «Дева извилистого потока», Секвана – богиня реки Сены, Матрона – реки Марны, Икауна – реки Ионны, Дивиона – источника около Бордо, и заодно добавим Ардуэнну – богиню Арденнского леса); эта богиня природы с течением времени превратилась в зловещую богиню призраков – Морриган, и прочих богинь войны, список которых будет дан ниже. Далее кельтские божества пошли ветвиться и размножаться, образовав своеобразный пантеон, подчеркнем еще раз, вовсе не единый²⁹. Явно, что собрание древних кельтских богов было достаточно велико и разнообразно, варьируясь по племенам и временам, – как пишет С. Пиготт, «подсчет, проведенный несколько лет назад, показал, что из надписей были извлечены имена 374 кельтских божеств, причем 305 встречались лишь однажды и только четыре или пять из них – от 20 до 30 раз. Еще сильнее вопрос запутывает то обстоятельство, что варварские и греко-римские божества могли иметь признаки нескольких кельтских божеств. Одних имен у кельтских богов, связанных одним родом деятельности с Марсом, было 69». В общем, что касается богов ирландских, в итоге их прародительницей стали считать богиню-мать Данан (Дану), принесшую в Ирландию 4 великих сокровища – меч Нуады, неисчерпаемый котел Дагды, копье Луга и камень чистоты и невинности Лиа Файл. Итак, из изложенного еще возникает серьезнейший вопрос, какие верования первичны – патриархальные (в Дандру) или матриархальные (в Данан), и очевидного решения не существует. Есть лишь обычный намек победы первых над вторыми, обративший богинь природы в зловещих Ворон войны; кстати, это повальное осеменение верховным богом местных богинь – тоже явный признак замены матриархата патриархатом; давно признано, что именно этим способом, напропалую сочетаясь с богинями и смертными женщинами (из которых многие тоже были в прошлом богинями), древнегреческий Зевс «утверждал» себя в землях, где некогда главенствовал культ Богини-матери. Остатком очень древних верований было ожидание от правителя магических функций, обеспечивавших благополучие, урожай и т. п., и, как оборотная сторона медали, отмечалась неспособность короля к таковым функциям, за чем следовали различные беды. Что характерно, изначально эти верования были чисто матриархальными, когда супруг Богини-матери, обычно – божественный бык или, чуть реже, змей (хотя второй мог быть потусторонней ипостасью первого), осуществив свое прямое назначение, приносился в жертву; прекрасную картину подобных мифов и обрядов дает минойский Крит. Позже Великая Матерь была потеснена супругом, исполнявшим свои прежние функции, но уже избегающим растерзания, – разве что он мог быть убит за дисфункцию, проистекающую из физического или сакрального недостатка. Так вот, в применении к Ирландии с удивлением видим, что здесь матриархат практически не уступил! С одной стороны, ирландский король брал на себя эротические функции верховного бога, мистически беря в сожительницы Этайн или Медб, которые, как легко догадаться, делегировали свои функции смертной женщине – вполне в духе месопотамского ритуального брака вавилонского царя. Энн Росс шокирует своим сообщением, кто еще мог заменить собой богиню в этом обряде: «Есть весьма достоверные данные (хотя некоторые ученые это горячо отрицают), что во время обряда инаугурации король действительно соединялся с богиней земли, которую символизировала чисто белая кобыла. В Индии, где такая практика также существовала, соединение было чисто символическим, в то время как в Ирландии на каком-то этапе оно, очевидно, было вполне реальным, а уже потом стало символическим. Этот обряд описывает Гиральд Камбрийский, утверждая, что он, видимо, еще существовал в eгo время в одном из северных королевств, и это явно пережиток такой практики. Считалось, что это мерзкая, позорная выдумка писателя-валлийца, задуманная с целью дискредитировать ирландцев. Однако ранние данные достаточно убедительны, чтобы считать наблюдение Гиральда правильным, хотя он, конечно, не мог понять древней ритуальной сути этого обряда. Он описывает eгo как «варварский и отвратительный обычай». Племя, о котором идет речь, обитало в Ульстере, и ритуал все еще практиковался в 1185 году, если, конечно, Гиральду дали правильные сведения. Перед всем племенем выводили белую кобылу, король шел к ней на четвереньках и соединялся с нею. «Тот, кто должен быть помазан на царство не как князь, но как скотина, не как король, но как преступник, выходит перед народом на четвереньках, признавая себя зверем с не меньшим бесстыдством, нежели безрассудством. Кобылу немедленно убивают, разрезают на куски и варят, и для него приготовляется ванна в наваре. Сидя там, он поедает мясо, которое приносят ему, люди же стоят кругом и также едят eгo. Он также должен пить тот навар, в котором он помылся, и не набирая eгo в какой-либо сосуд или даже в руку, но хлебая eгo. Исполнив должным образом все эти нечестивые дела, он подтверждает свое королевское достоинство и владение». Этому обряду существует параллель в индийском жертвоприношении лошади по подобному же случаю; однако здесь с силами плодородия соединялся не сам король, а eгo супруга».

Но, с другой стороны, – и в этом важнейшее отличие и наличие пережитка матриархата, – когда король старел и терял потенцию, его божественная супруга вполне предсказуемо превращалась в злобную ведьму, и, чтоб умилостивить ее и превратить обратно в добрую богиню, срочно подыскивали молодого короля. В этом видели залог процветания королевства. Потерявшего же мужскую силу властителя без раздумий зарубали, топили, сжигали заживо или варили в племенном котле в присутствии его «божественной» жены, друидов и верхушки племени³⁰. В случае если короля соблазняла блудница, требовалось принести в жертву сына добродетельной четы, чтоб отвратить несчастья от племени; впоследствии такой жертвой стала корова. Если все с мудрым и справедливым королем и его силой было нормально, наступало буквально благорастворение воздухов и изобилие плодов земных: «Хорошо было жить в Ирландии при этом короле. Нельзя было и пить воду из рек из-за обилия рыбьей икры; с трудом можно было ходить по лесам из-за обилия плодов; нелегко было путешествовать по равнинам из-за обилия меда, и все это было даровано ему с неба ради истины eгo правления».

Теперь вернемся к реконструируемому пантеону. Из прочих кельтских божеств известны бог-скотовод Белен – возможно, один из древнейших, затем – Нуад (Нуада) – видимо, верховный бог. Он потерял в бою руку, отчего носил прозвание Аргатлам – Серебряная Рука (видимо, речь о протезе), и был вынужден передать правление Бресу (вариант – Лугу); мог появиться позднее, с развитием кельтского общества, когда королевская власть стала сильнее в некогда простом пастушеском обществе). Был и бог-обжора Дагда, орудующий палицей; Луг – бог света, искусств и ремесел (вероятно, более поздний бог, сменивший Трограйна), также с прозвищем Ламфада (Длинная Рука) – покровитель воинов-копейщиков и пращников; Огме (Огма) – брат Нуада, бог мудрости и письменности, создатель своеобразного ирландского алфавита огама (IV в. н. э.), который можно условно представить в виде вертикального шнура или шеста (часто его высекали на кромках больших камней), на который нанизаны «буквы»: согласные обозначались горизонтальными и диагональными чертами, а гласные – точками; Лер (Лир) и его сын Мананнан – боги моря; Дайансехт – бог врачебного искусства; Мидер – мастер превращений и совращений смертных женщин; Нейт – бог сражений; Кредне – искусный мастер; Гойбниу – божественный кузнец (вместе с богом Курои варит пиво); к Гойбниу и Кредне примыкает еще один божественный мастер, Лухта; Кернунн был рогатым богом-оленем, покровителем животных (у кентских бриттов – Герн, Герне или Гернуннос; родственным ему был Антеноцитик (Аноцитик) римского времени – в Бенуэлле (вал Адриана) найден его храм и голова юного бога с проступающими под локонами лба оленьими рожками; более интересен Кернунн в окружении зверей с серебряного рельефа гундеструпского котла – у бога раскидистые рога оленя, в его руках ожерелье-торк и змея, а сам он сидит в йогической позе между волком и оленем среди прочих зверей, по большей части – львов; не исключено, что каменный фаллос из Мэрипорта со змеей и человеческим лицом – его же ипостась³¹; часто его спутница-змея имеет баранью голову). Был у кельтов еще один рогатый бог, неизвестный по имени, но он не был таким благостным, как Кернунн: рога его были бараньи или бычьи, и он был фаллическим богом войны; галльский бог-кабан Мокк, бриттский бог-кабан Бако и британский Ветерий (Витирий), связанный с этим же животным; ирландский бог Нодонт, связанный с собакой и могший обращаться в пса.

Теперь – о богинях. Бригитта (Огненная Стрела) – дочь Дагды, великая и справедливая богиня (ее лицо разделялось на две половины – уродливую и прекрасную³²), знавшая секреты врачевания, кузнечного дела и изобретательница свистка, с течением веков преобразившаяся в уникальную христианскую ирландскую святую Бригитту Килдарскую, женщину-епископа (что немыслимо по христианским канонам, но вполне естественно, учитывая наличие друидок, – о ней позже будет особый разговор); Морриган (она же Ворона Сражений) и иные богини войны (все женского пола), такие как Бадб – богиня сражений (тоже могла превращаться в кровожадную ворону Катху), Маха – съедавшая головы убитых в боях воинов (напомним еще раз, что для кельтов голова – вместилище души), родственные ей Медб («Опьяняющая», позднее «разжалованная» в королеву, но сохранившую много демонических функций), и Мэва (символом всех трех являлась кобыла); дочери Дагды Эйре (давшая свое имя Ирландии), Фодла и Банба; Эадон – «нянька» бардов; Эпона – вновь богиня-кобылица (не исключено, что Этайн, Медб, Маха, Сирона, Росмерта и Рианнон – ее ипостаси); Немайн – коррелят Морриган и Бадб; Таильтиу – видимо, подруга Луга; Флидас – покровительница зверей и млекопитательница, которая «каждую седьмую ночь утоляла молоком жажду любого ирландца, будь то король, королева и люди их рода или поэты да мудрецы»; Ратис – богиня крепости; упомянутые чуть выше водные богини Латис, Коввентина и Сулис; более поздние Кармен и Тлахтга, каждая родила троих сыновей-близнецов; анонимная кельтская богиня с совой (на изделии из саарбрюккенского погребения). По свидетельству Диона Кассия, царица Боудикка перед боем с римлянами взывала к богине Андрасте – вероятнее всего, кельтской богине победы Андате («Римская история», LXII, 6, 2). Так ее называет тот же автор, добавляя, что во время этого восстания творимые ими бесчинства (о них будет подробно рассказано в соответствующем месте) бритты сопровождали «жертвоприношениями, трапезами и распутством в различных святилищах своих богов, более же всего в священной роще Андаты. Так именуют они богиню победы, которой поклоняются с наибольшим усердием» («Римская история», LXII, 7, 3).

От римской, более поздней, эпохи до нас дошли имена или эпитеты многих кельтских богов – упомянутые поэтом Луканом Таранис, Тевтат и Езус (Эзус, в котором, конечно, из-за созвучия не следует видеть Иисуса – известен интересный барельеф эпохи Тиберия, на котором этот бог срезает священную омелу), Суцелл, Нантосвельта, анонимный трехголовый или трехликий бог с колонн Юпитера – с колесом, змеем или на лошади, попирающий великана, британский Мабон, британский же Ноденс (Нодонт), имеющий, судя по всему, ирландские (Нуаду) или валлийские (Нудд) «корни». Не говоря о том, что многие античные писатели (в первую очередь, тот же Цезарь) называли кельтских богов греко-римскими именами, отождествляя их – порой весьма произвольно – по функциям, положению и т. д., получилось огромное количество т. н. двойных богов, о чем свидетельствует археология. Например, Н.-М. Фюстель де Куланж и А. Бертран приводят такие имена из собрания надписей Сен-Жерменского музея – Марс-Кумул, Марс-Коцер, Марс-Рудиан³³, Аполлон-Тутиорикс, Аполлон-Коблетулитав, Аполлон-Веротут, Юпитер-Багинат, Меркурий-Вассокалет, Меркурий-Атусмерий, Меркурий-Артай, Меркурий-Циссоний, Меркурий-Думий и др. Средь «чисто» галльских божеств (однако в латинских языковых формах, с окончаниями типа – io, – us и т. п.!) там упомянуты боги Абеллион, Абиний, Белен, Борво, Цернунн, Эделат, Эрга, Эзус, Эзум, Эрум, Гранн, Иликсон, Лаварат, Лагерен, Луссой, Майур, Оревай, Рудиоб, Сегомон, Сингваат, Суцелл, Таран, Тевтат, Винтий; богини Ационна, Эрекура, Атубодуя, Белизама, Бормона, Бриция, Клутонда, Дамона, Эпона, Лаге, Розмерта, Сиронна, Сойон, Ура.

Надо отметить, что зачастую в ирландских сказаниях боги и богини выступают вовсе не в роли всесовершенных существ, что, разумеется, является переносом на их жизнь реалий земной людской жизни. Как и греческие олимпийцы, они обременены семьями, склоками, более того – могут получить увечья в бою или даже погибнуть (что роднит их более со скандинавскими богами). Скорее, это просто волшебники, которым порой надо прибегать к определенным ухищрениям, чтоб сохранить свое могущество и силу, – впрочем, и греческие боги употребляли нектар и амброзию, и скандинавские питались «молодильными яблоками» богини Идунн. Для ирландских богов напиток силы для борьбы со злобными духами-фоморами варил кузнец-колдун Гойбниу: опять – даже скорее всего – просто пиво (или эль как его разновидность), видимо, любимое британцами испокон веков, – найдены интереснейшие кельтские пивные кружки и узорчатые ручки от них в Сомерсете, Мерионете, Дорсете. Нередок сюжет, когда бог или богиня нуждаются в помощи смертного (впрочем, так и Геракл оказался нужен олимпийцам для гигантомахии).

Многие кельтские боги и богини были «привязаны» к праздникам – Самайну (1 ноября, кельтский Новый год, основанный на скотоводческом цикле, соединение верховного бога Дандру с богиней природы Морриган, посев зерна, глухие указания на человеческие жертвоприношения в сказании о сватовстве к деве из Бри Эле); Бельтайну (Сетсамайну, 1 мая, время перевода скота на подножный корм, ритуальная проводка скота между костров, связан с богом Беленом); Имболку (1 февраля, праздник начала дойки овец, связан с Бригиттой); Лугназаду (1 августа, праздник перевода овец на пастбища, связан с Лугом, как видно из названия; он же древний Брон Трограйн – «неистовство Брона», когда приносили в жертву животных). Впрочем, эти даты – не аксиома, не исключено, что календарь друидов был лунным, и дни считали они не собственно «днями», а «ночами» – кстати говоря, во Франции был найден друидский календарь времен Августа с указанием благоприятных и неблагоприятных месяцев, их «светлых» и «темных» половин и т. п. (известен теперь как «календарь Колиньи» и хранится в Лионском дворце искусств), и вообще, друиды были весьма сведущи в астрономии, долго смешивавшейся с астрологией, – но, отметим особо, ни о каком «новодельном» друидском гороскопе деревьев и речи быть не может.

Британские святилища железного века довольно многочисленны, хотя их идентификация порой затруднена позднейшим возведением на их месте т. н. кельтско-римских святилищ; кроме того, сильна скептическая тенденция, склонная видеть в считающихся культовыми сооружениях сугубо бытовые, исходя из отсутствия каких-либо решающих доказательств. Одно из таких святилищ железного века обнаружено в Фрилфорде (Беркшир). Оно представляет собой 6 больших ям, в которые когда-то были врыты столбы; ямы расположены в 2 ряда, вход был напротив двух рядов столбов. Считается, что они не исполняли служебную функцию поддержания крыши, но сами были объектами поклонения – в этом случае это вполне могли быть примитивные деревянные идолы, порой находимые в британских и ирландских торфяниках или описанные античными авторами. У основания одного из них найден железный лемех – приношение божеству. Святилище было уничтожено римлянами, но впоследствии на его месте бритты соорудили каменный круглый фундамент, на котором покоилось деревянное строение, предположительно конической формы (как в кельтском святилище в Санкт-Маргаретен-ам-Зильберберг, в Австрии), впоследствии также сгоревшее. Впрочем, С. Пиготт предполагает, что все могло быть гораздо прозаичнее, и аналогичные ямы – вовсе не «истуканы», а всего-навсего… детали зернохранилищ на сваях. Подобными, круглыми или многоугольными (6-, 8-угольными) в плане, являются святилища в Мэйден-Касле (Дорсет), Колливестон-Грейт-Вуде (Нортантс), Бригстоке (Нортхемптоншир), где поздние святилища также возведены над доримскими постройками, – вероятно, к ним можно отнести круглый храм Марса Тингса у вала Адриана в Хаустедсе (Нортумберленд), такой же формы святилище в Рутланде и двойное круглое святилище (в нем меньший круг в одной части соединялся с большим) в Уингертоне (Линкольншир) с 4 постаментами колонн в середине – не совсем ясно, существуют ли под ними более ранние структуры, однако подражание древним образцам налицо.

Другое интереснейшее британское святилище того же периода, раскопанное прямо под знаменитым аэропортом Хитроу (Миддлсекс), было прямоугольным и деревянно-земляным. Оно находилось в селении IV в. до н. э., состоявшем из 11 круглых бревенчатых домов, окруженных квадратной земляной оградой размером 450×450 футов. Храм стоял несколько на отшибе и являл собой двойной прямоугольник: центральный был размером 18×15 футов (от него остались ямы под столбы и массивный фундамент), внешний являл собой колоннаду 36×30 футов. Он имеет много аналогов, обычно позднее застроенных кельтско-римскими святилищами: как в Британии (около Ворта (Кент), так и на континенте – во Франции в Сен-Жермен-ле-Рошё (Шатильон-сюр-Сен), Кот-д’Ор, в департаменте Марны, в Германии – около Трира, в Нидерландах и т. д. Специфика марнских святилищ в том, что там есть погребения, чего нет в храмах Британии – например, Хитроу и Фрилфорда. Это интересно и несколько странно, поскольку захоронения вообще-то типичны для священных и общественных мест кельтов – считалось, что предки благоприятствуют делам живых. Но их хватало в т. н. священных оградах, широко известных от Чехии до Ирландии, где имелись и алтари, и места кремации, и следы активных жертвоприношений (в т. ч. человеческих), и ритуальные чаши из человеческих черепов, и захоронения жриц – много чего. Примеры в Британии – на пересечении старой римской дороги и дамбы Бокерли (граница Уилтшира и Дорсета), в Каслри («крепость на холме» в Уилтшире), в Хертфордшире, на востоке Йоркшира, в Фокс-Фурлонге (Лонг-Уиттенхем в Беркшире) – примечательно, что в последнем случае каждая «священная ограда» (а их там три) содержит еще и ритуальные шахты – они же похоронные колодцы или жертвенные ямы, известные и на континенте, содержащие, помимо костей людей, кости животных, керамику, вотивные фигурки и т. п., а иногда (как в Суэнуике в Хантсшире) – длинный кол, вбитый в дно и окруженный «веществом, которое было определено анализом как продукт распада органических веществ, таких, как плоть и кровь» (С. Пиготт), что наталкивает на подозрительные размышления о некоем чудовищном ритуале, который, возможно, иллюстрирует одна из серебряных плит т. н. гундеструпского котла из Дании (I в. н. э.), вполне кельтского по происхождению, как давно доказано (в Дании вообще кельтское влияние было весьма серьезным, подозревают, что из-за кимвров неясного – то ли германского, то ли кельтского – происхождения). Также подобного рода ограды «видят» в таких земляных сооружениях железного века юга Англии, как в Хитроу, т. н. беседка Робин Гуда в Мэйденхеде (Беркшир), «холм Быка» в Уффингтоне; дюны Роден в Комптоне также сочетают следы «ограды» и ритуальные шахты.

Гораздо более важно отметить в целом веру кельтов не столько именно в богов, сколько в духов – самых разнообразных, населявших весь окружающих их мир и стихии: землю, леса, воду, воздух… Соответственно особо почитались водоемы – см. приведенный ранее пантеон галльских речных богинь; обнаружено огромное число вотивных кладов, утопленных кельтами, в т. ч. в Ллин-Керриг-Бах на острове Англси – центре друидизма, в Южной Шотландии (в Карлингворте, Блэкберн-Милле и Экфорде) и др., причем это не обязательно злато-серебро или оружие: на Англси обнаружены рабские оковы – например, ошейник шириной 17,5 см, с обрывком цепи, и длинная цепь с несколькими ошейниками. Также почитались леса и рощи (nemeton), чье название отражено в древней топонимике – Друнеметон (галатская Малая Азия), Неметоюригу (Галисия), Неметак (Галлия), Анрнеметон (Британия), Медионеметон (Шотландия) – об этих рощах уже было упомянуто, и впереди о них тоже будет особый разговор. Священными животными почитались кабан и бык – за их силу и плодовитость, что, кстати, совершенно не мешало кельтам употреблять их в пищу (см. выше раздел о кельтских пирах; кельтский шлем нередко украшала фигурка кабана, с ним ассоциировался галльский бог Мокк и британский Ветерий), а также – лошадь как воплощение богини Эпоны: к чему это приводило на обряде коронации, было рассказано выше; заодно можно отметить многочисленные монеты с изображением лошади, а также гигантское изображение белой лошади в Эффингтоне, вырезанное белгами на склоне меловых холмов. Лосось почитался как хранитель мудрости потустороннего мира. Духи же были самые разнообразные – к примеру, «козловидные», «бледноликие», ополовиненные существа, девушки-птицы и др. Еще в кельтско-ирландском фольклоре отмечали племя полубогов-сидов, о которых неизвестно даже, были ли они бессмертны или просто отличались долголетием; они могли становиться невидимками, мстить или помогать в людям – в зависимости от их отношения к ним, охотно вступали в половую связь со смертными (сиды были обоего пола). К числу многочисленных потомков таких смешанных браков относилась большая часть ирландских героев, например Кухулин. За морем на севере жили зловредные духи-фоморы.

Мир духов весьма осложнял кельтское бытие, поскольку был тесно связан с «гейсами» – многочисленными личностными зароками. Например, Кухулин, чье имя переводится как «Пес Кулана», не имел права есть собачье мясо, Диармайд – охотиться на кабанов (естественно, что от кабана он и погиб), а король Конайр не мог выходить из дома после захода солнца³⁴. В итоге несколько заклятий, наложенных подряд на Кухулина, которым он был обязан подчиниться, привели его к гибели. «Вот мой совет, – отвечал Эрк. – Вы все родом из четырех разных пятин Ирландии. Соединитесь же в одно тело в бою. Сомкните ваши щиты, чтобы образовать как бы единую стену со всех сторон, и с боков и сверху. На каждом из углов выдвиньте вперед по три человека; двое из них должны быть из числа сильнейших воинов, и пусть они бьются друг с другом, третьим же пусть будет возле них заклинатель. Он попросит Кухулина одолжить его копье, по имени Славное из Славных. Просьба заклинателя будет иметь такую силу, что Кухулин не сможет отказать в копье, и тогда оно будет пущено в него. Есть пророчество, что копье это должно поразить короля. Если мы выпросим это копье у Кухулина, то не в ущерб нам исполнится пророчество. Испустите крик тоски и крик призыва на помощь – и пыл Кухулина и его коней помешает ему запеть и начать вызывать нас на единоборство поодиночке, как он делал это в боях за быка из Куальнге» – так у Кухулина несколько раз выпросили копье (заклинатели угрожали, что в случае отказа они сложат «злую песню» против рода Кухулина), каждый раз убивая им его помощников – возницу, волшебного коня, а потом и его самого («Смерть Кухулина»). Характерно, что погребальные дары, помещаемые с усопшим, намеренно приводились в негодность.

Воюя с бриттами, Юлий Цезарь оставил следующие зарисовки о них в своих знаменитых «Записках»: «Внутренняя часть Британии населена племенами, которые, на основании древних преданий, считают себя туземцами, а приморские – выходцами из Бельгии, переправившимися для грабежей и войны (все они носят здесь названия тех племен, от которых они происходят); после войны они там остались и стали заниматься земледелием. Население здесь чрезвычайно густо, дворы находятся очень близко друг от друга и большею частью похожи на галльские; скота очень много. У них в ходу золотая монета или же вместо денег железные палочки определенного веса. Здесь встречается олово во внутренней части острова, в прибрежной – железо, но его мало; что касается меди, то она у них привозная. Лес растет всякий, как в Галлии, кроме бука и ели. Есть зайцев, кур и гусей считается грехом, однако их держат для забавы. Климат мягче, чем в Галлии, ибо холода не так сильны. Остров имеет форму треугольника, одна сторона которого расположена против Галлии. Один ее угол, где лежит Кантий (Кент. – Е.С.) и куда пристают почти все корабли, приходящие из Галлии, обращен на восток, а другой, нижний – на юг. Эта сторона имеет в длину около пятисот миль. Другая, западная, сторона обращена к Испании; в этом направлении лежит Иберния (Ирландия. – Е.С.); как полагают, она вдвое меньше Британии; она находится в таком же расстоянии от Британии, как Британия от Галлии. На полпути лежит остров по имени Мона; полагают, что там же есть и еще несколько небольших островов; о некоторых из них многие писатели сообщают, что там во время зимнего солнцеворота тридцать суток продолжается ночь. Но мы в своих расспросах таких сведений не получали и только на основании точных измерений посредством водяных часов видели, что ночь там короче, чем на материке. Длина этой стороны, по мнению вышеупомянутых писателей, семьсот миль. Третья сторона обращена на север; против нее нет никакой земли, но ее угол обращен главным образом к Германии. Она простирается будто бы на восемьсот миль в длину. Таким образом, весь остров в окружности имеет две тысячи миль.

Наиболее цивилизованные из всех этих народов – жители Кантия, местности целиком береговой, и их образ жизни немногим отличается от галльского. Жители внутренней части Британии большей частью не засевают полей, а питаются молоком и мясом и одеваются в шкуры³⁵. А все британцы вообще красятся вайдой, которая придает их телу голубой цвет, и от этого они в сражениях страшней других на вид. Волосы они отпускают, но все тело бреют, кроме головы и верхней губы. Жен они, человек по десять или по двенадцать, имеют общих, особенно братья с братьями и родители с сыновьями; родившиеся от таких союзов считаются детьми тех, кто взял за себя их мать девицей» («Записки о Галльской войне», V, 12–14).

Напоследок интересно привести сведения Тацита из биографии его тестя Агриколы, британского наместника; во-первых, это необходимо, поскольку Тацит дает, по сравнению с предшественниками, обновленную гео- и этнографию (что подчеркивает сам автор), особо ценную тем, что он мог получить информацию от высокопоставленного родственника, практически, что называется, из первых рук. Во-вторых, надо отдать должное наблюдательности Тацита или Агриколы, которые явно видят среди бриттов родственников иберов и галлов: «О местоположении Британии и об обитающих в ней народах сообщалось уже у многих писателей; остановлюсь на этом и я, но не с тем, чтобы состязаться с ними в учености и дарованиях, а потому, что только тогда (т. е. при Агриколе. – Е.С.) было завершено ее покорение. Итак, располагая более точными данными, я поведу речь о том же, о чем с таким блеском и красноречием писали мои менее осведомленные предшественники. Британия – наибольший из известных римлянам островов, с востока по своему положению и по разделяющему их расстоянию ближе всего к Германии, с запада – к Испании, с юга – к Галлии, откуда она даже видна; у северного ее побережья, против которого нет никакой земли, плещется беспредельное открытое море. Исходя из общих ее очертаний, красноречивейшие писатели, среди древних – Ливий, среди новейших – Фабий Рустик, сравнили Британию с продолговатым блюдом и обоюдоострой секирой. Таков, действительно, ее облик вплоть до границ Каледонии (совр. Шотландии. – Е.С.), из-за чего утвердилась эта молва. Но для проплывших огромное расстояние вдоль ее изрезанных берегов, образующих длинный выступ, которым кончается суша, Британия как бы суживается клином. Впервые обогнув эту омываемую последним морем оконечность земли, римский флот доказал, что Британия – остров; тогда же им были открыты и покорены дотоле неизвестные острова, прозывающиеся Оркадскими. Уже виднелась и Фула, но было приказано дойти только до этого места, и к тому же приближалась зима. Утверждают, что море там неподвижное и очень плотное, вследствие чего трудно грести; да и ветры не поднимают на нем волнения, полагаю, из-за того, что равнины и горы, в которых причина и происхождение бурь, здесь очень редки; к тому же и громада глубокого и безграничного моря медленно и с трудом раскачивается и приходит в движение. Задерживаться на рассмотрении природных свойств океана и приливов в отливов на нем не входит в задачу настоящего сочинения; да и многие уже писали об этом; я бы только добавил одно: нигде море не властвует так безраздельно, как здесь; оно заставляет множество рек течь то в одну, то в другую сторону; оно не только вспухает и опадает у побережья, но также вливается и прокрадывается в глубь суши и проникает даже к подножиям горных кряжей и гор, как если б то были его владения.

Кто населял Британию в древнейшие времена, исконные ли ее уроженцы или прибывшие сюда чужестранцы, как обычно у варваров, никому не известно. Внешность же у британцев самая разнообразная, и отсюда обилие всевозможных догадок. Русые волосы и высокий рост обитателей Каледонии говорят об их германском происхождении; смуглые лица силуров, их чаще всего курчавые волосы и места поселения против Испании дают основание предполагать, что они – потомки некогда переправившихся оттуда и осевших на этих землях иберов; живущие в ближайшем соседстве с Галлией похожи на галлов, то ли потому, что все еще сказывается общность происхождения или одинаковый климат в этих расположенных друг против друга странах придал их обитателям те же черты. Взвесив все это, можно считать вероятным, что в целом именно галлы заняли и заселили ближайший к ним остров. Из-за приверженности к тем же религиозным верованиям здесь можно увидать такие же священнодействия, как у галлов; да и языки тех и других мало чем отличаются; больше того, британцы так же отважно рвутся навстречу опасностям и, столкнувшись с ними, столь же малодушно норовят от них уклониться. Правда, в британцах больше упорства и дикости, ибо их еще не укротил длительный мир. Но мы знаем, что и галлы также славились доблестью, но, с той поры как у них установилось спокойствие и вместе со свободою ими было утрачено мужество, угасла и их воинственность. То же произошло и с теми британцами, которых мы уже давно покорили, тогда как все прочие и ныне остаются такими, какими были когда-то галлы.

Их главная сила – в пеших; впрочем, некоторые народности сражаются и с колесниц. Начальствует возничий; подчиненные ему воины оберегают его от врагов. Прежде британцы повиновались царям; теперь они в подчинении у вождей, которые, преследуя личные цели, вовлекают их в междоусобные распри. И в борьбе против таких сильных народов для нас нет ничего столь же полезного, как их разобщенность. Редко когда два-три племени объединятся для отражения общей опасности; таким образом, каждое из них сражается в одиночку, а терпят поражение все. Климат в Британии отвратительный из-за частых дождей и туманов, но жестокой стужи там не бывает. Продолжительность дня больше, чем в наших краях; ночи светлые и в оконечной части – короткие, так что вечерняя и утренняя заря отделяются лишь небольшим промежутком времени. И если небо не заволокли тучи, то и ночью можно видеть, как утверждают, сияние солнца, и оно там не заходит и не восходит, но перемещается по небосклону. Пространства на краю круга земного, без сомнения, плоские и поэтому отбрасывают ничтожно малую тень, которая не обволакивает тьмою, из-за чего и ночь не достигает неба и звезд. Кроме оливы, виноградной лозы и других растений теплых краев, почва пригодна для прочих плодов земных и хорошо их родит; они медленно созревают, но стремительно идут в рост; причина того и другого – обилие влаги в земле и с неба. Доставляет Британия также золото, серебро и другие металлы – дань победителям. Да и океан порождает жемчужины, правда, тусклые и с синеватым отливом. Иные находят, что виной этому – неумелость тех, кто их добывает; ведь в Красном море раковины отдираются от подводных скал еще живыми и дышащими, а тут подбирают лишь выброшенные прибоем; я же склонен считать, что скорее здешним жемчужинам недостает их природных качеств, чем нам – корысти.

Теперь о самих британцах. Они не уклоняются от наборов в войско, столь же исправны в уплате податей и несении других налагаемых Римским государством повинностей, но только пока не чинятся несправедливости; их они не могут стерпеть, уже укрощенные настолько, чтобы повиноваться, но еще недостаточно, чтобы проникнуться рабскою покорностью» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 10–13).

«Духовно-нравственное просвещение», как принято говорить ныне, находилось в руках представителей трех групп кельтского общества – друидов, бардов и филидов. К сожалению, образ друида лишком популяризирован, и оттого затерт и обесценен современной массовой культурой, а если еще и «друидский гороскоп» сюда приплести, предмет исследования вообще может показаться несерьезным. От стереотипа мудрых, но непрактичных старцев-«древоведов», срезающих золотыми серпами чудодейственные травы и сходящихся время от времени на своеобразные ассамблеи, следует, конечно же, в целом отказаться, хоть он и возник отчасти на записках Цезаря и, еще менее, сведениях Плиния. Изначально друид – это жрец, в дословном переводе (согласно тому же Плинию, см. позже) – «человек дуба» (кельты, как и многие иные народы, почитали это дерево священным), имевший также функции судьи и хранителя мифических и героических преданий³⁶. При этом он живет полноценной жизнью: вступает в брак (многие кельтские вожди и короли хвалились тем, что они – сыновья друидов), владеет собственностью, занимается разного рода деятельностью. Друиды – ближайшие советники вождей и королей, чем, разумеется, злоупотребляют, как все духовенство всегда и везде, отчего в итоге нарастает напряжение в отношениях меж двумя властями, «светской и церковной». Впоследствии это весьма оригинально скажется в массовом и бескровном принятии ирландцами христианства – как пишет П. Воляк, «распространение христианства сильно опиралось на вождей и местную знать, и весьма вероятно, что друиды своим консерватизмом стесняли действия аристократии. Последняя использовала христианство как противовес господствующему культу. Здесь можно провести параллель с Индией: почти сразу после возникновения буддизм широко распространился среди кшатриев, тяготившихся властью браминов». В принципе, о том же пишет А. Демченко в работе «Святой Патрик и Христианство»: «Бескровная смена идеологии была в это время как никогда выгодна королям и воинской аристократии, которые стремились выйти из-под власти друидов (магов-прорицателей), налагавших на королей и воинов сакральные обязательства-гейсы (см. примеры выше. – Е.С.), которые ограничивали правителей в решениях». Античное свидетельство тому – 49-я речь Диона Хризостома (40—120 гг. н. э.), в которой он сказал: «У кельтов есть люди, называемые друидами, которые занимаются прорицаниями и всеми отраслями мудрости. И без их совета даже короли не осмеливались ни замыслить какое-либо дело, ни осуществить его, так что в действительности правили именно они, а короли, восседая на золотых тронах и пируя в своих роскошных дворцах, являлись лишь исполнителями воли друидов». Принятие христианства резко оставило ирландских друидов не у дел, и часть из них подались в священство новой религии, другие регрессировали в местных колдунов и знахарей. Ранее было указано, что в сословии друидов могла быть и женщина.

Поскольку исполнять столь многообразный круг обязанностей было сложно, у друидов имелись помощники по некоторым частям, исключая священнодействие и обучение юношества, – филиды. Они были законоведами, предсказателями, государственными деятелями, составляли родословные вождей и королей, вели летописи, являлись поэтами и рассказчиками. Последнее сближало их с бардами, являвшимися поэтами, певцами и музыкантами. Их своеобразные школы существовали многие века, вплоть до XVII. Нередки были случаи, когда талантливых мальчиков ослепляли, что объясняется по-разному: либо чтоб они яснее видели мир духовный, не затеняя свой взор несчастьями и искушениями этого мира, либо таким образом приносили в жертву божествам часть себя в обмен опять же на возможность стать духовидцем и обрести небесную мудрость (можно вновь обратиться к скандинавским аналогиям и вспомнить легенду о боге Одине, добровольно расставшемся с одним глазом ради постижения мудрости).

Здесь следует оттенить и темную сторону друидизма, которую высветила археология. В частности, страшная находка в пещере Глостершира, возможно, подтвердила сведения Плиния о ритуальном каннибализме друидов (он же упоминает о священных для друидов дубе и омеле, но об этом – позже) (пер. с англ. Е.С.): «Колдовство обрело убежище в двух галльских провинциях, и это еще на моей памяти. В принципат Тиберия Цезаря было покончено с их друидами, этим племенем провидцев и врачевателей. Но к чему мне говорить об этих всех вещах, когда этот обман пересек океан и достиг [всех] пустот Природы (т. е. распространился повсюду. – Е.С.)? Даже сегодня Британия практикует столь ужасное колдовство, что кажется, будто она передала его персам. И так культ магии распространился по Вселенной, хотя народы не согласны или незнакомы друг с другом. Неисчислим долг перед римлянами, которые смели прочь ужасающие обычаи, согласно которым убить человека – величайшая религиозная заслуга, а съесть его – обрести путь к здоровью» («Естественная история», XXХ, 13). Итак, в середине I в. н. э. 150 человек, в т. ч. женщины, были убиты топором или мечом, а бедренные кости расколоты ради извлечения костного мозга. Напомним, что это было как раз время римского завоевания, так что, вероятно, это мог быть именно случай «экстренного» обращения к богам для защиты Британии – а может, все гораздо проще, люди скрывались от римлян или были блокированы ими, вот и прибегли к людоедству.

Об этом размышляет и Страбон, передавая сплетни о каннибализме ирландских кельтов: «(Обитатели Иерны, т. е. Ирландии) более дикие, чем бреттанцы, так как они людоеды и отличаются обжорством; у них считается делом похвальным после смерти родителей поедать их и открыто вступать в сношения, помимо любых других женщин, с матерями и сестрами. Я передаю это, понимая, что у нас нет достойных доверия свидетелей подобных обычаев, хотя то, что касается людоедства, как говорят, также скифский обычай, и в случае необходимости во время осады кельты, иберы и многие другие народы, по рассказам, также применяли его» («География», IV, 5, 4).

Также в римскую эпоху (около 119 г. н. э.) был принесен в жертву молодой знатный бритт, найденный в торфяных болотах Чешира («человек из Линдоу»): тело сохранилось настолько прекрасно, что позволило восстановить всю картину происшествия: жертву сначала оглушили, потом задушили, перерезали горло и столкнули в воду. Факт, что в желудке нашли пыльцу омелы, священного растения, позволяет сделать вывод об участии в этом деле друидов (свидетельство Диодора Сицилийского будет приведено ниже). Подобная ритуальная «тройная смерть» напоминает некоторые сказания о бриттском колдуне Мерлине, однако еще интереснее возможная параллель с «Фарсалией» римского поэта Лукана (39–65 гг. н. э.) – если только Т. Пауэлл не подгоняет желаемое под действительное, хотя историк не пишет о «человеке из болота» и обстоятельствах его смерти. Поэт просто рассказывает о галлах,

 
…что привыкли поить
человеческой кровью
Еза ужасный алтарь,
или дикого в злобе Тевтата,
Иль Тараниса, чей лик не добрей,
чем у скифской Дианы.
 

(«Фарсалия, или Поэма о гражданской войне», I, 444–446)

Пауэлл же предполагает, что, поскольку Езус – повешение, Таранис – сожжение, а Тевтат – утопление, они вдобавок символизируют три первоэлемента. Немного света на все это проливает С. Пиготт, упоминая о позднеантичных схолиях к поэме «Фарсалия» анонима из Берна – становится ясно, где Пауэлл мог почерпнуть подобного рода сведения; там, в частности, пишется насчет жертвоприношения Тевтату: «Inplenum semicupium homo incaput demittitur, utibisuffocetur» – (пер. с лат. Е.С.) «В наполненный [водой] котел³⁷ помещают человека головой, и он там задыхается». Совсем как в не раз упомянутом на страницах данной книги кельтском котле из Гундеструпа в Ютландии.

Можно упомянуть и о страшной находке на континенте во французской Шампани, где на раскопках галльского поселения у Аси-Романс найдены 19 скелетов юношей в неестественных позах: спины покойников согнуты, головы зажаты меж ног. Считается, что такими вещами в то время и в тех местах могли заведовать только друиды.

Ранее уже было упомянуто о священных рощах друидов. Тот же поэт Лукан в «Фарсалии» дает описание подобного места около Массилии, которую осаждал Цезарь, – довольно жутковатое, и вопрос о том, насколько его художественная картина соответствует действительности, на самом деле неразрешим. Однако фрагмент весьма интересен:

 
Был там священный лес,
   он веками стоял, нерушимый,
И под сплетеньем ветвей
   царили густые потемки.
Солнце согреть не могло
   холодного мрака дубравы.
Не населяли тот лес ни сильваны,
   ни сельские паны,
Не было нимф – властительниц рощ,
   но стояли святыни
Варварских грозных богов
   с алтарями кровавых служений;
Был этот сумрачный лес
   окроплен человеческой кровью.
Ежели верить молве
   и ее суеверным преданьям,
Птицы боялись сидеть
   на этих заклятых деревьях,
Звери – в берлогах лежать;
   не льнул к этим зарослям ветер,
И не скользила по ним,
   из черных туч вырываясь,
Молния; ибо листвы ни единый зефир
   не касался,
Собственной дрожью она трепетала.
Здесь много потоков
Черной водою течет,
   и богов кровожадных кумиры
Будто обрубки торчат,
   не украшены силой искусства.
Самая ветхость и гниль
   истлевшего дуба ужасны
В этих кумирах: богов в их обычных
   святых изваяньях
Так не страшатся; а здесь
   особенный ужас внушало
То, что не знали богов,
   которых боялись. Шептали,
Будто утроба земли гремела порой,
   содрогаясь,
Будто сгибалися вдруг
   и вновь выпрямлялись деревья,
Будто без искры огня
   пожаром светилась дубрава,
И копошились везде, дубы обвивая,
   драконы.
Не посещали ее из соседних племен
   богомольцы,
Лес уступили богам.
   Пусть Феб в высоте пламенеет
Или царит непроглядная ночь, —
   даже жрец не решится
Близко к нему подойти
   и увидеть хозяина рощи.
Этот-то лес и велел
   повалить секирами Цезарь:
Ибо стоял он, густой,
   посреди холмов обнаженных,
Близко от места работ,
   войною еще не задетый.
Дрогнула тут и у смелых рука;
   величие места
В душу вливало им страх,
   что на них топоры обратятся,
Если решатся они
   священные тронуть деревья.
Цезарь, узнав, что войска
  охвачены ужасом грозным,
Первый секиру схватил
   и, осмелившись дать себе волю,
Дерзостно ствол надрубил
   до небес доходившего дуба
И, погрузив лезвие в оскверненное древо,
   воскликнул:
«Пусть не боится никто,
   что лес против вас обратится:
Я святотатство свершил!».
   И все подчинились веленью
Не потому, что толпа успокоилась сразу, —
   но, взвесив
Грозного Цезаря гнев
   и богов неизвестную ярость.
Ясени валятся вкруг
   и каменный дуб суковатый,
Как и Додоны стволы и ольха,
   что пригодны для моря,
Падает и кипарис —
   не плебейского горя свидетель.
Все тут лишились листвы
   и, кудри свои потерявши,
Свет пропустили к корням;
   порушенный лес, низвергаясь,
Ищет опоры себе в деревьях густых.
   Застонали
Галльские вкруг племена…
 

(«Фарсалия, или Поэма о гражданской войне», III, 399–446)

О человеческих жертвоприношениях друидов пишет Корнелий Тацит, повествуя о разорении римлянами оплота друидов – острова Моны (Англси): «В описываемое время (61 г. н. э. – Е.С.) британцами правил Светоний Паулин, знанием военного дела и славой в народе, который для всякого находит соперника, состязавшийся с Корбулоном и стремившийся укрощением неприятеля сравняться в заслугах с покорителем Армении. Итак, он решает напасть на густонаселенный и служивший пристанищем для перебежчиков остров Мону и с этой целью строит плоскодонные корабли, не боящиеся мелководья и подводных камней. На них он и перевез пехотинцев; всадники же переправились следуя по отмелям, а в более глубоких местах – плывя рядом с конями. На берегу стояло в полном вооружении вражеское войско, среди которого бегали женщины, похожие на фурий, в траурных одеяниях, с распущенными волосами, они держали в руках горящие факелы; бывшие тут же друиды с воздетыми к небу руками возносили к богам молитвы и исторгали проклятия. Новизна этого зрелища потрясла наших воинов, и они, словно окаменев, подставляли неподвижные тела под сыплющиеся на них удары. Наконец, вняв увещаниям полководца и побуждая друг друга не страшиться этого исступленного, наполовину женского войска, они устремляются на противника, отбрасывают его и оттесняют сопротивляющихся в пламя их собственных факелов. После этого у побежденных размещают гарнизон и вырубают их священные рощи, предназначенные для отправления свирепых суеверных обрядов: ведь у них считалось благочестивым орошать кровью пленных жертвенники богов и испрашивать их указаний, обращаясь к человеческим внутренностям» («Анналы», XIV, 29–30).

Отсюда – и не только – ясно, что друиды, своим авторитетом консолидировавшие многочисленные и порой враждебные друг другу бриттские племена, являлись духовной опорой сопротивления римлянам, его организаторами. Тот же Тацит приводит интересный образец пропаганды друидов среди галлов в 70 г. н. э.: «Но больше всего радовал их (галлов. – Е.С.) пожар Капитолия. Одержимые нелепыми суевериями, друиды твердили им, что Рим некогда был взят галлами, но тогда престол Юпитера остался нетронутым, и лишь потому империя выстояла; теперь, говорили они, губительное пламя уничтожило Капитолий, а это показывает, что боги разгневаны на Рим и господство над миром должно перейти к народам, живущим по ту сторону Альп» («История», IV, 54).

Но это, что называется, дело будущего, а пока предоставим слово самому Юлию Цезарю, оставившему следующие записи о друидах – правда, галльских, но сути это не меняет, тем более что он ссылается на Британию как «школу» друидизма: «Во всей Галлии существуют вообще только два класса людей, которые пользуются известным значением и почетом, ибо простой народ там держат на положении рабов: сам по себе он ни на что не решается и не допускается ни на какое собрание. Большинство, страдая от долгов, больших налогов и обид со стороны сильных, добровольно отдается в рабство знатным, которые имеют над ними все права господ над рабами. Но вышеупомянутые два класса – это друиды и всадники. Друиды принимают деятельное участие в делах богопочитания, наблюдают за правильностью общественных жертвоприношений, истолковывают все вопросы, относящиеся к религии; к ним же поступает много молодежи для обучения наукам, и вообще они пользуются у галлов большим почетом. А именно: они выносят приговоры почти по всем спорным делам, общественным и частным; совершено ли преступление или убийство, идет ли тяжба о наследстве или о границах, решают те же друиды; они же назначают награды и наказания; и если кто – будет ли это частный человек или же целый народ – не подчинится их определению, то они отлучают виновного от жертвоприношений. Это у них самое тяжелое наказание. Кто таким образом отлучен, тот считается безбожником и преступником, все его сторонятся, избегают встреч и разговоров с ним, чтобы не нажить беды, точно от заразного; как бы преступник того ни домогался, для него не производится суд; нет у него и права на какую бы то ни было должность. Во главе всех друидов стоит один, который пользуется среди них величайшим авторитетом. По его смерти ему наследует самый достойный, а если таковых несколько, то друиды решают дело голосованием, а иногда спор о первенстве разрешается даже оружием. В определенное время года друиды собираются на заседания в освященное место в стране карнутов, которая считается центром всей Галлии. Сюда отовсюду сходятся все тяжущиеся и подчиняются их определениям и приговорам. Их наука, как думают, возникла в Британии и оттуда перенесена в Галлию; и до сих пор, чтобы основательнее с нею познакомиться, отправляются туда для ее изучения («друидской академией» Британии как раз считают остров Англси, о разорении которого только что поведал Тацит. – Е.С.).

Друиды обыкновенно не принимают участия в войне и не платят податей наравне с другими [они вообще свободны от военной службы и от всех других повинностей]. Вследствие таких преимуществ многие отчасти сами поступают к ним в науку, отчасти их посылают родители и родственники. Там, говорят, они учат наизусть множество стихов, и поэтому некоторые остаются в школе друидов по двадцати лет. Они считают даже грехом записывать эти стихи, между тем как почти во всех других случаях, именно в общественных и частных записях, они пользуются греческим алфавитом. Мне кажется, такой порядок у них заведен по двум причинам: друиды не желают, чтоб их учение делалось общедоступным и чтобы их воспитанники, слишком полагаясь на запись, обращали меньше внимания на укрепление памяти; да и действительно со многими людьми бывает, что они, находя себе опору в записи, с меньшей старательностью учат наизусть и запоминают прочитанное. Больше всего стараются друиды укрепить убеждение в бессмертии души: душа, по их учению, переходит по смерти одного тела в другое; они думают, что эта вера устраняет страх смерти и тем возбуждает храбрость. Кроме того, они много говорят своим молодым ученикам о светилах и их движении, о величине мира и земли, о природе и о могуществе и власти бессмертных богов…

Все галлы чрезвычайно набожны. Поэтому люди, пораженные тяжкими болезнями, а также проводящие жизнь в войне и в других опасностях, приносят или дают обет принести человеческие жертвы; этим у них заведуют друиды. Именно галлы думают, что бессмертных богов можно умилостивить не иначе как принесением в жертву за человеческую жизнь также человеческой жизни. У них заведены даже общественные жертвоприношения этого рода. Некоторые племена употребляют для этой цели огромные чучела, сделанные из прутьев, члены которых они наполняют живыми людьми; они поджигают их снизу, и люди сгорают в пламени. Но, по их мнению, еще угоднее бессмертным богам принесение в жертву попавшихся в воровстве, грабеже или другом тяжелом преступлении; а когда таких людей не хватает, тогда они прибегают к принесению в жертву даже невиновных… (Богу войны) после победы приносят в жертву все захваченное живым» («Записки о Галльской войне», VI, 13–14, 16, 17).

Диодор Сицилийский добавляет, опять же, о галлах, поминая и бардов, и человеческие жертвоприношения, и еще много чего интересного (пер. с англ. Е.С.): «Среди них есть лирические поэты, которых они зовут бардами. Эти люди поют под аккомпанемент инструментов, похожих на лиры, и песни их либо хвалебные, либо злословные. Философы, как бы мы их назвали, и люди, сведущие в религиозных делах, чрезвычайно ими почитаются и именуются друидами³⁸. Галлы часто используют пророков и воздают им соответствующие почести, и эти люди предсказывают будущее по полету или крику птиц, забиванию жертвенных животных, и все общество им подчиняется. Также они соблюдают обычай, наиболее поражающий и невероятный, когда им предстоит решать дело чрезвычайной важности (вспомним массовое жертвоприношение в пещере и жертву из болота. – Е.С.): в подобном случае они избирают человеческую жертву и наносят удар кинжалом в район выше диафрагмы, и когда жертва валится [наземь], по тому, как она упала и как движутся ее члены, они предсказывают будущее, так же, как и по кровоиспусканию, исходя из доверия к многолетней практике своих наблюдений. Также в обычае, чтоб никто не приносил жертву без участия такого «философа», ибо благодарность богам следует воздавать, как они говорят, через руки людей, знакомых с божественной природой и которые говорят на языке богов; так, через посредство таких людей, они снискивают себе благословение [богов]. И не только в обстоятельствах мира, но и на войне они прежде всего подчиняются этим людям и поющим бардам, и это подчинение отмечают не только их друзья, но и враги; много раз, к примеру, когда сходились два войска для боя, обнажив мечи и выставив копья, эти люди выходили между ними и принуждали к миру, укрощая их словом, словно диких зверей» («Историческая библиотека», V, 31, 2–5).

В том же ключе пишет и Страбон: «У всех галльских племен, вообще говоря, существует группы людей, которых особенно почитают: барды, предсказатели и друиды. Барды – певцы и поэты; предсказатели ведают священными обрядами и изучают природу, друиды же вдобавок к изучению природы занимаются также и этикой. Друидов считают справедливейшими из людей и вследствие этого им вверяют рассмотрение как частных, так и общественных споров. Поэтому в прежние времена они улаживали военные столкновения и заставляли противников останавливаться, когда те уже собирались сразиться друг с другом; дела об убийствах преимущественно отдавались на их решение. Большое количество этих дел сопровождается, как они считают, и обилием благ в стране. Не только друиды, но и другие утверждают, что души и вселенная неразрушимы; но все же в конечном счете огонь и вода одержат верх над ними. Вдобавок к простодушию и храбрости у них еще много глупости и хвастовства, а также страсти к украшению, ибо они не только носят золотые украшения – ожерелья вокруг шеи и браслеты на руках и запястьях, но и сановники носят разноцветную расшитую золотом одежду. В силу такой душевной пустоты они нестерпимы как победители и выглядят совершенно растерянными, потерпев поражение. Кроме того, к их глупости присоединяется еще варварский и экзотический обычай, свойственный большинству северных народов, возвращаясь после битвы, вешать головы врагов на шеи лошадям и, доставив эти трофеи домой, прибивать их гвоздями напоказ перед входом в дом. Посидоний говорит, что ему самому пришлось наблюдать подобное зрелище во многих местах, хотя сначала он чувствовал отвращение, но потом, привыкнув, спокойно переносил его. Головы знатных врагов галлы [сохраняли] в кедровом масле, показывали чужеземцам и не соглашались отдавать их [за выкуп] даже на вес золота. Римляне отучили их от обычаев, жертвоприношений и гаданий, противоположных тем, что в ходу у нас. Они наносили человеку, обреченному в жертву, удар в спину и гадали по его судорогам. Однако они не приносили жертв без друидов. Упоминаются еще и другого рода человеческие жертвоприношения; они расстреливали свои жертвы из лука, или распинали их в святилищах, или же сооружали огромную статую из сена и дерева, затем бросали туда скот и всевозможных диких животных, а также людей, и все это вместе сжигали» («География», IV, 4, 4–5).

Марк Туллий Цицерон (106—43 гг. до н. э.) свидетельствует: «Значением дивинации (предсказанием. – Е.С.) не пренебрегают даже в варварских странах. Так, в Галлии этим занимаются друиды, с одним из них я сам познакомился, с Эдуем Дивитиаком, который был у тебя в гостях и позже очень тебя хвалил. Он претендовал на знание естественных наук – греки это называют физиологией – и, частью основываясь на авгуриях, частью на толковании примет, предсказывал будущее» («О дивинации», I, 41, 90). Очень интересный момент – этот друид около 61 г. до н. э. побывал в Риме с посольской миссией, не очень удачно ходатайствуя там о помощи своему племени. Позже он появляется на страницах «Записок о Галльской войне» Цезаря, где выступает на стороне римлян, давая ценные советы по географии и общественному устройству Галлии и руководит войском союзных эдуев.

Приведем теперь уникальные свидетельства Плиния Старшего о друидском колдовстве посредством био- и зоологии (пер. с англ. Е.С.): «Нельзя не отметить почитание этого растения (омелы. – Е.С.) галлами. Друиды – а так они зовут своих колдунов – не считают ничего более священным, как омелу³⁹ и то дерево, на котором она растет, то есть дуб. Они растят дубы целыми рощами, и ни один их религиозный обряд не проходит без использования их ветвей; вполне вероятно, что и сами жрецы получили свое имя от греческого наименования дуба (Δρὖς. – Е.С.). Они считают, что все, что произрастает на них (т. е. дубах. – Е.С.), ниспосылается небом, и омела – знак того, что бог избрал дерево в знак своего особого расположения. Однако омела в действительности редко встречается на дубах, и когда ее находят – срезают, преисполненные религиозного трепета. Это происходит обычно в пятый лунный день, знаменующий начало отсчета их месяцев и лет, а также и их века, равняющегося человеческому возрасту, составляющему 30 лет. Этот день они выбирают, потому что луна, хотя еще и не полная, уже обладает значительной силой и влиянием; они зовут ее на своем языке всеисцеляющей. Сделав все необходимые приготовления к жертвоприношению и пиршеству под деревьями, они приводят туда двух белых быков, чьи рога связаны впервые. Облаченный в белые ризы жрец забирается на дерево и срезает омелу золотым серпом, которую прочие [друиды] подбирают в белую материю. Затем они умерщвляют жертвы, вознося богу молитвы за преуспевание того, кто их пожертвовал. Они верят, что, если дать выпить настой омелы бесплодным животным, те принесут потомство, кроме того, он служит средством против всех ядов» («Естественная история», XVI, 249).

«Подобным сабине (род можжевельника. – Е.С.) является растение селаго⁴⁰. Его собирают, не применяя железных [орудий] правой рукой, продетой под туникой сквозь выход для левой руки, так, словно собирающий крадет. Он должен быть одет в белое, а его босые ноги – чисто вымыты. Перед сбором [селаго] он должен совершить жертвоприношение хлебом и вином. Растение заворачивают в новый платок. Галльские друиды записали, что оно охраняет человека от всех неприятностей судьбы, а дым от него лечит все глазные болезни. Те же источники рассказывают о самолусе⁴¹ (сорняке у ручьев. – Е.С.), растении, произрастающем во влажных областях, которое, как они говорят, надо собирать левой рукой по соблюдении поста, и оно очень помогает свиньям и быкам от болезней. Когда его собирают, на него нельзя смотреть, а класть исключительно в корыто, где его надо растолочь для того, чтобы споить скоту» («Естественная история», XXIV, 103–104).

«Есть такого рода яйцо, которое весьма знаменито среди галлов, в то время как греки о нем не упоминают. Змеи, свиваясь друг с другом в огромном количестве, производят этакие яйца из слюны, истекающей из их челюстей, и пены, образуемой их телами. Его еще называют яйцом ветра. Друиды говорят, что от змеиного шипения они поднимаются кверху, и его следует поймать в военный плащ, пока оно не упало [обратно] на землю. Поймавший [яйцо], как они говорят, должен вскочить на лошадь и мчаться [без оглядки], потому что змеи будут преследовать его, до тех пор пока их не разделит какая-нибудь непреодолимая [для змей] река. Подлинность яйца проверяется тем, что оно всегда плывет против течения, хоть оправь его в золото. И такова умная хитрость этих колдунов, наводящих тень на плетень, что они говорят, будто ловить его надо только в определенный лунный день, словно воля человека может установить согласие меж змеями и луной. Мне лично довелось увидеть такое яйцо, подобное круглому яблоку среднего размера, примечательное своей твердой поверхностью и множеством хрящеобразных полых чашечек, подобных тем, что есть у осьминога на щупальцах (т. е. присосок. – Е.С.). Друиды высоко его ценят за [способность] даровать победу в суде и получить легкий доступ к правителям. Так что на них лежит вина за обман, из-за которого римский всадник из рода Воконциев, держа его за пазухой во время судебного процесса, был за это казнен покойным императором Клавдием – и не по какой иной причине» («Естественная история», XXIX, 52–54)⁴².

Заодно Клавдий, как свидетельствует Гай Светоний Транквилл, «богослужение галльских друидов, нечеловечески ужасное и запрещенное для римских граждан еще при Августе… уничтожил совершенно» («Жизнь двенадцати цезарей», V – «Божественный Клавдий», 25, 3).

Глава 2
Британские походы Гая Юлия Цезаря (55–54 гг. до н. э.)

Отсчет истории Римской Британии всегда ведется с двух походов на остров Гая Юлия Цезаря в 55 и 54 гг. до н. э., осуществленных им в период его знаменитой Галльской войны. В целом справедливо, хотя это были походы отнюдь не завоевательные, а, скажем так, разведывательно-превентивные: такой же характер имела предпринятая перед тем Цезарем военная экспедиция за Рейн против германцев. Просто и германцы, и бритты (а еще точнее – белги) изрядно мешали римскому полководцу в покорении и умиротворении Галлии. Германцы – потому что сами зарились на богатые галльские земли и периодически атаковали различные галльские племена, в том числе, что важно, – союзные римлянам, а британские белги – выручая своих континентальных сородичей. В частности, в 56 г. до н. э. бриттские дружины открыто воевали на континенте против Цезаря в его войне с бретонскими (точнее, армориканскими, Бретани как таковой тогда еще не было) венетами. Юлий писал о них в связи с Британией: «Это племя пользуется наибольшим влиянием по всему морскому побережью, так как венеты располагают самым большим числом кораблей, на которых они ходят в Британию, а также превосходят остальных галлов знанием морского дела и опытностью в нем. При сильном и не встречающем себе преград морском прибое и при малом количестве гаваней, которые, вдобавок, находятся в руках именно венетов, они сделали своими данниками всех плавающих по этому морю… Для совместного ведения этой войны (против Цезаря. – Е.С.) они принимают в союзники осисмов, лексовиев, намнетов, амбилиатов, моринов, диаблинтов, менапиев, а вспомогательные войска берут из противолежащей Британии» («Записки о Галльской войне», III, 8, 9). Страбон, рассказывая о войне Юлия с венетами, упоминает, что те располагали собственным портом в Британии: «Венеты… сражались с Цезарем в морской битве; они пытались помешать его высадке в Бреттании, владея портом на острове» («География», IV, 4, 1). Так же много хлопот доставляли полководцу галльские беженцы, целыми ордами переправлявшиеся в Британию; там же скрывались его враги, как засвидетельствовал ходатайствовавший перед ним за восставших белловаков уже знакомый читателю друид-эдуй Дивитиак: «Белловаки… всегда соблюдали верность и дружбу по отношению к общине эдуев; они изменили эдуям и пошли войной на римлян только по подстрекательству своих князей, которые говорили, что эдуи порабощены Цезарем и терпят от него всевозможные возмутительные оскорбления. Действительные зачинщики, понимая, какую беду они навлекли на свой народ, бежали в Британию. Просят не только белловаки, но за них и эдуи проявить по отношению к ним свойственную ему милость и кротость. Этим он увеличит влияние эдуев у всех белгов, а их сильною помощью эдуи пользовались во всех войнах, которые им случалось вести» («Записки о Галльской войне», II, 14). Также Цезарю были ведомы крепкие торговые связи Британии с Галлией, опять же финансово подпитывавшие местное сопротивление, да и баснословные британские богатства, включая драгоценные металлы и жемчуг, не могли оставить Юлия равнодушными (Светоний пишет, например: «В Британию он вторгся будто бы в надежде найти там жемчуг: сравнивая величину жемчужин, он нередко взвешивал их на собственных ладонях» («Жизнь двенадцати цезарей», I – «Божественный Юлий», 47): разумеется, он не был алчным человеком, скорее совсем наоборот, но, как свидетельствуют его античные биографы, для своей популистской гражданской политики с юности постоянно отчаянно нуждавшийся в деньгах. Интересны оставленные им записи разговора с послами племени ремов, которые поведали Цезарю о своих соседях-сцессионах: «Еще в наше время у них был царем Дивитиак (не путать с друидом-эдуем! – Е.С.), обладавший наибольшим в Галлии могуществом: в его руках была власть не только над значительной частью этой местности, но и над Британией» («Записки о Галльской войне», II, 4).

Суровый английский марксист в лице А. Мортона подчеркивает, что Цезарь был вынужден совершить карательную экспедицию против Британии, поскольку изложенные выше обстоятельства мешали римским купцам и ростовщикам грабить завоеванную Галлию. Что ж, и в этом есть своя доля истины. Историки другого направления (например, П. Сэлуэй) видят в этом акте часть борьбы Цезаря за власть над Римом. В исторической перспективе и это было справедливо, С.Л. Утченко показывает, например, урожай политических дивидендов, обильно сжатых Юлием после первого вторжения (см. ниже). В общем, Цезарь собрался напасть на Британию, и его собственным описанием этих событий мы, безусловно, и будем пользоваться в первую очередь. Итак, даже не передохнув после разгрома германцев за Рейном, он приступил к новой задаче:

«Полагая, что им достаточно сделано для славы и пользы римского народа, он после восемнадцатидневного пребывания за Рейном вернулся в Галлию и снес мост. Хотя лето уже подходило к концу, и в этих местах ввиду северного положения Галлии зимы наступают рано, однако Цезарь решил предпринять поход в Британию, так как знал, что почти во все войны с Галлией оттуда посылались подкрепления нашим врагам; если бы даже остаток лета оказался недостаточным для ведения регулярной войны, то он все-таки считал очень полезным для себя хотя бы только вступить на этот остров, познакомиться с его населением и добыть сведения о его местностях, гаванях и удобных для высадки пунктах. Все это галлам было почти неизвестно. И действительно, туда не заходит без крайней нужды никто, кроме купцов, да и они знакомы исключительно с морским побережьем и местностями, лежащими против Галлии. Поэтому хотя он пригласил к себе отовсюду купцов, но не мог дознаться от них, как велик остров, какие народности его населяют и насколько они многочисленны, какова их боевая опытность и каковы учреждения, наконец, какие гавани в состоянии вместить более или менее значительный флот.

Чтобы осведомиться обо всем этом до начала своего предприятия, он предварительно послал туда с военным кораблем Г. Волусена, которого считал подходящим для этой цели. Ему он поручил произвести необходимую разведку и затем как можно скорее вернуться⁴³. А сам со всем войском двинулся в страну моринов, так как оттуда была кратчайшая переправа в Британию (Цезарь отплыл из Ития, отождествляемой с совр. Булонью, хотя в Античности она звалась Гизеринаком. – Е.С.). Здесь он назначил сбор всех кораблей из соседних местностей и флота, построенного им прошлым летом для войны с венетами.

Тем временем его планы стали известными и через купцов дошли до британцев. Тогда от многих общин явились к нему послы с обещанием дать заложников и подчиниться римской власти. Выслушав их, он отпустил их с дружественными обещаниями и с советом остаться при этом своем решении. Вместе с ними он послал Коммия, которого после победы над атребатами назначил им в цари: он ценил его храбрость и ум и считал преданным себе⁴⁴; к тому же Коммий пользовался в этих местах большим личным влиянием. Он приказал Коммию посетить возможно большее количество племен и посоветовать им отдаться под покровительство римского народа, а также сообщить им о скором прибытии самого Цезаря. Волусен осмотрел все пункты, насколько это было для него возможно, так как он не решался сойти с корабля и довериться варварам. На пятый день он вернулся к Цезарю и доложил обо всех своих наблюдениях.

В то время как Цезарь занят был в этих местах изготовлением кораблей, от значительной части моринов пришли к нему послы с извинением за свое поведение в прошлом году, именно: что по своей дикости и незнанию наших порядков они начали войну против римского народа. Вместе с тем они обещали исполнять на будущее время все его требования. Для Цезаря это было очень кстати, так как он не хотел оставлять у себя в тылу врага, а воевать с ним по времени года не имел возможности; наконец, он не считал необходимым интересоваться такими мелочами предпочтительно перед британской экспедицией. Поэтому он потребовал от них большого количества заложников и по выдаче их принял этот народ под римское покровительство. Ему удалось собрать и сосредоточить в одном месте около восьмидесяти грузовых судов, которых, по его мнению, было достаточно для перевоза двух легионов, а все находившиеся сверх того, что в его распоряжении, военные суда он распределил между квестором, легатами и префектами. Сверх того у него были еще восемнадцать грузовых судов, которые задерживались ветром в восьми милях от сборного пункта и не могли достигнуть гавани; они были определены им на перевоз конницы. Остальное войско он поручил легатам Кв. Титурию Сабину и Л. Аурункулею Котте отвести в области менапиев и те округа моринов, от которых у него не было послов, а легату П. Сульпицию Руфу он приказал занять гавань с достаточным отрядом.

Отдав эти распоряжения, Цезарь дождался удобной для плавания погоды и около третьей стражи снялся с якоря (25 или 26 августа. – Е.С.); при этом коннице он приказал отправиться к дальней гавани, сесть на корабли и следовать за ним. Она, однако, несколько запоздала. Сам он достиг с первыми кораблями около четвертого часа дня Британнии (если точнее – Дувра. – Е.С.) и заметил, что там на всех холмах стоят вооруженные неприятельские отряды. Естественные особенности этого пункта таковы, что горы очень близко подходят к морю и суживают его; таким образом, с этих высот возможен обстрел всего берега. Находя, что высадка здесь совершенно неудобна, Цезарь простоял до девятого часа на якоре в ожидании подхода остальных кораблей. Тем временем он созвал легатов и военных трибунов, познакомил их со сведениями, полученными от Волусена, и со своими собственными намерениями и предупредил, что они должны все выполнять по первому его мановению и вовремя, как это вообще требуют правила войны, особенно же на море, где все быстро меняется. Едва Цезарь отпустил их, как начался благоприятный ветер и прилив. Тогда он дал сигнал и приказал сняться с якоря. Пройдя затем отсюда около семи миль, он пристал к открытому и плоскому берегу» («Записки о Галльской войне», IV, 19–23).

Подытожим: Цезарь высадил в Британии два легиона, VII и IX (отряды кавалерии, как будет сказано далее, испытали множество злоключений и на остров так и не попали); примерно это дает нам 10 000—12 000 человек, исходя из того, что численность легиона того времени составляла 6000 человек, но во время ведения относительно пассивных боевых действий примерно 1000 следует вычесть за счет больных, раненых, пропавших без вести или плененных при разведке, фуражировании и т. п. (конницы же полагалось по 900 всадников на легион, итого ее было бы 1800). Состоялась первая схватка. Интересно отмеченное Цезарем геройство орлоносца знаменитого IX легиона, чья история столь тесно будет соединена с историей Римской Британии:

«Но варвары поняли намерения римлян. Они выслали вперед конницу⁴⁵ и боевые колесницы, употребляемые ими почти во всех сражениях⁴⁶, сами с остальными силами последовали за ними и начали мешать нашей высадке. Она представляла много больших затруднений: наши корабли по своим размерам могли держаться на якоре только на глубоких местах; солдаты же, не знавшие местности, с несвободными руками и обремененные сложным вооружением, должны были единовременно спрыгивать с кораблей, стараться стать твердой ногой в воде и сражаться с врагами, в то время как последние или оставались на сухом месте, или лишь немного входили в воду и при отличном знакомстве с местностью и полной свободе движения храбро стреляли в наших⁴⁷ и налетали на своих хорошо обученных конях. Все это приводило наших в полное замешательство, и за отсутствием опытности в подобного рода боях они не проявляли в этой борьбе той бодрости и рвения, которые были им свойственны в сухопутных сражениях.

Заметив это, Цезарь приказал отвести в сторону от грузовых судов военные (которые и по своему виду были очень необычными для варваров и по быстроходности более подходили для подобных операций), дать им быстрый ход на веслах, поставить против незащищенного фланга врагов и на этой позиции отбивать и оттеснять их пращами, стрелами и метательными снарядами. Это распоряжение оказалось для наших очень полезным: самый вид кораблей, движение весел и непривычное действие метательных машин – все это произвело на варваров сильное впечатление; они остановились и несколько подались назад. Но наши солдаты все еще колебались, особенно вследствие глубины моря. Тогда орлоносец 9-го легиона обратился с мольбой к богам, чтобы его поступок принес счастье легиону, и сказал солдатам: “Прыгайте, солдаты, если не хотите предать орла врагам; а я во всяком случае исполню свой долг перед республикой и императором” (полководцем. – Е.С.). С этим громким призывом он бросился с корабля и пошел с орлом на врагов. Тогда наши ободрили друг друга и, чтобы не навлекать на себя великого позора (потеря орла вела к расформированию легиона и навлекала на всех его воинов несмываемый позор. – Е.С.), все до одного спрыгнули с корабля; когда это заметили солдаты, находившиеся на ближайших кораблях, они также последовали этому примеру и двинулись на врага.

Обе стороны сражались ожесточенно. Но наши были в большом замешательстве, так как не могли ни держать строя, ни стать твердой ногой, ни собираться у своих знамен; люди, сходившие каждый с разных кораблей, приставали к первым попавшимся частям. Наоборот, враги, которым были известны все мели, нападали, пустив в галоп коней, на наших каждый раз, как замечали с берега, что наши поодиночке оставляли корабли и первое время были в затруднении; при этом они в большом количестве окружали немногих, а другие обстреливали всю нашу линию на ее незащищенном фланге. Заметив это, Цезарь приказал посадить солдат на шлюпки военных кораблей, а также на разведочные суда и стал посылать подкрепления туда, где наших теснили. Но как только наши стали твердой ногой на сушу и к ним присоединились все другие их товарищи, они атаковали врагов и обратили их в бегство. Впрочем, они не могли слишком далеко их преследовать, так как конница не была в состоянии держаться намеченного курса и достигнуть острова. Только этого недоставало до полной удачи, до сих пор всегда сопутствовавшей Цезарю.

Как только разбитые враги после своего бегства пришли в себя, они тут же отправили к Цезарю послов с просьбой о мире и с обещанием дать заложников и исполнить все его требования. Вместе с этими послами вернулся к Цезарю атребат Коммий, который, как я выше указал, был им послан вперед в Британию. Когда он сошел с корабля и уже отправился к ним, чтобы в качестве уполномоченного сообщить им поручение Цезаря, они схватили его и заключили в оковы. Теперь, после сражения, они отпустили его назад. В своих просьбах о мире они сваливали вину на народную массу и просили извинения за свою необдуманность. Цезарь выразил им свое возмущение тем, что сначала они по собственному почину отправили к нему на материк послов для ходатайства о мире, а затем без причины пошли на него войной. Однако он заявил им, что прощает их необдуманность, и потребовал заложников. Часть их они дали немедленно, другую обещали вызвать из отдаленных мест острова и выдать через несколько дней. А тем временем они приказали своим людям вернуться в деревни; их князья стали собираться со всех сторон и отдаваться под покровительство Цезаря» («Записки о Галльской войне», IV, 24–27).

Сложно сказать, было ли все столь благостно, как описывает Цезарь, – похоже, он отлично понимал, что все это двуличное затишье – не к добру, отчего, как будет рассказано им самим ниже, он заблаговременно озаботился ремонтом кораблей, запасал провизию и все время был начеку. Ему приходится признать большие трудности, ибо силы природы явно выступили на стороне его врагов; кроме того, следующий фрагмент примечателен тем, что Юлий описывает бриттскую тактику колесничного боя:

«Когда, таким образом, мир был упрочен, на четвертый день после прибытия в Британию те восемнадцать кораблей, которые, как выше было указано, перевозили конницу, вышли при тихом ветре из верхней гавани. Когда они уже приближались к Британии и были видны из лагеря, вдруг поднялась такая буря, что ни один из них не был в состоянии держаться курса, но одни были отнесены к месту своего выхода, а другие выбросились с большой для себя опасностью к нижней части острова, которая лежала ближе к западу. Но, когда они стали на якорь и их стало заливать водой, они по необходимости должны были, несмотря на темную ночь, выйти в открытое море и направиться к материку.

В ту же ночь случилось полнолуние; а этот день обыкновенно вызывает в океане сильнейшие приливы, что нашим не было известно. Таким образом единовременно и военные корабли, на которых Цезарь организовал переправу войска и теперь приказал вытащить их на берег, заливало волнами, и стоявшие на якоре грузовые бросало в разные стороны бурей, так что у нас не было возможности ни управлять ими, ни подавать, где нужно, помощь. Значительное число кораблей разбились, остальные же, лишившись канатов, якорей и прочих снастей, сделались непригодными к плаванию; а это, как и надо было ожидать, вызвало большую панику во всем войске. Действительно, других кораблей для обратного перевоза не было; равным образом совершенно недоставало нужных материалов для починки судов; и, наконец, так как все были уверены, что придется зимовать в Галлии, то в этой местности не заготовили провианта на зиму.

Британские князья, бывшие у Цезаря после сражения, обо всем этом узнали. Они заметили, что у римлян нехватает ни конницы, ни кораблей, ни хлеба, и из малых размеров лагеря заключили о малочисленности войска; лагерь же был мал, между прочим, потому, что Цезарь переправил легионы без обоза. Тогда они вступили в переговоры и признали самым лучшим возобновить войну, отрезать наших от хлеба и подвоза и затянуть дело до зимы, в полной уверенности, что если это наше войско будет побеждено или отрезано от возвращения, то после этого уже никто не захочет переправляться в Британию с враждебными целями. Поэтому они снова составили заговор и начали мало-помалу уходить из нашего лагеря и тайно собирать свой народ из деревень.

Хотя Цезарь еще не знал их намерений, но из несчастия со своими кораблями и из приостановки выдачи заложников делал такие предположения, которые и оправдались. Поэтому он на всякий случай принимал необходимые меры: ежедневно свозил хлеб с полей в лагерь; дерево и медь с тех кораблей, которые получили особенно тяжелые повреждения, приказал употребить на починку остальных, а другой необходимый материал привезти с материка. Таким образом, при чрезвычайно ревностной работе солдат, он лишился только двенадцати кораблей, а остальные снова были приведены в достаточную пригодность.

Во время этих работ один легион, именно 7-й, был по обыкновению послан за хлебом. До сих пор покамест не было никаких оснований предполагать возобновление войны, так как часть населения оставалась в деревнях, а некоторые даже продолжали посещать наш лагерь. Вдруг с передовых постов, стоявших у лагерных ворот, Цезарю дали знать, что в том направлении, в котором выступил легион, показалось необыкновенно большое облако пыли. Заподозрив у варваров какой-то особый умысел (что и было в действительности), Цезарь приказал этим караульным когортам отправиться с ним в этом направлении, двум другим сменить их, а остальным вооружиться и спешно следовать за ним. Отойдя немного от лагеря, он заметил, что враги теснят наших и последние с трудом держатся, а так как легион сбился в кучу, то его обстреливают со всех сторон. Дело в том, что хлеб был везде сжат и оставался только один участок. В предположении, что наши придут сюда, враги спрятались ночью в лесах; и вот, когда наши солдаты сняли с себя оружие и, рассеявшись в разные стороны, были заняты жатвой, британцы внезапно напали на них, несколько человек убили, а остальных привели в замешательство, тем более что они не могли построиться в ряды; вместе с тем они окружили их конницей и боевыми колесницами.

Своеобразное сражение с колесниц происходит так. Сначала их гонят кругом по всем направлениям и стреляют, причем большей частью расстраивают неприятельские ряды уже страшным видом коней и стуком колес; затем, пробравшись в промежутки между эскадронами, британцы соскакивают с колесниц и сражаются пешими. Тем временем возницы мало-помалу выходят из линии боя и ставят колесницы так, чтобы бойцы, в случае если их будет теснить своей многочисленностью неприятель, могли легко отступить к своим. Таким образом в подобном сражении достигается подвижность конницы в соединении с устойчивостью пехоты. И благодаря ежедневному опыту и упражнению британцы достигают умения даже на крутых обрывах останавливать лошадей на всем скаку, быстро их задерживать и поворачивать, вскакивать на дышло, становиться на ярмо и с него быстро спрыгивать в колесницу.

Все эти маневры и необычайный способ сражения привели наших в большое замешательство, и Цезарь весьма кстати подоспел к ним на помощь: при его приближении враги остановились, а наши оправились от страха. Несмотря на это, Цезарь счел неудобным напасть в этот момент на врага с целью завязать с ним сражение, но остался на своей позиции и немного спустя отвел легионы в лагерь. Тем временем, когда все наши были этим заняты, британцы, еще оставшиеся в деревнях, ушли из них. Затем несколько дней подряд были бури, которые и наших удерживали в лагере и врагам не давали нападать. Между тем варвары разослали во все стороны гонцов, всюду выставляли на вид, что наших солдат мало, и указывали на то, какой удобный случай представляется попользоваться добычей и навсегда закрепить за собой свободу, если удастся выбить римлян из их лагеря. Этим путем они быстро собрали многочисленную пехоту и конницу и двинулись на наш лагерь.

Цезарь предвидел, что и на этот раз произойдет то же, что было в предыдущие дни, то есть что враги если и будут разбиты, то все-таки избегнут гибели благодаря своему проворству. Тем не менее, имея при себе только тридцать всадников, которых перевез с собою вышеупомянутый атребат Коммий, он выстроил легионы перед лагерем. В завязавшемся сражении враги не могли долго устоять перед натиском наших солдат и обратились в бегство. Наши преследовали их настолько, насколько позволяли силы и быстрота ног, и многих из них перебили; затем, предав пламени все их дворы всюду, где они попадались, они вернулись в лагерь.

В тот же день к Цезарю пришли послы от неприятелей с просьбой о мире. Цезарь потребовал от них вдвое большего числа заложников, чем прежде, и приказал доставить их на материк, так как, ввиду приближения равноденствия и дурного состояния кораблей, не считал благоразумным подвергать свои войска опасностям плаванья в период зимних бурь. А сам он выждал подходящей погоды и вскоре после полуночи снялся со своим флотом с якоря. В общем, все его суда благополучно достигли материка, и только два грузовых не дошли до тех же гаваней, что и остальные, но были отнесены несколько ниже… На следующий день Цезарь послал легата Т. Лабиэна с перевезенными обратно из Британии легионами против возмутившихся моринов» («Записки о Галльской войне», IV, 28–36, 38).

Итак, Юлий предпочел не рисковать и эвакуировать войска; стратегической цели – разгрома бриттских союзников галлов – он не достиг, а о завоевании и говорить не приходится, хотя неизвестно, входило ль оно в его планы (надо ж не просто завоевать, а еще и удержать, а на это требовались внушительные силы, позже будут приведены размышления Страбона по этому поводу), но для задела ему и этого показалось вполне достаточно, тем более что он наверняка уже раздумывал о второй попытке, требовалось только проделать «работу над ошибками». А вот в Риме этот его трехнедельный поход (по В.С. Дурову; Р. Этьен несколько увеличивает его хронологические рамки, с 27 августа по 29 сентября) вкупе с удачными действиями против галлов и германцев обеспечил ему большой, как сейчас принято говорить, пиар. Как пишет С.Л. Утченко, «эта первая британская экспедиция в военном отношении ничего не дала, скорее оказалась неудачной. Однако общественный ее резонанс, как и впечатление от похода за Рейн, был весьма велик. Сенат по отчету Цезаря за истекший год назначил двадцатидневное благодарственное молебствие. И хотя Катон и его сторонники, видимо, именно в это время попытались привлечь Цезаря к ответственности… но то была попытка с явно негодными средствами, а успехи Цезаря, блеск его побед, романтика его походов вызвали восторженные отзывы даже таких людей, как Катулл или Цицерон, которых никто не мог заподозрить в особых симпатиях к Цезарю». По крайней мере, в этом походе он четко и неоднократно доказал силой своего стратегического искусства, предусмотрительности и мудрости, что безвыходных положений не бывает.

Уехав на зиму в Италию, как это было у него в обычае, Цезарь, однако, приказал «легатам, которых он поставил во главе легионов, озаботиться во время зимы постройкой возможно большего количества новых судов и ремонтом старых. Он указал также, какой они должны быть конструкции и формы. Чтобы их можно было скорее нагрузить и легче вытащить на сушу, он приказал сделать их несколько ниже тех кораблей, которые ходят у нас в Нашем море (т. е. Средиземном. – Е.С.), тем более что, по его наблюдениям, там вследствие частой смены приливов и отливов волны не так высоки. С другой стороны, эти корабли должны быть несколько шире кораблей, плавающих в остальных морях, чтобы вмещать возможно большее количество грузов и вьючного скота. Все они должны быть быстроходными гребными судами, чему много способствует их низкая конструкция. Материалы для их оснастки Цезарь приказал привезти из Испании» («Записки о Галльской войне», V, 1). Таким образом, он распорядился приготовить гигантский флот вторжения. Вернувшись в следующем году (54 г. до н. э.) к войску в Ближнюю Галлию, он «нашел, что благодаря необыкновенному рвению солдат, несмотря на нужду в предметах первой необходимости, построены около шестисот кораблей указанного типа, а двадцать восемь военных судов уже настолько оснащены, что через несколько дней их можно спустить на воду. Похвалив солдат и руководителей работ, он дал им необходимые указания и приказал собраться всем к гавани Итию, откуда, как он знал по опыту, была самая удобная переправа в Британию, находившуюся в этом пункте приблизительно в тридцати милях от материка. Для этого он оставил достаточное количество солдат» («Записки о Галльской войне», V, 2). Однако экспедиция была отложена из-за восстания треверов, подстрекаемых зарейнскими германцами, и Цезарю пришлось отправиться на усмирение во главе внушительной силы, часть которой он хотел было уже переправить в Британию, – 4 легиона и 800 всадников. Треверы оперативно сдались, и «Цезарь прибыл с легионами к гавани Итию (т. е. снова в Булонь, как в прошлом году. – Е.С.). Здесь он узнал, что шестьдесят судов, построенных в стране мельдов, были отброшены бурей и, будучи не в состоянии держаться курса, вернулись на место своего выхода; остальные суда он нашел готовыми к плаванью и вполне снаряженными. Сюда же собрались вся галльская конница в количестве четырех тысяч человек, а также князья от всех племен. Цезарь решил лишь очень немногих из них, преданность которых была для него очевидна, оставить в Галлии, а остальных взять с собой (в Британию. – Е.С.) в качестве заложников, так как иначе опасался восстания в Галлии в свое отсутствие» («Записки о Галльской войне», V, 5). Этим воспользовался вождь эдуев Думнориг, начавший распространять слухи, что «не без основания лишают Галлию всей знати; что Цезарь намерен увезти в Британию и там умертвить всех тех, кого он боится убить на глазах галлов» («Записки о Галльской войне», V, 6). По приказу Цезаря Думнориг был казнен, и ничто не препятствовало отправляться в новый поход в начале августа.

«После этого Цезарь оставил на материке Лабиэна с тремя легионами и двумястами всадников, чтобы прикрывать гавань, заготовлять хлеб, а также наблюдать за ходом событий в Галлии, принимая нужные меры сообразно с требованиями момента и обстоятельств. А сам он с пятью легионами и с таким же количеством всадников, какое он оставил на материке, при заходе солнца снялся с якоря и вышел при легком юго-западном ветре. Но после полуночи ветер прекратился. Цезарь не мог поэтому держаться курса, но был очень далеко отнесен в сторону течением, так что на рассвете увидал Британию далеко от себя налево. Затем он воспользовался наступившим в свою очередь обратным течением и приказал усиленно грести, чтобы достигнуть той части острова, которая была ему известна по прошлому лету как самая удобная для высадки. Солдаты обнаружили при этом весьма похвальную выдержку. Тяжелые грузовые суда при их неустанной гребле сравнялись ходом с военными кораблями. Вся эскадра достигла Британии около полудня, но врага там пока еще не было видно. Как Цезарь узнал впоследствии от пленных, там собрались было большие полчища, но затем они оставили берег и удалились на высоты, так как устрашены были множеством кораблей; вместе с прошлогодними и теми судами, которые частные лица построили для своей надобности, их показалось на горизонте единовременно более восьмисот» («Записки о Галльской войне», V, 8). Примерный подсчет показывает, что в распоряжении Цезаря было порядка 25 000—30 000 легионеров. Конница была малочисленна, и ее точное количество установить нельзя: если выше Цезарь пишет о ее равенстве оставленной на материке (200 человек), то ниже он пишет уже о 300.

«Цезарь высадил войско и выбрал удобное место для лагеря (считается, что около Дувра или Ричборо, недалеко от Кентербери, которых тогда как таковых не существовало, но было бриттское укрепление в Бигбери. – Е.С.); как только он узнал от пленных, где находится позиция, занятая врагами, он оставил на берегу десять когорт (т. е. как раз легион, разделявшийся на 10 когорт = 30 манипул = 60 центурий. – Е.С.) и триста всадников для прикрытия эскадры, а сам в третью стражу двинулся на неприятеля, тем менее беспокоясь за свои корабли, что оставил их на якоре у слегка поднимающегося и открытого берега. Командиром прикрытия и кораблей он оставил Кв. Атрия. Пройдя в течение ночи около двенадцати миль, он заметил неприятельские войска. Враги с конницей и с боевыми колесницами дошли до реки (Большой Стур. – Е.С.) и со своей высокой позиции начали задерживать наших и завязывать сражение, но были опрокинуты нашей конницей и укрылись в лес. Там они нашли отлично укрепленную природой и человеческим искусством позицию, которую они, казалось, заранее оборудовали на случай внутренней войны (в Бигбери. – Е.С.), по крайней мере всякий доступ к ней был закрыт частой засекой из срубленных деревьев. Сами они небольшими группами выскакивали из леса для обстрела наших и не давали им проникнуть в засеку. Но солдаты 7-го легиона образовали «черепаху», подвели к их укреплению плотину, заняли это место и выбили неприятелей из леса, понеся небольшой урон ранеными. Но Цезарь не позволил слишком далеко преследовать бегущих, так как не был знаком с местностью и, потеряв значительную часть дня, хотел сберечь некоторое время на укрепление лагеря (по Ш.Фреру, Юлий возвел лагерь в Харблдауне на 150 акрах. – Е.С.).

На следующий день Цезарь разделил свою конницу и пехоту на три колонны и с утра послал в погоню за бежавшими. Когда они достаточно продвинулись вперед и был виден издали только их арьергард, прибывшие от Кв. Атрия к Цезарю всадники доложили ему, что в прошлую ночь поднялась очень сильная буря, которая повредила почти все корабли и выбросила их на сушу, так как ни якоря, ни канаты не могли ее выдержать, ни матросы с кормчими – справиться с ее порывами; таким образом, благодаря столкновению кораблей эскадра понесла очень большой урон.

При известии об этом Цезарь приказал отозвать легионы и конницу назад и давать отпор врагу по мере отступления, а сам вернулся к флоту. Здесь он собственными глазами увидел то, что он узнал из письменных и устных донесений; около сорока судов погибло, а остальные, по-видимому, еще можно было починить, но с большим трудом. Поэтому он отобрал из всех легионов мастеров, кроме того, приказал выписать их с материка, а также написал Лабиэну, чтобы он при помощи своих легионов изготовил как можно больше судов. А сам он счел наиболее целесообразным – хотя это требовало большого труда и хлопот – вытащить все корабли на берег и окружить их и лагерь общим укреплением. На это было затрачено около десяти дней, причем солдаты работали без отдыха даже по ночам. Когда корабли были вытащены и лагерь отлично укреплен, он оставил для их прикрытия те же силы, что и в прошлый раз, а сам снова вернулся к оставленному им пункту. Ко времени его прихода туда уже успели собраться большие, чем прежде, силы британцев, предоставивших по общему решению верховную власть и высшее командование Кассивеллауну. Его область отделяется от приморских общин рекой Тамесисом (т. е. Темзой. – Е.С.), находящейся приблизительно в восьмидесяти милях от моря. В прежнее время у него были постоянные войны с соседними племенами, но наш приход побудил всех британцев поручить ему верховное руководство войной» («Записки о Галльской войне», V, 9—11).

Первой задачей Юлия стал разгром этого вражеского короля, резиденция которого предположительно находилась в современном Колчестере, о чем уже было упомянуто ранее; опять же примечательны замечания и мысли Цезаря по поводу вражеской стратегии и малопригодности к противостоянию с ней римских войск: «Неприятельские всадники и колесницы атаковали нашу конницу на походе и вступили с ней в жаркий бой, в котором, однако, наши повсюду вышли победителями и отбросили неприятеля в леса и на высоты. Впрочем, перебив много неприятелей и увлекшись погоней, они сами понесли некоторые потери. Но те спустя некоторое время, когда наши ничего не подозревали и были заняты укреплением лагеря, вдруг выскочили из лесу, напали на караульные посты, стоявшие перед лагерем, и завязали ожесточенное сражение. Цезарь послал нашим на помощь две когорты, и притом первые от двух легионов, и они выстроились на небольшом расстоянии одна от другой. Но так как невиданные боевые приемы врага привели наших в полное замешательство, то неприятели с чрезвычайной отвагой прорвались сквозь них и отступили без потерь. В этот день был убит военный трибун Кв. Лаберий Дур. Только тогда, когда было прислано в подкрепление большее число когорт, неприятель был отброшен.

В продолжение этого своеобразного сражения, которое происходило у всех на глазах и перед самым лагерем, выяснилось, что наша пехота со своим тяжелым вооружением не вполне пригодна для действий против подобного врага, так как она не в состоянии преследовать отступающих и не решается выходить из строя; а для конницы такое сражение даже прямо опасно, потому что неприятели большей частью нарочно отступают, а как только отвлекут наших всадников несколько в сторону от легионов, то соскакивают с колесниц и сражаются пешими, что делает бой неравным (а регулярное конное сражение создавало одинаковую опасность и для отступавших, и для преследовавших). К тому же враги никогда не сражались густыми массами, но обыкновенно маленькими группами и на большом расстоянии одна от другой. Повсюду у них были расставлены сторожевые посты, так что одни регулярно сменяли других и место уставших заступали неутомленные бойцы со свежими силами.

На следующий день враги остановились далеко от нашего лагеря на высотах. Они показывались лишь небольшими партиями и нападали на нашу конницу с меньшим задором, чем накануне. Но в полдень, когда Цезарь послал за фуражом три легиона и всю конницу под начальством легата Т. Требония, они вдруг со всех сторон налетели на фуражиров и не побоялись даже приблизиться к легионам, стоявшим в боевом порядке. Наши энергичной атакой отбросили их и продолжали преследовать, до тех пор пока и всадники, опираясь на поддержку следовавших за ними легионов, не опрокинули их окончательно; перебив их большое количество, они не дали им возможности собраться, остановиться и соскочить с колесниц. После этого поражения все вспомогательные отряды британцев, собравшиеся со всех сторон, немедленно рассеялись, и с того времени враги уже ни разу не вводили в сражение с нами слишком больших сил.

Поняв план врагов, Цезарь двинулся со своим войском к реке Тамесису в страну Кассивеллауна. Эту реку можно перейти вброд только в одном месте, и то с трудом. Когда Цезарь пришел туда, он заметил, что на другом берегу реки стоят в боевом порядке большие неприятельские силы. А берег был укреплен острыми кольями, вбитыми перед ним; такие колья были вбиты в воде и ею маскировались. Узнав об этом от пленных и перебежчиков, Цезарь выслал вперед конницу и приказал легионам спешно идти за ней. Хотя солдаты были по шею в воде, но они пошли с такой быстротой и стремительностью, что враги не могли выдержать общей атаки конницы и пехоты, но оставили берег и пустились бежать⁴⁸.

Кассивеллаун, как мы сказали выше, отказался от всякой надежды на успешный исход генерального сражения. Поэтому он распустил значительную часть своих войск и оставил при себе только около четырех тысяч боевых колесниц. С ними он следил за нашими передвижениями, держась несколько в стороне от дороги и скрываясь в труднопроходимых и лесистых местах; там, где, по его сведениям, должны были наши идти, он сгонял скот и население в леса, и каждый раз, как наша конница, с целью поживиться и пограбить, слишком смело забиралась в леса, он выпускал из лесу всеми дорогами и тропинками боевые колесницы и завязывал с ней весьма опасные для нее сражения и этой угрозой не давал ей делать далекие набеги. Цезарю не оставалось ничего иного, как держать конницу в непосредственной связи с легионами и вредить врагу только опустошением его полей и поджогом дворов, насколько это могла сделать легионная пехота во время своих трудных походов» («Записки о Галльской войне», V, 15–19).

Итак, налицо применение бриттами партизанских действий, и довольно успешное. Но тут – повезло ли Цезарю, или то был плод его дипломатических усилий в общеизвестном римском идейном русле «Разделяй и властвуй!» – но ему удалось расколоть бриттов на две партии, что было тем легче, что Кассивеллаун правил коалицией племен белгов, главным из которых тогда были катувеллауны (кстати, можно предположить, исходя из схожести слов, что цезарев Кассивеллаун вполне мог быть вовсе и не личным именем, а просто обозначением племенной принадлежности вождя – но не будем нарушать устоявшейся традиции), в то время как ему противостояли бриттские племена небелгского происхождения, и это в итоге привело к капитуляции Кассивеллауна и определенному успеху Цезаря: «Тем временем тринованты, едва ли не самый сильный из тамошних народов, отправили к Цезарю послов с обещанием сдаться и исполнить все его требования, а также с просьбой защитить Мандубракия от обид со стороны Кассивеллауна и возвратить его согражданам, с тем чтобы он стал во главе своего народа и принял верховное командование. Отец этого Мандубракия был царем триновантов и был убит Кассивеллауном, а молодой Мандубракий спасся от гибели бегством и, ища покровительства Цезаря, прибыл к нему на материк. Цезарь потребовал от них сорока заложников и хлеба для армии и послал к ним Мандубракия. Они быстро исполнили его требование и прислали хлеб и заложников в указанном количестве.

Таким образом, Цезарь принял их под свою защиту и оградил их от всяких обид со стороны своих солдат. Тогда кеномагны, сегонтиаки, анкалиты, биброки и кассы отправили к Цезарю послов и сдались ему. От них он узнал, что недалеко отсюда находится город Кассивеллауна, защищенный лесами и болотами, и что в нем сосредоточено довольно большое количество людей и скота. Городом британцы называют всякое место в труднопроходимом лесу, защищенное валом и рвом; туда они обыкновенно спасаются от неприятельских набегов. Он двинулся туда с легионами. Местность оказалась отлично защищенной природой и человеческим искусством. (Возможно, именно к этому периоду похода можно отнести краткое сообщение Плутарха <46—120 гг. н. э.> о случае в британских болотах – хотя, конечно, их на острове везде в избытке: “В Британии однажды передовые центурионы попали в болотистые, залитые водой места и подверглись здесь нападению противника. И вот один на глазах Цезаря, наблюдавшего за стычкой, бросился вперед и, совершив много удивительных по смелости подвигов, спас центурионов из рук варваров, которые разбежались, а сам последним кинулся в протоку, и где вплавь, где вброд перебрался на другую сторону, насилу преодолев все препятствия и потеряв при этом щит. Цезарь и стоявшие вокруг встретили его криками изумления и радости, а воин в большом смущении, со слезами бросился к ногам Цезаря, прося у него прощения за потерю щита” (“Цезарь”, 16. – Е.С.). Однако он поспешил атаковать ее с двух сторон. Враги после короткого сопротивления не вынесли нашего натиска и бросились из своего города с другой его стороны. Там оказалось большое количество скота, и много народа во время бегства было захвачено и перебито.

Во время этих происшествий Кассивеллаун отправил послов в Кантий, лежавший, как выше сказали, у моря, к его четырем царям – Кингеторигу, Карвилию, Таксимагулу и Сеговаку – с приказом собрать все боевые силы и внезапно двинуться на штурм стоянки римских кораблей. Когда они подошли к лагерю, то наши сделали вылазку, перебили много врагов, взяли даже в плен знатного вождя Луторига и вернулись без потерь. При известии об этом сражении Кассивеллаун, вследствие стольких поражений, опустошения страны, а главное – отпадения общин, отправил через атребата Коммия послов к Цезарю с предложением сдачи. Ввиду неожиданных восстаний в Галлии Цезарь решил провести зиму на материке, и так как лето подходило к концу и его остаток мог бы пройти без пользы, то он потребовал заложников и определил размеры дани, которую Британия должна ежегодно платить римскому народу; при этом он строго запретил Кассивеллауну вредить Мандубракию и триновантам.

По получении заложников он отвел войско назад к морю; там он нашел корабли отремонтированными и спустил их на воду. Так как у него было много пленных и несколько кораблей погибло от бури, то он решил перевозить войска на материк в два приема. По счастливой случайности из всего огромного количества кораблей, несмотря на частые переправы за текущее и прошлое лето, не погиб вообще ни один корабль, имевший на борту солдат, но зато из тех судов, которые должны были возвратиться к нему с материка порожними после высадки в Галлии солдат первой партии, а равно из тех шестидесяти, которые впоследствии были построены Лабиэном, только немногие достигли места назначения, и почти все остальные были отброшены бурей. Цезарь долго и напрасно ждал их. Но, чтобы самое время года, именно близость равноденствия, не помешало ему отплыть, он по необходимости посадил солдат теснее, и, когда наступило полное затишье, он в начале второй стражи снялся с якоря и на рассвете благополучно достиг суши со всей своей эскадрой» («Записки о Галльской войне», V, 20–23) – 20 сентября.

Итак, Цезарь отступил, сохранив лицо, хотя историки единодушно признают, что никаких сведений о выплате бриттами обусловленной дани нет. Да и хоть, согласно его «Запискам», римляне постоянно побеждали, однако ни завоевания острова, ни даже разгрома противника в генеральном сражении осуществлено все же не было. Кроме того, если у Цезаря и был расчет на громадную добычу, он тоже совершенно не оправдался. Страбон довольно скептически и немногословно подводит итог этим экспедициям великого Юлия: «Божественный Цезарь дважды переправлялся на остров; однако ему пришлось быстро возвратиться назад, не совершив ничего великого и не проникнув далеко в глубь страны из-за вспыхнувших в стране кельтов восстаний среди варваров и его собственных воинов и по причине гибели множества его кораблей во время полнолуния, так как приливы и отливы в это время усиливаются. Тем не менее Цезарь одержал 2 или 3 победы над бреттанцами, хотя переправил на остров только 2 легиона из своей армии; он увел с собой заложников, рабов и много другой добычи» («География», IV, 5, 3).

Плутарх несколько более воодушевлен, но придает упоминанию Британских походов довольно романтический ореол, хотя при этом не забывает подчеркнуть, что в смысле добычи Цезарь весьма обманулся: «Поход против британцев доказал исключительную смелость Цезаря. Ибо он был первым, кто вышел в Западный океан и переправился с войском через Атлантическое море, кто расширил римское господство за пределы известного круга земель, попытавшись овладеть островом столь невероятных размеров, что многие писатели утверждают, будто его и не существует, а рассказы о нем и самое его название – одна лишь выдумка. Цезарь дважды переправлялся на этот остров с противолежащего берега Галлии, но, после того как он нанес более вреда противнику, чем доставил выгоды своим войскам (у этих бедных и скудно живущих людей не было ничего, что стоило бы захватить), он закончил эту войну не так, как желал: взяв заложников у царя варваров и обложив их данью, он покинул Британию» («Цезарь», 22). Характерно, что и Цицерон, первоначально ожидавший видеть в Британии «пряники и рай», весьма разочаровался; когда «бриллиантовый дым» рассеялся, он в 54 г. до н. э. желчно писал своему другу Аттику: «Известно также, что там (в Британии. – Е.С.) нет ни крупинки серебра и никакой надежды на добычу, разве только на рабов; но ты, я думаю, не ждешь, что кто-нибудь из них окажется обученным науке или музыке» («Письма к Аттику», IV, 16). Просто ему не суждено было дожить до разработки римлянами в Британии свинцовых сребросодержащих руд… Еще один его друг, Требатий, очевидно, находился в Британии с Цезарем; ему Цицерон писал в то же время (пер. с англ. Е.С.): «Слышу, что нет в Британии ни золота, ни серебра. Если это и вправду так, добудь там хоть боевую колесницу да поспеши назад» («Письма к друзьям», VII, 7, 1). Вообще Цицерон был в курсе британских дел Цезаря, поскольку не только этот Требатий его информировал, но также родной брат оратора, Квинт, был легатом в войсках Юлия и принимал непосредственное участие во втором его походе в Британию (пер. с англ. Е.С.): «Письмо от моего брата Квинта заставляет полагать, что он сейчас в Британии. С нетерпением жду узнать, чем он там занимается» («Письма к Аттику», IV, 15, 10); «Из твоего письма я вижу, касательно британских дел, что нам нечего ни бояться, ни радоваться» («Письма к брату», III, 1, 10 – поздний август 54 г. до н. э.); «24 октября я получил письма от моего брата Квинта и от Цезаря, которые были отправлены с ближайшей точки британского побережья 25 сентября. Кампания там завершена; заложников взяли, добычи нет; дань, однако, была наложена, и теперь войска выводятся из Британии» («Письма к Аттику», IV, 18, 5).

Однако современный английский историк П. Сэлуэй оценивает плоды британских походов Цезаря более позитивно: «Последствия этих экспедиций для будущего в данном случае играют более важную роль. Если рассматривать их непосредственно военные результаты, то они были скромными, хотя после них уже не было слышно о жителях Британии, сражающихся в Галлии. Так как положение в последней оставалось взрывоопасным, Цезарь не был в состоянии довести до конца свои победы и воспользоваться преимуществом капитуляции временной конфедерации британских племен. Римский историк, писавший в следующем столетии, даже приводил слова вождя одного из британских племен, который заявлял о том, что его предки дали «отпор» Цезарю. Как бы то ни было, смелое предприятие Цезаря в отношении Британии оказало длительное воздействие на Рим. Британия была отдаленным, почти сказочным островом за «Океаном», пугающим морем для римлян, все еще не привыкших к приливно-отливному режиму вне Средиземного моря. Британия находилась за границами познанного мира. За две короткие кампании Цезарь поместил Британию на римскую карту. Сохранив свою загадочную ауру, она с того времени всегда служила предметом соблазна для тех, кто стремился реализовать свои военные амбиции, – Цезарь создал цель и прецедент для последующих членов семьи Юлиев. Кроме того, его опыт – он несколько раз попадал в весьма опасное положение благодаря не только британцам, но и своим солдатам – послужил практическим уроком для будущих командующих экспедиционными силами. Цезарь создал также важные прецеденты для интервенции в Британию. Он принял капитуляцию одних влиятельных местных королей и наладил дружбу с другими. На остров была наложена дань, или ежегодный налог. Кроме того, Цезарь утвердил королем племени триновантов в Эссексе молодого принца, который затем бежал с ним в Галлию. Отец этого принца был убит Кассивеллауном, бриттом, которого избрала конфедерация британских племен, чтобы возглавить ее борьбу с Цезарем, и которому ныне было запрещено вмешиваться в дела триновантов. В результате Рим получил возможность претендовать в определенном смысле на статус высшего арбитра, а также на право сбора дани и защиты своих друзей тогда, когда он этого пожелает. (На деле Рим редко поступал подобным образом, если это не соответствовало его интересам: множество небольших государств, находившихся под его номинальной защитой, смогло в достаточной мере оценить этот основной факт жизни Древнего мира, с несчастливыми последствиями для себя.) Но прецеденты, как мы помним, были очень важны для римлян, и после Цезаря у них таковых было множество».

Впоследствии имя Цезаря стало в Британии-Англии легендарным, Гальфрид Монмутский (1100–1155 гг.) сочинил целую апокрифическую переписку Юлия с Кассивеллауном и дал свою версию войны меж ними; последнее ранее него сделали Беда Достопочтенный (672–735 гг.) и Ненний (770–829 гг.). Резонно предположить, что Ненний опирался на Беду, а Гальфрид – на них обоих; в то же самое время там есть интересный эпизод, который, пожалуй, не следует рассматривать как всего лишь передаваемую друг другу фантазию, поскольку это, возможно, действительный исторический факт. Речь идет о кольях в Темзе, которые были набиты для воспрепятствования переправе войск Цезаря и о которых сам Юлий упоминает (см. выше – «Записки…», V, 18), но свидетельство о них Беды тем более интересно, что он еще видел их остатки собственными глазами. Итак: «Во втором сражении Цезарь, хоть и с немалыми потерями, одолел бриттов и обратил их в бегство, подойдя к реке Таменсе. На другом ее берегу собралось бесчисленное множество врагов под предводительством Кассовеллауна. Берег реки и брод под водой были утыканы заостренными кольями, остатки которых можно увидеть даже сейчас; каждый из них толщиной с бедро взрослого мужчины и обит свинцом, и они неподвижно укреплены в речном дне. Но римляне, заметив колья, обошли их; варвары же, не в силах противиться легионам, укрылись в лесах и беспрестанно тревожили римлян нападениями, нанося им значительный урон» («Церковная история народа англов», I, 2).

При этом нельзя не отметить, что авторы последующих веков одновременно, с одной стороны, и воздают Цезарю хвалу, а с другой – подчеркивают понесенное им поражение, становясь предтечами английского национализма. Не брезговали и подтасовками, как Уильям Фиц-Стефен в 1174 г., представивший уничижительные речи Помпея в поэме Лукана «Фарсалия» за подлинный факт⁴⁹. А так – Цезарю еще приписывали как минимум основание лондонского Тауэра, если не Лондона в целом (по крайней мере, еще в англосаксонские времена там стояла некая полуразвалившаяся «башня Юлия»), который при нем уже существовал, а после этих походов быстро стал крупным торговым центром. Получилось это оттого, что, на самом деле, римскому правительству Британия поначалу оказалась как бы и не нужна – время было такое вот смутное, а купцы воспользовались протоптанной Цезарем дорожкой. Из Британии вывозили, как и ранее, в первую очередь драгоценные металлы, а также хлеб, скот, кожи и рабов. Импортировали, по свидетельству Страбона (см. чуть ниже), стекло, керамику, ювелирные украшения. В Камулодунуме (Колчестере) нашли большое количество золотых и серебряных монет того времени, равно как и предметов роскоши.

Характерно, что Коммий, известный читателю по его миссии среди бриттских племен, предал Цезаря во время войны с галлами: «Этот самый Коммий, как мы выше упоминали, оказал Цезарю в качестве верного союзника важные услуги в Британии. За это Цезарь освободил его народ от всякой дани, утвердил за ним прежние права и законы и даже подчинил ему моринов. Но так велико было согласие всей Галлии в деле завоевания свободы и восстановления прежней воинской славы, что Коммий и не думал об этих милостях и дружбе, да и вообще все галлы и телом и душой отдавались этой войне» («Записки о Галльской войне», VII, 76). Вместе с прочими галлами Коммий отправился деблокировать Верцингеторикса в Алессии, а далее Гирций, написавший дополнительную книгу к запискам Цезаря (считающуюся восьмой), рассказывает о том, как Коммий отправлялся к германцам, чтоб привести на помощь их отряды, и привел 500 всадников; после очередного поражения он бежал к тем самым германцам, среди которых вербовал добровольцев. Сдаться он опасался, так как за год до того пытался устроить покушение на Цезаря, но сам был ранен в голову, римляне даже полагали, что смертельно. Он и в дальнейшем продолжал чинить римлянам пакости, осуществляя полуграбительские-полупартизанские рейды, пытался вновь договориться с ними – и вновь не решил довериться им. В итоге он пропадает с римских глаз в Галлии, чтобы довольно неожиданно появиться в Британии (ок. 50 г. до н. э.).

Секст Юлий Фронтин (30—103 гг. н. э.), римский военный деятель, инженер и писатель (кстати, наместник Британии, о чем еще будет отдельный разговор в соответствующем месте), в своем сборнике военных хитростей «Стратегемы» пишет, как Коммий обманул Цезаря: «Коммий Атребат, побежденный божественным Юлием, бежав из Галлии в Британию, прибыл к океану, когда ветер был как раз попутный, но начался отлив. Хотя его корабли застряли на обмелевшем берегу, он тем не менее распорядился поднять паруса. Преследовавший его Цезарь издали увидел надутые паруса, полные ветра, и, решив, что враг от него ускользнул по благоприятному курсу, отошел» («Стратегемы», II, 13, 11). Н.С. Широкова приводит мнение таких ученых, как Р. Коллингвуд, Ш. Фрер и др., насчет того, что Коммий не просто прибыл «сам по себе», а привел с собой очередную – и последнюю – волну мигрантов-белгов. Весьма быстро он стал там королем белгов-атребатов (Коммий ведь был вождем их континентальных сородичей) и основал целую династию! Все это выглядит менее «чудесно», если допустить приводимую Н.С. Широковой гипотезу, что он явился не беглецом, а фактически завоевателем, с приличным белгским войском (ведь и Фронтин говорит о его кораблях). Государство его было расположено к югу от средней Темзы, и там доныне находят монеты с его именем. Известно, что, опасаясь римлян, он активно возводил новые укрепления и чинил старые – но вот, налицо парадокс полного отсутствия интереса правительства римлян к нему, несмотря на то, что он был их серьезный враг. Правда, Октавиан (63 г. до н. э. – 14 г. н. э., официально правил единолично с 27 г. до н. э.) – будущий Август, по объяснениям некоторых современников и историков, ревнуя к подвигам великого дяди, в 34 г. до н. э. подумывал было о повторении его Британских походов, но затея не воплотилась ввиду восстаний и обострения очередной гражданской войны, как о том свидетельствует Дион Кассий (155–235 гг. н. э.) (пер. с англ. Е.С.): «Подражая примеру своего [приемного] отца, он выступил, чтобы лично возглавить экспедицию в Британию, и прибыл уже в Галлию в ту зиму, когда Антоний (во второй раз) и Луций Либон стали консулами, когда восстали недавно завоеванные народы, а вместе с ними – далматы» («Римская история», XLIX, 38, 2). В 26 г. до н. э. Август вновь собирается покорять Британию, и снова восстания в Иберии и в Альпах срывают его планы: «(Около 26 г. Август) намеревался предпринять поход в Британию, но, прибыв в галльские провинции, дальше не пошел, так как британцы склонны были заключить с ним договор, а дела галлов оставались еще неулаженными, поскольку сразу после их покорения начались гражданские войны. Он произвел среди местных жителей перепись и упорядочил условия их жизни и управления. Из Галлии он направился в Иберию и там тоже навел порядок» («Римская история», LIII, 22, 5). Однако идея не была оставлена: «В том же году [26 г. до н. э.]… Август намеревался предпринять военный поход в Британию, так как британцы не пожелали заключить с ним договор, но ему помешали восстание салассов и война с кантабрами и астурами. Первые обитают… в предгорьях Альп, а два других народа занимают ту наиболее труднодоступную часть Пиренеев, что обращена к Иберии, и расположенную ниже равнину» («Римская история», LIII, 25, 1–2). В итоге Коммий мирно скончался на троне примерно в 20 г. до н. э. Конечно, надо полагать, что, захоти Август в самом деле завоевать Британию, он бы это, пожалуй, и сделал бы. Поэтому вряд ли стоит искать объяснение несостоявшихся походов его какими-то личными амбициями. Надобности не было, вот в чем суть, и похоже, что Страбон как раз в это время выразил общую господствующую точку зрения: к чему такие затраты средств и сил, когда можно просто получать налоги с прибыли, не вводя войска?.. «В настоящее время, однако, некоторые племенные вожди на острове заключили договор о дружбе с Цезарем Августом, отправив к нему посольства и оказывая знаки уважения; они посвятили дары в Капитолии и сделали весь остров фактически достоянием римлян⁵⁰. Они так легко выносят тяжесть пошлин на товары, ввозимые в Кельтику и вывозимые оттуда (браслеты и ожерелья из слоновой кости, янтарные геммы, стеклянную посуду и другую мелочь такого рода), что нет нужды в охране острова; ведь потребовался бы по крайней мере один легион и некоторое количество конницы для сбора дани на острове и издержки на содержание армии покрыли бы доходы от сбора дани; обложив население данью, пошлины неизбежно пришлось бы уменьшить и в то же время столкнуться с некоторой опасностью в случае применения силы»

(«География», IV, 5, 3). «А для правительственных нужд нет никакой пользы от знакомства с такими странами и их обитателями, особенно если последние живут на таких островах, что не могут ни вредить нам, ни приносить пользы в чем-либо при отсутствии сношений с ними. Ведь римляне, хотя они и могли владеть Бреттанией, пренебрегли этим, так как видели, что им нечего бояться бреттанцев (ибо те не настолько сильны, чтобы переправиться и напасть на них) и что не было бы значительной пользы, если они завладеют страной. Ведь теперь, по-видимому, доходы, получаемые с пошлин от торговли, больше, чем могла бы принести подать, если вычесть расходы на содержание армии для охраны острова и сбор податей. И невыгода завладения островом оказалась бы еще больше в случае занятия других островов около Бреттании» («География», II, 5, 8).

Однако прошло не так уж много времени, и эта позиция изменилась; следствием стало завоевание Британии Римом в 43 г. н. э.

Глава 3
Завоевание Британии при Клавдии (43–47 гг. н. э.). Борьба Каратака (47–52 гг. н. э.)

Гай Светоний Транквилл прямо указывал, что до Клавдия (10 г. до н. э. – 54 г. н. э., правил с 41 г.) на Британию после Юлия Цезаря никто не посягал. Что же там происходило такого, начиная со смерти Коммия, что в итоге заставило римлян пересмотреть свое отношение к Альбиону? Ясно, что завоевание Британии столь же смехотворно объяснять личными желаниями Клавдия, как и, чуть ранее, ревностью Октавиана Августа к подвигам дяди Юлия. Клавдий был далеко не так беспросветно глуп⁵¹, как пытались показать сплотившиеся вокруг его волчицы-жены Агриппины⁵² и ее зловещего пасынка Нерона его недоброжелатели, в числе которых – знаменитый философ Сенека, спровадивший отравленного Клавдия на тот свет сатирическим трактатом «Отыквление» (параллельно-уничижительное от «Обожествление», суть придворного остроумия в том, что по смерти Клавдий стал не богом, как принято у цезарей, а тыквой). Судьбу Британии решила, как это и следовало предполагать, экономика, концентрированным выражением которой, по мудрому выражению В.И. Ленина, является политика. Неурядицы в Британии, начавшиеся по смерти Коммия, в конце концов привели к угрозе обвала взаимной торговли и, как следствие, сокращению доходов империи, показавшемуся Риму более катастрофичным по сравнению с затратами на завоевание и связанными с ним издержками удержания покоренной страны.

Ранее уже было отмечено противостояние бриттских белгских племен небелгским, в итоге сыгравшее на руку Цезарю. Но мало того что эти трения никуда не исчезли, междоусобный «разлом» произошел вдобавок среди самих белгов, власть над которыми стали оспаривать потомки Коммия и Кассивеллауна. У Коммия были три сына – Тинкомм (Тинкоммий), Эппилл и Верика, из которых наследником стал Тинкомм⁵³, – известно, что противники (или собственные братья) изгнали его, так что он в 7 г. н. э. был вынужден бежать в Рим и просить помощи у Августа (тот сам отмечает в своей знаменитой биографии, высеченной на плитах малоазийского храма Августа в Анкаре: «Ко мне прибегали с мольбой… цари британов Думнобеллаун и Тим…» (или «Тин…») – в последнем и видят Тинкомма); наследником Кассивеллауна был его сын или внук (мнения ученых расходятся) Таскиован. Интересно, что он – первый из бриттских королей, начавший чеканить монеты со своим именем и титулом «рикон», фактически – «самодержец», в противоположность королям атребатов на южном побережье, покорившимся Риму и получившим за это иноземный титул «rex» (на реверсе чеканилась божественная лошадь Эпона). Поскольку имеются редкие монеты Таскиована, отчеканенные не в его столице Веруламиуме, а в Камулодунуме, это делает возможным предположение о захвате города – «вотчины» своих предков – этим королем, однако всего лишь на время; Н.С. Широкова предполагает, что это могло случиться в 17 г. до н. э., когда римляне потерпели тяжелое поражение на Рейне, чем немедленно воспользовался бриттский король, однако появление лично Августа в Галлии привело к тому, что Таскиован предпочел вывести свои войска из Камулодунума. Но прецедент нарушения клятвы Юлию Цезарю уже был налицо!

Таскиовану между 5 и 15 гг. н. э. наследовал его сын Кунобелин (прототип шекспировского Цимбелина). Вновь нарушив обещание деда, данное Цезарю, он со своими катувеллаунами напал на триновантов и овладел Камулодунумом⁵⁴. К тому времени это был уже важный торговый центр, владением им фактически давало контроль на рейнским экспортом. Река Темза стала пограничной меж внуком Кассивеллауна и сыновьями Коммия. Несмотря, однако, на противостояние сторонников этих двух династий, а также на подчинение ряда мелких королевств (как все тех же триновантов Думновеллауна (Дубновеллауна), второго беглеца к Августу) вместе белги оттесняли прочих бриттов к Уэльсу. Демонстрируя, с одной стороны, вполне независимое от римлян поведение, Кунобелин, тем не менее, не шел на осознанное обострение – например, в 16 г. н. э., видимо, именно он выручил попавших в беду на море воинов Германика, как о том упоминает Тацит: «Насколько Океан яростнее прочих морей и климат в Германии суровее, чем где бы то ни было, настолько и это бедствие выдавалось небывалыми размерами. Кругом были враждебные берега или такое бесконечное и глубокое море, что казалось, будто она на краю света и земли больше не будет. Часть кораблей поглотила пучина, большинство были отброшены к лежащим вдалеке островам; и, так как они были необитаемы, воины, за исключением тех, кого поддержали выкинутые прибоем конские трупы, погибли от голода. Только трирема Германика причалила к земле хавков; дни и ночи проводил он на прибрежных утесах или вдававшихся в море мысах, называя себя виновником этого бедствия, и приближенные с большим трудом удержали его от того, чтобы он не нашел себе смерть в том же море. Наконец, вместе с приливом и попутным ветром вернулись разбитые корабли с немногочисленными гребцами и одеждой, натянутой взамен парусов, иные – влекомые менее пострадавшими. Поспешно починив корабли, Германик отправил их обойти острова; благодаря этой его заботливости было подобрано немало воинов; многие были возвращены недавно принятыми под нашу власть ангривариями, выкупившими их у жителей внутренних областей; некоторые были увезены в Британию и отпущены тамошними царьками. И каждый, вернувшись из дальних краев, рассказывал чудеса о невероятной силе вихрей, невиданных птицах, морских чудовищах, полулюдях-полузверях – обо всем, что он видел или во что со страху уверовал» («Анналы», II, 24). Смерть Кунобелина, последовавшая в 40 г., ввергла его государство в смуту, что, однако, не принесло облегчения сыновьям Коммия.

Вообще это время характеризуется интересными изменениями в бриттском обществе, и произошли они не без влияния Рима. Помимо расцветшей буйным цветом торговли, наблюдается тенденция к укреплению династической наследственности; если до того власть переходила из рук в руки к самым доблестным, теперь вожди и короли стремились закрепить наследование своими отпрысками, для чего начали посылать их в Рим! Очевидно, что не только «в науку» и не для приобретения имперского лоска, но и чтобы заручиться поддержкой тамошних влиятельных людей в случае смут в своем владении. Так эта тенденция накладывалась на экспансионистские стремления Кунобелина, подмявшего в итоге под себя практически весь юго-восток Британии, а также на амбиции отпрысков Коммия.

Светоний рассказывает о том, как один из сыновей Кунобелина, изгнанный отцом, решил искать поддержки против него у римлян в правление Калигулы (12–41 гг. н. э., правил с 37 г.): «Войной и военными делами занялся он (Калигула. – Е.С.) один только раз, да и то неожиданно… Ему… пришло в голову предпринять поход в Германию… Однако за весь этот поход он не совершил ничего: только когда под его защиту бежал с маленьким отрядом Адмоний, сын британского царя Кунобеллина, изгнанный отцом, он отправил в Рим пышное донесение, будто ему покорился весь остров, и велел гонцам не слезать с колесницы, пока не прибудут прямо на форум, к дверям курии, чтобы только в храме Марса, перед лицом всего сената, передать его консулам» («Жизнь двенадцати цезарей», IV – «Гай Калигула», 43–44). Вроде бы Калигула всерьез готовился было к походу в Британию, однако то ли отменил решение по свойственному ему капризу, хотя штабная работа велась уже вовсю, то ли тому воспрепятствовало волнение в войсках, однако убийство сумасбродного императора на пару лет сделало этот вопрос вообще неактуальным. В изложении Диона Кассия эта авантюра выглядит следующим образом: «К этому времени Гай уже потратил практически все деньги, какие только мог достать в Риме и в остальной Италии, и, поскольку здесь нельзя было найти сколько-нибудь надежный и значительный источник доходов, а расходы его чрезвычайно угнетали, он отправился в Галлию под тем предлогом, будто бы взволновались недружественные германские племена, на деле же – с целью извлечь деньги из богатств и изобилия Галлии, а также Испании. Он, однако, открыто не объявил о том, что отправляется в поход, но уехал сначала в одно из поместий, а затем неожиданно покинул Рим, взяв с собой толпу актеров, многочисленных гладиаторов и женщин. Прибыв на место, он никому из врагов не нанес никакого ущерба, ибо, продвинувшись за Реном на некоторое расстояние, он вернулся назад, а потом выступил в новый поход, как будто бы намереваясь вторгнуться в Британию, но непосредственно от берега Океана повернул назад, причем сильно рассердился на тех своих военачальников, которые добились некоторых успехов…

Дойдя до Океана, якобы с намерением начать вторжение в Британию, и выстроив все войско на берегу, он взошел на борт триремы, однако, отплыв на небольшое расстояние, вернулся обратно⁵⁵. После этого, усевшись на высоком помосте, Гай подал воинам сигнал, как будто к началу сражения, подгоняя их в атаку звуками труб, а затем неожиданно отдал приказ собирать раковины на берегу. Собрав такие трофеи (ясно ведь, что он нуждался в добыче, которую надо было показать во время триумфа), Гай весьма гордился собой, как будто он покорил сам Океан, а воинам раздал немалые подарки. Раковины он привез с собой в Рим, чтобы и жителям Города показать свою добычу. А сенат не знал, как ему поступить по этому поводу: как можно было проявить безразличие после известия о том, насколько сам Гай горд своими деяниями, и как, с другой стороны, можно было воздать ему хвалу? Ведь если ты превозносишь кого-нибудь до небес и жалуешь чрезвычайными почестями за деяние ничтожное либо вообще несуществующее, то навлекаешь на себя подозрение в том, что издеваешься и насмехаешься над этим поступком. Тем не менее, вступив в Город, Гай едва не перебил весь сенат за то, что сенаторы не удостоили его почестей, подобающих богам. Зато простым людям, собрав народ, он стал разбрасывать с некоего возвышения золотые и серебряные монеты в большом количестве, при этом многие погибли в схватках за золото и серебро, тем более что Гай, как сообщают некоторые, перемешал монеты с маленькими кусочками железа. Благодаря такому своему бесстыдству он неоднократно провозглашался императором и, словно покоритель всей Германии и Британии, получил почетные имена Германика и Британика» («Римская история», LIX, 21, 1–3; 25, 1–5).

О раковинах повествует и Светоний, добавляя одну существенную деталь, задавшую работу любителям порассусоливать, – о маяке: «Наконец, словно собираясь закончить войну, он выстроил войско на морском берегу, расставил баллисты и другие машины, и, между тем, как никто не знал и не догадывался, что он думает делать, вдруг приказал всем собирать раковины в шлемы и складки одежд – это, говорил он, добыча Океана, которую он шлет Капитолию и Палатину. В память победы он воздвиг высокую башню, чтобы она, как Фаросский маяк, по ночам огнем указывала путь кораблям. Воинам он пообещал в подарок по сотне денариев каждому и, словно это было беспредельной щедростью, воскликнул: “Ступайте же теперь, счастливые, ступайте же, богатые!”» («Жизнь двенадцати цезарей», IV – «Гай Калигула», 46). Мнения некоторых английских историков насчет того, что действия Калигулы с маяком имели какой-то особый, чуть ли не ритуальный смысл (типа он ритуально-символично осветил путь к завоеванию римлянам Британии), кажутся (а точнее – являются) полной ерундой; они б еще про раковины порассуждали бы в этом же ключе. Гораздо логичнее концепция Ч. Старра, который видит в этом факте указание на расширение и благоустройство Булони как военной гавани с целью использовать ее как базу для флота вторжения в Британию. Но и эти труды были не напрасны: ими прекрасно воспользовался Клавдий!

По смерти Кунобелина двое его сыновей – Каратак и Тогодумн – атаковали отпрысков Коммия, и уже тем, в свою очередь, пришлось бежать в Рим (по крайней мере, точно – Верике, свергнутому брату свергнутого еще раньше Тинкомма, причем, извиняемся за тавтологию, считается, что своего среднего брата, Эппилла, Верика ранее сам сверг), уже к Клавдию. Один этот факт позволяет предполагать, как это и делает К. Дэниел, что сыновья Кунобелина занимали антиримскую позицию. Тогда-то и пошла торговля Рима с Британией терпеть убытки, тем более что эта ситуация начал распространяться и за пределы Британии, на континент, где молодые бриттские принцы стремились найти себе союзников. Вместе с тем известно об учиненной в Британии резне галло-римских купцов. Клавдий решил, что настало самое время вмешаться и окончательно наложить руку на богатства Британии, уже, как говорится, гарантированно, вне зависимости от капризов рынка и разного рода вождей. Кроме того, скорее всего, у него «под рукой» могли находиться определенные части потребных для этого войск, собранных было для отмененного британского похода Калигулы.

Вторжение осуществила сорока- или пятидесятитысячная римская армия, состоявшая из 4 легионов – II Августа (из Страсбурга), XIV Сдвоенного (из Майнца), XX Валериева (из Кёльна) и IX Испанского (из Паннонии) и примерно стольких же вспомогательных войск из провинциалов под командованием римских офицеров; как видим, большую часть ее составляли отведенные с правого берега Рейна войска (ситуация позволяла, учитывая просто перегруженность тамошнего, довольно замиренного региона римскими войсками). Особо примечательно большее количество вспомогательных войск по сравнению со второй экспедицией Цезаря: поскольку это были, по большей части, конники-варвары (по Ф. Хэверфилду, примерно до 70 г. н. э. основу пеших римских легионов составляли уроженцы Апеннин), значит, римляне учли опыт Юлия, которому в схватке с британскими всадниками и колесничими явно не хватало конницы (также подмечено, что, за исключением места решающей битвы, кампания 43 г. словно велась «по стопам» второго похода Цезаря). Армия римлян переправилась из Галлии (как всегда, из Булони) в Кент; нарождающийся римский британский флот из типичных средиземноморских трирем и либурн осуществлял постоянные перевозки частей и грузов через пролив (Булонь была связана с дорогой, ведущей к Рейну, и римский британский флот базировался на ней со времен Клавдия до VI в., там найдены многочисленные круглые флотские штампы), проводил разведывательную деятельность и, вероятно, поддерживал наступавшие части с воды там, где это было возможно. Общепринято, что римляне высадились в южной и восточной частях Кента тремя подразделениями – в Ричборо (Сануидж, в нескольких милях от места второй высадки Юлия), Дувре и Лимпне (меж Фолкстоном и Садгитом), дороги из всех трех пунктов сходились в Кентербери; однако против этой канонической версии свидетельствует отсутствие соответствующих археологических военных артефактов из всех поименованных пунктов, кроме первого, где действительно обнаружены остатки большого римского лагеря эпохи Клавдия в форме полумесяца длиною более 700 ярдов, «рога» которого уходят в море. В общем, если б не свидетельство Диона (см. ниже), можно было бы предполагать единое место высадки (как это и делает Р. Коллингвуд) и только позже – удар от него по трем направлениям. Археология также свидетельствует, что кельты поспешно пытались привести в порядок свои укрепления на холмах, но не успели: отсюда вывод, что вторжение было внезапным, что делает честь его организаторам. Более того, известно, что молниеносный удар был нанесен сразу в трех направлениях – на запад, северо-запад и север. Весь юго-восток страны был быстро захвачен, поскольку небольшая воинско-аристократическая прослойка бриттов вкупе с основной массой ополченцев явно не могла оказать достойного сопротивления римским войскам, которые применили слонов – эти «танки Античности», и разнообразные полевые метательные орудия вроде «скорпионов» (археологи доныне находят их «жала» в черепах и позвоночниках бриттов), а многие племена были только рады вторжению, подорвавшему засилье потомков Кассивеллауна, – сыновья Кунобелина были разбиты при реке Медуэй Рочестера (Тогодумн погиб чуть позже, а с Каратаком нам еще предстоит встретиться), римляне форсировали Темзу и подчинили себе множество городов и селений (Камулодунум капитулировал), и летом того же 43 г. на остров «на все готовое» пожаловал лично Клавдий⁵⁶ в сопровождении преторианцев и воинов VIII легиона из Паннонии, чтоб принять капитуляцию 11 бриттских вождей, – об этом сообщала ныне утраченная надпись на триумфальной арке в Риме, подчеркивая, что Клавдий сделал это без потерь и первым привел под власть римского народа варварские племена за Океаном – CIL VI. 920 = ILS. 216. Вот как она, частично реконструированная, приведена в хрестоматии Айрлэнда (пер. с англ. Е.С.): «Тиберию Клавдию Цезарю Августу Германику, сыну Друза, Верховному Первосвященнику, в 11-й год обладания властью Трибуна (51 г. н. э. – Е.С.), 5 раз Консулу, 22 раза провозглашенному Императором, Цензору, Отцу Отечества, Сенат и Римский Народ (посвятили эту арку. – Е.С.), потому что он подчинил 11 бриттских царей, разгромив без какого-либо ущерба, и был первым, кто привел варварские племена за Океаном под римскую власть». Н.С. Широкова полагает, что в число этих 11 входили царь регнов Когидубн (его подданные обитали в совр. Западном Суссексе), царь иценов Прасутаг (с территории позднейших т. н. Восточных графств) и царица бригантов Картимандуя, предавшая римлянам Каратака (об этом – позднее; бриганты жили на огромном пространстве между реками Хамбер на юге и Тайн на севере). Император весьма эффектно обставил свой триумфальный въезд в Камулодунум, поскольку привлек для этой цели привезенных в Британию слонов.

Прискорбно, что соответствующие книги «Анналов» Тацита утрачены, он мог бы сообщить много интересных деталей о завоевании острова, судя по тому, что сохранилось от его описания последующих событий в Британии, однако довольно приличный по объему и весьма связный рассказ (единственный, дошедший до нас с античных времен), оставил Дион Кассий; он ценен не только своими подробностями, но и, в частности, дает полезную информацию о древней тактике боя, подчеркивая роль германцев в римском завоевании Британии; в принципе, ничего необычного в последнем нет – и до римлян (например, персы, македоняне), и после (монголы, турки) – вспомните янычар! – Наполеон, англичане (сикхи, гурки, АНЗАК), русские контингенты уже покоренных народов участвовали в покорении других:

«Авл Плавтий, видный сенатор, предпринял поход в Британию в связи с тем, что некий Берик, изгнанный с этого острова в результате смуты, убедил Клавдия послать туда войска. Приняв командование при таких обстоятельствах, Плавтий столкнулся, однако, с трудностями при отправке войск из Галлии, ибо его солдаты стали возмущаться тем, что им предстоит воевать за пределами известного мира. Повиновались они Плавтию лишь после того, как посланный Клавдием Нарцисс, поднявшись на трибунал командующего, попытался обратиться к ним с речью. Разгневанные из-за этого еще больше, чем прежде, они, не дав Нарциссу сказать ни слова, неожиданно прокричали хором известный возглас «Ио, Сатурналия!» (имея в виду, что рабы справляют Сатурналии, переодевшись в одежды господ)⁵⁷ и тотчас добровольно и дружно последовали за Плавтием. Итак, с некоторым опозданием из-за этой задержки войска выступили, разделившись на три части, чтобы не встретить такого отпора, который ожидал бы их, если бы вся армия высадилась в одном месте. В море они сначала пришли в замешательство, так как их суда чуть было не развернуло назад, но потом, воодушевленные тем, что вспыхнувший на востоке свет устремился на запад – туда, куда они плыли, войска все же пристали к острову, не встретив при этом никакого противодействия. Видимо, британцы, полагаясь на имевшиеся у них сведения, не ожидали прибытия римлян и поэтому не сосредоточили заранее свои силы. Однако и потом они не стали вступать в открытое сражение, а укрылись в лесах и болотах, надеясь, что римляне только напрасно потратят время и, как это уже было с Юлием Цезарем, так и уплывут ни с чем.

Плавтий, со своей стороны, приложил немало усилий, разыскивая британцев, но когда все же их обнаружил, то одного за другим разбил Каратака и Тогодумна, двух сыновей уже умершего к тому времени царя Кунобеллина (британцы ведь не управляли сами собой, а находились под властью разных царей). После того как оба эти вождя бежали, Плавтий привлек на свою сторону часть добуннов (на территории Глостершира; ими, судя по найденным монетам, правил царь Бодуок. – Е.С.), подвластных катуэлланам. Заключив с ними соглашение и оставив у них гарнизон, он устремился дальше и вышел к какой-то реке (Медуэй в Кенте. – Е.С.). Варвары, считая, что римляне не смогут переправиться через нее без моста, в полной беспечности расположились на противоположном высоком берегу. Однако Плавтий отрядил для переправы германцев, которые умели в полном вооружении легко преодолевать вплавь самые бурные потоки. Внезапно атаковав противника, они не стали целиться в людей, а принялись наносить раны лошадям, которые влекли неприятельские колесницы, из-за чего поднялась такая суматоха, что даже бойцам на колесницах не оставалось пути к спасению. Тогда Плавтий послал на тот берег Веспасиана Флавия (того самого, который получил впоследствии императорскую власть), назначив ему в помощники его брата Сабина. Переправившись через реку каким-то образом, они перебили множество застигнутых врасплох варваров. Впрочем, уцелевшие враги не стали спасаться бегством, но на следующий день снова вступили в бой⁵⁸; и сражение шло с переменным успехом, до тех пор пока Гней Госидий Гета (пропретор, в 42 г. воевал в Мавретании, сменив там Светония Паулина – будущего наместника Британии, победителя Боудикки в 61 г. – Е.С.), который вначале чуть было не угодил в плен, но нанес им сокрушительный удар, одержав столь блистательную победу, что получил за нее триумфальные украшения, несмотря на то что еще не был консулом. После этого британцы отступили к реке Тамесе, в то место, где она впадает в Океан и, разливаясь, образует заболоченное озеро, и без труда переправились через нее, прекрасно зная броды и удобные проходы в этих местах. Римляне же, попытавшиеся их преследовать, потерпели неудачу в этом предприятии. Лишь после того, как германцы снова преодолели реку вплавь, а некоторые другие отряды перешли через нее по мосту немного выше по течению, они одновременно с разных сторон напали на варваров и многих уничтожили, но в ходе опрометчивого преследования остальных неприятелей угодили в непроходимые болота и понесли серьезные потери.

Вскоре после этого погиб Тогодумн, однако британцы не сдались, но, напротив, еще теснее сплотились, чтобы отомстить за него. Это [обстоятельство], как и потери на реке, испугало Плавтия, и он, прекратив дальнейшее наступление, сосредоточился на удержании уже захваченных земель и вызвал Клавдия, ибо имел приказ поступить таким образом, если он встретит особенно упорное сопротивление. На этот случай для похода были загодя приготовлены в большом количестве силы и средства, в том числе и слоны. Получив это известие, Клавдий доверил управление делами внутри страны, включая и командование войсками, Луцию Вителлию, который был его товарищем по консульству (ему он позволил исполнять обязанности консула наравне с самим собой в течение целого полугодия, а сам отправился на войну. Спустившись по реке до Остии, он оттуда проследовал в Массалию, а затем, совершая путь то по суше, то по рекам, прибыл к Океану и, переправившись в Британию, присоединился к легионам, ожидавшим его на берегах Тамесы.

Приняв над ними командование, он перешел через реку, вступил в сражение с варварами, которые при его приближении объединили свои силы, разбил их и взял город Комулодун, столицу Кунобеллина. После этого, приведя к покорности многие племена – одни с помощью мирных переговоров, другие силой, – он был несколько раз провозглашен императором вопреки обычаю предков, согласно которому это звание нельзя получить за одну и ту же войну более одного раза. Разоружив покоренные племена и подчинив их Плавтию, он поставил ему задачу покорить также и остальные области, а сам поспешил обратно в Рим, куда уже отправил со своими зятьями Магном и Силаном (мужем Октавии, дочери Клавдия, впоследствии изгнанного из сената и покончившего с собой. – Е.С.) весть о победе.

Узнав о его свершениях, сенат дал ему почетное прозвище Британика и предоставил право отпраздновать триумф. Сенаторы также приняли решение установить по случаю победы ежегодное празднество и воздвигнуть триумфальные арки – одну в Городе, другую в Галлии, [в том месте,] откуда он отплыл, направляясь в Британию. Такое же почетное имя даровали и его сыну, которого поэтому стали называть просто Британиком. Мессалине же была дарована привилегия пользоваться двуколкой и право занимать на зрелищах то же почетное место в переднем ряду, какое имела в своем время Ливия. Таких вот почестей сенат удостоил членов императорской семьи…

Итак, часть Британии была тогда завоевана, как описано выше. Вслед за тем, когда консулами уже стали Гай Крисп во второй раз и Тит Статилий [44 г.], Клавдий прибыл в Рим, где отсутствовал в течение шести месяцев (из которых в самой Британии он находился всего лишь шестнадцать дней), и справил свой триумф, исполнив при этом и различные установленные обычаем обряды. В частности, он на коленях взошел по ступеням на Капитолий, причем его поддерживали с обеих сторон зятья. Триумфальными украшениями он наградил также и лиц сенаторского звания, сопровождавших его в походе, причем не только бывших консулов [, но и прочих]. Такого рода награду он вообще присуждал очень щедро и по самым незначительным поводам, а Руфрия Поллиона, префекта [преторианской гвардии], он наградил статуей и правом сидеть на особом месте в сенате всякий раз, когда он сопровождал императора на сенатских заседаниях. Чтобы не казалось, будто он вводит какое-то новшество, он заявил, что еще Август поступил таким же образом в отношении некоего Валерия Лигура. Более того, такими же почестями, а вдобавок еще и знаками консульского достоинства он отличил Лакона, который прежде командовал ночной стражей, а в то время был прокуратором Галлий.

Покончив с этими делами, Клавдий устроил празднества по случаю триумфа, приняв для этого некоторые полномочия консула. Празднование проходило одновременно в двух театрах, поэтому во время зрелищ сам он часто отсутствовал и вместо него распоряжались другие лица. Он объявил, что конные заезды будут проведены в таком количестве, сколько можно успеть за день, но состоялось их не более десятка, поскольку в перерывах между заездами устраивались травли медведей и состязались атлеты, а приглашенные из Азии мальчики исполнили пиррический танец. Еще один праздник, также в честь победы, устроили с согласия сената актеры. Так были отмечены успехи в Британии» («Римская история», LX, 19–22 (1–3), 23 (1–6). Эпитома LXIII книги сообщает, что «Плавтий за свое умелое и успешное ведение войны в Британии удостоился от Клавдия похвал и получил овацию… В гладиаторских боях участвовало большое число людей – не только отпущенники из чужеземцев, но и британские пленники. Клавдий очень гордился тем, что использовал в этом виде зрелищ столь огромное множество бойцов» («Римская история», LXIII, 30 (2–3).

Позднеримский историк Евтропий (320–400 гг.) добавляет следующие подробности триумфа и называет имя еще одного участника покорения Британии: «Он (Клавдий. – Е.С.) объявил войну Британии, до которой никто из римлян после Цезаря не добирался, и, победив ее через Гая Сенция и Авла Плавция, мужей знатных и выдающихся, отпраздновал он пышный триумф. Также некие острова, расположенные в Океане за Британией, присоединил он к Римскому государству. Потому и сына своего назвал Британиком. И столь доброжелателен он был в отношении некоторых своих друзей, что во время триумфа знатного мужа Плавция, который совершил много славного во время похода в Британию, сам он шел сзади за его колесницей к Капитолию вместе со всеми зрителями» («Краткая история от основания Рима», VII, 13, 2–4).

Разного рода подробности сообщает Светоний: «Поход он (Клавдий. – Е.С.) совершил только один, да и тот незначительный. Сенат даровал ему триумфальные украшения, но он посчитал их почестью, недостойной императорского величия, и стал искать почетного повода для настоящего триумфа. Остановил свой выбор он на Британии, на которую после Юлия Цезаря никто не посягал и которая в это время волновалась, не получая от римлян своих перебежчиков. Он отплыл туда из Остии, но из-за бурных северо-западных ветров два раза едва не утонул – один раз у берегов Лигурии, другой раз близ Стойхадских островов. Поэтому от Массилии до Гезориака (Булони. – Е.С.) он следовал по суше; а затем, совершив переправу, он за несколько дней подчинил себе часть острова без единого боя или кровопролития, через несколько месяцев после отъезда возвратился в Рим и с великой пышностью отпраздновал триумф. Посмотреть на это зрелище он пригласил в столицу не только наместников провинций, но даже некоторых изгнанников. На крышу своего палатинского дворца он среди остальной вражеской добычи повесил и морской венок рядом с гражданским в знак того, что он пересек и как бы покорил Океан. За его колесницей следовала жена его Мессалина в крытой двуколке, следовали и те, кто в этой войне получил триумфальные украшения, все пешком и в сенаторских тогах – только Марк Красс Фруги, удостоенный этой почести вторично, ехал на разубранном коне в тунике, расшитой пальмовыми ветками… (Позже) на Марсовом поле он дал военное представление, изображавшее взятие и разграбление города, а потом покорение британских царей, и сам распоряжался, сидя в плаще полководца… Из вольноотпущенников особенное внимание он оказывал евнуху Посиду, которого при британском триумфе даже пожаловал почетным копьем, словно воина»⁵⁹ («Жизнь двенадцати цезарей», V – «Божественный Клавдий», 17–18, 21, 28).