Read the book: «Брат мой Бзоу»

© Рудашевский Е. В., текст, 2023

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2025

Книга согласия

13 февраля 1980 года открылись XIII зимние Олимпийские игры в Лейк-Плэсиде (США).

25 апреля 1980 года на Белоярской атомной электростанции был введён в эксплуатацию энергоблок с реактором на быстрых нейтронах.

3 июля 1980 года была введена в действие Зейская ГЭС.

19 июля 1980 года состоялось открытие XXII летних Олимпийских игр в Москве.

25 июля 1980 года умер Владимир Высоцкий.

8 декабря 1980 года был убит Джон Леннон.

В 1980 году на экраны вышли «Дом на Лесной», «Вам и не снилось», «Ларец Марии Медичи», «Эскадрон гусар летучих», «Москва слезам не верит» и «Экипаж».

В 1980 году астрономы открыли семь спутников Сатурна.

Но в селе Лдзаа время, похоже, остановилось.

В 1980 году там вспахивают семейные наделы сохой и мотыгой. Там не читают газет, не смотрят телевизор, не обсуждают мировые и государственные новости, которые несутся из каждого утюга, хотя и обсуждают новости местные. Внешний мир почти не влияет на жизнь абхазского села. Он вторгается в его жизнь лишь в виде силы, когда-то поселившей на абхазские земли грузин, да в виде силы, присылающей за призывниками автобусы с зелёными полосами. А всё остальное в Лдзаа веками неизменно: большие семьи, большие застолья, языческие обряды, натуральное хозяйство, пышная природа, ласковое Чёрное море, а в море – дельфины.

Не зря древние легенды наделяют дельфина даром пророчества, а современные исследования – разумом и эмпатией. Образ юноши, плывущего верхом на дельфине, украшает монеты, вазы, фонтаны. Этот образ – аллегория союза человека и моря, единения со стихией. Даже в выдуманном мире этот союз – настоящий.

Собственно, о таком – настоящем и вечном – и написал книгу Евгений Рудашевский. Его повесть – об искренней дружбе и о братской любви. О том, как могут сблизиться существа разных видов и разных стихий.

Кажется, и читателям тоже хочется основательности и согласия с природой, несмотря ни на что. Они стосковались по такому древнему, простому и понятному миру, который показан через отношения человека и дельфина и через отношения людей, живущих на особенной земле – в Абхазии. Подтверждение тому – присуждённая повести «Здравствуй, брат мой Бзоу!» награда на конкурсе «Книгуру» в 2013 году.

Абхазия Евгения Рудашевского похожа и в то же время не похожа на Абхазию Фазиля Искандера. У молодого автора, так же как и у классика, сама земля становится одним из героев произведения. Это оказывается возможным даже без волшебных допущений и фантастических поворотов. Фантастика в другом: чётко вписанные в эпоху рассказы Фазиля Искандера существуют словно вне времени. А повесть Рудашевского, в которой приметы времени проходят большей частью лишь по самому краю сознания, заставляет задуматься и о времени, и о сегодняшней геополитической ситуации.

В декабре 1979 года Советский Союз ввёл войска в Афганистан. С этого момента, случившегося до начала повествования, и до конца истории, рассказанной Евгением Рудашевским, прошёл год.

…1 октября 1980 года жизнь Амзы Кагуа и его друга дельфина изменилась навсегда…

Ксения Молдавская, литературный критик

2015 г.

In angello cum libello

Среди всех живых существ, созданных до сего времени, нет никого божественнее дельфинов, ведь они в своё время были людьми и жили вместе с другими смертными в городах, пока по совету Диониса не променяли сушу на море и не приняли образ рыбы.

Гомер

Глава первая
Весна

Амзá, семнадцатилетний рыбак из рода Кáгуа, перескочил забор, отделявший пляжную гальку от дороги, и заторопился дальше, к дому.

– Брат, брат! – вбежав в калитку, крикнул Амза.

– Что случилось? – Даýт обеспокоенно поднялся со стула.

Валера, отец братьев, ровнявший изгородь за кукурузным амбаром, замер и прислушался.

– Там, на берегу! Дельфин! – сквозь частое дыхание произнёс Амза и улыбнулся.

– И чего? – удивился Даут.

– То есть как «чего»?! Что с ним делать-то? Ты пойми, он на камнях! Ведь помрёт там. Даут!

– Почему ты не закрыл калитку? – Обратившись к младшему сыну, Хи́бла выглянула из апáцхи¹, где кипятила молоко для мацόни².

Амза, вздохнув, вернулся к калитке, запер её.

– Баська, не сейчас! – махнул он подбежавшему псу.

Пёс, однако, не уходил. Сел возле ног юноши, поднял голову. Упрямо смотрел на хозяина и при этом быстро перебрасывал хвост.

– Зачем он вообще вылез из моря? – спросил Даут.

– Мне откуда знать?.. Ну!

– Только не задерживайся, – крикнула Хибла. – Не забывай, тебе ещё ачáлт³ чинить.

– Помню, ан. Мы быстро, – улыбнулся Даут. – Пошли!

– Побежали! – крикнул Амза и, не дожидаясь возражений брата, бросился к дороге.

День начинался чудный. Весной наконец испарилась гнетущая влажность, и старики, перетерпевшие губительный март, радостно наблюдали, как оживает их край. Светло-розовыми бутонами расцвела алычá, её тонкие колючие ветви неспешно колебались в тёплом воздухе. Свежими цветочками белела мушмулá. Из зимнего забвения возвращались запахи и звуки.

Амза первый подбежал к дельфину-афали́не*⁴. Тот лежал на берегу и в неподвижности казался мёртвым. Юноша опустился на колени. Прежде он не видел дельфинов так близко.

– Он мёртв? – спросил Даут.

– Нет. Приглядись. Видно, что дышит.

– Он тут, наверное, всю ночь пролежал.

Братья сидели возле афалины, не решались толкать его к воде. Потом позволили себе осторожные поглаживания, однако старались не шуметь – опасались, что зверь окажется спящим, а пробудившись, укусит.

Его кожа была сухой, упругой. Спина – серая, пузо – светлое, с розовыми пятнами. От головы к потрёпанному спинному плавнику вела размытая белая полоса. Кроме того, к ды́халу⁵ от носа тянулись две тонкие линии.

– Он этим дышит? – спросил Даут.

– Наверное. – Амза пожал плечами.

Рядом с боковыми плавниками дельфина братья заметили короткие, уложенные дугой шрамы, словно кто-то нарочно выскребал их гребёнкой. Почти все шрамы палевые, твёрдые, а несколько – красные и рыхлые.

– Кто это тебя? – промолвил Амза.

– Может, ему рыбу принести?

– Не знаю… Потрогай!

Даут взял дельфина за подмышку грудного плавника. Она была горячей. На коже зрели волдыри.

– Странно. Солнце не так уж печёт… – заметил Амза.

– Он, наверное, болен. Сходи за рыбой!

– Да какая тут рыба! Его надо спихнуть в воду.

– А если укусит? Сам выбрался, пусть сам возвращается.

– Ну и отойди!

Амза обошёл брата, стал подталкивать дельфина. Галька расступалась под ногами. Даут молча наблюдал. Зверь был длинным, до двух метров, а потому тяжёлым. Амза тянул его за хвост, за плавники. Давил на спину, при этом старался не подносить руки к голове. Дельфин подобному вниманию не противился, был таким же неподвижным.

– Зря всё это. Помер он, – сказал Даут, но, сняв рубашку, решил помочь.

– Ну, давай же! – приговаривал Амза, вновь и вновь толкая разгорячённую тушу.

Наконец удалось сдвинуть дельфина к морю. Едва волна коснулась его плавников, он открыл глаза. Даут, испугавшись, отскочил:

– Отходи! Укусит!

Амза не ответил. Снял туфли, отбросил их, продолжил тянуть зверя. Даут, приглядевшись к красноватым глазам афалины, присоединился к брату.

В полутора метрах от берега вода сомкнулась на спине дельфина. Тот оживился, фыркнул из дыхала брызгами, качнул хвостом. Амза, смеясь, поглаживал нового друга:

– Ну? А ты говорил, что помер. Жив! Ещё как жив! Ведь так?

– Чего же он не уплывает?

– Подожди! Пусть сил наберётся. Ты пока рыбки принеси.

– Ну, буду я бегать!

Амза, нагнувшись, продолжал гладить голову дельфина. Даут постоял, затем цокнул языком, вздохнул и зашагал к дому:

– Ладно, подожди. Сейчас принесу. Только отец убьёт, если узнает.

Зверь чаще шевелил хвостом, напрягал плавники. Увлажнённая, его кожа стала ещё более гладкой.

– Дад, чего это ты его наглаживаешь? – крикнул стоявший у камней старик Ахра Абидж.

– Здравствуйте, – смутился Амза и шагнул к берегу.

– Ну как, упругий, да?

– Да.

– Упругий… – Ахра присел на ржавую бочку. – Я тоже в молодости трогал дельфина. Их тут много, но к человеку редко плывут. Ко мне однажды приплыл.

Старик усмехнулся, посмотрел на свои исчерченные полосами сапоги, потрогал ногови́цы⁶.

Амза любил его истории, но сейчас боялся продолжения – придётся слушать Ахру, а так хочется заняться дельфином…

– Здравствуйте! – поздоровался Даут, на бегу взлязгивая ведром, в котором болтались две рыбины.

– О! Вы его и кормить решили! Что же это, приручаете?

– Ага, – улыбнулся Амза.

Дельфин тем временем окончательно ожил. Медленно плавал вдоль берега, смотрел на братьев.

– Интересно, это мальчик или девочка? – спросил Даут.

– Тебе-то что?

– Ну… интересно.

Солнце поднялось над холмами и укрепило день. Облаков не было. Ветер бережно подталкивал волны к гальке, пахло морем. Со стороны Пицунды вышли две лодки, за ними следовал баркас. Возле пятиэтажки взвыла бензопила, затем в многоголосых окриках умолкла. Над бухтой пролетели две чайки.

Дельфин отплыл от братьев. Амза бросил ему небольшого осетра. Афалина заинтересовался подарком, но, вместо того чтобы съесть его, начал им играть: неспешно подталкивал носом, топил, затем поднимал к поверхности. Осётр вернулся к Амзе.

– Значит, не голодный, – нахмурился Даут.

Амза, стоя в воде, опять кинул рыбу – теперь подальше. Всё повторилось.

Дельфин оставался безмолвным. Отплывал от берега, играл. Иногда оставлял на поверхности лишь загнутый серпом плавник и застывал на месте. Порой переворачивался, закручивал хвостом ворчащие буруны. И Амза был счастлив. Найти дельфина на берегу, трогать его, затем спасать – это было необычным, радостным делом. Амза представлял, какими словами и жестами расскажет обо всём родителям.

– Не понимаю, зачем он выбрался на берег, – промолвил Даут.

– Наверное, случайно.

Старик Ахра, наблюдавший за братьями, скрутил папироску, смочил шов языком и закурил. Дым медленно опускался из его носа, путался в седых усах, затем густыми завитками расплывался по сторонам.

Подаренная афалине рыба наконец утонула.

– Амза, пора идти. Мама будет ругать.

– Да… Но ведь он не уплывает. Когда ещё удастся так поиграть?

– Он тут может до вечера плавать. Нам пора. Пошли!

Даут, опустившись на гальку, вытер ноги, затем натянул чувя́ки. Амза возвращался спиной к дороге, чтобы дольше наблюдать за диковинным другом. Дельфин, заметив, что его покидают, замер. Всё так же беззвучно смотрел на Амзу. Нырнул и вскоре показался с потрёпанным осетром на носу.

Амза угрюмо подошёл к брату. Не просушивая ног, обулся. На его лбу протянулись морщины. Движения юноши были резкими, выдающими раздражение.

– Ладно тебе, не расстраивайся, – вздохнул Даут.

Дельфин подкидывал рыбу, ловил её, окунал, смотрел на уходивших ребят. Старик Ахра остался курить – уже вторую папиросу.

Едва братья вышли на дорогу, Амза подпрыгнул:

– Да!

– Что?

– Мы видели дельфина! – крикнул юноша, ухмыльнулся, потом вовсе рассмеялся. – Кто ещё видел дельфина так близко, а? Никто! А мы его даже трогали, гладили!* Ведь это… ноздрю на макушке видел?*

– Ноздрю на макушке?

– Именно! Надо всем рассказать!

Амза, довольный, бодро вскидывал руки, обдирал крапиву, отпинывал камни.

Подул ветер. Возле солнца скромным сопровождением проявились худенькие облака. От мыса чаще взлетали чайки, они торопились к рыбачившим вдалеке баркасам. Во дворе Батала Абиджа, соседа семьи Кагуа, залаяли псы.

Зелень окрепла и теперь ширилась пахучими соцветиями. Вдоль заборов растянулись оттенки красного, жёлтого, синего – словно бы художник, задумав раскрасить штакетник, подготовил себе ароматную палитру. Во дворах зацвела неприметная шелковица.

Воздух, ещё не разгорячённый, был прозрачен.

Ближние холмы казались грудами состриженной с гигантских овец шерсти – зелёной, с чёрными жилками теней. Лишь редкие залысины земляных обрывов нарушали этот образ. Севернее дремали горы Кавказа – одна гряда за другой. Чем дальше и выше стояла гора, тем бледнее был её силуэт.

– Отец не рассказывал о своём знакомстве с дельфинами? – спросила за ужином Хибла.

– Нет. – Амза удивлённо посмотрел на Валеру. Тот ухмыльнулся, однако ничего не сказал.

– Дай мне ахýл⁷, – попросил Даут.

– Вот. – Амза протянул брату ковшик.

– Неудивительно. Оно было не очень приятным, правда? – Хибла обратилась к Валере. Тот вновь ухмыльнулся. – Отец тогда работал на морзверзаводе в Новороссийске.

– Хорошее название, – заметила баба Тина.

– Было это в шестьдесят третьем…

– Шестьдесят первом, – поправил Валера.

– Соли не хватает, – прошептал Даут.

– Они тогда рыбу ловили. И дельфинов.

– Как это?! – воскликнул Амза.

– Да. Тогда это было всюду. Причём на высшем уровне! Из дельфинов изготовляли шкуры и… что-то вроде рыбьего жира.

Хибла взглянула на мужа, надеясь, что тот закончит или поправит её рассказ. Валера молча жевал варёную кефаль, запивал вином и, кажется, не слушал того, что говорит жена.

– Выходили на лодках, на катерах. Окружали дельфинов неводом и толкали к берегу. Вытаскивали из моря. По нескольку тысяч! Те были ещё живы. Всех сразу не могли обработать, так что большинство сутками лежали на месте и… умирали.

– Не представляешь, каково! – отозвался Валера. Он провёл ладонью по лысеющей голове, отодвинул пустую тарелку и продолжил: – Я с другими рыбаками жил над морем. Это хуже любой пытки! Они ведь там издыхали под солнцем и целыми днями без перерыва кричали. Весь берег покрыт их серыми тушами. Шум хуже шахтенного!

– Ужасно! – Амза качнул головой.

– Ещё бы! Мы не высыпались, болела голова, до драк бывало…

– Он не о том, – улыбнулась баба Тина.

Валера умолк, закурил. Сложил на животе ладони и уныло посмотрел на курятник.

Кагуа уже вторую неделю ужинали не в апацхе, возле огня, а за столом во дворе. Ночи были прохладными, но приятными из-за пришедшей сухости. На тёмно-фиолетовое небо выпадало всё больше звёзд.

– Баська! – вскрикнул Амза. – Уйди!

Пёс поставил передние лапы юноше на колени, крутил хвостом и жадно наблюдал за тем, как ломти кефали поднимаются к человеческому рту. Амза рассмеялся и, поворчав, угостил Басю.

Засыпая, Амза думал о дельфине. «Интересно, почему он молчал? Те дельфины, которых ловил отец, кричали, а этот ничего не сказал. Странный. Может, немой?» Потом Амза обеспокоился, вообразив, что после его ухода кто-то ещё, например Мзаýч, спустился к ослабленному зверю: так же трогал его, предлагал рыбу. Юноше хотелось быть единственным.

Утром семейство Кагуа выехало на кукурузное поле. Работа ожидалась нетрудная, но скучная. Выделенный им участок граничил только с грузинскими пашнями – поговорить на обеденном отдыхе будет не с кем.

Пахло пробудившейся землёй. Валера любил этот запах. Выйдя из машины, он шире вдохнул. Склонившись, положил на мягкую траву ладонь, словно бы прислушался к сердцебиению поля. В небе пролетел тёмно-бурый канюк. Заворачивая к югу, он громко и гнусаво замяукал.

Кукурузу нужно было засеять в один день, чтобы назавтра вернуться к рыбной ловле.

Даут выкатил из сарая дедовский плуг, отряхнул его от годовой пыли. Как и в прошлую весну, ощупал подгнившую ручку, вздохнул и наказал себе летом заменить её новой. Амза тем временем привёл от Турана быка. Туран был старшим братом Хиблы и трудился в километре от участка Кагуа.

Проверяя лезвие плуга, а потом и постукивая по раме, Валера улыбнулся. Никто этого не заметил. Тогда он цокнул языком и, мотнув головой, усмехнулся.

– Чего это ты? – удивилась Хибла, просматривавшая мутно-жёлтые зёрна.

– Да… Анекдот вчера Сашка рассказал.

– Ну?

– Чего?

– Рассказывай, чего!

– Значит, так. – Валера отвлёкся от плуга. Достал из кармана папиросу, закурил. Выпуская дым вместе со словами, сказал: – Повздорили в селе два друга.

– Абхазы? – уточнила баба Тина.

– При чём тут это?

– Сейчас всё причём. Тем более это.

– Ну, значит, повздорили два друга-абхаза. Один разгорячился, ружьё схватил и друга своего, значит, застрелил.

– Хороши друзья, – вскинув руку, улыбнулась Хибла.

– Хороший анекдот, – нахмурилась баба Тина.

– Тогда уж это грузины!

– Дайте закончить! – возмутился Валера и сразу продолжил: – Из района приехала милиция. Стали разбираться. Убийцу забрали.

– Ну! – крикнул Амза быку, едва не задевшему его рогом.

– А заодно конфисковали у всех ружья. Тогда один колхозник и говорит: «Вот дурак! Зачем он его из ружья стрелял? Лучше б мотыгой прихлопнул! И нас бы заодно от мотыг избавил!» Поняли? То есть он думал: тогда бы не ружья позабирали, а мотыги. И можно было бы не работать.

Хибла качнула головой, Даут чуть улыбнулся. Валера сам рассмеялся, но, увидев, что другие равнодушны, умолк. Вздохнул и возвратился к плугу.

Для начала пришлось вспахать лежалую землю. За плугом неторопливо шла Хибла, бросала семена кукурузы, а с ними фасоль, чтобы она вилась вверх по соседке и не требовала вкапывать для себя отдельную опору.

Баба Тина наблюдала за посевом с бревна, уложенного возле худой изгороди. Ломала пальцами семечки да поглядывала на густые клубы зелени, под которыми укрылись ближние холмы.

Вспахав и засеяв участок, Валера приладил позади быка ачалт, на него вкатил десяток камней. Впереди, ведя бы- ка, шагал Даут, а Валера смотрел, чтобы плетёнка не сбивалась и скользила по грядам, – так земля выравнивалась.

Амза помогал отцу, однако был невнимателен. Он видел, как продавливаются сухие комья, слышал, как шелестит ачалт, но думал о дельфине. Амза тщился вспомнить, какой зверь на ощупь. Говорил себе: «Упругий, сухой». Захотелось вновь прикоснуться к нему, погладить его, обрызгать водой.

Баба Тина поднялась с бревна, постояла, затем пошла вдоль пашни. Зная, что у матери днём болят ноги, Валера удивился:

– Куда это ты?

– Как говорила моя бабка, чем даром сидеть, лучше попусту ходить!

Солнце вышло на пустынное покатое небо. Мужчины легли отдыхать под чинарой. Тени хватило каждому. Хибла вынула из багажника корзину с мацони, сушёной рыбой, ахáхчей⁸ и лавашем. Обед был неспешным. Тело нехотя принимало пищу. Хотелось спать. Вздремнув минут десять, Амза взбодрился.

В стороне отдыхали грузины.

– А где вино? – удивился Валера.

– Дома выпьешь, – ответила Хибла и поставила мацони ближе к мужу.

Валера в последние годы ходил с животом. Голова теряла волосы. Брился он редко, уже не стеснялся седой щетины. На плече тянулся шрам – память о войне. Когда немцы приблизились к Абхазии, Валера был в Псху. Пришлось оставить село и прятаться в горах. Многие абхазы ушли в Гудаýту, оставшиеся ловили врага потемну или в тумане – мучили, а потом отдавали шакалам. Немцы ждали, пока их флот пробьётся к Сухумскому порту, отстрелива- ли горцев. Застигнутый часовыми, Валера бежал через кусты, прыгнул в реку Бзыбь. Старое дерево острым суком вспороло ему плечо. Он должен был умереть, однако выжил. Амза никогда не спрашивал у отца про войну. Родители не рассказывали про те годы. Молчали также о свадьбе, о том, почему уехали из Ткварчала…

К пяти часам семья Кагуа закончила посев своего участка, благо тот был небольшим по сравнению с соседними, грузинскими.

Вечером Амза и Даут вышли на берег, чтобы перед завтрашней ловлей проверить лодки и сети. Братья, смеясь, перекидывались камушками – показывали сильный замах, но бросали, конечно, мягко.

– Смотри! – вскрикнул Даут, указав на море.

Амза обернулся и замер, затем рассмеялся. В десяти метрах от берега плавал их вчерашний знакомец. Его было непросто заметить – он всплывал лишь спинным плавником и макушкой, к тому же море волновалось. Когда Амза подбежал к воде, дельфин показался весь и дёрнул головой, словно ребёнок, признавший поражение в прятках.

– Ты что здесь делаешь? – крикнул ему Амза.

Он радовался ещё больше, чем вчера, не мог устоять – то ходил вдоль прибоя, то бегал, заметив, что дельфин следует за ним. Даут сидел возле лодок и, глядя на брата, чуть улыбался.

– Ты теперь каждый день ко мне будешь приплывать, да?

Амза вдруг засомневался, тот ли это дельфин, но, разглядев на плавнике знакомые потёртости, а на боках – шрамы, успокоился. Он играл с морским зверем, как с собакой. Бежал, останавливался, снова бежал. Дельфин зеркально следовал за ним. Потом Амза падал, замирал. Тогда дельфин подплывал к каменистой мели – высматривал его, не мог найти и носом волновал воду.

Наконец юноша заломил высокие пáголенки⁹, снял сапоги, сложил портянки и, завернув брюки выше колен, вошёл в воду.

– Осторожней! – окликнул его Даут.

Амза не ответил. Он сам испугался своих действий. «Всё же это зверь, хищник…» Тем не менее сделал ещё три шага. Дельфин наблюдал за ним. Качнул хвостом и медленно отплыл в сторону.

– Ну и чего ты боишься? – Амза улыбнулся и вытянул вперёд руки.

Сзади донёсся лай. Это Бася выскочил на пляж.

– Баська! – обрадовался Амза. – Давай сюда! Я тебя познакомлю!

Пёс, проскочив мимо Даута, зарылся лапами в гальку. Приблизился к юноше, залаял ещё громче. Войти в воду он не решался, отбегал всякий раз, как волны всплёскивались возле его мордочки. Вдруг Бася замолк, насторожённо присел – увидел дельфина.

– Как же мне тебя назвать? – прошептал Амза. – Эт-ных? Нет. Слишком уж… официально. Знаю! – вскрикнул юноша так, чтобы его услышал брат. – Я назову тебя Бзόу!

– Бзоу? – удивился Даут.

– Да! По-моему, хорошее имя для дельфина.

– А если он девочка?

– Девочка?.. Даже не знаю… Нет! Наверняка мальчик!

Дельфин плавал вдоль берега. Был игрив, но приблизиться к себе не позволял. Чуть брызнул на Амзу. Тот рас- смеялся и ответил тем же. Тогда Бзоу брызнул сильнее. Началась подлинная буря. Бася неподвижно наблюдал за тем, как его хозяин горстями бросает воду к диковинной рыбине, как та в ответ размахивает головой, и не мог понять происходившего. Пёс был задумчив и молчалив.

Даут сложил сети в лодку, взглянул на опускающееся к Пицунде солнце.

– Интересно, ему тоже заняться нечем? – крикнул он брату.

– Что?

– Или у него нет семьи и друзей? Он с тобой тут крутится, а ему, как и тебе, наверняка нужно бы работать…

– Ты как бабушка.

– При чём тут это? – нахмурился Даут. – Вечер всё-таки.

– Я ему жизнь спас…

– Мы.

– Ну мы. Вот он к нам и пришёл. Поблагодарить.

Амза дождался, пока просохнут ноги, затем стал обуваться. Заметив это, Бася оживился, отступил тихим шагом. Выбравшись к дороге, осмелился залаять и, поскольку его молчание было долгим, лаял громко, с усилием.

Бзоу приблизился к берегу, плеснул несколько раз и ждал ответа.

– Прости. Мне пора, – попрощался с ним Амза.

Дельфин смотрел вслед людям. Ещё дважды ударил по воде хвостом. Наконец уплыл.

– Ну? Чего встали?! – утром кричала баба Тина. Она только что покормила кур и петуха, а теперь выгоняла их гулять по саду – клевать змей, если те объявятся.

Амза пил кофе, ел ахýд¹⁰ с лавашем и осматривал двор.

Дом Кагуа был небольшим, но в его четырёх комнатах без тесноты и недовольства умещалась вся семья. Одну комнату даже оставили для гостей, иногда её сдавали приезжим.

Дом стоял на восьми крупных тёсаных камнях. Его основание дубовое, а стены – из каштана. В прихожую вело грубо отлитое бетонное крыльцо.

В зазор между домом и землёй часто ходили куры, нередко туда пробирался Бася или кот Местан – оба прятались, нашкодив. Ещё ребёнком это затемнённое место любил Амза, заползал туда и, конечно, пачкал одежду, за что получал выговор от Хиблы.

Перед домом тянулась веранда. Её крыша дощатая, пол – земляной. Стен не было – только широкая изгородь из турецких часиков. Они росли плотно и потому в жаркие дни оставляли приятную тень. Чуть дальше пристройкой к дому стояла апацха. Баба Тина на прошлой неделе возобновила в ней лежанку – как некогда её родители, она тёплыми ночами спала возле котлов и костровища. За апацхой были грядки.

Перед верандой росли мушмула, лимон и фейхоа. Ближе к Валериному «запорожцу» стояла широкоплечая чинара, под ней иногда днём дремала Хибла. За чинарой росла алыча. Тут же, возле кукурузного амбара, поднимались трёхметровые столбы, на них после сбора урожая вывешивали сушиться кукурузные стебли, которыми зимой кормили скот. У семьи Кагуа скота не было, и стебли они отдавали Турану, брату Хиблы.

Кукурузный амбар, как и дом, был приподнят от земли, но не для тепла, а для сохранности от крыс. В этот промежуток также наведывались куры, Бася, Местан и маленький Амза.

За домом скрывался долгий и сумрачный сарай, возле него – семейное кладбище*: тут лежали муж бабы Тины, её брат и мать. За алычой, напротив апацхи, была душевая, от неё начинались тропинка к туалету и тропинка в сад с мандаринами и персиками. Часть изгороди там осы́палась, однако её затянуло, укрепило лавром.

Со стороны калитки у дома стоял длинный обеденный стол. Тут же были будка и курятник. У ворот росла низкая пальма.

Валера вышел раньше сыновей. Сегодня его ждали на баркасе. Кагуа работали для местного рыбзавода, но не забывали и частный промысел.

Местан вспрыгнул на стол.

– Чего тебе? – улыбнулся Амза.

Зная, что его могут наказать, кот пригнулся, готовился при опасности ускользнуть. Амза один за другим подставлял ему пальцы и смеялся, когда тот пытался их облизать.

– Рыбы у меня нет. Приходи на ужин. Ну? Видишь? – Юноша предложил Местану свою миску. – Тут только фасоль да петрушка всякая. Тебе такое не понравится.

Слушая человека, кот расслабился, уложил хвост вокруг стакана, зевнул. Подошедшая сзади Хибла ладонью снесла его на землю, словно сор стряхнула. Местан от неожиданности мявкнул, свалился на траву и замер. Хибла прошла дальше, и кот принялся тереть мордочку лапой.

——

Братья отплыли, когда солнце высветило округу. К июню они уже не позволят себе выходить так поздно – опасаясь дневной жары, будут готовиться затемно. Вода в бухте была прозрачной, но глубина нарастала быстро, и в пяти метрах от берега не удавалось разглядеть дна.

Вслед за Кагуа на пляж вышли Феликс и Мзауч Цугба. Мзауч – ровесник Амзы. Феликсу было двадцать три, он был на год младше Даута. Абхазы в Лдзаá* недолюбливали завистливых и склочных Цугба, но свою нелюбовь озвучивали редко.

Солярка дорогая – рыбаки брали мотор только для неожиданных надобностей, обычно же гребли вёслами. Братья Кагуа плыли на двух лодках с малым промежутком. Выйдя из бухты и распределив сеть на две кормы, они стали расходиться. Следили при этом, чтобы, опускаясь в воду, снасть не спутывалась. Прогремев, выпали деревянные буйки, теперь можно было плыть дальше – растягивать вторую сеть; потом дрейфовать вблизи из опасения, что баркасы или прогулочные катера по невнимательности скрутят её, порвут. Кроме того, сети уже несколько раз пропадали. Рыбаки шептались о грузинских рабочих с рыбзавода, но доказательств ни у кого не было. За первую сеть не беспокоились, с этого края в бухту никто не заходил, а вор показаться не решился бы – тут всё видно, открыто.

Бася вышел в море с Амзой. Он перебегал от кормы к носу и обратно. При этом останавливался у борта, вглядывался в воду, словно тщился увидеть там добычу. Иногда лаял, размахивал хвостом, топал передними лапами. Амза, наблюдая за псом, улыбался. Ещё более забавным Бася становился, когда рыбаки затаскивали в лодку сеть и тут же высвобождали из неё пойманную рыбу. Видя это, пёс неистовствовал: подпрыгивал, бегал, лаял, кидался к улову, ворошил его лапой, потом затихал, но, отдохнув, продолжал взволнованно гавкать. За такое поведение Амза называл Басю Капитаном. И в самом деле, могло показаться, что его лай – это грубые команды медлительным матросам.

Растянув обе сети, братья Кагуа сейчас дрейфовали, и борта их лодок соприкасались с тихим ударом. Даут ловил рыбу удочкой. Солнце было в расцвете, но его жар оставался по-весеннему мягким, приятным. Облака, редко и неровно размётанные по небу, почти не двигались, порой собирались широким проспектом, но чаще разрывались в тонкие лоскуты. Ветер был слабым, прилетал вдруг из голомéни¹¹, дремал на берегу, минутами позже уныло возвращался, попутно неся запахи хвои и земли. В остальном пахло морем, но не настойчиво – не так, как летом.

– Смотри! – вскочил Амза, придерживая панаму.

– Что?

– Там! Бзоу!

Недалеко от лодок показался чёрный плавник.

– Бзоу! – громче крикнул Амза. – Плыви сюда!

– Может, это другой дельфин.

– Нет. Это Бзоу. Я уверен…

Дельфин подплыл к лодке. Поначалу пропал в зеленоватой воде, потом снова поднялся и теперь выставил мордочку.

– Бзоу. – Амза смеялся и повторял имя друга. – Бзоу!

Разглядев шрамы на боку зверя, юноша уже не сомневался, что это именно Бзоу, и протянул ему руку. Афалина приближался, но дотянуться до себя не позволял.

Бася притих. Спрятался за борт и боязливо выглядывал из-за него. Оставив капитанский норов, он теперь молчал.

Даут наблюдал за братом, но от рыбалки не отвлекался и вскоре вырвал из моря очередную барабульку. Быстрым ударом о борт оглушил её. Заметив это, Амза позвал:

– Даут!

– Нет! – Брат всё понял.

– Ну! Неужели тебе жалко?! Нужно угостить!

– Нет.

– Даут!

– С ума сошёл…

Даут кинул рыбёшкой в Амзу, затем, испугав афали- ну, шлёпнул по воде вёслами – показал, что хочет отплыть подальше, однако после двух гребков остановился, вновь поднял удочку.

Бзоу, покачиваясь в волнах, смотрел на человека. Амза перестал улыбаться. Подумал, что глаза у дельфина устроены диковинно – неудобно вырезаны по бокам, почти у самых кончиков рта. И всё же, выпуклые и округлые, они смотрели на него одновременно, в отличие от тех же куриных. Сравнение афалины с курицей рассмешило Амзу.

– Да… – Он навалился на борт. Лодка накренилась, барабулька зашелестела по наклону, за ней – фляга с водой, брезент, палки, топорик.

Бася испугался и зашаркал когтями, а дельфин с интересом посмотрел на пса. Бася уткнулся в борт, снова замер.

Амза старался запомнить мордочку Бзоу, чтобы в следующий раз признавать того без сомнений. От глаз дельфина к боковым плавникам падали две чёрные полосы. На лбу треугольником сходились тёмно-серые тени; лоб был чересчур массивным, словно вспухшим. Гладкая плотная кожа отражала солнце множеством вспышек. В приоткрытом рту просматривался ровный, будто искусственно высаженный полуовал маленьких зубов с одинаковыми широкими промежутками.

Дельфин мотнул головой – юноша откинулся назад, но брызги вымочили его панаму. Лодка раскачалась. Бася вскочил – страшно, но бежать некуда, пришлось вжаться под кормовую скамью, за уложенный в брезентовую сумку мотор.

– Что же ты?! – Амза провёл ладонью по лицу. – Разве так капитан ведёт себя в бурю?

Пёс не ответил. Бзоу продолжил брызгаться, издал краткий свист.

– Значит, голос всё-таки есть! – обрадовался Амза. – Что же молчал?

Смеясь, юноша принялся обеими руками плескать на дельфина воду. Тот разбивал атаки носом, подставлял раскрытый рот. Даут, отвлёкшись от рыбалки, улыбнулся происходящему, но вскоре нахмурился – завидел, что к ним приближаются лодки братьев Цугба.

Игра становилась всё более шумной и мокрой. Дельфин нырял под лодку, выплывал с противоположной стороны, плескался и тут же прятался.

– Угостить тебя? – Амза показал барабульку. – А? Хочешь?

Дельфин отплыл. Приблизившись, вновь обрызгал человека, посмотрел на болтающийся хвост рыбы. Амза бросил барабульку в воду. Бзоу нырнул вслед за ней, поймал её на нос, всплыл и точным кивком забросил назад, в лодку. Так повторилось несколько раз.

– Не понимаю! Что ты ешь, если тебя барабулька не устраивает?

– Может, дельфины водорослями питаются? – спросил Даут.

– Ну да…

– Эй! – позвал Мзауч.

Амза надеялся, что братья Цугба пройдут стороной. Не желая приветствовать их словами, лишь поднял руку и кивнул.

– Чем это вы тут занимаетесь? – спросил Мзауч. – Показалось, что… Да вот он! Как же… Феликс! Смотри! – крикнул он подплывавшему брату.

Амза вновь бросил рыбу, хотел показать Цугба, что ему удалось подружиться с водным зверем. Бзоу, как и раньше, поднял барабульку на нос и, приблизившись к лодке, возвратил хозяину. Юноша поймал рыбу на лету.

Мзауч рассмеялся такому номеру. Потом, однако, посуровел. Амза усмехнулся этой перемене. «Завидно?»

– Ты чего это, с ума сошёл? – Мзауч широко поднял руку, легонько ударил себя по голове и зацокал. – Дельфина кормишь уловом! Твой отец узнает, будет рад? Или он так же поступает?

– Не твоё дело говорить о моей семье, – возразил Амза. – У тебя есть своя, вот о ней и думай.

Даут оставил удочку, встал. Но, как и Феликс, слушал разговор молча. Дельфин тем временем начал плескаться, это было некстати. Мзауч рассмеялся, видя, как на Кагуа летят брызги:

– Э! Да он над тобой издевается!

– Он со мной играет. Ему так нравится.

– Ты уже знаешь, что ему нравится? Ты точно сошёл с ума! Смотри… Пока этот хитрец тебя отвлекает, его дружки порвут ваши сети и съедят вашу рыбу. И поделом! Потом поймёшь, что сглупил. Или не поймёшь…

– Ты просто завидуешь! – усмехнулся Амза.

Юноши говорили стоя. На слабых, но частых волнах им приходилось балансировать, чтобы успокоить и не подтопить лодку. Они, разговаривая, будто пританцовывали. Бзоу перестал брызгаться и теперь плавал между лодками, поглядывал на чужих людей, нырял.

Солнечный жар окреп. В километре южнее прошли два баркаса, на одном из них сейчас был Валера. Над кильвáтером шумным и меняющим форму облаком летели чайки.

– Завидую? Тебе? Это чему же?!

– Тому, что у меня есть дельфин, а у тебя, как у всех, только собака, кошка и пара червей в огороде. Такого друга у тебя нет и не будет.

Мзауч промолчал, только махнул рукой.

– Ведь так, Бзоу? – Амза улыбнулся подплывшему афалине, бросил ему потрёпанную в игре барабульку.

– Бзоу?! – крикнул Мзауч, излишне громко засмеялся и спросил: – Это ты его так назвал?

– Да.

– Всё понятно. Поплыли, Феликс! Говорят, сумасшествие заразно.

Даут продолжил рыбалку. Амза вскоре забыл неприятный голос Цугба и вновь играл с Бзоу. Смеялся, брызгался. Барабулька измочалилась и утонула.

Ветер ослаб и был едва ощутим.

Когда братья Кагуа решили плыть к сетям, Амза поднял весло. Дельфин испугался – мгновенно втянулся в воду, затем появился в стороне и отказывался подплывать.

– Ты чего? – смеялся Амза. – Это весло! Смотри, у меня есть ещё одно. И у Даута тоже есть вёсла!

Бзоу плыл невдалеке. Изредка нырял, исчезал на полминуты, но потом возвращался. Братья видели, как под лодкой мощным потоком проносится серый сгусток, однако вóлны не появлялись, не было даже малой ряби.

Афалина наблюдал, как рыбаки вытягивают сеть, как высвобождают из мелкой ячеи рыбу. Даут опасался, что он станет мешать, однако дельфин двигался аккуратно.

Часом позже Амза распрощался с морским другом, выпрыгнул на берег.

В последующие дни Бзоу неизменно сопровождал Кагуа на рыбалку, играл и резвился. Когда приближались баркасы и туристические катера, уплывал, но обязательно возвращался. Амза был счастлив.

Весна теплела. Зацвело киви: его изгибающиеся уложенные по изгороди лианы раскрыли одинокие цветки из шести белых лепестков, в центре которых вытягивалось сплетение множества пёстрых проволочек.

Амзе нравилось, обогнув рыбзавод, гулять вдоль берега. В двух километрах отсюда начиналась Пицунда. Доходя до границ села, он возвращался. Перед пляжем росли высокие сосны. Некоторые были причудливо согнуты, казались калеками. Иные сосны по всему стволу сохранили только сухие культяпки, но зеленели к расширяющейся макушке. Другие, ветвистые, спускали покатые лапы к земле – проходя под ними, нужно было наклоняться. Рощу густо затянуло подлеском: лозняком, лавровишней.

Шумели море и деревья. Кроме того, осатанело кричали сверчки, кузнечики. При долгом внимании в подлеске удавалось распознать отдельные голоса: кто-то быстро и отрывисто кряхтел, стрекотал, поскрипывал, торопливой бранью ссорились сотни гнусавых гусей – всё это несмолкаемой лезгинкой соединялось в единый шум то ли гогота, то ли кваканья.

– Амза! – позвала баба Тина.

Юноша вышел из дома. На веранде сидели бабушка, Хибла и гости: Марина и Хавида Чкадуа. Они пили кофе. Выпив, разбалтывали по стенкам гущу, переворачивали чашку на доску, оставляли стекать для гаданий – в замысловатых кляксах читали будущее.

– Да, нанду, – уныло отозвался Амза.

– Я давно хочу поговорить, но всё забываю. Садись. – Баба Тина указала внуку на пустой стул.

– Местан! – Хибла отошла покормить кота. – Арах уай, Местан! Иди сюда! Местан! – Она вытрясла ему в миску остатки обеда.

Кот, задрав хвост и довольно мяукая, прибежал от чинары. Попутно обтёрся боком о синюю юбку Марины и, прежде чем забраться мордочкой в миску, стал виться в ногах Хиблы.

– О чём ты, нанду?

– О дельфине. Ты уже неделю как с ним…

– Да… Разве это плохо?

– Не знаю. В нашем селе такого прежде не было. И в других сёлах тоже. Может, и не плохо, но! – Баба Тина каждую фразу сопровождала особым изгибом или взмахом правой руки. Левая рука лежала на колене. Если бы и она поднялась, это означало бы долгий и сложный разговор. – Я скажу только то, что мне говорила мать: «Собаку ласкай, но палку не бросай!» У зверя, тем более такого, могут быть свои… причуды. Я никогда не пыталась тебя заторсовать! Ведь так?

– Так.

– Вот и сейчас. Я, золотой мой, советую, а не указываю. Ты и сам умненький мальчик. Я тебя позвала, чтобы ты выслушал Марину. Расскажи ему.

– Ну… ты ничего не думай, – улыбнулась Марина. – Только я недавно слышала не очень приятное. Это Цугба. Скорее всего, Мзауч. Начал смеяться над тобой, говорил друзьям, будто ты считаешь себя Сасры́квой, что нашёл себе морского Бзоу и зазнался…*

– Это пока нестрашно! – вмешалась баба Тина. – Пусть говорит! Где большое болото, там и лягушек много! Только смотри, чтоб другие не стали над тобой потешаться. Пока Мзаучу не поверят. Придут к тебе спрашивать. Ты им отвечай правильно!

В тишине Амза встал, поблагодарил бабушку за совет и, чувствуя, что лицо сводит от напряжения, поднялся в дом.

– Да… – промолвил Даут, стоявший возле окна. – Я слышал. А ты красный весь!

Амза не ответил. Лёг на кровать, отвернулся к стенке. Ему были неприятны слова Мзауча, хотелось отомстить. Встать, прийти к нему во двор. Не здороваясь, сказать, что он поступил хуже шакала – тот скалится перед врагом, в глаза, а Мзауч всякое болтает издали, спрятавшись за дверью, как мышь в углу своего подвала. Амза сжал кулаки, но вскоре успокоился, решил, что случившееся – глупость. Главное, что Бзоу согласился на дружбу. Дельфин не повёл бы себя так, не стал бы сплетничать, просто облил бы водой.

Подумав об этом, Амза улыбнулся. «Сасрыква? Почему бы и нет!»

Даут сменил отца на баркасе. Валера, в свою очередь, отправился рыбачить с младшим сыном. Амза, ребячась, надел старую широкополую шляпу, которую отыскал за кроватью в комнате родителей. Валера шутил над сыном, когда тот, наклоняясь за сетью из своей лодки, ронял шляпу в воду. Амза отвечал довольным смехом. От солнечного тепла, мягкого ветра, высвеченной зелени на берегу жизнь казалась чудесной, достойной радости.

В бухте были ещё четыре рыбацкие лодки. На пляже, гавкая, бегал Бася – сегодня он опоздал к отплытию и ругался на хозяев, не подождавших своего капитана.

Вскоре показался Бзоу. Он вынырнул метрах в тридцати восточнее, потом – западнее. Так, плавая под лодками, объявлялся с разных сторон и всякий раз ближе. Валера, редко говоривший с сыном о дельфине, молчал. Даже чудилось, что он ничего не замечает.

Кагуа гребли дальше, чтобы растянуть вторую сеть.

Амза, сбросив шляпу, улыбался. Руки напрягались, спина вспотела, частое дыхание ширило грудь. Хотелось грести ещё мощнее, напористее. Нужно было употребить всю собранную в мышцах силу, чтобы в зреющей усталости ощутить себя по-настоящему живым.

Амза опередил отца и теперь плыл наедине с Бзоу – в зеленоватой воде было видно, как быстро опускается и поднимается его хвост, как шевелятся грудные плавники. Взопрев и разгорячившись, юноша захотел искупаться.

Перестав грести, Амза встал.

– Ну что, мордаха? Пустишь меня? – обратился он к дельфину.

В ответ Бзоу прокряхтел что-то странное и спешное.

– Ну, брат, у тебя и голосок! Надеюсь, у моей невесты будет поприятней… Смотри-ка, что у меня есть!

Амза поднял шляпу и тут же укрылся от множества брызг – Бзоу дёрнулся в сторону и пропал в воде.

– Ты чего? Шляпа, что ли, не понравилась? – удивился Амза.

Бзоу вернулся. Замер у поверхности, показывая только спинной плавник и глядя на друга прикрытыми глазами. Амза стоял неподвижно, потом, усмехнувшись, взмахнул шляпой. Бзоу исчез. Так повторилось ещё дважды.

– Да… Видимо, шляпа действительно ужасная, – промолвил юноша.

– Это тебе дельфин сказал? – спросил подплывший отец.

– Да.

– Значит, не такая уж глупая твоя рыба, – улыбнулся Валера, прикуривая. – Если бы он ещё и вино пил, нам с ним нашлось бы о чём поговорить.

– Ещё бы! – воскликнул Амза. Крутанув, отбросил шляпу прочь и со смехом упал в воду.

Позволив в присутствии отца лишь краткое купание, он вскоре поднялся в лодку. Нужно было тянуть сеть. Афалина плавать вместе с юношей не захотел, держался поодаль.

– Да… – говорила баба Тина на следующий вечер. – Ты знаешь, золотая, отца своего я любила. Он тут что? Такие обычаи.

Марина, соглашаясь, кивнула. Хавида, вылавливая с тарелки последние кубики кучмáча¹², вздохнула.

– Да, девочки, у нас тогда были дикообразные законы! – Баба Тина подняла правую руку, левой гладила болевшее колено. – Но я никого не виню. Не держал бы меня отец, так было бы у меня больше детей. Вон! У сестёр – по пять-шесть, а у меня один, Валерка. Повезло ещё, Антон настоял. Отец ведь и его не хотел в семью пускать! Всем женихам давал отворот. Тогда что… только советскую власть объявили. Чтобы тогда, как сейчас, мальчик с девочкой запросто ходили и даже о чём-то говорили?! У-у! Что ты! – Баба Тина, выставив правую ладонь, закачала головой.

Она часто говорила об отце и старых обычаях. Все наперёд знали её жалобы, однако не перебивали – слушали.

Амза, положив на стол голову, наблюдал за тем, как крадётся вдоль турецких часиков курица. За ней от собачьей будки поглядывали товарки. Лежавший рядом Бася происходящим не интересовался, дремал. Квочка ступала тихо, боялась поднять в траве малейший шорох. Её голова, как и всегда, не знала покоя – разворачивалась, наклонялась, выставляя вперёд то один, то другой глаз. Поднятая лапка сжималась, а затем, опускаясь на землю, медленно распрямлялась. Впереди, в руке у Марины, был обкусок хлеба. Обойдя ноги Хавиды, присмирев, когда на столе упал пустой стакан, квочка пригнулась и теперь ступала ещё медленнее. Амза улыбнулся. Ожидавшие в стороне курицы заволновались. Квочка подкралась к синей юбке. Марина говорила и с одним словом приподняла руку, однако потом возвратила её на колено.

– Э! – крикнула баба Тина, заметив, что под столом засела курица.

Словно бы уразумев, что её обнаружили, квочка выпрямилась, рванула клювом хлеб – да так, что ущипнула Марину за палец, и тут же, широко раскидывая свои гнутые ноги, бросилась прочь от стола к деревьям мушмулы. Марина от неожиданности шикнула, дёрнула рукой. Прочие курицы закудахтали, подняли крылья и кинулись вслед за товаркой. Бася, которому в суете несколько лап наступили на хвост, пробудился, заворчал, но подниматься не стал. Амза и баба Тина засмеялись.

– Ворюга, а!

Квочка, вцепившись в кусок хлеба, ещё долго носилась по двору, убегая от жадных преследователей, под мушмулой – к фейхоа, потом – к душевой.

Амза изредка кидал дельфину барабульку. Тот, как и прежде, лишь играл ею. Юноша забирал рыбу, показывал, что её нужно есть, а не тормошить: тянулся губами к мокрой чешуе, делал вид, что жуёт. Бзоу следил за диковинными действиями человека.

– Да… плохой из тебя гость, – вздыхал Амза.

Однажды афалина в очередном броске приоткрыл рот и ненароком проглотил барабульку, чему чрезвычайно удивился. Он растерянно посмотрел на человека, затем принялся водить мордочкой по воде – выискивал, не утонула ли рыба. С тех пор Бзоу стал заглатывать отданных ему барабулек, однако продолжал для начала терзать их, притапливать и подкидывать.

В один из дней, выловив в море ветку, Амза отбросил её в сторону. Бзоу, до этого резвившийся в отдалении, поспешил за ней.

– Куда ты! – крикнул Амза. – Это не рыба! Стой!

Вскоре дельфин вернулся с веткой в зубах.

– Даут, смотри! Смотри, что творит! Даут!

Братья Кагуа рассмеялись.

– Собака, а! – Амза протянул руку к ветке и при этом чуть коснулся дельфина. Тот не испугался. Кожа афалины была всё такой же упругой, гладкой, как тогда, на берегу. Закусив нижнюю губу, Амза протянул к Бзоу ладонь. Вскоре он уже гладил дельфина по мордочке, улыбаясь и призывая брата взглянуть на происходящее.

Затем игра продолжилась. Бзоу, взрезая морскую гладь, плыл к ветке, возвращал её, и наградой ему были то прикосновение, то рыба. Бася, сидевший на корме, молча наблюдал за хозяином и его новым другом.

Амза гордился дельфином, дома часто говорил о нём. Даут его не слушал, предпочитал дремать или чинить сети. Валера только качал головой. Хибла охала, предупреждала сына, что однажды Бзоу цапнет его так, что «дай бог ещё, оставит хоть полноги!». Но Заур Чкадуа, сын Хавиды и ровесник Амзы, слушал хорошо, не перебивая. Порой юноши, отпросившись у Валеры, выходили рыбачить вместе. Тогда Амза показывал Зауру афалину, однако играть с ним не разрешал. Заур, юноша с худым бледным лицом, длинными волосами и мягкой, едва приметной улыбкой, не обижался.

Бзоу забавлял ребят. Однажды они скормили ему десяток мелких барабулек. По дурной привычке дельфин играл рыбёшками и только после этого их проглатывал. Оставшиеся на воде мясные лохмотья привлекли чаек. Бзоу спрятался. Чайки, довольные находкой, приблизились к борту – людей они не боялись. Амза и Заур, сдерживая смех, наблюдали за тем, как позади крикливых птиц всплыл Бзоу. Рот его был приоткрыт. Дельфин продвигался медленно, стараясь не тревожить воду: явно надеялся схватить хоть одну из них за белый, вальяжно растопыренный хвост. Едва он приготовился к броску, как птицы, угадав чужое присутствие, взлетели. Покружив, вернулись, словно были привычны к подобному хамству дельфинов. Бзоу продолжил охоту за хвостами.

Чаще всего он неспешно плавал вокруг лодки, но иногда оживлялся: носился из стороны в сторону, дугой вставал из воды – порой до того мощно, высоко выпрыгивал, что Амза, теряя дыхание, чувствовал, как тысячи иголочек трогают его сердце восторгом.

Юноша теперь не боялся двумя руками гладить дельфина по голове, трогать его твёрдые зубы и даже, смеясь, сам укладывал на продолговатый язык рыбу.

Весна заканчивалась. В саду Кагуа зацвёл персик – будто кто-то нарочно нанизал на тонкие ветви мягкие розовые бутоны. Между чинарой и верандой оживился лимон – открыл малые цветки с белыми отогнутыми лепестками и крепким выступом посередине. Кроме того, у Турана, брата Хиблы, зацвёл инжир, настала пора срывать и заготавливать его листья.

Высадив в огороде капусту, Кагуа занялись картошкой. Валера, вскапывавший землю и оттого разгорячившийся, расстегнул рубашку. Амза закидывал в ямки клубни и поглядывал на выступавший живот отца – гадал, будет ли у него такой же к шестидесяти годам. Баба Тина глядела на работающих с веранды и тихо сетовала на боль в ногах.

Дни становились жарче, но Кагуа знали, что море прогреется только к июлю.

В конце мая, выставив обе сети и отказавшись рыбачить удочкой, Амза лёг на дно лодки, подставил солнцу плечи и грудь. Затем, заслышав всплеск, выглянул. Поприветствовал Бзоу и тут подумал, что ещё ни разу не плавал с ним. В воде они могли бы придумать множество новых игр. Улыбнувшись, Амза сказал об этом Дауту. Тот качнул головой.

– Ну что, примешь к себе? – спросил юноша у дельфина. Выпрямился, снял сапоги и брюки. Прыгнул в море.

Холодная вода смутила горячее тело. Оставленная хозяином лодка так раскачалась, что Бася едва не выпал из неё – зацепившись когтями за брезент, он спрятался под кормовой банкой. Даут, отвлёкшись от рыбалки, посмотрел на брата.

Амза вынырнул. Провёл ладонью по лицу и волосам, вдохнул и снова погрузился. Поплыл, толкаясь ногами, разгребая руками. Затем поднял из воды голову и удивлённо промолвил:

– Даут! В море какой-то треск!

– Треск?

– Да… так его не слышно. А тут… – Амза ненадолго нырнул. – Тут слышно. Такие… щелчки.

– Может, тебе лучше обратно в лодку?

– Нет!

– Амза! Не рискуй понапрасну. – Даут, нахмурившись, встал. – Помнишь, что говорила…

– Помню! – крикнул юноша. Вдохнул, выкатил щёки и провалился в воду.

Перемешанное с солнцем лазурное море. Видно не дальше двух метров. Амза щурил глаза. Понимал, что беззащитен. Дна нет, до лодки нужно плыть, вокруг – мгла. Юноша подружился с Бзоу, часто виделся с ним, но теперь усомнился в его благонамеренности. Тот был зверем, хищником. «Нет. Глупости. Не станет он вредить! Я его кормлю. Мы играем…» Амза подыскивал доводы к спокойствию, но страх колол изнутри.

Амза вынырнул. Отдышался. Снова погрузился. Он не хотел, чтобы дельфин подплыл незамеченным. Нужно всё видеть. Сердце стучало чаще, перед глазами вспыхивали цветные блики. Амза оглядывался. И эти пощёлкивания… Только что они были редкими, а теперь участились и поэтому утяжелили страх. «Надо было захватить нож. Я бы не стал… но так… Он ведь дикий».

Амза мог бы возвратиться к лодке, но не хотел, чтобы брат высмеял его трусость. Утешал себя слабой надеждой, что Бзоу вообще уплывёт куда-нибудь подальше. Щелчки становились более громкими и частыми, пока не выстроились ровной пугающей дробью. Затем разом смолкли. Амза подумал, что теперь мог бы отступить: пожаловаться брату на пугливость афалины и, вздохнув, забраться в лодку. Но тут дельфин оказался рядом – тёмной волной выплыл из слепых вод.

Воздух в груди стал горячим. Амза содрогнулся, хотел ударить Бзоу. Застыл. Нужно было всплыть, чтобы глотнуть воздуха, но он терпел. Афалина наблюдал за человеком. Длинный нос, по бокам которого изгибалась постоянная улыбка. Хвост опущен – сейчас было видно, как его серый окрас сменяется белым цветом живота. Тёмные складки и различимые потёртости кожи. Глаза дельфина в воде чудились чёрными и маленькими. Плавники не двигались. Бзоу склонился набок, потом вовсе перевернулся. В следующее мгновение опустился глубже, исчез. Морская мгла до того быстро укрыла своего обитателя, что Амза вновь вздрогнул. Спешно всплыл, стал часто дышать.

– Ну как? Поговорил? – крикнул Даут.

Юноша не ответил. Опять погрузился – опасался, что дельфин укусит за ногу. Бзоу вернулся, теперь с противоположной стороны. Дёрнул хвостом и уплыл.

Дельфин задорно крутился и мотал носом, если ему удавалось обмануть Амзу – подплыть со спины. Юноша наконец успокоился. Страх сменился весельем.

Амза гладил дельфина. Думал приобнять, но не решался. Пробовал повторить его движения, пускал пузыри.

Возле лодки Даута выныривали человек и афалина.

Бзоу кивал с раскрытым ртом, Амза брызгался на него и смеялся.

– А ты говорил, он дикий. Зверь. Укусит! – кричал юноша.

– Я не говорил, что укусит.

– Говорил-говорил! Ныряй к нам! Тебе понравится.

– Всю рыбу мне спугнули. Порыбачил, называется, – нахмурился Даут.

– Давай! – Амза, раскрыв руки, бросился к дельфину. Тот пропал в воде и появился с другой стороны. – Ах ты! – Амза вновь попытался до него дотянуться, но так же безуспешно.

– Совсем с ума сошёл. Из-за тебя никакой рыбалки, – продолжал ворчать Даут, снимая сапоги, брюки, май- ку. Проворчав что-то ещё, он плюхнулся в воду.

Теперь в море дурачились трое. И каждый был по-своему счастлив.

Лишь Бася уныло поглядывал на происходящее из-за борта.