Read the book: «Петербург времен Петра Великого»

Name: Петербург времен Петра Великого
Author: Евгений Анисимов
ISBN: 978-5-227-10772-5

Font::

Глава 1
Основание Петербурга

Молодой город на молодой реке

Земли, на которых расположился современный Санкт-Петербург и его пригороды, люди заселяли с древнейших времен. Стоянка каменного века была обнаружена археологами в Разливе. Но о самом Петербурге можно сказать, что он – молодой город на молодой реке. Еще четыре тысячи лет назад, во времена расцвета великих цивилизаций Древнего Востока, никакой Невы не существовало, а огромное пространство от Ладоги до современной Балтики занимало ледниковое Древнебалтийское море. Затем произошли стремительные по меркам геологической истории перемены. Более четырех тысяч лет назад начался подъем суши, Ладога из залива Древнебалтийского моря превратилась в замкнутое озеро, которое переполнилось и хлынуло через водораздел, отделявший его от моря¹. Так около 2–2,5 тыс. лет назад образовалась река Нева, но ее дельта продолжает формироваться и до сих пор: количество островов в дельте менялось (в начале XIX в. – их было больше сотни, теперь – около 40), река Смоленка была глухая (в середине XVIII в. ее так и называли – Глухая речка) и текла по Васильевскому острову в другую сторону, впадая не в залив, как сейчас, а в Малую Неву².

Земли Господина Великого Новгорода, или Незабвенная «государева потерька»

На землях в устье Невы с древнейших времен обитали угро-финские племена водь и ижора, давшие впоследствии имя Ижорской земле, которая вместе с землями води не позднее XI в. входила в Водскую пятину Великого Новгорода. Постепенно сюда начали проникать русские поселенцы. Со временем устье Невы стало объектом упорной борьбы Великого Новгорода (позже – России) и Швеции за обладание приневскими землями. Порой эта борьба становилась особенно острой и непримиримой. Так, в 1240 г. в устье реки Ижоры произошло знаменитое для России сражение новгородского князя Александра Ярославича со шведским отрядом, высадившимся на берегу Невы. Приневские земли вошли в состав Русского государства после присоединения к нему в 1478 г. Великого Новгорода, и к началу XVII в. здесь было четыре уезда: Ореховский (центр – крепость Орешек), Копорский (Копорье), Ямской (Ям) и Ивангородский (Иван-город). На современной территории Санкт-Петербурга находились Ижорский и Спасский погосты Ореховского уезда. В начале XVI в. общая численность населения Ижорского погоста составляла всего около 6 тыс. человек при плотности населения 2,5–3 человека на квадратный километр³. Примерно таким же было и население Спасского погоста.

План дельты Невы. 1643 г.

После Смуты конца ХVI – начала XVII вв. обессиленная борьбой с внешними врагами и внутренними распрями Россия лишилась Водской и Ижорской земель. По условиям Столбовского мира 1617 г. со шведами, захватившими к тому времени Великий Новгород, эти земли отошли к Швеции и стали называться Ингерманландией, или Ингрией. В России же за ними закрепилось название Ижорская земля. Название Водская земля исчезло из употребления⁴. Мысль о возвращении Ижорской земли – «отчин и дедин» – никогда не покидала правящие верхи Московского государства. Из-за этих земель Россия вела войну со Швецией в середине XVII в., на многочисленных переговорах со шведами русские дипломаты упорно добивались возвращения «государевой потерьки» – Ижорской земли. Несправедливые и вероломные с точки зрения России действия шведов при захвате этих земель не забывались – ведь в начале XVII в. отношения России со Швецией были дружественными и даже союзническими. Как известно, в 1609 г. правительство царя Василия Шуйского, изнемогавшее в борьбе с полчищами самозванца Лжедмитрия II и его польских союзников, заключило со шведским королем Карлом IX договор о военной помощи Швеции России. Король обязался послать в Россию корпус Якова Делагарди, а Шуйский обещал обеспечить войско Делагарди деньгами и отдать Швеции крепость Корелу (Кексгольм) с уездом. Поначалу все шло согласно заключенному договору. Корпус Делагарди соединился с войском молодого русского полководца Михаила Скопина-Шуйского. Вместе они выгнали войска самозванца Лжедмитрия II и поляков из нескольких городов, «сбили» польскую блокаду Троице-Сергиева монастыря и с триумфом вступили в Москву. Но вскоре дела пошли хуже. Неожиданно умер Скопин-Шуйский, русские власти медлили с передачей Корелы шведам, не выплачивали войску Делагарди обещанных денег. В результате шведы перешли на сторону самозванца. А дальше, воспользовавшись вспыхнувшей с новой силой гражданской войной в России, шведы в 1611 г. неожиданно захватили Великий Новгород и его земли и стали подумывать о присвоении принцу Карлу Филиппу титула великого князя Новгородского, об отделении Великого Новгорода от России и о создании марионеточного русского государства⁵. Лишь после продолжительных и трудных переговоров, ценой уступки Ижорской земли правительству нового царя Михаила Федоровича удалось вернуть Великий Новгород в лоно России. Но о возвращении России всей Ижорской земли шведы и слышать не хотели. Ингерманландия со столицей в Нарве стала важнейшей заморской провинцией Шведского королевства.

Отступление:
Не просто болото, а таежные, болотистые дебри
Местность, на которой впоследствии вырос Петербург, не была сплошь топким болотом с чахлой, убогой растительностью. Ботаники относят территорию, на которой построен Петербург, к южной подзоне таежной зоны, протянувшейся от Балтики до берегов Тихого океана, с характерными для нее многолетними могучими елями и соснами, с таежным буреломом, болотами и присущей им фауной. Биолог Т.К. Горышина пишет, что «леса вокруг новорожденной столицы, конечно, были очень мало похожи на те пригородные «парковые» леса, которые мы привыкли видеть вокруг больших городов; это были настоящие таежные дебри, дремучие и густые»⁶. Поэтому можно предположить, что самые первые здания и укрепления Петербурга возводились из леса, который в изобилии рос по берегам Невы. В «Журнале, или Поденной записке» Петра I есть запись о том, как 7 мая 1703 г. были взяты на абордаж два шведских судна «Астриль» и «Гедан», стоявшие на Невском взморье. Лодки с преображенцами прошли светлой ночью незаметно для шведов вдоль правого берега Невы, в тени густого леса, подступавшего к самой кромке воды там, где теперь находятся совершенно «лысая», с небольшим «чубчиком» Румянцевского сквера Университетская набережная и набережная Лейтенанта Шмидта («…поплыли тихою греблею возле Васильевского острова под стеною онаго леса»⁷). Впрочем, таежный лес этот, стоявший стеной, довольно быстро вырубили, и уже через десять лет после основания Петербурга власти наказывали людей за каждую ветку, срезанную в городе. Неслучайно одним из первых «антиквитетов» – памятных мест города – стали три высокие сосны, которые Петр предписывал охранять от порубки⁸.
Однако вокруг города еще долго стояли густые леса. Датский путешественник П. фон Хавен, приплывший на корабле в Петербург в 1736 г., вспоминал: «Хотя местность вокруг него (Петербурга. – Е. А.) ровная и город открыт, но край такой лесистый, что леса подобны плотной стене», которая заслоняла город⁹. Впрочем, итальянский путешественник Франческо Альгаротти, подплывший к городу в 1739 г., писал, что лес на подходе к Петербургу был «тихий и убогий» и состоял из «некоего вида тополей»¹⁰.

Допетербургские жители, или Освоение заморской колонии

У полноводной Невы, судоходной реки, никогда не замирала торговая жизнь. Уже давно развеяно представление о том, что берега Невы допетербургских времен были совершенно пустынными. Спору нет, на Заячьем острове, где Петр I начал возводить крепость, люди не селились – низкий берег здесь часто затопляла Нева. Первое в истории Петербурга наводнение случилось в августе 1703 г. Оно оказалось неожиданным для солдат и строителей крепости на Заячьем острове, но никак не для местных жителей, знавших нрав своей реки. Генерал князь А.И. Репнин писал о наводнении Петру I: «А жители здешние сказывают, что в нынешние времена всегда то место заливает»¹¹. Как пишет, опираясь на данные переписей устья Невы, финский ученый Сауло Кепсу, поселений на острове Яниссаари не было «и во времена шведского правления его использовали в качестве сенокосных угодий»¹². Но так было не везде. Уже чуть выше по течению реки, поодаль от ее низких берегов, стояли деревни и мызы, простирались поля, пастбища, огороды. Освоенными и заселенными были южный и восточный берега острова Койвусаари (будущий Петербургский), береговая линия Васильевского (Васильева, Хирвисаари) острова по Малой Неве, а также некоторые места будущей Адмиралтейской стороны (так было в «углу», образованном Невой и рекой, названной при Петре «Фонтанной», или Фонтанкой).

Еще гуще были заселены среднее течение и верховья Невы. Как писал изучавший систему поселений в Приневье С.В. Семенцов, «от Нотебурга до Ниена вдоль берегов Невы и дорог общегосударственного значения (то есть вдоль тракта на Нарву от Спасского – современное месторасположение Смольного – по левому берегу Невы к побережью Финского залива, а также вдоль тракта на Выборг и вдоль тракта Нотебург – Ниен. – Е. А.) сплошной чередой шли поселения, особенно густо размещавшиеся от устья реки Ижоры до истока будущей реки Фонтанки. Приневские поселения имели разные размеры: от 1–3 дворов до крупных, в несколько десятков дворов. Среди крупнейших: Гудилова Хоф (Gudilowa hoff, ныне – Усть-Славянка); Костина (Kostina by, ныне – Рыбацкое); Коллекюля, или Каллис (Kollekyla, Kallisi, в районе начала будущей ул. Крупской); Вихтула, или Виктори (Wichtula by, на ее месте построена Александро-Невская лавра)»¹³.

Отступление:
Ничто не забыто, никто не забыт
В переведенной с финского языка книги Сауло Кепсу «Петербург до Петербурга. История устья Невы до основания города Петра» («Европейский дом», СПб., 2001) мы можем узнать о расположении буквально каждой деревни, стоявшей здесь, на месте будущего Петербурга, в течение всего XVII в., прочитать все варианты и разночтения в их названиях, узнать имена людей, когда-то в них живших. На основе картографических данных, переписных книг и шведских описаний финский историк «ведет» поразительно детальную «экскурсию» в допетровское время Петербурга. Приведу лишь один, типичный для этой книги пример: «На южном берегу Фонтанки, почти напротив нынешней площади Ломоносова, была деревня под названием Медина… Хотя о названии деревни в XVI веке сведений нет, можно предположить, что поселение возникло не позднее средних веков и первоначально, возможно, называлось Миеттиля („Miettila”), которое русские писари записали в форме Меттина и Медина, а позднее – Медино. Самые поздние формы написания – Метала, Меттала – могут быть финскими образованиями русских искаженных форм. Если первоначальное название было Миеттиля, то население может происходить из Кивеннапа (Первомайское), где находилась деревня Миеттиля (Mettalaby, 1602)… В 1634 году в Миеттиля было два православных хозяина: Офонька Яковлев, родившийся в деревне, и Фомка Андреев, родившийся в соседней деревне Калганицы. В 1639 году сюда переселился ижор Мортен Корвойн (1644) из Ревонненя в Корписелькя, где в деревне Пальён проживал род Корвойненых. Корвойнены переехали в Корписелькя из Эюряпяя в 1590-е гг… Православные роды в Миеттиля оставались на местах до Русско-шведской войны 1656–1658 гг. и частично даже после войны. Еще в 1690-е гг. половину населения составляли ижоры. В 1680-е гг. переселенцами были: Давид Пупутайа, Даниэль Пупутайа и Матс Нуйя (1688), все, вероятно, православные из губернии Кякисалми, так как в начале 1600-х годов имя Пупутти встречается еще в Хийтола, Ряйсяля и Каукола, а имя Нуйя – в деревне Раасули в Рауту»¹⁴. И так детально сказано о населении всех десятков деревень в устье Невы.

Местное население было пестрым – здесь жили водь, ижора, финны, русские, шведы, немцы. Включив Ингрию в состав королевства, шведы проводили политику вытеснения русского населения с завоеванных территорий. По подсчетам С.В. Семенцова доля русских в общем составе населения Ингрии сократилась с 89,5 % в 1623 г. до 26,2 % в 1695 г., что позволило исследователям справедливо усмотреть в этом фактическую смену населения¹⁵. Уже по условиям Столбовского мира 1617 г. русским дворянам, не желавшим стать подданными шведского короля, предоставлялось всего две недели, чтобы покинуть пределы Ингрии. Вскоре после завоевания ее население, исповедовавшее православие, оказалось в тяжелом положении. Шведские власти усиленно насаждали лютеранство, которое, как известно, было весьма суровой религией, не терпевшей религиозной конкуренции. Перешедшие в лютеранство православные христиане получали налоговые и прочие льготы. Но многие предпочли перейти границу на русскую сторону и обосноваться на новгородской земле.

Шведские короли активно привлекали в Ингрию иностранцев, обещая им земли и иные блага. Сюда зазывали переселенцев из Германии и Голландии, предоставляя им столько земли, сколько те могли освоить. Однако эти неприветливые, холодные места не особенно манили западных европейцев¹⁶. Одновременно стокгольмские власти охотно раздавали приневские земли дворянам – выходцам из самой Швеции. Новые помещики строили здесь усадьбы, перевозили сюда крепостных, и это предопределило перевес переселенцев в общей массе населения Ингерманландии.

К моменту появления русских войск в устье Невы в 1703 г. земли, на которых вскоре начал строиться Петербург, были уже разделены между крупными шведскими землевладельцами. Самые большие владения принадлежали губернаторам, управлявшим этим краем, – Бернхарду С. фон Стеенхузену, Карлу-Карлсону Юлленъельму и Юхану Шютте. Первому принадлежали обширные земли вокруг Ниеншанца, а центр его владений находился в усадьбе Бьенкергольм Хоф на острове Койвусаари (будущий Городовой, Петербургский остров). Вдоль правого берега безымянной реки (Фонтанки) и у «малой речки», получившей в петербургский период название Мойка, располагались земли братьев Аккерфельт. Их усадьба «Аккерфельт» стояла примерно в том месте, где теперь располагаются Михайловский замок и цирк. Часть этого имения в середине XVII в. отошла к выходцу из Германии, моряку шведского флота Эриху Берндту фон Коноу, который построил усадьбу «Коносхоф» (Konos hoff). Усадьба находилась как раз в том месте, где река Фонтанка вытекает из Невы¹⁷. Фон Коноу был, по-видимому, хозяином усердным, он разбил в имении хороший сад, который в 1704 г. и стал основой для Летнего сада Петра I.

Местное население занималось в основном рыболовством, охотой, сеяло яровую рожь, овес, ячмень, в городах было много ремесленников. Годы, предшествовавшие русскому вторжению в Ингрию, оказались очень трудными для местных жителей. В 1695–1697 гг. Восточную Прибалтику поразил неурожай, который привел к памятному в истории Швеции «Великому голоду», массовой смертности людей, падежу скота, исходу людей в более хлебные места. С. Кепсу пишет: «Условия жизни в Ингерманландии на рубеже двух столетий были ужасными. Генерал-губернатор Отто Веллинг в своем письме в Стокгольм от 13 января 1700 года писал, что земля находится в запустении, что только Бог и Его королевское величество могут вывести ее из этого состояния». На основе судебных дел Кепсу показывает, как среди жителей распространилось мало встречавшееся ранее преступление – воровство из амбаров разных продуктов, и прежде всего зерна, которое похищали «через щели в полу. В полах также просверливали дырки, из которых зерно бежало из ларя прямо в мешок. Ворами часто оказывались маленькие девочки и мальчики, которые могли пролезть в тесные пространства под полами. От голода люди были готовы на все, как, например, Ахвонен Пентти из Шанцев, который для того, чтобы добыть мясо, залез через крышу в коровник и задушил единственную корову Килкки Антти»¹⁸. Если в 1696 г. численность населения интересующих нас мест составляла 66 тыс. человек, то в 1699 г. она сократилась более чем на треть. Не будем забывать, что впереди население Ингрии ждало еще военное разорение начала Северной войны 1700–1721 гг.¹⁹

Пройдусь по Королевской, сверну на Выборгскую…

В шведской Ингрии было несколько городов-крепостей: Нарва, Иван-город, Ям (Ямбург), Копорье, Корела (Кексгольм), Орешек (Нотебург), а также Ниен (Nuen), или Ниеншанц (Шанцы, Канцы). Ниеншанц (т. е. Невская крепость) был построен по указу шведского короля Густава II Адольфа в 1632 г. в устье реки Охты. Это не было первое поселение в этом месте. Раньше здесь стояла шведская крепость Ландскрона, возведенная в 1300 г. военачальником Тергильсом Кнутсом. Однако вскоре дружина великого князя Андрея Александровича захватила крепость, и ее сооружения были разрушены. Затем возникло русское поселение Невское Устье, на смену которому и пришел Ниен. Вообще место это было очень оживленным. В начале XVII в. здесь, на самой русско-шведской границе, шла пограничная торговля, собирали таможенные пошлины. Город Ниен у русских был известен как «Канцы». Городская крепость (цитадель), называемая Ниеншанц, стояла на мысу, возникшем в месте впадения Охты в Неву. Неслучайно поэтому на гербе Ниена шведский лев был изображен между двумя реками. Крепость была небольшая и слабо вооруженная. Сам же город Ниен располагался на другом, правом берегу Большой Охты и с цитаделью на мысу соединялся деревянным разводным мостом. В городе были три большие улицы: Королевская, Средняя и Выборгская. Последняя имела выход на Выборгскую дорогу, которая связывала Ниен с Выборгом посуху. В самом Ниене жили в основном шведские и немецкие бюргеры, а предместье заселяли не входившие в число горожан финны, ижора и русские. В городе были кирха (развалины ее обнаружены недавно археологами²⁰), школа, многочисленные лавки. Из книг счетов и судебных материалов за 1680—1690-е гг. следует, что в городе насчитывалось свыше 60 специальностей, в том числе и такие редкие, как мастер по изготовлению люстр, а также настройщик органа²¹. Наверное, Ниен был похож на другие прибалтийские города – узенькие улицы, аккуратные домики, уютная рыночная площадь, звон колокола на церкви с традиционным островерхим шпилем и петушком-флюгером…

Вид крепости Копорье в конце XVII в.

Городом управляла выборная ратуша во главе с тремя бургомистрами, ратманом, членами суда, секретарем, городским палачом. Сколько народу жило в Ниеншанце на протяжении XVII в., сказать трудно. В конце XVII в. в нем числилось около 400 дворов, или примерно 1,5 тыс. жителей²². Горожане – шведы и немцы вместе с многочисленными финнами, русскими, карелами, ижорами, а также заезжими голландцами – придавали городу интернациональный оттенок²³. Путешественник петровских времен писал о нем (со слов очевидцев) как о городе «хотя и малом, но красивом и зажиточном, где велась значительная торговля по воде, хорошо тогда обеспечивавшая богатых людей». Когда Петр I подошел под стены Ниеншанца 26 апреля 1703 г., то в письме А.Д. Меншикову он заметил: «Город горазда бол[ь]ше, как сказывали, аднакож не будет с Шлютельбурх…». Шведы успели укрепить крепость так, что Петр отметил: «Выведен равно изрядною фортофикациею, только лише дерном не обложен, а ободом бол[ь]ше Ругодива (т. е. Нарвы. – Е. А.)»²⁴.

Перекресток дорог, или Все флаги в гости были к ним

Современники отмечали, что Ниен жил в основном за счет приграничной торговли. Исторические исследования это подтверждают: торговля в устье Невы процветала весь XVII в.

Основу ее составляли транзитные товары, которые везли из Швеции и Западной Европы в Россию и из глубины России на Запад. Кроме того, в этих местах торговали лесом и хлебом. Русские купцы в ниенской торговле занимали не последнее место, благо пошлины и налоги в Ниеншанце были невысоки. Для русских купцов отсюда начиналась прямая водная дорога в Стокгольм и другие порты Балтики, чем они и пользовались постоянно и беспрепятственно – не в интересах шведов было полностью перекрывать выгодную русскую торговлю.

План Ниеншанца. 1648–1649 гг.

На левом берегу Невы (в окрестностях будущего Смольного) в конце XVII в. находилось село Спасское, или Спасский погост, с православной деревянной церковью, стоявшей почти напротив Ниеншанца. Археологические раскопки 1994 г. показали, что в нашем городе самый толстый культурный слой – свидетельство давней жизни человека – находится прямо на берегу Невы перед Смольным монастырем²⁵. Спасское располагалось в удобном месте – на перекрестке водных и сухопутных торговых путей. Сухопутная дорога вела отсюда в Новгород и Нарву. Переправившись из Спасского на правый берег Невы, можно было ехать по Выборгской дороге в Финляндию. Известно, что паром через Неву обслуживал в конце XVII в. живший в деревне паромщик Мортон Фериекарл, почту в сторону Нарвы возил посыльный Давид Матсон, его соседями были кабатчик Карл Томассон со своим кабаком, красильщик Симон Данилов, белильщик Матс Блекаре и солодовник Якоб Мялттаре²⁶.

Важнейшей водной коммуникацией этих мест оставалась Нева. По ней, как известно, с древнейших времен пролегал знаменитый торговый путь из Скандинавии к Черному морю и на Балканы – «Из варяг в греки». На просторе широкой реки можно было увидеть не только челн «убогого чухонца», но и десятки шведских, голландских, английских, гамбургских кораблей, приходивших по Неве к Ниену за товарами. Под Ниеном на берегах полноводной в ту эпоху Большой Охты стояли вместительные лесные склады и хлебные амбары, возле которых и загружались иностранные корабли. Лес, пеньку увозили в Голландию, Англию на верфи, а зерно (главным образом, рожь) – в Швецию, которая в те времена (да и позже) остро нуждалась в продовольствии и без хлеба заморских провинций (а после Ништадтского мира – России) обойтись не могла. Лесные склады на берегах Охты сохранились и в эпоху строительства Петербурга. В Ниен приходило немало и русских кораблей с товарами из Великого Новгорода и других городов. По данным К. Бонсдорфа, в 1640–1645 гг. порт Ниен принял 612 кораблей, в том числе 211 шведских и 401 иностранный, из которых русских было 291²⁷. Иначе говоря, ежегодно в навигацию в Ниен прибывало более сотни кораблей, что довольно много для тех времен. Примерно так же обстояло дело и в конце XVII в. В 1691 г. в Ниен приплыли 93 иностранных судна, из них 35 были русскими. Они везли сюда и дальше на Балтику рожь, пеньку, поташ и другие традиционные товары отечественного экспорта²⁸.

Город Ниеншанц. 1650 г.

Мысли шведской Кассандры, или Нападение как лучшая защита

Нельзя сказать, чтоб шведы не понимали стратегического и экономического значения дельты Невы для своего королевства, как и необходимости ее надежной защиты. Шведские инженеры и фортификаторы, приезжавшие сюда с инспекцией в конце ХVII в., в своих донесениях не раз предупреждали стокгольмские власти, что при первом же серьезном наступлении возможного противника (то есть русских) крепости Ингрии падут одна за другой – они стояли в неизменном виде с XVI в., а поэтому безнадежно устарели, обветшали и для обороны не годились. К такому выводу после поездки 1681 г. по крепостям Ингрии пришел и Эрик Дальберг – крупный шведский фортификатор и инженер, генерал-губернатор Лифляндии. В своем отчете он дал уничижительную характеристику городским и предмостным укреплениям Ниеншанца, что они «более вредны, чем полезны», так как противник легко их захватит и потом использует как плацдарм для нападения на расположенную в устье Охты цитадель. Это, кстати, и случилось в конце апреля 1703 г.

Дальберг оказался провидцем и в другом. Он отмечал ключевую роль Ниеншанца в системе обороны Ингрии, когда подчеркивал: «Если не удержать Нюен, то ни Кексгольм, ни Нотебург не помогут защитить Карелию, и Кексгольмский лен, и даже сам Выборг… а русские благодаря большой численности своего войска легко могут навсегда осесть в этом месте… и таким образом, не дай Бог, получат выход к Балтийскому морю, о котором они мечтали с незапамятных времен». Дальберг предлагал усилить всю систему обороны устья Невы, но этого не было сделано ни в 1681 г., ни позже. Семнадцать лет спустя, в 1698 г., Дальберг снова писал о Ниене как о «маленькой никчемной крепости»²⁹, в Стокгольм были посланы проекты усиления обороны устья Невы, но все осталось без изменений.

Почему же стокгольмские власти не спешили укреплять Ниеншанц и другие важные стратегические пункты Восточной Прибалтики? Дело заключалось вовсе не в беззаботности шведских стратегов. Они исходили из традиционной военной доктрины великодержавной Швеции, согласно которой считалось, что лучшим средством защиты собственных владений является наступление на противника – именно так действовали шведские короли со времен Густава II Адольфа и, надо сказать, почти всегда добивались успеха. (Замечу, что Петр I, отдавая должное достижениям фортификации, никогда не считал мощные крепости основой безопасности страны. Он даже говорил, что за крепостными стенами хорошо отсиживаться, когда воюешь «против азиатцев», европейские же армии нужно побеждать в полевом сражении.) Кроме того, шведы были слишком уверены в своих силах, и в канун исторических событий начала XVIII в. на берегах Невы в Ниеншанце (а также на укрепленной мызе Дудергоф) была расквартирована лишь небольшая группировка генерала Абрахама Крониорта – всего около 6–8 тыс. человек. Она и должна была прикрыть Ингрию от возможного нападения русских с востока. Забегая вперед, скажем, что только после падения Нотебурга осенью 1702 г., то есть за полгода до прихода огромной русской армии к укреплениям Ниеншанца, шведы предприняли поспешную попытку усилить оборону в устье Невы – на месте села Спасского они построили кронверк с тремя бастионами³⁰, но было уже поздно. Оказать сопротивление огромной армии Петра I в той обстановке Крониорт уже не мог.

Конец натянутой русско-шведской дружбе

В 1699–1700 гг. по инициативе Петра I сложился Северный союз (Россия, Саксония и Дания, позже к ним примкнули Речь Посполитая и Пруссия) для борьбы со Швецией, владевшей фактически всем побережьем Балтийского моря и многими землями вдоль берегов Северного моря. Перед собой Петр I ставил общую задачу выхода к Балтийскому морю. В официальных российских документах того времени цель войны была сформулирована как возвращение земель предков – «отчин и дедин» – когда-то несправедливо отторгнутых Швецией у России, а также месть за «обиду», нанесенную Великому посольству во время его пребывания в Риге в 1697 г. (Тогда упомянутый выше генерал-губернатор Дальберг не позволил русским, среди которых инкогнито был сам Петр I, произвести замеры городских укреплений Риги.)

Петр I

Замечу при этом, что, согласно нормам международного права, Россия, внезапно начав в 1700 г. войну против Карла XII, фактически аннулировала все прежде подписанные и неоднократно подтвержденные ею мирные договоренности со Швецией. Незадолго до нападения на Нарву, 26 июля 1699 г., в Москву прибыло шведское посольство барона Иоганна Бергенгельма с известием о восшествии на престол нового короля Карла XII. Оно получило письменные заверения царя о соблюдении Россией всех русско-шведских соглашений, начиная со Столбовского мира³¹. Однако на деле эти заверения оказались ширмой, неуклюжей уловкой Петра I, который на следующий год, как только из Стамбула были получено известие о заключении русско-турецкого «вечного мира», открыл военные действия против Швеции. При этом накануне объявления в Москве войны шведам в Стокгольм прибыло русское посольство во главе с ближним стольником князем Яковом Хилковым, вручившим Карлу XII грамоту Петра I с выражением дружеских чувств, которые якобы испытывал царь к своему северному соседу. Совсем незадолго до этого шведы передали русским 300 морских орудий для кораблей Азовского флота.

Это вероломство Петра I, в целом характерное для политиков тех, да и других времен, стало причиной взаимного ожесточения противников во время Северной войны. Карл мстил Петру: он заточил посольство Хилкова в тюрьму, потом казнил нескольких военнопленных, раз за разом отвергал многократные попытки царя начать переговоры о заключении мира. Петр, в свою очередь, жестоко обходился со шведскими военнопленными, а гражданское население завоеванных прибалтийских территорий почти поголовно отправляли в Россию, где продавали в холопы.

Первый блин комом, или «Злощастная Нарва»

Несмотря на внезапность, начало войны было проиграно Россией. По «неотступным просьбам» своего союзника Августа II (курфюрста Саксонии и одновременно – польского короля), безуспешно осаждавшего Ригу – столицу шведской Лифляндии, русская армия предприняла поход к границам Эстляндии и осадила крепости Нарву и Иван-город. Цель похода заключалась в том, чтобы оттянуть силы шведов от Риги. Молодой шведский король Карл XII действовал решительно и смело. Сначала он заставил капитулировать Данию, а затем высадился с армией в Эстляндии, в Пернове (Пярну), броском достиг Нарвы и под ее стенами в ноябре 1700 г. разгромил войска Петра I. После этого Карл направился под Ригу и освободил город от саксонской блокады.

Тем временем остатки русской армии отошли к Пскову и Новгороду, ставшим на это время главными центрами обороны русской территории. Но уже первые месяцы после поражения под Нарвой показали, что Карл XII не собирается идти на Псков и Новгород. Все свое внимание он сосредоточил на Августе II – более сильном, по его мнению, противнике, чем Петр I. Преследуя отступавшего от Риги Августа, шведский король двинулся в Польшу. Прибалтику, Ингерманландию он считал второстепенным театром военных действий. Так оно, собственно, и было. Основные события первого этапа Северной войны (1700–1709 гг.) развернулись на полях Польши, Литвы, а потом – Белоруссии и Украины. Расчет Карла строился на том, что слабую армию разбитого под Нарвой Петра I в Восточной Прибалтике можно будет сдержать и минимальными силами.

Отвлекающие набеги Шереметева, или О пользе секретности

Однако Карл не оценил по достоинству такого противника, каким был русский царь. Во-первых, после поражения под Нарвой царь не отчаялся и решительными действиями в чрезвычайно короткий срок сумел создать фактически новую армию, подготовить и обучить ее солдат и офицеров, так что уже год спустя, в 1701 г., по численности и боеспособности она существенно превосходила все шведские силы, оставленные королем Карлом в Восточной Прибалтике. К тому же чуть позже выяснилось, что здесь были сконцентрированы не лучшие шведские войска. Корпус Крониорта был набран преимущественно из жителей заморских провинций Швеции (немцев Лифляндии, Эстляндии, а также финнов). Они оказались недостаточно патриотичны в защите на своей земле интересов шведской короны. Неудачным оказалось и стратегическое расположение шведских войск: полки шведов были растянуты на огромном пространстве от Риги до Кексгольма и Выборга, что в целом ослабляло систему шведской обороны Ингерманландии.

Во-вторых, втайне даже от своих союзников Петр и его генералы подготовили новый план военных действий на осень 1702 г., который строился на самостоятельных действиях русских войск по завоеванию шведской Ингрии. Цель, которую поставил перед армией царь, была хотя и трудная, но выполнимая: быстро овладеть опорными точками обороны Ингрии в истоке и в устье Невы – крепостями Нотебург и Ниеншанц. В случае успеха русская армия оказывалась в очень выгодном положении. Она рассекала шведскую систему обороны Восточной Прибалтики надвое: карельская (финляндская) группировка войск оказалась бы отрезанной от войск генерала Шлиппенбаха, находившихся в Эстляндии и Лифляндии.

Чтобы ввести противника в заблуждение, русская армия под командованием Б.П. Шереметева в течение 1701–1702 гг. вела активное наступление в Южной Эстляндии и Лифляндии. При этом действия русской армии больше походили на карательные акции устрашения. Вторгаясь в Лифляндию – житницу Шведского королевства – большими массами, войска Шереметева не только разоряли укрепления, но и сжигали селения и посевы, а людей и скот поголовно угоняли в Россию на продажу. Как писал бывший осенью 1702 г. в Москве голландец де Бруин, «14 сентября привели в Москву около 800 шведских пленных, мужчин, женщин и детей. Сначала продавали многих из них по 3 и по 4 гульдена за голову, но, спустя несколько дней, цена на них возвысилась до 20 и даже до 30 гульденов. При такой дешевизне иностранцы охотно покупали пленных, к великому удовольствию сих последних, ибо иностранцы покупали их для услуг своих только на время войны, после которой возвращали им свободу. Русские также купили многих из этих пленных, но несчастнейшие из них были те, которые попадали в руки татар, которые уводили их к себе в рабы в неволю – положение самое плачевное»³².

Петру удалось ввести в заблуждение шведов, считавших, что действия русских сводятся только к набегам Шереметева. По материалам первой русской гезеты «Ведомости» и по другим данным выходит, что из Архангельска с кораблями в Амстердам было послано ложное сообщение о планах царя. Там говорилось о том, что царь занят преимущественно любимыми им морскими забавами на Белом море и строительством Новодвинской крепости, предназначенной для обороны Архангельска. Ведь еще недавно, в 1701 г., шведы неудачно пытались прорваться на кораблях к этому единственному морскому порту России³³.

Наконец, план Петра I блестяще удался еще и потому, что наступление в направлении Невы началось поздней осенью. А в те времена военные действия по обыкновению к зиме заканчивалось и противники уютно устраивались на зимних квартирах до весны. Успеху начатого похода способствовала и тщательная разведка будущих мест боев, проведенная инженером Василием Корчминым, и общая хорошая подготовка войск для успешного штурма крепостей.

Без риска и суеты

Успех похода Петра был связан и с весьма удачными действиями в 1701–1702 гг. в районе Невы пятитысячного отряда воеводы П.М. Апраксина. Имея базу в Ладоге (ныне – Старая Ладога), Апраксин должен был по заданию Петра лишь наблюдать за возможными действиями группировки Крониорта. Но Апраксин этим не ограничился и уже с лета 1701 г. постоянно беспокоил шведов: посылал на их территорию усиленные разведывательные диверсионные разъезды и отряды. Они нападали на небольшие укрепления и мелкие группы противника, разоряли жилье, захватывали пленных. 10 августа 1701 г. Апраксин взял Ижорскую мызу, а 13 августа на берегах Ижоры произошло кровопролитное сражение русского войска с пришедшим из Ниеншанца отрядом Крониорта. Битва закончилась победой русских, шведы потеряли около 500 человек и отступили к реке Славянке и Сарской мызе (в будущем – Царское Село). Подошедший на следующее утро к Сарской мызе Апраксин нашел там только брошенные противником телеги с припасами и амуницией. Крониорт отступил к Дудергофу и вскоре, опасаясь быть отрезанным от Финляндии осмелевшими русскими войсками, переправился через Неву на правый берег и отошел по Выборгской дороге³⁴.

Самым серьезным недостатком русских сил в этом районе было отсутствие у них военных кораблей, без которых контролировать большие водные пространства Ладоги, Невы и взморья было трудно. Но и здесь Петр многого сумел добиться. В самом начале 1702 г. на только что основанной Сясьской верфи голландский мастер Воутер Воутерсон приступил к строительству первых кораблей. Одновременно были выстроены две другие верфи – Новоладожская и Лодейнопольская³⁵. Так начали создавать будущий Балтийский флот. Сюда, на Ладогу и Онегу, приехали нанятые в Европе моряки и кораблестроители, среди которых было особенно много голландцев, а также греков и иллирийцев – лучших строителей и шкиперов гребных судов.

Из Белого моря по знаменитой «Осударевой дороге» – проложенной в дремучих лесах просеке – на берег Онежского озера (в местечке Повенец) отряд солдат под началом самого Петра I с помощью местных крестьян перетащил на руках яхту и несколько мелких судов. Они были спущены в Онежское озеро, хотя упоминаний об участии их в позднее развернувшихся военных действиях не встречается. Зато отряд казаков под командой полковника Ивана Тырнова на тридцати лодках 27 августа 1702 г. совершил удачное нападение на Ладожскую флотилию шведского вице-адмирала Нуммерса, стоявшую у Кексгольма. Потеряв пять судов из шести и 300 человек, шведы уже не могли прикрывать Ингрию со стороны водных пространств Ладоги.

Словом, русское наступление в районе Невы было тщательно подготовлено. Как писал военный историк конца XIX в., «ни один шаг Петра I на сухом пути не был рискованным, был обдуман заранее»³⁶. Сосредоточенная в начале сентября 1702 г. в районе Старой Ладоги 35-тысячная русская армия 27 сентября появилась под стенами Нотебурга, и подтянутая осадная артиллерия начала обстрел крепости. Группировка генерала Крониорта, находившаяся на правом берегу Невы и прикрывавшая Выборг, пыталась воспрепятствовать движению русских, но была ими легко отброшена³⁷.

Успешное начало, или Как разгрызли Орешек

Крепость на Ореховом острове, у самого истока Невы из Ладожского озера была построена в 1323 г. московским князем Юрием Даниловичем³⁸. По Столбовскому миру 1617 г. она отошла к шведам и стала называться Нотебургом. Значение Нотебурга в обороне всего Приневского района было огромно, взять же эту островную, хорошо укрепленную крепость с высокими стенами было нелегко. В 1656 г. при отце Петра I царе Алексее Михайловиче русская армия, несмотря на все усилия, овладеть Нотебургом так и не сумела. Иначе развивались события в 1702 г.

С самого начала русское командование прибегло к мощному и длительному обстрелу островных укреплений крупнокалиберными осадными орудиями (всего было выпущено около 3000 бомб и ядер), что вызвало многочисленные пожары и разрушения в крепости, в ее стенах образовались проломы. После обстрела, 11 октября, царь послал на лодках штурмовые группы, однако шведский гарнизон, насчитывавший 500 человек, мужественно встретил противника и не позволил русским сходу преодолеть стены. Шведы сопротивлялись 13 часов.

Взятие Нотебурга в 1702 г. С гравюры А. Шхонебена. 1703 г.

Вообще на этот раз противники оказались достойными друг друга. Среди штурмующих особо отличился своим мужеством подполковник Семеновского полка князь М.М. Голицын, решительно остановивший своих солдат, которые, не выдержав яростной контратаки шведов, начали «от той неприятельской жестокой стрельбы бежать». Но и повторный приступ оказался неудачен. Позже прапорщик Кудрявцев и 22 солдата были повешены за то, что «с приступа побежали»³⁹.

Вскоре подоспела помощь во главе с бомбардир-поручиком, будущим светлейшим князем А.Д. Меншиковым. Войска пошли на новый, третий по счету приступ, но вновь русских ждала неудача. Шведы, как написано было в специальной прокламации для населения Шведского королевства, отбили третью атаку «с наибольшим трудом, так как больше не было гранат и вместо них пришлось пользоваться камнями… ружья также из-за продолжительной стрельбы разрывались, вместе с тем все пули были израсходованы, так что во время происходящей атаки вынуждены были довольствоваться такими, какие можно было обтесать (из кусков металла. – Е. А.), и гарнизон был совсем ослаблен… Тогда все офицеры сделали представление коменданту о невозможности далее обороняться от столь крупной силы, которая снова была готова напасть»⁴⁰.

После совещания комендант постановил сдать крепость русским. Петр, всегда высоко ценивший воинскую доблесть, разрешил гарнизону выйти из крепости «с распущенными знаменами, барабанным боем и пулями во рту (столько военных припасов, по обычаям того времени, разрешалось выносить сдавшимся по договору. – Е. А.), с четырьмя железными пушками». Шведы, сев на суда, ушли вниз по Неве, в Ниеншанц⁴¹. Царь же тотчас приказал начать восстановительные работы в завоеванной крепости, ввел на остров двухтысячный гарнизон, а также переименовал крепость в Шлиссельбург (в переводе с немецкого языка – «Ключ-город»). Как человек XVIII столетия, Петр, склонный к аллегориям, выбрал такое название неслучайно – взятая крепость являлась действительно ключевым пунктом в обороне Ингрии.

Портрет героя на фоне города:
Фельдмаршал Михаил Голицын, или «Прямой сын Отечества»
Екатерина Великая поучала потомков: «Изучайте людей… отыскивайте истинное достоинство… По большей части оно скромно и прячется где-нибудь в отдалении. Доблесть не высовывается из толпы, не стремится вперед, не жадничает и не твердит о себе». Эти слова как будто сказаны об одном из лучших генералов армии Петра I князе Михаиле Михайловиче Голицыне. Потомок древнего рода Гедиминовичей, сын боярина, он начал службу барабанщиком Семеновского полка и с тех пор безмерно полюбил военное дело. Современники в один голос говорили о нем: «Муж великой доблести и отваги беззаветной – мужество свое он доказал многими подвигами против шведов». Особенно запомнился всем поступок Голицына 12 октября 1702 г., когда во главе штурмового отряда он высадился под стенами островной крепости Нотебурга. Когда первые атаки стены захлебнулись кровью, царь Петр, внимательно наблюдавший за штурмом, приказал Голицыну отступить. Однако от Голицына, согласно легенде, пришел дерзкий ответ: «Я не принадлежу тебе, государь, теперь я принадлежу одному Богу». Потом на глазах царя и всей армии военачальник приказал оттолкнуть от берега пустые лодки, на которых приплыл его отряд. Подвиг красивый, поистине античный, в духе спартанцев или римлян!

М.М. Голицын

Да и потом Голицын блистал мужеством, никогда не отсиживался за спинами своих солдат. Он имел обыкновение, как пишет современник, «идя навстречу неприятелю, держать во рту трубку, не обращая внимания на летящие пули и направленное на него холодное оружие». Михаил Михайлович отличился в сражении под Полтавой, а в 1714 г. стал героем завоевания Финляндии, добился нескольких важных побед над шведами, в том числе на море – в Гангутском сражении. Позже, в 1720 г., он, сухопутный генерал, одержал победу над шведским флотом при Гренгаме.
Голицын принадлежал к особому типу генералов русской армии, которых все любили: и солдаты, и офицеры, и начальство. Невысокий, коренастый, с темным от загара лицом, ясными голубыми глазами и породистым носом, он был у всех на виду. Его любили не только за отвагу, но и за «природный добрый ум, приветливое обращение с подчиненными», приятные, скромные манеры, что, как известно, среди генералов достоинство редкое. Да и сам Петр I высоко ценил Михаила Михайловича – какой же государь не любит полководца, из ставки которого никогда не улетает богиня Победы! Он называл Голицына так: «Прямой сын Отечества».
Мы почти ничего не знаем о его семейных делах: конечно, была жена, да и дети, но разве это главное в жизни истинного воина? Как пелось в старинной солдатской песне, «наши жены – пушки заряжены, вот кто наши жены!». Как и многие выдающиеся полководцы, князь Михайло Голицын был наивен и неопытен в политических делах и во всем слушался старшего брата – хитроумного Дмитрия Михайловича. Говорят, что израненный в боях фельдмаршал не смел даже сидеть в присутствии старшего брата – так его почитал… Близость к Дмитрию и сгубила Михаила. После прихода к власти императрицы Анны Иоанновны в начале 1730 г. и роспуска Верховного тайного совета, который возглавлял Дмитрий, фельдмаршал был изгнан из армии и в конце 1730 г. умер – я думаю, от тоски, ведь старый орел в клетке долго не живет.

«Время, время, время»

Позднюю осень сменила зима, и Петр отложил поход вниз по Неве до весны 1703 г. В ту зиму отряды Меншикова, как сообщала газета «Ведомости», нападали на мызы и деревни в окрестностях Кексгольма и захватили «простых шведов мужеска полу и женска 2000» человек. Уже с середины марта 1703 г. Петр был в Шлиссельбурге и спешно готовился к будущему походу. Он боялся упустить время, не хотел, чтобы шведы перехватили инициативу. 6 апреля он писал Шереметеву, что ждет его с полками и что «здесь, за помощию Божиею, все готово и больше не могу писать, только что время, время, время, и чтоб не дать предварить неприятелю нас, о чем тужить будем после»⁴².

23 апреля армия Б.П. Шереметева от Шлиссельбурга двинулась вниз по Неве, по ее правому берегу, и вскоре подошла к Ниеншанцу. Комендант крепости Йохан (Иоганн) Аполлов прекрасно понимал, что силы сторон неравны. Уже в октябре 1702 г. он со своим гарнизоном в 800 человек изготовился к обороне: подготовил все 49 пушки цитадели, а 20 октября приказал поджечь город и казенные склады на берегу Охты. Но русские тогда не пришли, из Риги и Выборга помощи Аполлов не дождался, и 9 апреля 1703 г. он писал королю: «Как только лед сойдет с Невы, противник, вероятно, придет сюда со своими лодками, которых у него имеется огромное количество, обойдет крепость Шанцы и встанет на острие Койвусаари (Березового острова), откуда у него будет возможность препятствовать всему движению по Неве». А 26 апреля Аполлов уже доносил о действиях противника: «Около трех часов он штурмовал бастионы Пая и Сауна. После двухчасового сражения атаку русских отбили… В моем распоряжении 700 здоровых мужчин. Командира полка нет, я сам настолько устал, что меня должны сажать в седло, чтобы я мог проверять построения обороны. Я вижу сейчас, что они идут вдоль берега с развевающимися белыми флагами»⁴³. После неудачного приступа войска Шереметева начали рыть апроши и ставить батареи, следы позиций которых, согласно Н. Цылову, сохранялись еще в 1705 году⁴⁴. 28 апреля Петр I во главе флотилии лодок с гвардейцами проследовал вниз по Неве мимо Ниеншанца, с бастионов тщетно пытались огнем этому воспрепятствовать⁴⁵. Так в самом конце апреля 1703 г. Петр в первый раз оказался в тех местах, с которыми впоследствии навсегда связал свою жизнь. Плавание вниз по Неве имело отчетливо разведывательный, рекогносцировочный характер – русское командование опасалось, как бы флотилия адмирала Нуммерса, базировавшаяся в Выборге, не подошла на помощь осажденному гарнизону Ниеншанцу. Поэтому Петру необходимо было знать о силах и расположении шведских кораблей. Лодки дошли до взморья, шведов видно не было, на Витсаари (Гутуевском острове) Петр оставил заставу из гвардейцев и на следующий день, 29 апреля, вернулся в лагерь под осажденным Ниеншанцем.

Первое морское сражение в устье Невы в 1703 г.

30 апреля русскими была предпринята попытка нового штурма, который гарнизон вновь отбил. Нужно согласиться с теми историками, которые считают, что взятие Ниеншанца было достататочно кровопролитным с обеих сторон. Впрочем, было ясно, что крепость обречена. Поэтому комендант Аполлов, исполнив свой долг, перед лицом этого подавляющего превосходства осадного корпуса противника (особенно после продолжительного, 14-часового обстрела и взрыва порохового погреба⁴⁶), согласился на почетную сдачу. Это произошло 1 мая 1703 г. Согласно условиям капитуляции Аполлов на следующий день, 2 мая, вручил на серебряном блюде городские ключи фельдмаршалу Шереметеву и под барабанный бой вместе с гарнизоном, семьями солдат и офицеров, а также сидевшими в осаде горожанами, покинул крепость⁴⁷. Русские вступили в крепость, был устроен праздничный молебен в Шлотбурге – так переименовал русский царь шведский Ниеншанц. Тогда же состоялся знаменитый военный совет, решивший судьбу Петербурга. Историк Г.Г. Приамурский считает, что между названием стоявшего у истоков Невы Шлиссельбурга («Ключ-город») и названием переименованного после взятия Ниеншанца Шлотбурга («Замок-город») существует устойчивая аллегорическая связь (ключ – замок)⁴⁸. Впрочем, скорее всего, слово «замок» читалось с ударением на первом слоге.

Портрет героя на фоне города:
Фельдмаршал Борис Петрович Шереметев
Когда после очередной военной кампании Шереметев приезжал в Москву или в Петербург его приветствовали как никого другого из генералов Петра I – почти всю Северную войну он был главнокомандующим русской армии, ее старейшим фельдмаршалом! Боярин Шереметев всегда верой и правдой служил государю. Он воевал с турками, татарами, шведами, душил мятежи казаков и стрельцов. Крупный, даже толстый, с бледным лицом и голубыми глазами, Шереметев выделялся среди прочих вельмож своим благородными, спокойными манерами, любезностью и воспитанностью. Петр – государь деспотичный, склонный к непристойным розыгрышам и шуткам над подданными, никогда не позволял себе проделывать их со старым воином.
Однако при всех своих заслугах Шереметев не был выдающимся человеком. Борис Петрович – личность вполне заурядная, неяркая, без воображения и духовных исканий. «Не испытлив дух имею», – признавался он в письме своему приятелю Ф.М. Апраксину. Но зато он обладал другими достоинствами. В нем была та солидная надежность, которая внушает подчиненным уверенность и придает мужество даже в самом жарком бою. Возможно, поэтому Петр и вверил ему свою армию. Шереметеву случалось поступать не так, как хотел государь – человек порывистый и стремительный. Часто царь требовал от Шереметева быстроты, активности, бывал недоволен, когда фельдмаршал мешкал. Письма Петра I к нему полны понуканий и угроз. Но при этом царь не спешил расстаться с Шереметевым. Он знал наверняка, что старый конь борозды не испортит и что российский Кунктатор зря не будет рисковать, не бросится, подобно плебею Меншикову, на авантюры. Шереметев вел «негероическую», но рациональную войну, насколько она возможна в России.
Жизнь этого богатейшего вельможи была тяжелой, изнурительной. Грозный для врагов, он был придавлен страшной ответственностью, все время боялся не только за врученную ему армию, но и за себя. Петр I, используя способности и опыт Бориса Петровича, все-таки чуждался его и не пускал в свой ближний круг. Шереметев вечно страшился прогневить царя, лишиться его милости, пожалований и похвалы. А государеву холопу они всегда так нужны! В письме к секретарю Петра I А.В. Макарову он с тревогой вопрошал: «Нет ли на меня вящего гнева Его величества?» В конце жизни, уже смертельно больной, фельдмаршал боялся, как бы царь не заподозрил его в симуляции, в нежелании судить царевича Алексея Петровича – ведь он в 1718 г. получил строгий указ царя явиться в Петербург и участвовать в суде над наследником. Шереметев слезно умолял, чтобы врачи освидетельствовали подлинность его болезни. Он умер в Москве 17 февраля 1719 г. В завещании он просил похоронить себя в Киево-Печерском монастыре – святом месте, особо почитаемом им. Но государь решил участь покойного иначе: даже последние желания подданных для него ничего не значили. Тело Шереметева привезли в Петербург, и его могила стала первой в некрополе знатных покойников Александро-Невского монастыря. Так, даже смерть старого фельдмаршала, как и прожитая в вечном страхе и трепете его жизнь, послужила высшим государственным целям.

Б.П. Шереметев

Выбрать место, или Прощание со Шлотбургом

Заняв Ниеншанц (Шлотбург), Петр I, по-видимому, поначалу намеревался здесь обосноваться как в Шлиссельбурге. Однако вскоре царю стало ясно, что ни местоположение крепости, ни ее оборонительные сооружения не отвечают критериям тогдашней фортификационной науки. Из Шлотбурга, весьма удаленного от устья Невы, трудно было контролировать самый выход Невы в залив. Тогда и возникла идея строительства более мощной и расположенной ближе к взморью крепости. Замечу, что это не было такой уж новой, оригинальной идеей. Как говорилось выше, об этом думал и Эрик Дальберг. В 1698 г. он писал, что для упрочения шведского господства в устье Невы нужно или перестраивать существующий Ниеншанц, или построить новую крепость при впадении Невы в Балтийское море.

Петр I и его советники, независимо от Дальберга, взвесили оба эти варианта и остановились на втором из них. Произошло это на военном совете в лагере под Шлотбургом 2 мая 1703 г., когда, согласно «Журналу, или Поденной записке Петра Великого», решался вопрос: «Тот ли шанец (Ниеншанц-Шлотбург. – Е. А.) крепить или иное место удобнее искать (понеже оной мал, далек от моря и место не гораздо крепко от натуры), в котором положено искать нового места, и по нескольких днях найдено к тому удобное место – остров, который назывался Люст Елант (то есть Веселый остров)»⁴⁹. Естественно, что окончательному выбору места для крепости предшествовала тщательная рекогносцировка. В источниках есть противоречия относительно времени ее проведения. Из цитированного выше отрывка «Журнала» следует, что поиски начались после принципиального решения военного совета в лагере под Шлотбургом о строительстве крепости в новом месте. Та же версия изложена и в сочинении анонимного автора «О зачатии и здании царствующего града Санкт-Петербурга». Автор этот причудливо сочетал в своем труде легенды и действительно происходившие события. Он упоминает, что Петр плавал в устье Невы 14 мая и «усмотрел удобный остров к строению города»⁵⁰. Отсюда следует, что Петр был на Заячьем острове после занятия русскими Ниеншанца 1 мая 1703 г. Однако известно, что «Журнал, или Поденная записка» писался уже после 1721 г. и мог неточно, как и сочинение анонима, отразить происшедшие события. Зато в другом источнике – «Журнале Кабинетском» за 1703 г., который заполнялся ежедневно подьячими Кабинета Петра I в течение всего его царствования – говорится, что еще во время осады Ниеншанца, «господин капитан бомбардирский (Петр. – Е. А.) изволил осматривать близ взморья удобного места для здания новой фортеции и потом в скором времени изволил отыскать единой остров, зело удобной положением места», на котором и основали крепость⁵¹. Иначе говоря, Петр обследовал это место, уже плывя на Гутуевский остров или возвращаясь с него, то есть в самом конце апреля 1703 г. Впрочем, правы могут быть оба источника – дело было весьма ответственное, и осматривать берега Невы пришлось, видимо, не раз. Впрочем, сколько не смотри – всюду, как писал впоследствие один из первых строителей Петербурга Доменико Трезини, «там были только пустоши, леса и вода»⁵².

Отступление:
Соблазн обмана
Несколько лет тому назад мне показалось, что, благодаря архивисту С.В. Казаковой, я ухватил-таки птицу истории за хвост и теперь станет возможно ответить точно на один из важнейших вопросов истории Петербурга – кто подал мысль основать в устье Невы Петербург; и знать, на кого сетовать, когда месишь грязь со снегом и сгибаешься под ледяным ветром на улицах города. В фондах Российского государственного исторического архива хранится копия грамоты Петра Великого некоему крещеному в православие финну Семену Иванову, который получил от царя награду – урочище Красный Кабачок на Петергофской дороге – за то, что, будучи лоцманом, толмачом и проводником, «указывал где быть корабельному строению и зданию (то есть строительству. – Е. А.) для Санкт-Петербурга». Но, увы, анализ копии грамоты и сопутствующих ей документов убедительно показал, что грамота эта – типичная фальшивка, составленная потомками лоцмана Семена Иванова, и фраза о «здании» – строительстве Петербурга придумана и вставлена, очевидно, подкупленным родственниками канцеляристом⁵³.
Нет, не мог действительно существовавший и награжденный царем за лоцманскую работу Семен Иванов указывать Петру место, где лучше построить Петербург! Основание города явилось не следствием удачной находки Семена Иванова, а результатом продуманного замысла Петра I и многих окружавших его людей. Весной 1703 г. царь, отыскивая место для будущей крепости, тщательнейшим образом осматривал побережье Невы. Он исследовал территорию не один, а в сопровождении различных специалистов – основание крепостей в то время было серьезнейшей наукой, требовало рекогносцировки на местности, анализа чертежей, промеров глубин, обсуждения многих технических вопросов с фортификаторами, артиллеристами и моряками. Скорее всего, прав Феофан Прокопович, который писал в своей «Истории императора Петра Великого», что царь, «сед на суда водныя, от фортеции Канцов по реке Невы береги и острова ея даже до морского устья прилежно разсуждати начал, не без совета и прочиих в деле том искусных»⁵⁴.
Нам известно, что в свите Петра в то время были два специалиста-фортификатора: французский генерал-инженер Жозеф Гаспар Ламбер де Герэн и немецкий инженер В.А. Киршеншейн. Первый делал чертежи восстанавливаемой после штурма 1702 г. крепости Нотебург-Шлиссельбург, рукой же второго сделаны два первых плана крепости на Заячьем острове. До самой своей смерти в 1705 г. Киршеншейн руководил строительством Петропавловской крепости. А.М. Шарымов, вслед за военным историком Ф.Ф. Ласковским, считает, что проект Киршенштейна был положен в основу проекта крепости на Заячьем острове. Он также отводит большую роль Ламберу, продолжателю школы великого Вобана. Неслучайно осенью 1703 г. Ламбер получил в награду орден Андрея Первозванного. Петр никогда не был щедр на награды высшим и единственным орденом России той эпохи, возможно, так он особо отметил заслуги своего генерал-инженера при основании 16 мая 1703 г. крепости на Заячьем острове⁵⁵. Кроме того, после Азовских походов 1695–1696 гг. царь и сам приобрел большой опыт в фортификации – ведь тогда ему пришлось долго выбирать место для основания Таганрога, а также крепости Святой Петр в устье Дона. Неслучайно один из рабочих чертежей крепости на Заячьем острове сделан, как предполагают историки, рукой царя⁵⁶.

Отныне и навсегда

Итак, в конце апреля – начале мая 1703 г. Петр I и его помощники выбрали место для будущей крепости у правого берега Невы на низком острове, известном как Енисаари (в переводе с финского на русский язык – Заячий), или, по-шведски, Люст-Эйланд, Люст-Гольм (Веселый остров). В фортификационном смысле остров был очень удобен для обороны устья Невы – огонь с построенных на нем бастионов перекрывал два основных, сходящихся поблизости от крепости корабельных фарватера по Большой и Малой Неве.

16 мая по старому стилю (27 мая по новому) 1703 г. на этом острове началось строительство крепости. Сначала было решено возвести земляные валы с шестью бастионами (больварками), получившими названия по именам тех приближенных Петра I, которые под личную ответственность наблюдали за ходом строительства. Так же Петр действовал в 1696 г. в Азове и в 1707–1708 гг. в Москве, когда возникла опасность наступления шведов на Москву и потребовалось укрепить стены Белого города. Ближе к карельскому берегу располагался бастион, названный по фамилии воспитателя Петра и судьи Ближней канцелярии Н.М. Зотова (Зотов бастион). Другой бастион увековечил имя ближнего стольника, будущего канцлера Г.И. Головкина (Головкин бастион). Получили «свои» бастионы А.Д. Меншиков (Меншиков бастион), боярин князь Н.Ю. Трубецкой (Трубецкой бастион), родственник Петра по материнской линии К.А. Нарышкин (Нарышкин бастион). Эти последние два бастиона смотрели на Неву вместе с Государевым, или Капитанским, бастионом, строительство которого «поручалось» самому Петру I.

Г.И. Головкин

То, что строительство крепости началось с бастионов, кажется важным и символичным. Видный церковный деятель Гавриил Бужинский, первым воспевший в художественном произведении новый город, писал, что Петербург строился сначала не как город, не как столица, а как стратегический объект, оборонительное сооружение⁵⁷. Для Петра I и командования русской армии именно строительство крепости было делом первостепенной важности. Укрепление устья Невы входило в общий план целостной системы обороны Ингерманландии. Этот план подразумевал оттеснение шведов от обоих берегов Невы, а также строительство оборонительных сооружений на занятой русскими войсками территории.

29 июня 1703 г., в Петров день (то есть в день святых апостолов Петра и Павла), а значит, и в день тезоименитства государя Петра I, произошло важнейшее событие в истории города – он получил имя. До выхода в свет в 1885 г. книги П.Н. Петрова «История Санкт-Петербурга…» ни у кого не было сомнений в том, что 16 мая 1703 г. на Заячьем острове был основан город, который тогда же и получил свое имя – Санкт-Петербург. Вывод этот вытекал из сообщений многих источников, преимущественно позднейшего происхождения. Так, в «Журнале, или Поденной записке» Петра после цитированных выше слов «…Веселый остров» сказано: «…где в 16 день майя (в неделю пятидесятницы) крепость заложена и именована Санктпетерсбург». Примерно о том же пишет в «Истории Петра Великого» Феофан Прокопович: «Когда же заключен был совет быть фортеции на помянутом островку и нарицати ея оной именем Петра Апостола Санктпетебург». В анонимном сочинении «О зачатии и здании… Санкт-Петербурга» подробно описана легендарная история о том, как Петр I 16 мая 1703 г. установил на месте основания города золотой ковчег с мощами Андрея Первозванного, на крышке которого якобы было вырезано: «…основан царственный град Санктпетербург». В конце этой церемонии Петр будто бы сказал: «Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь. Основан град Санктпетербург»⁵⁸.

П.Н. Петров усомнился в том, что город при своем основании был назван Санкт-Петербургом. Он вообще заявил, что город основан не 16 мая, а 29 июня, и именно с этого дня нужно вести отсчет его истории. Петров сделал столь неожиданный для многих вывод потому, что в исторических документах до 29 июня название города не упоминается вовсе, и только с Петрова дня, когда митрополит Новгородский Иов освятил деревянную церковь во имя святых апостолов Петра и Павла на Заячьем острове, в документах появляется название «Санкт-Петербург»⁵⁹. Мнение Петрова было сразу же оспорено коллегами, заявившими, что следует разделять два события – день закладки крепости на Заячьем острове (16 мая) и день наименования крепости (29 июня), как различаются день рождения ребенка и его крестины.

Однако все попытки опровергнуть утверждение Петрова о том, что полтора месяца крепость оставалась безымянной, ни к чему не привели. Обнаружилось, что еще 28 июня 1703 г. Петр I пометил свое письмо: «В новозастроенной крепости» без упоминания ее имени и только 30 июня на письме, полученном им от Т.Н. Стрешнева, проставлена помета: «Принята с почты в Санкт-Петербурхе». 1 июля 1703 г. уже сам царь писал: «Из Санкт-Питербурха», а в письме от 7 июля мы читаем: «Из новой крепости Питербурга»⁶⁰. Историк Н.В. Голицын, пытаясь найти аргументы против точки зрения Петрова, наткнулся на письмо ближнего стольника, будущего канцлера Г.И. Головкина, датированное 16 июля 1703 г., в котором он сообщал своему адресату: «Сей город новостроющийся назван в самый Петров день Петрополь и уже онаго едва не с половину состроили». На письме помета: «Из Петрополя»⁶¹.

Нельзя не заметить, что в приведенных документах город называется по-разному. Это характерно для начального периода его истории: привычное нам имя – название Санкт-Петербург – привилось не сразу. В документах петровской поры он называется и Петрополем, и Питерполом, и S. Петрополисом. И вообще как только не называли город, получивший впоследствии свое классическое название Санкт-Петербург: Санкт-Питербург, Санкт-Петербурк, С. Петерзбург, Санкт-Петер-Бурх, Санкт-Питер-Бурх, Санктпитербурх, Санктпетербург, Санктъпетербург, Питербурх. По письмам и бумагам Петра I видно, что сам царь чаще всего называл город Санкт-Питербурх, останавливаясь на голландском написании и произношении имени Петр как Питер. Кроме того, в его письмах встречаются и такие варианты: St. Питербурх, St. Питеръбурх, Spбурх⁶². В те времена не задумывались о написании топонимов. Только что появившийся Шлотбург писался и как Шлотбурх, и как Шлотбурк. Но более всего коверкали название Шлиссельбурга – ну никак русский язык не справлялся с этим словом: Шлюсенбург, Шлютельбурх, Шлютенбурх, Шлиселбурк, Слюселбурх, Слишелбурх⁶³, что в конце концов привело к упрощенному народному Шлюшину. Непреодолимым для языка русского человека оказалось и название Ораниенбаума – его можно узнать в Рамбове, Рамбоме, Ранибоме, Ранимбоме, Араним-боме⁶⁴. Сам Петр, как известно, и вовсе не ломал голову над подобными вопросами и часто писал так, как слышал: «Ингермоландия»⁶⁵ и т. д. То же самое можно сказать и о названии Петербурга. При этом не совсем ясно, когда на смену голландскому написанию названия Санкт-Питербурх (а также Питер-гоф) пришло немецкое написание Санкт-Петербург (а также Петергоф).

А был ли основатель при основании?

Большинство историков Петербурга, опираясь на «Журнал, или Поденную записку» Петра Великого за 1703 г., утверждают, что 16 мая, то есть в момент закладки крепости, царя на Заячьем острове не было – с 11 по 20 мая он находился в Лодейном Поле. О присутствии государя во время закладки крепости пишет только автор анонимного сочинения ХVIII в. «О зачатии и здании…». В последнее время аноним получил поддержку современного историка – А.М. Шарымова, который, используя архивные документы, предпринял попытку опровергнуть традиционное суждение об отсутствии Петра на Заячьем острове 16 мая и утверждал, что царь там непременно был – не мог пропустить это событие исторического масштаба. Исследователь провел интереснейшие изыскания, но так и не сумел бесспорно доказать, что Петр оказался 16 мая именно на Заячьем острове⁶⁶.

Мне кажется, что нужно различать закладку крепости и ее освящение. Закладка была делом чисто техническим, менее значимым, чем ее освящение. Точно известно, что Петра I не было при основании форта Кроншлот в 1703 г., а потом – крепости и города Кронштадт в 1720 г. Примечательно, что оба раза при закладке отсутствовало и духовенство, непременно участвовавшее во всех государственных торжествах в России. Но зато царь счел для себя обязательным прибыть к моменту освящения и наименования форта Кроншлот весной 1704 г., а также к освящению церкви в 1720 г. в новооснованной Кронштадтской крепости в присутствии духовенства. То, что нам спустя триста лет представляется важнейшим историческим событием – основанием будущей столицы Российской империи, для Петра и его современников в 1703 г. было делом важным, но техническим – закладка крепости, укрепления, не то, что освящение. И вообще, если бы Петербург не стал имперской столицей, вокруг его основания и не было бы никакого «венка легенд», как их нет вокруг основания Таганрога, который также мог стать столицей России. Словом, традиционная точка зрения об отсутствии Петра при закладке крепости на Заячьем острове, по существу, остается неизмененной.

Чье же имя носит наш город?

Не менее важен и другой вопрос: чьим именем назван город – именем святого Петра или именем царя земного Петра Алексеевича Первого? Большинство историков считают, что город назван по имени небесного покровителя. Ведь в 1696 г. прецедент уже был на берегу Азовского моря – там основали форт, названный по имени Святого Петра. Впрочем, в заметке от 4 октября 1703 г., помещенной в «Ведомостях» сказано, что государь основал крепость «на свое государское имянование прозванием Питербургом обновити указал»⁶⁷, то есть назвал крепость своим именем. В этом нет нечего удивительного для страны, где уже были города Царев-Борисов и Романов, а потом возникли Елизаветоград, Екатеринбург, Екатеринослав, Николаев. Но при окончательном, устоявшемся варианте названия города – Санкт-Петербург, – переводимом как «город Святого Петра», приоритет имени святого патрона царя над именем самого царя очевиден. Символично, что на главных (Петровских) воротах крепости после их перестройки в 1717–1718 гг. была установлена фигура Святого Петра с двумя ключами. Иностранец, видевший в 1720 г. трон Петра I, усмотрел, что на нем был вышит орел с регалиями, а также святой Петр с ключами⁶⁸. Все это подкрепляет символические аналогии с Римом – городом Святого Петра⁶⁹.

Отступление:
Первый ледоход на Неве в истории города
Еще один памятный факт из самой ранней, «младенческой» истории города. 3 апреля 1704 г. Василий Порошин, руководивший работами в Шлиссельбурге, писал Меншикову: «У нас тихо и воздух тепл, з дождями, речной лед выше и ниже города прошел и в острог переезжают в лотках, а с озера начал лед иттить с сего числа».⁷⁰ Значит, ладожский лед первый раз в истории города прошел по Неве 4–5 апреля, или же 15–16 апреля по новому стилю.

Наконец, нет окончательного ответа и на вопрос: если Санкт-Петербургом называлась крепость на Заячьем острове, то когда же это название стало обозначать собственно город как населенный пункт. Неясно также, когда сама крепость стала называться Петропавловской. Авторы «Очерков истории Ленинграда» решают эту проблему достаточно просто: «Крепость первоначально свое название Санкт-Петербурх получила 29 июня того же года в церковный праздник Петра и Павла. Позже, когда в крепости был построен собор в честь Петра и Павла, она стала называться Петропавловской, название же Санкт-Петербург закрепилось за городом, возникшим вокруг крепости»⁷¹. Однако этот довольно распространенный вывод принять полностью нельзя. Что такое «позже»? Собор в честь апостолов Петра и Павла построили в 1704 г., и он многие десятилетия назывался: «Церковь апостолов Петра и Павла, что в Санкт-Петер-Бургской крепости», или «В Санкт-Петербургской крепости церковь Петропавловская», или «Церковь Петра и Павла, что в городе»⁷². Сама же крепость при Петре I, да и позже, называлась нередко «Гарнизоном» (вариант «Гварнизон», «Санкт-Питер-Бурский гварнизон»⁷³), или «Городом». В 1728 г. Д. Трезини распорядился перевезти кирпич «из болварка Е.и.в. чрез город в болварк же Зотова»⁷⁴. Так в России всегда называли собственно крепость, детинец, кремль, замок, цитадель. В 1715 г., давая распоряжения о содержании в Шлиссельбургской крепости шведского канцлера графа Пипера, царь разрешил выводить пленника гулять «только в городе и по городу, а за город не выпускать». Коменданту Шлиссельбурга в голову не пришло бы вывозить Пипера на прогулку за пределы острова-крепости в посад на левом берегу Невы. Речь явно шла о прогулках внутри крепостных стен⁷⁵. Крепость на Заячьем острове долго называлась «Санкт-питербурская фортеция» и даже «Санктпитербургская фортификация» (или «Санкт Питер Бургская фортофикация» (1721 г.)⁷⁶), «Крепость» (так было даже в середине 1730-х гг.⁷⁷), а также «Санкт-Питербургская крепость» и «Петропавловская крепость». На изображении 1705 г. есть даже такое название «Isles de Petersborg» (то есть, вероятно, «Остров Петербург»)⁷⁸. В указе 1714 г. о построенной образцовой мазанке на Петербургском (Городовом) острове у Петровского моста сказано, что она стоит «у Санкт-Петербурга близ моста»⁷⁹. Совершенно ясно, что так называлась именно крепость. Как и в истории с названием самого города, это говорит о том, что название крепости устоялось и прижилось не сразу. Разнобой виден не только в документах, но даже в позднейших надписях на надгробиях Комендантского кладбища у стен Петропавловского собора. Умерший в 1814 г. генерал П.А. Сафонов назван «Петропавловской крепости комендантом», а его скончавшийся в 1839 г. коллега Крыжановский назван «комендантом С.-Петербургской крепости»⁸⁰. По-видимому, перенос имени крепости на город и появление у нее собственного названия (по главному собору) происходили постепенно, на протяжении многих десятилетий.

Глава 2
Тревожные годы Петербурга

В первые годы жизни Петербурга было долго неясно, выживет ли юный город или погибнет под натиском неприятеля. Все это время вокруг Петербурга шла война, которая порой подступала к самому его порогу. Русское командование проводило в Ингерманландии довольно сложные войсковые наступательно-оборонительные операции. Наибольшую опасность для Петербурга представляла группировка упомянутого выше генерала Крониорта, стоявшая у реки Систебок (Сестры). 8 июля 1703 г. русские войска во главе с Петром I сумели оттеснить шведов от Сестры на северо-запад. Крониорт отошел в глубь своей территории, к Кексгольму и Выборгу – центру обороны Карельского перешейка и Южной Финляндии.

Сразу же после занятия Ниеншанца началось наступление на южном направлении – армия фельдмаршала Шереметева двинулась к Яму (Ямбургу) и Копорью и в конце мая 1703 г. легко завладела этими слабыми крепостями. Тотчас начались работы по их укреплению – русские не скрывали, что устраиваются здесь надолго. По-прежнему важную роль в обороне русских позиций играл Шлиссельбург. Эту крепость тоже поспешно восстанавливали, укрепляли и достраивали. Сюда же из России стекались первые отряды строителей, которых потом переправляли в Петербург. Для них в Шлиссельбурге построили казармы, госпиталь, магазины и склады с продовольствием⁸¹. Словом, Шлиссельбург в то время был не только ключевым пунктом обороны, но и главным перевалочным пунктом, через который в Ингерманландию шли припасы и люди. Отсюда на судах можно было пройти как до Петербурга, так и до Новгорода. Не будем забывать, что проехать в Петербург посуху, особенно осенью и весной, было очень трудно. 8 апреля 1704 г. голландский гравер И.Г. Шхонебек писал Меншикову из Новгорода, что выехал было в Петербург и даже проехал 15 верст, «но понеже дорога худа и за водою, что она розлилась, не мог проехать, опять воротился в Новгород»⁸². Служилые, государевы люди так поступить не могли и тащились по пояс в грязи в петровский парадиз.

Крепость, ставшая огородом

Жители Ниена, согласно договору о сдаче крепости, либо ушли к Выборгу, либо растворились среди первых петербуржцев. Как уже сказано выше, сам город прекратил свое существование осенью 1702 г., когда Аполлов его сжег, чтобы не позволить русским зацепиться в его зданиях вблизи цитадели. После занятия крепости армией Петра, строения ее были буквально растащены по кирпичику и бревнышку – как только царь решил не усиливать крепость, а строить новую, дома и оборонительные сооружения Ниеншанца пошли в виде материала на строительство первых домов Санкт-Петербурга. Но еще долго в устье Охты возвышались земляные валы бывшей крепости с остатками ее каменных укреплений. При наступлении шведов на Петербург в 1704–1708 гг. их стали рвать пороховыми зарядами, чтобы сократить линию обороны, не дать шведам возможность использовать Шлотбург как плацдарм для наступления на Петербург. Ведь шведские силы находились поблизости от Шлотбурга, на Выборгской дороге – самом опасном для молодого Петербурга направлении. Уже 18 января 1704 г. первый комендант будущей Петропавловской крепости генерал К.Э. Ренне писал Меншикову: «И тот город (Шлотбург. – Е. А.) розрыт». Но из того же письма следует, что в это время там находились какие-то провиантские склады. Ренне пишет, что по 8 января «из Шлотъбурха перевезено [в Петропавловскую крепость] ржи 502, овса 27 четей»⁸³. Возможно, какие-то складские помещения были не в самой крепости, а там, где находился укрепленный лагерь (шанец) русской армии, пришедшей под Ниеншанц в апреле 1703 г. Датский посланник Юст Юль в своем дневнике писал, что «к шанцу этому, говорят, могли подходить вплотную большие корабли для приема и сдачи груза». В декабре 1709 г. Юль записывает, что от бывшей крепости «уцелела часть вала», на котором Петр испытывал мощные взрывные устройства. Они, по словам Юля, «пробили вал на половину его толщи»⁸⁴. На рисунке художника Федора Васильева конца 1710-х гг. Шлотбург напоминает бесформенную груду развалин и земли⁸⁵. В 1718 г. по указу Петра I во внутреннем, укрытом от ветров пространстве между валами бывшей крепости был основан плодовый питомник – «Канецкий огород», которым ведал садовник Летнего сада Г. Фохт. Питомник просуществовал до начала XIX в. Позже территория крепости пошла под застройку⁸⁶. И все же остатки бывшего Ниеншанца еще долго, до начала XX в., можно было заметить в устье Большой Охты. Ныне есть проект увековечить памятным знаком место, на котором был Ниеншанц.

Отступление:
Неизведанное будущее Ниеншанца
Однажды автору этих строк довелось пожить несколько недель зимой в Голландии, в маленьком городке Нарден, под Амстердамом. Таких городков много в Голландии, Германии, Франции. Тиха и размеренна их жизнь, уютны и безопасны их вечерние улицы, приветливо светятся в темноте вывески редких ресторанов и пивных. Вечером, проходя по улочке, сплошь заставленной автомобилями, невольно отводишь глаза от окон: на нижних этажах домов нет занавесок – никто не прячется, честному горожанину нечего скрываться от людей. Вот он сидит в уютном кресле с трубкой в зубах, читает газету, отсветы огня от камина играют на стенах, на ковре лежит вислоухая добрая собака (у них все собаки почему-то с добрыми физиономиями). На длинном цветастом диване с десятком подушечек примостилась его семья – жена, сын и дочка, – смотрят телевизор. Мир спокойный, неведомый…
Но Нарден поразил меня не этим. Представьте себе Петропавловскую крепость – болварки, фланки, батардо, равелины, казематы, мосты, а внутри этого каменного кольца «вставлены» не Монетный двор с кирпичной трубой, а узкие улочки старинного средневекового города, в центре не выложенный грубым булыжником бескрайний плац, а уютная торговая площадь. Она оживает два раза в неделю рано утром, когда со всех концов городка к ней устремляются за провизией и непременно – за цветами хозяйки с корзинками. Рядом – не барочный Петропавловский собор, а могучая церковь периода поздней «пламенеющей» готики, а в теле колокольни еще с XVI в. застряло каменное ядро, посланное осадными пушками войска герцога Альбы.
Нарден занимал важное стратегическое положение на пути к Амстердаму и со времен Альбы он повидал разных врагов. В 1813 г. его даже осаждали русские войска под командованием генерала А.Х. Бенкендорфа. Свою роль он сыграл и в последующих войнах. Укрепления постоянно перестраивали, модернизировали, но вобановские универсальные начала прильнувшей к земле крепости сохранились и в последующие века – равелины, фланки, орильоны, фасы, все как у нас… Теперь гарнизона уже нет, укрепления разоружены, все заросло травой, иногда приезжают туристские автобусы из Чехии – здесь находится гробница великого чешского просветителя Яна Амоса Каменского. И когда длинная громада автобуса с трудом протиснется по узкой улочке и прогремит по чугунному разводному мосту через канал, опять наступает тишина провинциального городка…
Идя по укреплениям и улочкам Нардена, я думал не о Петропавловской крепости, а о Ниеншанце… Физики говорят о параллельности времени, вариантах истории, которая развивается одновременно по нескольким путям за некими невидимыми, недосягаемыми «стенами» пространства и времени. Может быть, там, за этой невидимой стеной стоит наш Нарден – Ниеншанц. В том времени не было никакого Петра I (с трудом образованный ниеншанец вспомнит: «А, это тот самый взбалмашный русский царь, который в молодости поехал в Голландию и случайно погиб в Саардаме, сунув руку в мельничный механизм»), там шведский король Карл XII послушался своего генерал-инженера и перестроил слабые укрепления Ниеншанца по принципам Вобана, и крепость успешно отбилась от многих русских осад, а теперь, во время безмятежного мира, наступившего на этой земле, старинный шведский городок тихо живет внутри бетонного крепостного кольца и по его уютным, провинциальным улицам так хорошо идти вечером из ресторана. Только невольно отводишь глаза от окон: на нижних этажах домов нет занавесок – никто не прячется, честному горожанину нечего скрываться от людей…

Городовое дело многотрудное

Сложность строительного или, как писали тогда, «городового дела» с самого начала состояла в том, что Заячий остров оказался слишком узким для полномасштабной крепости, построенной по законам тогдашней фортификации. Засыпать протоку, отделявшую остров от карельского (будущего Петроградского) берега, и тем самым расширить территорию для крепости было бы опрометчиво: протока служила отличным широким и глубоким естественным рвом. Поэтому территорию крепости расширяли в сторону Невы, так как вдоль ее берега пролегала песчаная коса и глубины были тут невелики. Грунт на этой отмели нашли слишком слабым, так что решили не забивать сваи, а прибегнуть к старому, испытанному способу: использовали так называемые ряжи – сосновые квадратные ящики из бревен толщиной до полуметра. Плотники рубили ряжи на берегу, затем в разобранном виде стаскивали их на кромку берега, там собирали, а потом рабочие наполняли ряжи камнями и грунтом. Скорее всего, участки берега, где ставили ряжи, выгораживали плотинами. Впрочем, возможно, ряжи опускали прямо в воду, на мелководье. Примерно так же делались и первые морские причалы для судов. Вот описание типичного для Петербурга ранней поры строительства пристани в Стрельне в 1721 г.: «К морской пристани десять ящиков дорубить, да вновь срубить семь ящиков и, положа перекладины, в них намостить мосты (то есть настил, дно ящика. – Е. А.), и нагрузить диким камнем, и опустить в море, и около тех ящиков побить сваи»⁸⁷.

Современные архивные изыскания и археологические раскопки показали, что на том пространстве Заячьего острова, куда в первый раз высадился Петр, поместились только Зотов, Головкин и Меншиков бастионы, а для остальных остров пришлось расширять. Когда с 1706 г. вместо земляных бастионов начали возводить каменные, линию южного берега отодвинули еще дальше в Неву. В итоге центральный Нарышкин бастион фактически целиком построен за береговой чертой, то есть «в Неве», а Трубецкой и Государев большей своей частью «вылезают» за линию бывшего берега Заячьего острова⁸⁸. И впоследствие плотины защищали бастионы от воздействия Невы. В начале 1721 г. возле Нарышкина бастиона возвели плотину, в основу которой забивали паженные сваи длиной 4–5 саженей (8–10 м), причем Д. Трезини приказывал забивать их в землю до половины, «а болше 2-х саженей в землю бить не надобно»⁸⁹.

Земляные работы в крепости оказались очень сложными. Сам остров был очень низок и едва виднелся над поверхностью воды. Наводнения дали о себе знать уже летом 1703 г. Как уже сказано, неожиданное повышение воды в ночь с 30 на 31 августа привело к затоплению стройки. Тогда же стало понятно, что крепость заливает при первом же сильном западном ветре – так низко она сидела в воде. В январе 1704 г. первый комендант крепости генерал К.Э. Ренне писал А.Д. Меншикову: «А вода, государь, когда прибывает со взморья, и она в город входит опричь (кроме. – Е. А.) канала в Капитанском (то есть Государевом. – Е. А.), и в твоем (Меншиковом. – Е. А.), и в Трубецком болварках, а в которых местах входит, того не знать, только в тех местах бывает вода небольшая, а больше приходит каналом между больварков Трубецкого и Зотова… для того, что тут в гварнизуне место ниско, а обруб в том месте еще не поставлен для того, что в канале воды много и ставить за водою невозможно»⁹⁰. Если мы посмотрим на план Петропавловской крепости, то увидим, что вода затопляла восточную часть Заячьего острова (между Меншиковым и Государевым бастионами), а также западную часть – между Зотовым и Трубецким бастионами. Крепость напоминала порой севший на мель полузатопленный корабль.

С этим несчастьем боролись, подсыпая в низких местах землю. Использовать грунт с самого Заячьего острова было невозможно, поэтому землю доставляли всеми подручными средствами с близлежащего Городового острова, для чего через протоку устроили мост. Это и был первый в городе мост, получивший позже название Петровский. В том же письме Ренне пишет: «А в которых запасных амбарах была вода, и их подрубают и поднимают выше»⁹¹. Этот способ использовали часто и впоследствии: пол здания поднимался за счет увеличения числа нижних венцов сруба. В итоге периодические подсыпки грунта и подрубы привели к тому, что уровень земли, на котором стоит крепость в настоящее время, на несколько метров выше первоначального⁹².

Посредине крепости, с запада на восток, прорыли канал, который позже обсадили кленами и липами. Он выполнял две задачи: обеспечивал гарнизон водой при осаде и служил для подвоза в крепость материалов и припасов. По-видимому, он должен был еще и осушать низкую часть острова, однако из письма Ренне видно, что канал как раз облегчал воде доступ в крепость. Одновременно с валами и бастионами вдоль канала и в других местах возводили казармы, пороховые погреба, амбары, склады, служебные помещения. Земляные работы на укреплениях стремились закончить в кратчайший срок: уже к середине сентября 1703 г. на бастионах новой крепости установили 300 орудий, в том числе немало шведских трофейных. Пушки везли из центра, а также отливали на Олонецких заводах. Это были плохие орудия. В апреле 1704 г. из испытанных 13 олонецких пушек двойной заряд пороха выдержали только 2, остальные разорвало⁹³.

По некоторым данным, к весне 1704 г. строительство крепости еще не было полностью завершено. Так, из инструкции стольнику Федору Вердеревскому (май 1704 г.) следует, что даже год спустя после начала работ Зотов бастион все еще оставался недостроенным. Вердеревскому поручили Зотов бастион (больварк) «совершить и совсем привесть ему нынешняго лета в отделку против других зделанных болварков на срок августа к 25-му числу ныняшняго 1704 году». Вердеревскому предстояло поднять земляной насыпкой общую высоту бастиона и обложить внешнюю сторону укреплений дерном, как это следует из перечня работ. По обычаю, ему, как всякому начальнику, при неисполнении в срок порученного дела кратко и сурово было обещено «по Ево государеву указу быть на каторге»⁹⁴. 18 июня 1704 г. Вердеревский сообщал Меншикову: «Мой господин! К вашему превосходительству посылаю при сем чертеж здешной крепости Санкт-Петербурка и при том назначено как кавалеру (кавальер – вспомогательное оборонительное сооружение внутри крепости. – Е. А.) быть, такожде трех обрасцов равелины и двух обрасцов фозсабреи (фоссабрея – земляной вал впереди главного вала крепости. – Е. А.)»⁹⁵. Вообще Зотов бастион был все время в «отстающих» – его перестроили в камне последним и еще в 1728 г. он назывался «Земляной»⁹⁶.

Отступление: Плод «архитектуры милитарис»
Естественно, что при строительстве крепости на Заячьем острове Петр велосипеда не изобретал, а использовал достижения тогдашней «архитектурис милитарис», или фортификации – науки о строительстве крепостей. Богом тогдашней военно-строительной науки был великий французский фортификатор и инженер Вобан (1633–1707 гг.). Даже если бы мы ничего не знали о подготовившем при участии царя проект крепости на Заячьем острове французском генерал-инженере Жозефе Гаспаре Ламбер де Герэне, то вряд ли ошиблись бы, сказав, что он был учеником или последователем Вобана. Такими, как Петербург, низкими, как бы прижавшимися к земле крепостями была усеяна вся тогдашняя Европа. Сверху крепости эти выглядели как вытянутый овал с бастионами, которые в век огнестрельного оружия заменили старинные башни.
Пятиугольные бастионы были опорными пунктами обороны крепости, их строили по строгим законам оборонной инженерии: в центре – повернутая к противнику фронтальная сторона укрепления («фас»), с боков ее подпирали две стены («фланки»). Впрочем, фасов могло быть и больше, как и фланков, – все зависело от места и целей строительства крепости. Так и возникал угловой пяти-шестиугольник, называемый «люнет», а по-русски – «мысок», или «оголовок». Фасы, то есть лобовые части люнета прорезались амбразурами – боевыми оконными проемами, которые расширялись внутрь помещения в толще крепостного вала – каземата. Через амбразуры крепостные пушки обстреливали противника. Сами казематы образовывали две параллельные крепостные стены, перекрытые сверху мощными балками. Над Головкиным бастионом возвышался кавальер – сооружение, с которого можно было далеко обстреливать окружающую местность. Фланки бастиона соединялись куртинами. Перед ними для укрепления обороны возводились равелины, напоминающие бастионы, а также кронверки, более укрепленные земляные сооружения. Кронверк строили на самом опасном для обороны крепости направлении – там, откуда противник легче всего мог подойти к крепости. Вобановы крепости со всех сторон окружала вода. Их строили либо на острове (как Петербург), либо водной преградой становились близлежащие озера, болота, низины, которые наполнялись водой. В итоге любая вобановская крепость оказывалась островной.
Между кронверком и крепостью, а также между бастионами и равелинами прокапывали рвы, а чтобы враг не проник в такой ров извне, строили бастардо – плотину, перемычку с воротами для прохода своих судов и турелью – башенкой, с которой велся огонь по судам и лодкам противника.

Проектный план крепости Ниен. Май 1644 г.

Но вернемся на Заячий остров. Первоначально крепость там была земляной. Иначе говоря, ее укрепления были насыпными, а внешняя сторона фасов и фланков выкладывалась дерном. 30 мая 1706 г., в день своего 34-летия, Петр положил первый камень (мраморный куб) в основание Меншикова бастиона⁹⁷. Так началось каменное «одевание» крепости. С 1705 г. развернулись работы и на Карельской (Петербургской) стороне. Здесь по французским образцам подобных сооружений строился Кронверк, который огнем со своего бастиона и двух полубастионов был готов отразить нападение неприятеля с Выборгского направления – ведь с этой стороны протока была довольно узкая⁹⁸.

Одновременно от Кронверка к берегу Большой Невки протянулась система временных укреплений – палисад со рвом и рогатками (врытыми в землю заостренными кольями). Такие же рогатки были поставлены и возле Адмиралтейской крепости в 1705 г. Рогатки на Городовом острове установили уже в начале 1704 г. В ответ на беспокойство Меншикова Ренне писал 18 января 1704 г.: «Рогатки около города и кораблей (стоявших в протоке. – Е. А.) поставлены»⁹⁹. Раньше, в 1703 г., на оконечности (стрелке) Васильевского острова соорудили батарею, которая вместе с артиллерией крепости на Заячьем могла вести перекрестный огонь по неприятельским кораблям, которые пытались бы пройти мимо как по Большой, так и Малой Неве. Позже, в 1709 г., Петр, как установил историк крепости С.Д. Степанов, задумал создать на юго-западной оконечности Заячьего острова перед Трубецким бастионом еще один кронверк, о чем царь писал Р.В. Брюсу, однако проект осуществлен не был¹⁰⁰.

Тяжелый замок на невских дверях, или «В Петербурге спать будем спокойно»

Для того чтобы вообще не пропускать вражеские суда в устье Невы (не будем забывать, что тогда шведы господствовали на море, и несколько первых кораблей Балтийского флота жались к бастионам Петропавловской крепости), было решено построить укрепления вблизи острова Котлин. От южного берега Финского залива в сторону острова тянулась песчаная отмель. Далее шел глубокий узкий фарватер. На оконечности этой отмели зимой 1703/1704 гг. заложили форт Кроншлот, а затем стали укреплять батареями сам остров Котлин. Необходимость строительства форта в этом самом узком месте фарватера между Котлином и мелями материкового берега ни у кого не вызывала сомнений. По крайней мере сидевший в шведском плену русский посланник князь Яков Хилков тайно извещал царя из Стокгольма: «Получены радостные известия о взятии Канцев, если в Котлиных островах будет сделана крепость, никакой корабль не пройдет к Канцам»¹⁰¹.

Вид «Кроншлотской башни»

План начали осуществлять, как только эскадра адмирала Нуммерса, крейсировавшая около Котлина, отправилась зимовать в Выборг. 10 октября 1703 г. Петр вышел на яхте в Финский залив и промерил глубины у Котлина. Тогда и было решено строить форт, модель которого царь позже прислал из Воронежа Меншикову, оставшемуся в Петербурге. Форт строился так же, как и бастионы Петропавловской крепости – с помощью ряжей. Лишь только залив замерз, солдаты Толбухина и Островского полков (тогда полки назывались по именам командиров) стали рубить прямо на льду деревянные ящики (3 м в высоту и почти 10 м в длину и ширину), которые потом притопили на мели и наполнили камнями. На этой основе был сооружен форт – трехэтажная деревянная башня, на которой установили 14 орудий. В мае 1704 г. в присутствии царя новгородский архиепископ Иов освятил форт и нарек его Кроншлотом, «сиречь Коронный замок» (перевод со шведского). Коменданту форта была дана инструкция: биться «хотя до последнего человека».

Кроншлот напоминал непотопляемый корабль того времени. Впрочем, сходство с кораблем усиливалось тем, что построили его из дерева, следовательно, он боялся огня. Поэтому в инструкции коменданту форта давалось довольно непривычное для комендантов крепостей предписание: «5. Зело надлежит стеречься неприятельских брандеров», то есть специальных судов, наполненных смолой, нефтью и порохом, которые направляли на корабли противника и затем поджигали. Инструкция предупреждала, что такие суда можно отличить по крюкам на их реях. Крюки были нужны для сцепки с кораблями противника. Заодно нужно было иметь в виду, что «также и своего огня подобает опасатись множества ради дерева»¹⁰². Тогда же напротив форта на самом Котлине соорудили артиллерийские батареи – основу будущей крепости Кронштадт. С тех пор до наших дней ни один вражеский корабль не прошел между артиллерийской Сциллой и Харибдой Кронштадта и Кроншлота.

Русские быстро осваивали Котлин. Появление первых русских кораблей вблизи него осенью 1703 г. вызвало панику у местного населения. В конце февраля 1704 г. солдаты захватили крестьянина-чухонца по имени Мартын. Под пытками он признался, что живет в котлинской деревне Аллиль (в другом месте допроса записано – Оллиле) и что «отец ево и мать на Березов остров выехали с Котлина-острова на кораблях в то число, как государевы люди на тот остров приходили». Мартына перехватили когда он шел по льду с Котлина на соседние Березовские острова к родителям предупредить об опасности, которая поджидает их дома – «идут государевы люди на Котлин остров и на железные заводы (будущий Сестрорецк. – Е. А.)»¹⁰³. Позже население Котлина полностью сменилось, через несколько лет там жили сплошь переселенцы. 16 июня 1706 г. на Котлине в присутствии Петра состоялось освящение деревянной церкви, «и веселились довольно на Котлином острове»¹⁰⁴.

Адмиралтейский двор, или Верфь под боком

5 ноября 1704 г. Петр присутствовал при закладке Адмиралтейства, после чего, как записано в Походном журнале, «были в Остерии и веселились»¹⁰⁵. Из документов неясно, когда началось строительство Адмиралтейской крепости, опоясавшей с трех сторон первую петербургскую верфь – «Адмиралтейский двор». Некоторые историки считают, что и здание Адмиралтейства, и крепость начали строить одновременно¹⁰⁶, однако из письма Меншикова И.Я. Яковлеву, отправленного в конце июля 1705 г., следует иное: «А ныне для прихода неприятельского велено сделать около Адмиралтейского двора палисады и вал земляной»¹⁰⁷. Это позволяет отнести начало строительства собственно крепости к лету 1705 г. К середине ноября того же года стройка была закончена – крепость имела валы и пять бастионов, вооруженных сотней пушек.

Въезд в крепость находился в центре южной куртины. К нему вел подъемный мост через сухой ров. Уже тогда на главном здании был установлен шпиль – шпиц¹⁰⁸. Адмиралтейская крепость являлась, в сущности, лишь кронверком, ибо со стороны Невы укреплений не было. Здесь на обширном дворе Адмиралтейства строили корабли.

Корабли же были очень нужны для обороны устья Невы. 7 мая 1703 г. двум отрядам русских лодок под командованием Петра I и А.Д. Меншикова удалось захватить на взморье два небольших шведских судна (заметим, что, вопреки убеждению Петра I, подобное уже случалось в этих местах: в 1656 г. во время Русско-шведской войны, воевода П. Потемкин захватил у Котлина шведскую галеру), но этих судов было явно мало для полноценной морской обороны устья Невы. Поэтому Петр сразу после падения Ниеншанца поспешил в Лодейное Поле, где заработали первые верфи, и уже 20 мая царь вернулся по Неве в Шлотбург, держа свой флаг на 24пушечном фрегате «Штандарт». К лету 1704 г. в Петербург пришли первые из построенных на верфях у реки Сясь судов.

Мазанковое Адмиралтейство. 1704 г.

Об этом 7 июля 1704 г. Роман Брюс сообщил Меншикову. Он писал, что бригантины и скампавеи (род галер) со смешанными русско-греческими экипажами прибыли в Петербург¹⁰⁹. О срочной достройке судов на Олонецкой верфи сообщал и главный распорядитель кораблестроительных работ И.Я. Яковлев. Там строили сразу семь 24-пушечных фрегатов, 10 шняв, 4 галеры, при этом в письме Меншикову (июль 1704 г.) Яковлев жаловался, что «невольников в гребцы у нас малое число, а надобно в прибавку многое число». Весла для галер на реке Луге делал Иван Татищев¹¹⁰. Но при этом не будем преувеличивать успехи Петра-кораблестроителя. Его флот был так слаб, а морская блокада шведов так сильна, что они не давали русским и носа высунуть в море за Котлин. После первых успехов началась полоса неудач. До флота руки не доходили. Как писал весной 1707 г. вице-адмирал Крюйс Петру I, «морское дело здесь в два года так унизилось, что чуть вконец не разорилось»¹¹¹. И вообще, для Санкт-Петербурга наступили тяжелые годы обороны и ожидания вестей из Польши и Украины, где полыхал огонь войны.

Отступление: Отчего галера – каторга?
Довольно скоро Петр понял, что здесь, в восточной части Балтийского моря, среди мелей и островков лучше всего пригодятся галеры. Собственно с галер начался русский флот и в Азовском море. Зимой 1696 г. первая 32-весельная голландская галера в разобранном виде была доставлена из Голландии в Архангельск и перевезена в Преображенское, где она стала образцом для изготовления других галер Воронежского флота. Их также в разобранном виде перевозили в Воронеж и там уже собирали. Однако голландские галеры при использовании на Балтике по каким-то причинам Петру не понравились, и он стал привлекать в Россию средиземноморских галеростроителей – венецианцев, греков, славян с Адриатики. Особенно много было приглашено греков. Их зазывали русские эмиссары за границей, а в Петербурге их селили в Адмиралтейской слободе и с годами греки надолго укоренились в Петербурге. (Как не вспомнить стихи Иосифа Бродского: «Теперь так мало греков в Ленинграде, что мы сломали Греческую церковь».) С 1712 г. западнее Главного Адмиралтейства, в том районе Адмиралтейского острова, который позже называли Голландией, был основан Галерный двор. Памятью о нем является современная Галерная улица, в советское время надолго «перекрашенная» в Красную. Строили там галеры сразу на 50 стапелях – степень унификации в галерном строительстве была довольно велика и строительство галер напоминало сборку заранее приготовленных по шаблонам элементов. Для русского флота строили большие галеры (их было немного) и скампавеи и полугалеры – малые галеры (их было большинство). Большие галеры имели по 20–30 банок – скамей, на которых сидели по 6 гребцов (на весло), итого гребцов на галере было не менее 120 человек. Скампавеи имели не более 15–19 банок с пятью гребцами на банке. Наиболее удобными для боевых действий были признаны скамповеи и полугалеры «турецкого маниру», точнее – греческого типа, рассчитанные на плавание по мелководью. Их особенно много строили в начале 1710-х гг., что обеспечило русскому флоту победу над шведами при мысе Гангут. Галеры одного типа называли схожими именами. Так, в 1713 г. известны 83 «рыбных» названия скампавей: «Осетр», «Лещ», «Карась» и т. д. А в 1725 г. в поход против Дании готовили целую «стаю птиц»: «Ласточка», «Стриж», «Кулик», «Жаворонок» и т. д. – почти полсотни «пернатых»¹¹². Число построенных галер ни на Галерном дворе, ни на других галерных верфях точно никем не подсчитано – речь идет о сотнях судов. Из галерных мастеров наиболее часто в документах упоминаются греки Стоматий Савельев, Дмитрий Муцин, Константин Юрьев, Юрий Русинов (по-видимому, из славян). Они строили скампавеи и полугалеры «турецкого маниру». Венецианские мастера во главе с Дипонтием делали галеры того типа, который был принят в венецианском флоте. С 1716 г. началось строительство галер французского типа, которые отличались от венецианских лучшими мореходными свойствами – они имели поперечные ребра жесткости. Среди французских мастеров упомянут мастер Клавдий Ниулин. Французские галеры были очень большими – некоторые из них были рассчитаны на 300 гребцов¹¹³.
Галера имела другое название – «каторга». Оно впоследствии стало официальным названием одного из самых тяжких видов наказания преступников. Это неслучайно – судьба гребцов-невольников на галерах была ужасна. Они были прикованы за ногу к палубе галеры возле своей банки. Между банками на войлоке или на куске кожи они и спали. Сидевшие на банке управляли одним веслом. Весла делали из березовых стволов. К концу весла приделывали деревянный брус с выточенными в нем ручкам. Только загребной держался за конец весла, обработанный под человеческую руку. Сложнее всего при гребле было координировать движения всех весел так, чтобы не нарушалась синхронность движений – при сбое ритма весло било в спину сидящим на передней банке, и вскоре совершившие ошибку сами получали удар в спину от сидящих позади них. Самая тяжелая гребля была на больших веслах, находившихся в центре. Банки здесь так и назывались – «адовы» (банко ди инферно). Обучение гребцов проходило на суше на специальных (как бы сейчас сказали) тренажерах, и целью учебы было довести слаженные движения каторжан до автоматизма. Команду гребцам отдавал с помощью свистков особый командир гребцов – комит. Гребля могла продолжаться без перерыва по многу часов. При этом опытные гребные команды делали более 20 взмахов в минуту. Существенную помощь гребцам мог оказать попутный ветер – тогда на галере ставили довольно большие прямые паруса. Чтобы не допустить обмороков от голода и усталости гребцам клали в рот кусок хлеба, смоченный в вине. Обычно же на шее каторжника висел кусок пробки – кляп. Его засовывали в рот по особой команде «Кляп в рот», которую давали приставы – охранники. Они постоянно расхаживали по проходу на палубе. Делалось это для того, чтобы не допустить лишних разговоров. В руках пристава был бич, который он сразу же обрушивал на зазевавшегося или усталого каторжника. Его могли забить до смерти, а потом, расковав, выбросить за борт. На корме галеры были установлены пушки, и некоторые из них были заряжены картечью и обращены к гребцам – на случай бунта. В шторм или в морском бою гребцы гибли вместе с галерой.

Русские галеры. Гравюра «Сражение у мыса Гангут» А.Ф. Зубов. 1714 г.

Верфь в расчете на строительство больших кораблей была необходима Петру именно в Петербурге – глубины и пороги не позволяли строить такие корабли выше по Неве и в других местах. Первые суда – а это были, скорее всего, галеры и скампавеи – начали делать в городе сразу же после возведения Адмиралтейства. На берегу Невы были сооружены не просто стапели, а, по примеру Остенбурга в Амстердаме, целый городок из различных мастерских и складов для хранения всего необходимого флоту («Голландия»). В 1707 г. Петр заложил 16-пушечную шняву «Лизет» – любимое судно царя, ласково называвшего ее «Лизеткой». Возможно, имя шнявы получила и дочь царя Елизавета. В 1716 г., к прискорбию царя, во время шторма неподалеку от Копенгагена «Лизет» была выброшена на скалы и погибла. Царь приказал срубить с кормы судна вырезанный там автограф его руки¹¹⁴. В 1709 г. на верфи был заложен первый 54-пушечный корабль «Полтава». Так что крепостные сооружения Адмиралтейства защищали и город, и «деток» – так ласково Петр называл построенные им корабли. С годами в Адмиралтействе развернулось строительство крупных, многопушечных кораблей. К концу жизни Петром была утверждена программа создания фактически нового флота, состоявшего из множества невиданных на Балтике 90–100-пушечных кораблей.

Шведские мечты о реванше

Но до этого в описываемый период было далеко. Дай Бог было справиться с мелкими шведскими судами, которые не давали русским выйти в море из Финского залива! Нужно учесть, что после неудачных для шведов кампаний 1702 г. (потеря Нотебурга и контроля за Ладогой) и 1703 г. (потеря Ниеншанца, Копорья, Ямбурга, укрепление русских по всему течению Невы) шведское командование оживилось, наконец-то поняло всю серьезность своего положения в Восточной Прибалтике. Угроза нависла непосредственно над Нарвой и Иван-городом, отъезжать от стен которых из-за дерзких действий русских вооруженных партий стало небезопасно. Уже в 1703 г. из Ревеля, согласно «Ведомостям», местный корреспондент писал: «И о том печалимся, что Москва уже укоренилась в земле нашей взятьем Ноттебурга, и Канец, Ямы, Капуннер (Копорье. – Е. А.), крепкие городы своими людьми осадили и с сильным войском впредь идти намерены во Ингерманландскую землю и уже готовы стоять»¹¹⁵. Думаю, что в сообщении отражаются реальные настроения населения Лифляндии, Эстляндии и Финляндии, оставленного своим королем перед огромной и активной русской армией. Весной 1704 г. русские разъезды были в десяти милях от Дерпта, они сожгли и разграбили окрестные земли так, что «люди зело бегут в земле той и сказывают, что многие огни везде видны, и опасаются, что московские войска нападение учинят в Лифляндию», что и произошло уже ближе к лету¹¹⁶. Конечно, на местных жителей производили особо тяжелое впечатление лихие и крайне жестокие набеги башкир, татар и запорожцев, входивших в состав иррегулярных войск. И тогда, и впоследствии жителям тихих городов Европы казалось, что вернулись времена Атиллы и Чингисхана. Пользуясь предоставляемой им свободой «поиска» на территории противника, татары и башкиры нападали на хутора и деревни, разоряли их дотла, а жителей и скот угоняли¹¹⁷.

Отступление: «Чухна не смирны…»
Не забудем, что Петр и первые петербуржцы были пришлыми, новыми людьми. Было бы неверно думать, что местное население (в том числе и русское) единодушно и радостно приветствовало приход армии Петра I. Сюда, на берега Невы, за ближний пограничный рубеж, из России бежали во множестве помещичьи крестьяне и холопы. Приветствуя завоевание Ниеншанца, А.А. Виниус писал 12 мая 1703 г.: «Веселитеся, российскиа под гнетом железным шведские неволи стонящие людие, яко прииде избавление ваше»¹¹⁸. На самом деле все было как раз наоборот. Жизнь беглецов под шведским владычеством не была особенно тяжелой, поэтому приход русской армии не обрадовал их – беглые знали, какие длинные руки у сыщиков, которых нанимали помещики для поиска непослушных холопов и крестьян. Вообще в Ингрии, крае суровом, жили люди своевольные. Шведский генерал-губернатор Ингерманландии Йёран Сперлинг, не раз сталкивавшийся с упрямством местных жителей, которые не хотели платить некоторые налоги и дерзко жаловались на администрацию самому королю, писал: «Народ здесь своенравный как в сельской местности, так и в городах, и он, конечно, требует некоторого наказания»¹¹⁹. Не будем также забывать, что военным действиям непременно сопутствовали насилие и грабежи. Русские солдаты грабили «свейские пределы», тем же занимались шведы, вторгаясь через границу на русскую территорию.
В своих челобитных крестьяне нескольких погостов Водской пятины Новгородской земли жалуются, что «неприятельские шведские воинские люди приходили в твою, государь, сторону, в Водскую пятину… церкви Божии и помещиков наших домы и деревни пожгли и разорили без остатку, и хлеба стоячие и молоченые вывезли, и скот всякий выгнали, и крестьян побили и поранили и в полон поимали»¹²⁰.
Русское воинство в этом мало отличалось от шведского – в те времена война без грабежей и насилия была невозможна. И хотя Петр требовал, чтобы солдаты щадили население «отчин и дедин» («В Ижорской земле никакого разорения не чинить»), указы царя, как видно из документов того времени, не исполнялись. Отток местного населения из Ниена и его округи начался, как уже сказано, еще осенью 1702 г. Январские 1703 г. «Ведомости» опубликовали сообщение из Ниена от 16 октября 1702 г.: «Мы здесь живем в бедном постановлении, понеже Москва в здешней земле зело недобро поступает и для того (в смысле – поэтому. – Е. А.) многие люди от страху отселе в Выбурк и в финляндскую землю уходят, взяв лучшие пожитки с собою».

План Петербурга. 1705 г.

Те, кто не поступил так благоразумно вовремя, несомненно, вскоре раскаялись в своем легкомыслии и недальновидности. Из дел, отложившихся в шведских архивах, известно, что русские солдаты грабили и убивали жителей, устраивали на них охоту, прочесывая окрестные леса вокруг брошенных ими деревень и мыз. Весной 1702 г. суд в Ниене рассматривал дело Лизы Куукка, задушившей своего младенца. Оказалось, что она вместе с жителями своей деревни Нахкала (на реке Славянка, бежала в лес и спряталась вместе с другой женщиной под верхушкой поваленной сосны. Однако солдаты обнаружили товарку Лизы и убили ее тремя выстрелами. Лизу же с ребенком под сосной они не разглядели. «Лиза спаслась, но была вынуждена сильно прижимать ребенка к груди, чтобы он не плакал и не раскрыл их убежища. Когда опасность миновала, Лиза увидела, что ребенок задохнулся». Так записано в судебном деле. Однако суд снял с женщины обвинение в предумышленном убийстве ребенка из-за форсмажорных обстоятельств ¹²¹. Тех, кого не убили солдаты, ждала тяжелая участь. Известно, что как раз в 1702–1704 гг. в России понизились цены на полоняников – тех военнопленных и мирных жителей прибалтийских городов и мыз, которых приводили из захваченных городов и продавали как рабов русские офицеры и солдаты, а особенно запорожцы, татары и башкиры – воины, наиболее безжалостные и опытные в захвате и перепродаже «полона». Как писал путешественник де Бруин, «14 сентября (1702 г. – Е. А.) привели в Москву около 800 шведских пленных, мужчин, женщин и детей. Сначала продавали многих из них по 3 и 4 гульдена за голову, но спустя несколько дней цена на них возвысилась до 20 и даже до 30 гульденов. При такой дешевизне иностранцы охотно покупали пленных, к великому удовольствию последних, ибо иностранцы покупали их для услуг своих только на время войны, после которой возвращали им свободу. Русские тоже покупали многих из этих пленных, но несчастнейшие из них были те, которые попадали в руки татар, которые уводили их к себе в рабы, в неволю – положение самое плачевное». Картина эта мало изменилась и впоследствии. Ю. Юль, находившийся в Петербург в 1710 г., уже после взятия русскими Выборга сообщал, что «в Петербурге женщины и дети повсюду продавались задешево, преимущественно казаками»¹²².
Бегство населения из Ингрии шло, несмотря на распоряжения Петра о рассылке по всей Прибалтике предупредительных извещений о том, что солдатам русской армии насилия запрещены, что «все бесчинства против (то есть в нарушение. – Е. А.) указу его учинены» и что тех из местных жителей, кто останется на месте и будет просить защиты государя, царь «от всех податей и налогов свободит»¹²³. Но это не успокаивало местное население. С началом кампании вокруг Ниеншанца русские войска столкнулись даже с сопротивлением мирных жителей. В мае 1703 г. фельдмаршал Б.П. Шереметев, главнокомандующий армией, писал Петру об ижорянах: «Чухна не смирны, чинят некия пакости и отсталых стреляют, и малолюдством проезжать трудно, и русские мужики к нам неприятны: многое число беглых из Новгорода и с Валдая, и ото Пскова, и добры они [более] к шведам, нежели к нам»¹²⁴.

В планы шведского командования на 1704 г. входили как оборонительные, так и наступательные операции. Шведам нужно было во что бы то ни стало удержать оставшиеся в их руках опорные пункты обороны – Нарву, Выборг, Кексгольм – и попытаться сбить русских с линии Шлиссельбург – Петербург – Кроншлот. От разведчиков и перебежчиков они знали, что Петербург стал уже мощной крепостью. В донесении командующего армией в Финляндии генерала И.Г. Манделя от 24 июля 1704 г. отмечено: «Петербург очень хорошо основан и укреплен; его положение таково, что он может стать одновременно и сильной крепостью, и процветающим торговым городом; если царь сохранит его в течение нескольких лет, то его власть на море станет значительной»¹²⁵. Как раз этого шведы не хотели допускать.

Между тем русскому командованию приходилось держать ухо востро – на севере противник стоял за рекой Сестрой, то есть весьма близко от Петербурга. Здесь шведы опирались в своих действиях на свою мощную крепость Выборг. Шведская Нарва «висела» с другого, южного фланга обороны русской Ингерманландии. Новое, более серьезное столкновение русских и шведских сил под стенами Нарвы становилось неизбежным. Как писал в марте 1704 г. Меншикову П.М. Апраксин, по его сведениям, «в Нарве все прежнее, живут во многом страхе»¹²⁶. 24 января 1704 г. полковник А. Балабанов сообщал Меншикову о поимке в Ямбурском уезде «шпика», которого генерал И.И. Чамберс «приказал… при себе пытать и [тот] с пытки сказал: “Послал-де ево из Ругодива (Нарвы. – Е. А.) генерал-маэор ругодивской (комендант Горн. – Е. А.) для проведыванья [по] деревням силы конных и пехотных полков, что в которой деревне стоит“»¹²⁷. Опасения коменданта Горна были не напрасны: в начале апреля 1704 г. отряд драгун, форсировав Нарову, перешел на эстляндскую сторону и устроил страшный погром по Ревельской дороге: были сожжены мызы и деревни, убиты около 200 человек, а 15 апреля русские драгуны напали на караульню у самого рва Иван-города, уничтожив шесть караульных солдат. Нападавших пришлось отбивать орудийным огнем с бастионов крепости¹²⁸.

Со своей стороны, русские тоже опасались неожиданных действий противника. Заняв Ингерманландию, они унаследовали от шведов обширное пространство вдоль побережья Финского залива, которое следовало оборонять или хотя бы контролировать. Войска были сначала сосредоточены в Ямбурге, Копорье и на Дудергофских высотах – здесь, как уже сказано выше, при шведах были оборонительные укрепления в Дудергофской мызе. В Ямбурге стоял П.М. Апраксин, в распоряжении которого было 2456 человек, но воевода считал, что этих сил для сопротивления шведам ему недостаточно¹²⁹.

С приходом зимы у русских возникли новые проблемы. Генерал князь А.И. Репнин, под началом которого было пять полков (четыре тысячи солдат), держал штаб в Дудергофе. Он писал в феврале 1704 г. Меншикову: «А ныне для опасения, что море стало и чтоб не не было приходу неприятельскова чрез море (по льду. – Е. А.) на те станцы[и] из Ругодева и Выбору (Выборг. – Е. А.), которые мои полки солдацкие стояли от моря за Копорьем кругом Дудергофской мызы, все я перевожу и ставлю на станцыях подле моря в самых крайних деревнях». Обеспечить непрерывность цепи «станций» – постов вдоль берега залива – было трудно: «А деревень много было, в которых солдатам и драгуном не досталось стоять»¹³⁰.

Синие мундиры на Выборгской дороге

Летом 1704 г. шведы предприняли нападение на Петербург. Они действовали двумя группировками – одна двигалась по Выборгской дороге, а другая (военно-морская) приблизилась к Котлину. 9 июля 1704 г. обер-комендант Петербурга Роман Брюс срочно сообщил находившемуся под Нарвой А.Д. Меншикову: «Сего июля 9 числа… пришло к Котлину острову неприятельских судов с 30, да при них мелких немалое число, и из них одна шкута (шхуна. – Е. А.) выбегает за остров к урочищу к Лисьему Носу, а в которых местах те их суды стоят, послан к вашей милости чертежик». В тот же день посланный по Выборгской дороге отряд драгун и запорожских казаков полковника Бахметева за восемь верст от реки Сестры неожиданно для себя наткнулся на мощную группировку противника под командованием генерала Манделя, которая двигалась к Петербургу. Люди Бахметева «от великой их пушечной стрельбы понуждены [были] уступить» и бежать назад. Противник преследовал Бахметева около 20 верст, пока русская конница не рассеялась по лесам.

Роман Брюс, оценив и соспоставив эти факты, был очень встревожен. Он писал Меншикову, что «неприятель… силен гораздо», и беспокоился за безопасность Петербурга¹³¹. Меншиков тотчас попросил главнокомандующего русской армией Георга Бенедикта Огильви перебросить часть войск к Петербургу для усиления его гарнизона. Но Огильви, не желая ослабления главной армии, предложил Меншикову лучше подумать о том, как собрать рассеянную шведами конницу Бахметева. Однако Брюсу не пришлось прибегать к решительным действиям – уж очень неорганизованно и бестолково действовали шведы.

23 июня их полки, шедшие от Выборга, форсировали Малую Невку и оказались на Каменном острове, затем вышли к Ниеншанцу. Вместо того чтобы оттуда атаковать Петербург, Мандель оставил у Ниеншанца часть войска, а с основными силами двинулся к Шлиссельбургу. Однако подойти к нему по каким-то причинам шведам не удалось¹³². Еще хуже действовали шведы, приплывшие на кораблях. Их разведка не смогла установить даже самого факта строительства форта Кроншлот. Поэтому кроншлотские постройки оказались неприятным сюрпризом для шведской эскадры – ведь в октябре 1703 г., когда корабли шведов уходили из устья Невы на зимовку, здесь ничего не было! Эскадра попыталась обстрелять из корабельной артиллерии Кроншлот, но из-за дальности дистанции, шведские пушкари не сумели ни разу попасть в его укрепления¹³³. Неудачной оказалась и попытка высадить десант на Котлине, после чего корабли шведов ушли в море. 24 июля 1704 г. Брюс писал Меншикову: «С Кронъшлота ведомости, что неприятельские корабли отошли из виду вон»¹³⁴.

И все же, вопреки шведской угрозе, первый год жизни нового города прошел под знаком продолжавшегося наступления русской армии. В целом инициатива и существенный перевес сил были и тогда у Петра I. В летние месяцы 1704 г. русская армия взяла Дерпт (Юрьев, ныне – Тарту) и Нарву с Иван-городом, что резко ослабило позиции шведов на юге Ингерманландии.

Шведское вторжение с моря, или Хитрый Крюйс

Впрочем, в 1705 г. ситуация для русских изменилась в худшую сторону. Шансы противоборствующих сторон в Прибалтике выровнялись и даже стали благоприятнее для шведов. Дело в том, что армия Петра I вынуждена была уйти из Ингерманландии в Литву и Польшу. Именно там решалась судьба войны, в том числе и будущее нового города в Ингерманландии. Поэтому крупных сил в районе Петербурга Петр оставить не мог. В распоряжении коменданта Петербурга и главного воинского начальника Р.В. Брюса находилось не более 6 тыс. человек, причем тысячу из них составляли иррегулярные соединения казаков (донских и запорожских), татар и башкир. Шведы тогда располагали большим количеством солдат – не менее 10 тыс. штыков. Шведские генералы, сначала барон Мандель, а потом Г. Любекер с финлядскими войсками, состоявшими из шведов и финнов, имея своей основной базой Выборг, пытались переломить ход военных действий в свою пользу. В 1705–1708 гг. несколько раз обстановка вокруг Петербурга становилась критической. Шведы пробовали выбить русских из устья Невы согласованными ударами с суши (с севера и востока) и с моря, намереваясь захватить Котлин и Кроншлот. Опасной, фронтовой окраиной Петербурга стал Каменный остров. Летом 1705 г. шведы перешли на Каменный остров и заложили на правом берегу Малой Невки батарею, сосредоточив тут свои силы. Брюс, со своей стороны, укрепил орудиями левый берег Малой Невки со стороны Аптекарского острова и ждал наступления шведов.

Одновременно эскадра адмирала Анкерштерна пыталась прорваться к Петербургу, а также высадить десант на Котлине. Шведские командующие действовали согласованно – накануне прихода эскадры к Кроншлоту Мандель побывал на флагманском корабле Анкерштерна. Затем Мандель предъявил Брюсу ультиматум с требованием сдачи Петербурга. Однако Брюс, действуя смело и решительно, сумел отбросить шведов с Каменного острова и не дал им возможности закрепиться ни на левом, ни на правом берегу Невы выше города.

Столь же отважно действовал командующий русскими морскими силами и укреплениями Кроншлота и Котлина вице-адмирал Корнелий Крюйс. В 1705 г. под его началом находилась уже не флотилия лодок (все, чем русские обладали в 1703 г.), а 8 фрегатов, 2 брандера, 5 шняв, более 40 галер и несколько бригантин. Эти разномастные, мелкие, построенные из сырого леса, плохо укомплектованные и снаряженные суда с трудом можно было назвать полноценным флотом, способным сразиться с противником в открытом море. Тем не менее удары относительно слабой группировки русских войск оказались очень удачными благодаря умелой координации действий морских и сухопутных сил. Да и сам Котлин был удачно использован как непотопляемый корабль, который в 1704–1705 гг. вооружили пушками. На его «носу» – узкой западной оконечности – построили артиллерийские батареи (Толбухина, Островского и Александровская). Там же выкопали обращенный фасами к морю «пехотный окоп» (редут) для солдат. На южном берегу (по «левому борту») Котлина стояли две батареи – Лесная и Ивановская. Огонь их пушек, как и огонь Кроншлота, перекрывал фарватер. Кроме того, на воду были спущены «плавучие рогатки» – плоты, мешавшие проходу неприятельских кораблей¹³⁵.

Морское вторжение началось 4 июня 1705 г., когда эскадра адмирала Анкерштерна (более 20 вымпелов, в том числе 7 линейных кораблей и 6 фрегатов) появилась на горизонте и вскоре встала на якорь в миле от Кроншлота. Из русского описания сражения следует, что корабли, «подняв парусы, пошли под самые пушки кроншлотские (також фрегатов наших и галер, стоящих у оного) к нашим пловущим рогаткам, которые на якорях лежали поперек фарватера между косою кроншлотскою и Котлина острова». Однако, как записано в «Журнале Петра Великого», фрегаты авангарда, встретив огонь русских пушек, отступили. Между тем неясно, почему же, имея превосходящие силы, в том числе многопушечные линейные корабли, Анкерштерн не решился прорываться к Петербургу. Возможно, причина нерешительности шведского адмирала заключалась не только в продуманной системе русской обороны, но и в хитрости Крюйса.

Как писал Ю. Юль, Крюйс «приказал побросать ночью в море и поставить на якоря поперек фарватера известное количество свай, наподобие палисада. Шведы… хотели пробиться силой между Кроншлотом и островными укреплениями, а затем сжечь город Петербург. Но хитрость русского вице-адмирала удалась. Когда на следующий день шведская эскадра, идя на всех парусах по фарватеру, заметила этот стоящий на якорях палисад, то побрасопивши реи, оставила свое намерение, вообразив, что сваи вбиты в дно, и опасаясь, что наткнувшись на них, корабли пойдут ко дну»¹³⁶.

Крюйс тщательно расставил корабли на якорях в фарватере между Ивановской батареей и Кроншлотом. Позади них, ближе к Петербургу, выстроились мелкие суда¹³⁷. Шведы, не решившись атаковать Кроншлот и корабли русских, принялись обстреливать Ивановскую и Толбухинскую батареи, а затем на берегу у Толбухинской батареи высадили десант. Но с самого начала шведам не повезло: песчаные отмели у берега, на которые наткнулись десантные шлюпки, перемежались глубокими ямами и вымоинами. Солдаты, высадившиеся из шлюпок на отмели, через несколько шагов начали проваливаться в ямы и тонуть. Те же, кто все-таки выбрался на кромку прибоя, были внезапно атакованы свежими силами пехоты Толбухина. Потеряв из полутора тысяч более 300 человек убитыми, а в большинстве своем утонувшими, шведы отступили.

Вскоре по просьбе Крюйса из Петербурга на Котлин были переброшены шесть больших пушек и две мортиры. Началась артиллерийская дуэль: Анкерштерн хотел повторить высадку, но для этого нужно было подавить огонь русских пушек на Ивановской батарее, в Кроншлоте, на наиболее крупных 24-пушечных русских фрегатах (их было восемь) и прежде всего на фрагмане Крюйса – фрегате «Де-Фам». Однако русские артиллеристы оказались удачливее шведских, и несколько их точных попаданий в корабли шведов заставили Анкерштерна отвести корабли подальше в море. 14 июня после артиллерийской подготовки шведы вновь пытались захватить Толбухинскую батарею, но огонь 15 русских пушек и 2200 ружей солдат отбил новый десант. На берегу было подобрано множество трупов шведских морских пехотинцев¹³⁸. В конечном счете предусмотрительность и энергия, с которой была организована Брюсом и Крюйсом оборона города, решили исход дела – шведам так и не удалось приблизиться хотя бы на пушечный выстрел к новой крепости на Заячьем острове.

Портрет героя на фоне города:
Вице-адмирал Корнелий Крюйс, или Любовь к Сенеке
Так, летом 1705 г., через два года после основания крепости на Заячьем острове, судьба Петербурга повисла на волоске. Можно представить себе, как горизонт на западе заполнился парусами огромной шведской армады Анкерштерна, имевшего указ короля стереть Петербург с лица земли…
Но не будем забывать – Петербург с самого начала строился как крепость, и люди, которых оставил оборонять город царь Петр, свое дело знали хорошо, четко и хладнокровно отразили нападение противника. Решающими и спасительными для Петербурга стали действия командующего русским флотом вице-адмирала Корнелия Крюйса…
Его считают своим сыном две страны – Голландия и Норвегия. Крюйс был голландцем, но родился в Норвегии. Однако его настоящим отечеством было море, безбрежное пространство которого во все стороны бороздили голландские корабли. С детских лет Крюйс служил на флоте и успел побывать в Индии и Америке. На набережной Амстердама до сих пор стоит высокая Башня слез. Нет, никого в ней не пытали, но в тот день, когда сотни моряков со своими деревянными сундучками в руках садились на шлюпки и буера, чтобы плыть к стоящим на рейде кораблям, все ярусы башни усеивали женщины и дети – они плакали и махали белыми платками своим мужьям, братьям и отцам, которые уходили в море. Для многих это было прощание навсегда – обычно только половина кораблей возвращалась домой. И каждый раз среди тех, кто вступал на родной берег, оказывался счастливчик Крюйс.

К.И. Крюйс

Словом, на пороге старости это был просоленный всеми ветрами морской волк. К сорока годам Крюйс осел на берегу, стал главным специалистом голландского флота по такелажу и, наверное, закончил бы свою жизнь в уютном домике на тихой улочке Амстердама, окруженный заботливой семьей. Но этого не случилось – в 1697 г. в Амстердам приехал молодой русский царь, который поразил всех своими занятиями на верфях Ост-Индской компании, где он прилежно трудился как простой подмастерье. Ему позарез нужны были инженеры, мастера, моряки. Он нанимал их десятками – в России начались реформы. И все ему показывали на сурового обер-такелажмейстера Крюйса, который – сколько его ни уговаривал царь – не хотел ехать в Россию. Чего он там не видел?!
Но все же сумел сманить Крюйса царь – он пообещал ему чин контр-адмирала и большие деньги. И Крюйс не устоял – душа морского странника не давала ему покоя, он скучал на берегу, да и какой настоящий моряк не мечтает быть адмиралом. Крюйс приехал в Россию, и скучать здесь было некогда – он плавал по Азовскому морю, чертил атлас Приазовья. А потом началась Северная война, и Крюйс был одним из тех, кто создавал новый флот на Балтике. И вот летом 1705 г. он выиграл свое первое морское сражение. Нет, он не бросился навстречу шведской эскадре – она была сильнее. Русский флот тогда был, как уже сказано, плохоньким флотом. Но Крюйс умело расставил свои корабли и не позволил шведам высадить десант. А когда удачным выстрелом русские пушки накрыли шведский адмиральский корабль и с него дождем полетели золоченые кормовые украшения, шведы стали отходить. Крюйс даже рискнул преследовать их. Так он не позволил оборвать волосок, на котором был подвешен Петербург.
Царь был очень доволен старым морским волком. Правда, это не помешало Петру спустя семь лет отдать Крюйса под суд. На этот раз июнь оказался несчастливым для нашего героя. Во время боя со шведами он посадил на камни два лучших петровских корабля «Выборг» и «Ригу», причем на «Риге», которую пришлось сжечь, спустили флаг, что было расценено царем как невиданное преступление – капитуляция. Петр был в ярости, и никакие заслуги не спасли вице-адмирала – он был приговорен к расстрелу. То-то, наверное, проклинал себя Крюйс – дернул же черт на старости лет сунуться в Россию! Но все обошлось. Петр хотя и был горяч, но голову имел холодную – такими адмиралами не бросаются! И он приказал сослать Крюйса в Казань. Отправляясь туда, Крюйс прихватил Библию на голландском языке и томик писем римского философа Сенеки. Знающий да оценит – ведь Сенеку сослал, а потом приказал ему покончить с собой римский император Нерон. Сенека был давно готов к этому, и все его письма подчинены одной мысли: самоубийство не грех, а освобождение. Но и на этот раз гроза над Крюйсом прошла стороной. Через год царь вызвал его из ссылки и великодушно сказал ему: «Я на тебя более не сержусь!» И получил в ответ: «И я перестал на тебя сердиться!» Ответ, достойный Сенеки.
Препираться не было времени – нужно было строить корабли, оснащать их, писать Морской устав, а без Крюйса, вице-президента Адмиралтейской коллегии, было не обойтись. Так он и проработал в России до самой своей смерти в 1727 г.

Умение не делать ошибок, или Ждем победы на Украине

В 1706–1708 гг. шведы продолжили нападения на Петербург с суши и с моря, но так же, как в 1704–1705 гг., не достигли успеха. Безусловно, в борьбе за устье Невы у русских было более выгодное стратегическое положение, чем у шведов, и русские генералы действовали на основе продуманной системы сухопутной и морской обороны. Шведское же командование не сумело использовать свой перевес сил, а также бывшую в их руках инициативу и тактическую свободу действий вокруг Петербурга. Так случилось, что главные силы шведской армии (в том числе лучшие военачальники) были брошены на борьбу за Польшу. В Ингерманландии же остались слабые шведско-финские войска. Причины неудач шведов объясняются тем, что русским руководством в те годы не было допущено серьезных ошибок (за исключением, пожалуй, неудачной, неподготовленной осады Выборга в 1706 г.). Все действия русского командования в Ингерманландии отличались продуманностью, были логичны, быстры и четки: взятие ключевых крепостей (Нотебурга, Ниеншанца, Ямбурга, Копорья, Нарвы, Дерпта), основание крепости Петербург, возведение Кроншлота, активные военные действия на суше и на воде (в том числе на Ладожском, Псковском и Чудском озерах, строительство галерного и корабельного флота, основание Адмиралтейства). Овладев берегами Невы на всем ее протяжении, русское командование старалось закрепить и энергично развить этот успех. Петр стремился, с одной стороны, занять весь Карельский перешеек, овладеть крепостями Выборг и Кексгольм, а с другой стороны, захватив столь памятную для него «злощастную» Нарву, а также Иван-город и Дерпт, установить надежный контроль над выходами из Ладоги, Псковского и Чудского озер, рек Невы, Луги и Наровы.

Однако, как ни парадоксально, поражения, которые терпели шведы в Ингерманландии в 1702–1708 гг., не были смертельны для шведского владычества в Восточной Прибалтике. Все успехи царя Петра в дельте Невы стоили немногого, если бы его упорная борьба с Карлом XII в Польше и на Украине закончилась победой последнего и русские проиграли бы генеральное сражение под Полтавой в 1709 г. Тогда все неудачи шведов в Ингерманландии оказались бы временными, они разом окупились бы общей победой в войне и соответствующим мирным договором, который Карл XII хотел продиктовать Петру I непременно в Москве. Согласно проекту этого договора, русские должны были разом очистить от своего присутствия устье Невы.

Впрочем, и сам Петр прекрасно понимал, как ненадежно закрепился он в дельте Невы. Накануне Полтавского сражения он приказал заминировать взятые ранее крепости Лифляндии и Курляндии, с тем чтобы подорвать их в случае вынужденного отступления… Но блистательная победа русского оружия на Полтавском поле летом 1709 г. изменила весь ход Северной войны и решила судьбу Петербурга.

Портрет героя на фоне города:
Обер-комендант Роман Брюс, или Кто же забыл в его гробу клещи
Итак, 1705–1708 гг. были самыми трудными для нашего города. Армия Петра I под натиском шведов почти непрерывно отступала из Польши в глубь России, и после раздумий царь дал указ восстанавливать укрепления Москвы – видно, он готовился у стен старой столицы дать бой сильному врагу. Петербург же был предоставлен на волю Бога и обер-коменданта Романа Вилимовича Брюса.
Напомню, что в крепостях не было более важного чина, чем ее комендант. Во время вражеской осады только он решал судьбу гарнизона, только он мог приказать спустить флаг и сдаться неприятелю или биться до последнего во время штурма или блокады. И только на коменданте лежала вся страшная ответственность за судьбу крепости. Роман Брюс – сын шотландского эмигранта и старший брат знаменитого Якова Брюса, был многократно проверен царем под огнем войны и в застолье мира. Роман Брюс вышел из преображенских «потешных», служил отважно и усердно в разных походах и был ценим Петром, сделавшим его обер-комендантом Петропавловской крепости. Тогда это был ключевой пост – от успешной защиты крепости на Заячьем острове зависела судьба всего новорожденного Петербурга и юного флота.
Брюс оказался неутомимым и дельным начальником. Он то боролся с наводнениями, то отражал нападения шведских отрядов на дальних подступах к городу, то строил Кронверк и палисады на Городовом острове. До самой своей смерти в 1720 г. генерал-лейтенант Роман Брюс не покидал своего высокого поста и был готов отбить любой натиск противника. Его похоронили прямо у стены недостроенного еще тогда Петропавловского собора. Эта была высшая честь для подданного – в пределах крепости хоронили только царственных особ. Со склепа Брюса начинается знаменитое Комендантское кладбище Петропавловской крепости, на котором за два века похоронено всего девятнадцать комендантов.
Но вернемся к Брюсу. Перед нами документ, который непосредственно относится к его судьбе, точнее к тому, что от него осталось. Это акт 1980 г. о вскрытии склепа Брюса. Он начинается, как и все казенные бумаги такого рода, словами: «Мы, нижеподписавшиеся, составили акт о нижеследующем…» И далее идет описание того, что спустя 260 лет после похорон Брюса увидели люди: «1. Был вскрыт и обследован склеп Романа Брюса. 2. Склеп сложен из маломерного кирпича петровского времени». Да, из такого узкого и тонкого красного кирпича голландского образца были построены многие дома времен Петра Великого. Под сводом из такого кирпича и нашел вечный покой Роман Брюс. Читаю дальше: «Погребение находится в вытянутом положении на спине, руки чуть согнуты в локтях. Сохранность костей хорошая (и дальше – внимание! – Е. А.) темный цвет [их] свидетельствует о периодическом длительном пребывании в воде». Это означает только одно: наводнения подтапливали Заячий остров, и наш знаменитый комендант и после смерти часто плавал в невской воде. Такова была судьба всех комендантов Петропавловки – вся их жизнь была связана с Невой. Стоя на Нарышкином бастионе, комендант с тревогой смотрел на прибывающую невскую воду. Он давал приказ начать пальбу сигнальной пушки, поднимавшую на ноги встревоженных жителей столицы, прекрасно знавших, что так дают им знать о начале наводнения. Весной же комендант на нарядном катере переплывал Неву, поднимался в Зимний дворец и получал разрешение государя на открытие навигации по Неве. Громом салюта встречала крепость это важное событие.
Читаем далее: «Под костяком тлен зеленой окраски – остатки преображенского мундира». Значит, генерал был одет в мундир родного полка, в котором он служил еще в 1695 г. капитаном и во главе своей роты штурмовал стены турецкого Азова. Удивительно, что тлен (остатки мундира) сохранил зеленую окраску – так оказались стойки против натиска трех столетий и воды минеральные красители наших предков. Далее в акте написано: «Под правым плечом погребенного были обнаружены положенные вместе с ним в гроб строительные клещи».
Чтобы это значило? Может быть, что шотландец Брюс был масоном, а клещи, как и молоток, мастерок и циркуль, – знаки масонской символики? Однако в масонской литературе нет ни слова о клещах как одном из знаков масонства. Значит, их в гробу случайно оставил гробовщик, а потом, наверное, обыскался под всеми лавками. Не будем забывать, что дело происходило в России, а у нас все возможно…

Государь-мечтатель

Во всем начатом здесь, в Петербурге, в первые годы чувствовалась временность, первые петербуржцы тревожно ожидали перелома в войне со шведами. А перелом этот долго не наступал, и не было уверенности, что город строится здесь надолго, навсегда. И лишь победив под Полтавой, заняв в 1710–1714 гг. Эстляндию, Лифляндию, Карелию и Финляндию, Петр мог наконец-то осуществить все свои высокие государственные мечты. В чем же они состояли?

Нет сомнений, что Петербург виделся царю не просто цитаделью, крепостью в угрюмом краю «отчин и дедин», оплотом Российского государства в этой части Европы, а живым городом, портом – «пристанью», как тогда говорили. В июньских 1703 г. «Ведомостях» была опубликована заметка из Берлина от 12 мая (то есть за несколько дней до основания Петербурга), что в Кенигсберге стало известно: Петр I «необыкновенное, великое изготовление чинит к воинскому походу и знатным войском идет к Лифляндии». Одновременно сообщалось об указе построить на берегу Ладожского озера шесть кораблей «и больше намерение его есть на Новый шанец (то есть Ниеншанц. – Е. А.), и по взятии того к Восточному морю, дабы из Восточной Индии торговлю чрез свою землю установить»¹³⁹.

В 25-м, августовском номере газеты мы найдем заметку из Лифляндии о взятии русскими двух шведских судов в устье Невы. В ней говорится, что Петр якобы «пять миллионов ефимков дать обещал, чтоб крепость Новый Шанец из основания сильнее и крепче построить, и место тое велико и многолюдно учинить намерен»¹⁴⁰. Из этого можно сделать вывод, что в шведской Лифляндии еще до основания крепости на Заячьем острове (суда эти были взяты на абордаж 7 мая 1703 г.) были известны намерения Петра I укрепить Ниеншанц (Новый Канец) и превратить его в большой, густонаселенный город. Если припомнить сообщение от 12 мая о намерениях царя развивать восточную торговлю, то сведения эти кажутся весьма симптоматичными. Важно, что «Ведомости» касаются болезненной для местного населения темы о повсеместных грабежах и разорениях, производимых русскими войсками. Из газетной заметки следует, что, оказывается, Петр накрепко «заказал» своим войскам в Лифляндии и Ингерманландии, чтобы «впредь никто ничего не жег». Там же говорится о неких калмыках, нарушивших запрет Петра и за это приговоренных к повешению. Статья должна была успокоить встревоженное жестокостью русских общественное мнение Восточной Прибалтики.

И наконец, в августе же «Ведомости» (№ 26) опубликовали заметку из Риги от 2 июля 1703 г.: «Его царское величество не далече от Шлотбурга при море город и крепость строить велел, чтоб впредь все товары, которые к Риге и к Нарве, и к Шанцу приходили, тамо пристанище имели, также бы персицкие и китайские товары туда же приходили». В этих излишне простодушных статьях корреспондентов «Ведомостей» (которые, возможно, никуда и не уезжали из Москвы) видна знакомая рука, чувствуется целенаправленный, как бы теперь сказали, «вброс информации»: Петр хочет объявить миру, что намерен выйти к морю, присоединить к России Восточную Прибалтику, построить на Балтике порт, пустить в море свои корабли и воплотить в жизнь мечты многих своих коронованных предков – направить один из главнейших торговых потоков между Востоком и Западом через Россию, сделать транзит через нее источником благополучия страны и ее подданных. В этом состоял прагматический, меркантильный смысл «окна» в Европу, «прорубленного» в 1702–1703 гг. – Петербургу предназначалось стать важнейшим центром торговли, перевалочным узлом, вроде Амстердама и Роттердама.

Примечательно, что в ответ на сообщение Петра о взятии Ниеншанца и что этим Бог «заключительное (в смысле – крайнее к морю. – Е. А.) сие место нам даровал и морской наш штандарт исправити благоволил», боярин Т.Н. Стрешнев в письме из Москвы развил мысль царя так: «Бог вручил тебе, государю, заключительное место, город Канцы: пристань морская, врата отворенны, путь морской». Эту тему продолжил (более витиевато) А.А. Виниус: «Велика есть сиа викториа, многих ради последующих случай полезных: мало не от самыя Москвы руководствует на вся потребы вода… по желанию вашему государсткому от пристани оканской до Азова, а от Слотенбургха до Астрахани совершил есть, украсил и совершил есть замкнение по числу четырех частей вселенских четыре дивныя пристанища (то есть Балтийское, Белое, Азовское и Каспийское моря. – Е. А.)… Обрадовавшася купцы иностранныя, паче ж Росийския, видя к ближайшему путю промыслам своим такиа отверзенныя врата, имиже многократно во едино лето могут приезжать и отходити и все нужныя потребы доставати»¹⁴¹.

Иначе говоря, значение завоевание устья Невы понималось всеми как шаг России «твердо встать у моря», укрепить или перестроить Ниеншанц, создать на его месте большой город и порт, вести торговлю с Западом и Востоком. Значение выхода к морю в системе меркантилистического мышления того времени абсолютизировалось. На одной из икон церкви на Марциальных водах, построенной В. Гениным, изображено пробитое в каменной стене окно и плывущие вдали корабли. Именно окном, дающим воздух и свет, представлялся Петербург. Другое сравнение в духе модной анатомической аллегории «государства-тела» выразил Петр в разговоре с прусским посланником Кейзерлингом: завоевав выход к морю, Россия станет одним из государств, «которые имеют пристани, ибо через сею артерию может здравие и прибыльнее сердце государственное быти»¹⁴².

Конечно, тогда, в августе 1703 г., все это было еще несбыточное мечтание. Заметки в «Ведомостях» написаны так, будто и Рига, и Нарва уже под властью России, а Балтийское море можно переименовывать в Русское. Между тем шведский флот крейсировал в Финском заливе и в августе 1703 г. не дал пройти в Неву 12 кораблям голландской Ост-Индской компании. В июле 1704 г. в тот самый момент, как эскадра адмирала Анкерштерна подошла к Котлину, там же появился английский торговый корабль с грузом сукна и табака. Шведы не задержали его только потому, что капитан предъявил паспорт, подписанный наследником датского престола – английским генерал-адмиралом. Естественно, что другие мореплаватели таких паспортов не имели, и их беспощадно грабили шведские каперы. Как сообщает современник, даже в 1710 г. в Петербург отважился зайти всего лишь один корабль. Первое же русское судно из Архангельска чудом проскочило в Неву только в 1711 г.¹⁴³ Из записок датского посланника Юста Юля хорошо видно, что даже после Полтавской битвы, в 1709 г., шведы господствовали над всеми прибрежными водами своих восточно-прибалтийских провинций, бывших уже несколько лет под русским владычеством. Датскому посольству (Дания тогда не была в состоянии войны со Швецией), имевшему дипломатический иммунитет, с большим трудом удалось высадиться под Нарвой¹⁴⁴. В октябре 1712 г. Петр через высокопоставленных шведских пленных тщетно пытался договориться со Стокгольмом о пропуске хотя бы одного корабля в год с вещами и «столовыми запасами», заказанными для самого царя (как явствует из переписки Петра I, он вообще предпочитал привозные продукты и вина¹⁴⁵). И все же за Петербургом было будущее – после заключения мира в 1721 г. корабли пошли в Петербург. В 1724 г. у Троицкой пристани уже не хватало места для иностранных судов – в тот год их пришло 270!¹⁴⁶

Другая юношеская мечта Петра, воплощенная на берегах Невы, – создание своего военно-морского флота. По разным причинам ни в Архангельске, ни в Азове мечту эту не удалось осуществить полностью. И вот в Петербурге царю представился случай открыть порт, построить базу военно-морских сил, закладывать и спускать на воду любые, какие только душа пожелает, корабли и даже рассчитывать на морские победы – у шведов никогда не было сильных флотоводцев, и в военно-морской истории они известны, несмотря на славное прошлое викингов, как большие неудачники, почти непрерывно терпевшие поражения на море. Словом, от свежего балтийского ветра кружилась голова Питера-тиммермана – так звали в Голландии коронованного плотника. Поэтому Петербург, по мысли Петра, должен был стать военно-морской столицей, главным военным «пристанищем» Балтийского флота, который в это время поспешно создавался на верфях Ладоги и уже в Петербурге.

Некоторые ученые видят в идее строительства нового, удаленного от Москвы столичного города стремление Петра I противопоставить старой столице – рассаднику политической, идеологической и культурной оппозиции, тормозу России – новый город. Думаю, что такая мысль, в числе прочих, не была чужда Петру. Он действительно хотел сделать Петербург символом, «фасадой» новой России, хотел построить на берегах Невы город своей мечты, непохожий на традиционные русские города, впитавший все лучшее, что можно было взять у Запада. Он мечтал, чтобы этот город напоминал любимый им Амстердам. На берегах Невы, в гуще стройки, Петр отдыхал – здесь был тот простор, которого ему не хватало в Москве. Для него этот город был «парадизом» – раем, – как он не раз называл его в своих письмах. По словам пленного шведа Л.Ю. Эренмальма, побывавшего в России в 1712 г., Петр ненавидел Москву, а когда бывал там, то жил только в Преображенском и неоднократно говорил, «… целуя крест, что скорее потеряет половину своего государства, нежели Петербург»¹⁴⁷. Это весьма похоже на правду.

Жгучий вопрос: когда же мы стали столичными жителями?

Когда же Петербург стал столицей? Мысль о том, что здесь будет столица, царь высказал в письме уже 28 сентября 1704 г., объявив о своем скором намерении «быть в столицу (Петербурх)»¹⁴⁸, хотя тогда, конечно, эти слова отражали лишь мечту, а не реальность. После Полтавской победы 1709 г. Петербург действительно мог стать столицей России – позиции в Европе и на Балтике резко усилились. Петр писал тогда своему «повелителю» – князь-кесарю Ф.Ю. Ромодановскому: «Ныне уже без сумнения желание Вашего величества резиденцию вам иметь в Питербурхе совершилось чрез сей упадок конечной неприятеля»¹⁴⁹. Тот, кто знает шутовские отношения князя-кесаря Ромодановского с его царственным «подданным», поймет о чьем желании иметь резиденцию – говорится в письме.

Парадокс заключается в том, что мы не знаем точно, когда же Петербург стал столицей – никакого особого указа об объявлении города второй столицей (Москва никогда статуса столичного города не теряла и всегда называлась «царствующим градом»), издано не было¹⁵⁰. При отсутствии такого указа совершенно неясно, на каких же основаниях, собственно говоря, нам следует Петербург считать столицей, резиденцией: то ли потому, что на берега Невы переехала царская семья и двор, то ли потому, что сюда перебрался дипломатический корпус или государственные учреждения? Здесь полная неясность. Как известно, семья царя появилась в Петербурге в 1708 г., но потом все они уезжали оттуда и подолгу жили в Москве и ее окрестностях. Людей, которые окружали Петра и Екатерину, ставшую официальной женой царя в 1712 г., трудно назвать двором – скорее, это была прислуга, сопровождавшая царя в беспрерывных походах. В 1710 г. в Петербурге торжественно отпраздновали свадьбу племянницы Петра I Анны Ивановны и курляндского герцога Фридриха Вильгельма. Это, как будто, подчеркивало значение новой резиденции. Но когда через два года, в 1712 г., Петр и Екатерина венчались в Петербурге, вся церемония была устроена не как традиционное пышное брачное торжество русского самодержца в новой столице, а как скромная свадьба шаутбенахта Петра Михайлова и его боевой подруги, на которую пригласили узкий круг гостей – преимущественно моряков и кораблестроителей.

Когда Петербург стал официальной резиденцией для иностранных дипломатических представителей? Один Бог знает! Первым из европейских послов в 1709 г. приехал на берега Невы датский посланник Ю. Юль, в 1710 г. – саксонский посланник Ф. Фицрум, в 1712 г. – английский посол Ч. Уитворт, в 1715 г. – француз Лави, летом 1716 г. – голландец де Би. Брауншвейг-Люнебургский посланник Ф.Х. Вебер и прусский Г. Мардефельд появились в Петербурге не раньше 1718 г. Но нужно иметь в виду, что дипломатический корпус, точнее те несколько дипломатов, которые были аккредитованы в России, кочевали за неугомонным царем по всей стране и жили в Петербурге временно, на съемных квартирах.

Известно, что обычно вручение верительных грамот происходило в резиденции правителя. Однако еще более известно, что Петр не терпел официальных церемоний и избегал торжественных вручений верительных или отпускных грамот. Датский посланник Юль, прибывший в Россию в октябре 1709 г., познакомился с царем в Нарве в гостях у коменданта крепости, куда его позвали по указу Петра. В декабре Юль переехал вслед за царем в Петербург. По дороге его кибитка попала в полынью, и все дипломатические бумаги, в том числе верительные грамоты, превратились в заледенелый ком. Не успел Юль расположиться в своей квартире, как его позвали на пир к Ф.М. Апраксину. Уйти оттуда было невозможно, и в ответ на просьбу Юля отпустить его домой, чтобы просушить верительную грамоту и другие важные бумаги, подвыпивший царь, по словам Юля, ответил, «что о моем назначении посланником к его двору он получил письма непосредственно от короля [Дании. – Е. А.], а потому примет меня и без верительной грамоты. После этого несколько человек получило приказание следить за мною, чтоб я как-нибудь не ускользнул»¹⁵¹.

Когда в 1710 г. в Петербург прибыл саксонский посланник Фицрум, то, по словам Юля, Фицрум «отправился к царю, которому он, безо всякого предварительного доклада и безо всякой торжественности, передал верительную свою грамоту… и не имел более ни торжественной, ни частной аудиенции»¹⁵². Но и Юля нельзя считать первым иностранным посланником в Петербурге. 24 ноября 1704 г. в Меншиковском «Посольском доме» на Петербургском острове Петр устроил прием турецкого посла¹⁵³. Эту дату считать началом превращения Петербурга в официальную столицу, резиденцию монарха не поднимается рука.

Нет ясности и с переездом в Петербург государственных учреждений. С основанием Петербурга многие приказы образовали на берегах Невы свои «походные» отделения – канцелярии, которые постепенно перетянули к себе власть головных учреждений. Руководители этих приказов – ближайшие сподвижники Петра – были зачастую возле него, то есть в Петербурге, и московские приказы (которые в 1710-е гг. стали чаще также называть канцеляриями) в сущности сами превратились в московские отделения петербургских «походных канцелярий». Происходило это переселение, перетягивание, «переливание» власти из Москвы в Петербург не вдруг, с перездом каждого учреждения нужно разбираться отдельно. Известно точно, что высший орган государственной власти – Правительствующий Сенат – переехал в новую столицу в 1712 г. Пожалуй, именно этот год можно, хотя и с большими сомнениями, назвать датой превращения Петербурга в столицу. До этого пребывание Петра на берегах Невы в официальных документах именовалось «походом». Так назывался любой выезд царя из Кремля еще в допетровскую эпоху. «Поход» затянулся на многие годы, и только с 1712 г. упоминание о «походе» исчезает из официальных документов.

Глава 3
Как строили петровский Петербург

Где стоять «фасаде»? Каким и где быть Санкт-Питер-Бурху?

После того как в 1712 г. в Петербург перебрались Сенат и другие учреждения, проблема его градостроительного будущего стала особенно острой. Ведь город к тому времени развивался как и все другие русские города прошлого – хаотично. А Петра, всегда ненавидевшего «старину», как раз больше всего и раздражала беспорядочная застройка, возникшая естественным путем. Все выходило не так, как он хотел! Петербург никак не желал походить на любимый царем Амстердам, где вдоль каналов стоят сплошной «фасадой» разноцветные каменные островерхие дома, а жители всяким другим видам транспорта предпочитают буера, лодки и яхты. Петр прекрасно понимал, что необходимо разработать генеральный план застройки нового города, утвердить такие градостроительные принципы, которые сделали бы Петербург похожим на Амстердам. Но за те годы, пока царь воевал со шведами в Польше и на Украине, его «парадиз» уже вырос, как вырастает дичок, – своевольно и не в том месте. Царь должен был решать проблему: «Начать ли все перестраивать или создавать новый город где-то в другом, пока еще свободном месте»¹⁵⁴.

Остров-корабль, или Здесь самый балтийский ветер

Петр пошел по второму пути: появился вариант строительства столицы на острове Котлин (Ретусаари). Котлинский проект был разработан в 1709–1712 гг. До нас дошел план-чертеж застройки острова. Здесь, на маленьком клочке суши представлен весь «амстердамский» набор: каналы (61!) рассекают остров на равные отрезки; набережные – это одновременно улицы; небольшие уютные площади с церквями посредине; главный канал, который перпендикулярно шести десяткам малых каналов пересекает весь остров наподобие Большого канала в Амстердаме или Канале Гранде в Венеции.

На Котлин предполагалось перенести административный и политический центр Петербурга, поселить большую часть горожан, прежде всего – состоятельных, «пожиточных»¹⁵⁵. Тогдашние слободы – поселения солдат гарнизона и мастеровых Адмиралтейства и Литейного двора – должны были остаться в устье Невы и превратиться со временем, вероятно, в промышленные пригороды Петербурга, подобные венецианской Местре на берегу Лагуны. Петр твердо решил строить город на Котлине, и в январе 1712 г. был издан указ о принудительном заселении острова дворянами, состоятельными купцами и ремесленниками¹⁵⁶.

Шведский пленный Л.Ю. Эренмальм, со слов людей, знакомых с планами Петра, передает суть его намерений: «На этом острове царь намерен построить так называемый Новый Амстердам. Для этой цели уже приготовлено различное снаряжение, и проект должен приобрести такой же вид, что и Амстердам в Голландии, по той причине, что ни один город за границей не понравился царю так сильно»¹⁵⁷. В 1713 г. для осуществления намерений Петра в Россию был приглашен знаменитый берлинский архитектор Андреас Шлютер, который успел только построить (точнее – перестроить) Летний дворец Петра I, после чего в мае 1714 г. умер…

С.П. Луппов, нашедший котлинский проект в Отделе рукописей Библиотеки АН, считал, его вообще неосуществимым – уж слишком надуманна, неестественна сама идея проекта, уж слишком велик был риск нападения врага на незащищенную столицу на острове, удаленном на двадцать верст от устья Невы¹⁵⁸. В защиту государя скажем, что, планируя перенос столицы на Котлин, Петр все эти обстоятельства понимал не хуже ученого середины XX в., но тем не менее не прекращал строительства на Котлине до конца своей жизни.

Конечно, в его решении была доля державной романтики – воодушевлял сам образ столицы, плывущей на Запад, как корабль, впереди гигантской страны, тем более что в плане остров Котлин действительно похож на корабль. Но были и вполне практические соображения: во-первых, пока не кончилась война, застраивать остров зданиями и лишь после заключения мира начать его заселять (в указе Сената от 23 января 1712 г. о предназначенных к переселению дворянах, купцах и ремесленниках говорилось: «Им жить на Котлине-острове по скончании сей войны»¹⁵⁹). И, во-вторых, Петр строил могучий флот, призванный защищать остров от врагов. Подобно английскому флоту, охранявшему Лондон с моря, петровский флот стеной стоял бы на пути неприятеля, не уступая самым неприступным крепостным сооружениям.

Но Северная война все продолжалась, и котлинский проект не продвигался вперед. Даже в 1712 г., когда окончательно оформилась в виде проекта идея перенесения центра Петербурга на остров, Петр был вынужден признать, что она долго неосуществима, потому что «войне еще не видать когда конец»¹⁶⁰. Шло время, упрямый шведский король Карл XII, разбитый под Полтавой, сверх ожиданий Петра, на мировую никак не шел, ждать же царь не любил и не мог – он был слишком нетерпелив. Все это привело к тому, что к 1714 г. Петр несколько охладел к котлинскому проекту, хотя стройка, начатая на Котлине, не была свернута и позже. Царь вновь вернулся к идее строительства города на берегах Невы.

Отступление:
Градостроительные идеи Петра Великого
Историки архитектуры, опираясь на сохранившиеся документы, справедливо пишут об огромнейшей роли Петра I в строительстве своей столицы, о его, как сказал И.Э. Грабарь, «подлинной страсти к архитектуре». Царь не только давал задания архитекторам, но и многое планировал сам, делал наброски, по которым создавались масштабные чертежи, придумывал различные архитектурные, отделочные детали.
Свидетельств тому весьма много. Царь непосредственно участвовал «в создании архитектурного образа» Петербурга (И.Э. Грабарь), был его «первейшим зодчим» (М.В. Иогансен)¹⁶¹. Однако не будем забывать, что царь, несмотря на многие свои таланты, был прежде всего государственным деятелем и полководцем, а архитектура все же не была его основной профессией, которой уже в то время учились годами. А между тем перед Петром стояла уникальная градостроительная задача, с которой ни он сам, ни его скромные по талантам архитекторы во главе с Трезини справиться не могли. Так получилось, что природная «сцена» устья Невы в начале XVIII в. оказалась слишком грандиозна для тогдашнего архитектурного мышления.
Это теперь, когда сложился и стал классическим величественный ансамбль города над Невой, мы видим и ощущаем его, как говорят архитекторы, объемно-пространственную композицию, единый архитектурный образ. Тогда же, в начале ХVIII в., предвидеть будущую гигантскую застройку Петербурга, конечно, никто в России не мог, и поэтому Петр в устье Невы и на Котлине искал место не просто для центра столицы, а для целого регулярного ГОРОДА, в структуре которого возникла бы потом столь необходимая барочному городу гармония публичного пространства (понимаемая гораздо уже, чем теперь).

План Петербурга. 1709 г.

Современникам Петра трудно было представить, что небольшие слободы, разбросанные по берегам широкой реки, когда-нибудь разрастутся в огромные кварталы, заполнят почти все острова, сольются в единое городское пространство, а река, разделяющая эти слободы, свяжет огромный город в единое целое, станет его естественной осью. Поэтому не следует искать в оставшихся от петровских времен набросках и чертежах некий единый план, замысел застройки всего пространства устья Невы¹⁶². Такого плана, скорее всего, не было, пока не приехал Леблон. И только великий французский архитектор первым «объял взором» все пространство Невы и спланировал огромную крепость сразу на трех островах Невы – Городовом, Адмиралтейском и Васильевском, но остался не понят… Все и потом были убеждены, что Петр хотел построить на Васильевском острове: «Известно, что император Петр Первый весьма огорчался, что не построил всего Петербурга на одном острове, так как хотел его укрепить»¹⁶³.

1.Нежиховский Р.А. Река Нева и Невская губа. Л., 1981. С. 24.

2.Немиров Г.А. Петербургская биржа при Петре Великом. СПб., 1888. С. 25.

3.Новожилов А.Г. Южное Приневье в конце XV – начале XVI вв. //ПЧ-96. С. 256.

4.Аграрная история Северо-Запада России XVII века. Л., 1988. С. 185.

5.Коваленко Г.М. Кандидат на престол. СПб., 1999. С. 60.

6.Горышина Т.К. Растительный мир старого Петербурга // НА. Сб. 1. С. 289.

7.Журнал, или Поденная записка… Петра Великого. СПб., 1770. Ч. 1. С. 17.

8.Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. СПб., 1997. С. 239–240.

9.Хавен П. Путешествие в Россию // Беспятых–2. С. 309.

10.Альгаротти Ф. Русские путешествия // НА. Сб. 3. С. 252.

11.ПБП. Т.3. С. 000.

12.Кепсу С. Петербург до Петербурга. История устья Невы до основания города Петра. СПб., 2001. С. 37.

13.Семенцов С.В. Система поселений шведского времени и планировка Санкт-Петербурга при Петре I // Шведы на берегах Невы. Стокгольм. 1998. С. 135.

14.Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 55–56.

15.Семенцов C.В. Система поселений. С. 131–132.

16.Эренсверд У. Шведское картографирование Ингерманландии // Шведы на берегах Невы. С. 19–20.

17.Семенцов С.В. Система поселений. С. 133.

18.Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 110, 107. О голоде см. также: Беспятых Ю.Н. Борьба крестьянства Восточной Финляндии в конце XVII в. //Вопросы истории Европейского Севера. Петрозаводск. 1979. С. 151–152.

19.Новожилов А.Г. Южное Приневье в конце XV – начале XVI вв. //ПЧ-96. С. 257; Аграрная история. С. 205.

20.Сорокин П.Е. Ландскорна, Невское Устье, Ниеншанц. СПб., 2001. С. 65–66.

21.Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 93.

22.Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. СПб., 1863. Т. 4. Ч. 2. С. 192–193.

23.Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 97.

24.ПБП. Т. 2. С. 154.

25.Сорокин П.Е. Археологические исследования 1994 г. в районе Смольного монастыря // ПЧ-96. С. 289.

26.Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 53.

27.Рухманова Э.Д. Русско-шведская торговля по Невскому пути и город Канцы (XVII в.) // Вопросы истории Европейского Севера. Петрозаводск, 1979. С. 151.

28.Там же. С. 160–161.

29.Кальюди Е. А., Кирпичников А.Н. Крепости Ингерманландии и Карелии в 1681 году. По донесениям Эрика Дальберга правительству Швеции //Скандинавский сборник. Таллин, 1975. Т. 20. С. 74; Мильчик М.И. Шведские крепости вокруг Петербурга // Шведы на берегах Невы. С. 31.

30.Сорокин П.Е. Археологические исследования. С. 289.

31.Богословский М.М. Петр I. М., 1948. Т. 4. С. 106.

32.Бруин де. Путешествие через Московию. М., 1872. С. 99.

33.Ведомости времени Петра Великого. М., 1893. Вып. 1. 1703–1707 гг. С. 4.

34.Панов В.А. Свейский поход Петра Матвеевича Апраксина в Ингрию в 1702 году // ПЧ-96. С. 275–277.

35.Богатырев И.В. Верфь в Лодейном Поле // Судостроение. 1982, № 12. С. 46–48.

36.Бобровский П.О. Завоевание Ингрии Петром Великим (1701–1703 гг.). СПб., 1981. С. 31.

37.Ведомости. С. 4.

38.Кирпичников А.Н., Савков В.М. Крепость Орешек. Л., 1972. С. 4, 16.

39.Журнал. Ч. 1. С. 51; Желябужский И.А. Дневные записки // Рождение империи. История России и Дома Романовых в мемуарах современников XVII–XX вв. М., 1997. С. 341.

40.Шаскольский И.П. Шведский источник об осаде Нотебурга Петром I // Материалы и сообщения по фонду Отдела рукописной и редкой книги БАН СССР. Л., 1987. С. 221–222.

41.Журнал. Ч. 1. С. 56.

42.ПБП. Т. 2. С. 140.

43.Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 110–111; Ведомости. С. 8, 30.

44.Цылов Н. Планы С.-Петербурга в 1700, 1705, 1725, 1738, 1756, 1777, 1799, 1840, 1849 годах. СПб., 1853.

45.Петров П.Н. История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления по Учреждениям о губерниях. СПб., 1884. С. 35.

46.Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 111–112.

47.Обстоятельства взятия Ниеншанца на основе литературы достаточно полно изложены в кн.: Сорокин П.Е. Ландскрона, Невское устье, Ниеншанц. С. 81–94.

48.Приамурский Г.Г. Три века петровской навигации // ПЧ-95. С. 196.

49.Журнал. С. 74.

50.См. Беспятых Ю.Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л., 1991. С. 258.

51.Цит. по: Шарымов А.М. Был ли Петр I основателем Санкт-Петербурга? // Аврора, 1992, № 7–8. С. 109.

52.Овсянников Ю.М. Доменико Трезини. М., 1987. С. 171.

53.Подр. см.: Анисимов Е.В. Кто показал Петру Великому место для основания Санкт-Петербурга // Russian Studies. СПб., 1995. Т. 1. Вып. 4. С. 98–113.

54.Прокопович Ф. История Петра Великого от рождения его до Полтавской баталии и взятия в плен остальных шведских войск при Переволочне включительно. М., 1788. С. 82.

55.Шарымов А.М. Был ли Петр I. С. 139, 147; ПБП. Т. 2. С. 397. В 1706 г. де Ламбер бежал за границу и был лишен ордена. См. также: Степанов С.Д. Санкт-Петербургская Петропавловская крепость. СПб., 2000. С. 35–40, 43.

56.Бутми В.А. Начало строительства Петропавловской крепости // Научные сообщения Ленинградской государственной инспекции по охране памятников Ленинграда. Л., 1959. С. 5–6.

57.Бужинский Г. Слово в похвалу Санкт-Петербурга и его основателя государя императора Петра Великого // Полное собрание поучительных слов М., 1784. С. 1–36.

58.Журнал. Ч. 1. С. 17; Прокопович Ф. История. С. 82; «О зачатии» //Беспятых–1. С. 258.

59.Петров П.Н. История Санкт-Петербурга. С. 38–39.

60.ПБП, Т. 2. С. 204, 558, 561; Устрялов Н.Г. История. С. 155.

61.Голицын Н.В. К 200-летию основания Петербурга. Петербург или Петрополь? Новое свидетельство об основании Петербурга. СПб., 1903. С. 8.

62.РИО. Т. 11. С. 45, 52, 62–63, 65; и др.

63.АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 63; ПБП. Т. 2. С. 140, 151, 515, 523, 528; РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 8. Л. 9.

64.РГИА, Ф. 467. Оп. 2. Д. 45 б. Л. 519; и др.; Там же, Д. 25. Л. 88; Письма и выписки из писем С.-Петербургского генерал-полицмейстера Девьера к князю А.Д. Меншикову // РА, 1865. Стб. 1256, 1274.

65.РИО. Т. 11. С. 56; и др.

66.Шарымов А.М. Был ли Петр I. С. 00.

67.Ведомости. С. 82.

68.Вебер Ф.Х. Из книги «Преображенная Россия» // Беспятых–1. С. 105, 157, 267.

69.Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Отзвуки концепции «Москва – третий Рим» в идеологии Петра Первого (К проблеме средневековой традиции в культуре барокко) // Художественный мир Средневековья. Сб. ст. М., 1982. С. 239.

70.АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 63.

71.Очерки истории Ленинграда. М.; Л., 1955. Т. 1. С. 32.

72.РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 299. Л. 23; Диспозиция и церемония торжественного въезда императрицы Анны Иоанновны в С.-Петербург 16 января 1732 года // РА, 1867. С. 338.

73.РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 407. Л. 3.

74.Там же. Д. 602. Л. 8.

75.РИО. Т. 11. С. 54.

76.РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 7. Л. 26 об., 49; Там же. Д. 27, Л. 7; Там же. Оп. 2. Д. 26 в. Л. 919.

77.РИО. Т. 111. С. 331; Там же. Т. 106. С. 335.

78.Бутми В.А. Начало строительства. С. 12.

79.ПСЗ. Т. 5. № 2628.

80.Бенуа И.Н. Реставрация и благоустройство Комендантского кладбища //КЗ. Вып. 2. С. 355–356.

81.Иогансен М.В., Кирпичников А.Н. «Петровский Шлиссельбург» (По новооткрытым материалам) // Русское искусство первой четверти XVIII века. М., 1974. С. 27–32.

82.АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 69.

83.Там же. Л. 22.

84.Юль Ю. Записки датского посланника при Петре Великом (1709–1711 гг.) М., 1900. С. 104, 189.

85.Гаврилова Е.И. «Санкт Питербурх» 1718–1722 годов в натуральных рисунках Федора Васильева // Русское искусство первой четверти XVIII века. М., 1974. Ил. 8.

86.Приамурский Г.Г. Санкт-Петербург и судьба Ниеншанца // Шведы на берегах Невы. Сб. ст. Стокгольм, 1998. С. 46–47.

87.РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 13 а, Л. 113.

88.Лебедев Г.С. Археологи в Петропавловской крепости // Нева, 1981, № 8. С. 200.

89.РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 27, Л. 282.

90.АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 21.

91.Там же. Л. 21.

92.Лебедев Г.С. Археологи. С. 200.

93.АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 67–68.

94.Там же. Л. 110.

95.Там же. Л. 126.

96.РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 602. Л. 12.

97.Донесение английского посланника Ч. Уитворта // РИО, Т. 39. С. 279. Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. СПб., 1997. С. 127.

98.Лебедянская А.П. Кронверк Петропавловской крепости в его прошлом и настоящем // Сборник докладов военно-исторической секции Ленинградского Дома ученых им. М. Горького. М.; Л., 1960, № 3. С. 79–80.

99.АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1, Д. 108. Л. 21.

100.Степанов С.Д. Санкт-Петербургская Петропавловская крепость. СПб., 2000. С. 63–64.

101.Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. СПб. 1863. Т. 4. Ч. 2. С. 283.

102.Раздолгин А.А., Скориков Ю.А. Кронштадтская крепость. Л., 1988. С. 20–24; АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. С. 171.

103.АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. С. 171.

104.Походные журналы 1706–1709 годов. СПб., 1911. С. 16.

105.Походный журнал 1704 года. СПб., 1911. С. 10.

106.Сошонко В.Н. Адмиралтейство. Л., 1982. С. 6–7.

107.См.: Тимченко-Рубан Г.И. Первые годы Петербурга. Военно-исторический очерк. СПб., 1901. С. 154.

108.МИРФ. Ч. 3. С. 554–555.

109.АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 72, 99, 117.

110.Там же. Л. 134–135.

111.МИРФ. Ч. 1. С. 141.

112.Богатырев И.В. Галерная верфь Петра I // Судостроение, 1983, № 12. С. 62; Анисимов Е.В. Россия без Петра. 1725–1740. СПб., 1994. С. 109.

113.33Богатырев И.В. Галерная верфь. С. 62–63.

114.АСПбИИ. Ф. 270. Оп. 1. Д. 82. Л. 100.

115.Ведомости времен Петра Великого. М., 1903. Вып. 1. 1703–1707 гг. С. 68.

116.Там же. С. 137.

117.Там же. С. 116.

118.ПБП. Т. 2. С. 539.

119.Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 104.

120.История крестьянства Северо-Запада России. Период феодализма. СПб., 1994. С. 158.

121.Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 110.

122.Бруин де. Путешествие через Московию.

123.Ведомости. С. 4, 8.

124.Журналы Шереметева. С. 126.

125.Базарова Т.А. Санкт-Петербург на шведском плане начала XVIII века // ПЧ-96. С. 46.

126.АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 53.

127.Там же. Л. 23–24.

128.Там же. Л. 65, 75.

129.Там же. Л. 83.

130.Там же. Л. 24, 103.

131.Там же. Л. 135.

132.Тимченко-Рубан Г.И. Военные действия в Ингерманландии в 1706–1708 гг. // Военный сборник, 1900, № 10. С. 140–146.

133.Там же. С. 131.

134.АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 148.

135.Раздолгин А.А., Скориков Ю.А. Кронштадская крепость. С. 26–27.

136.Юль Ю. Записки. С. 179.

137.Раздолгин А.А., Скориков Ю.А. Кронштадская крепость. С. 27.

138.Раздолгин А.А., Скориков Ю.А. Кронштадская крепость. С. 28–29.

139.Ведомости. С. 71.

140.Там же.

141.ПБП. Т. 2. С. 533, 538–539.

142.Там же. Т. 3. С. 30–31.

143.Петров П.Н. История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления по Учреждениям о губерниях. СПб., 1884. С. 84–85.

144.Юль Ю. Записки. С. 39–42.

145.РИО. Т. 11. С. 248.

146.Очерки истории Ленинграда. М.; Л., 1954. Т. 1. С. 86.

147.Эренмальм Л.Ю. Описание города Петербурга вкупе с несколькими замечаниями // Беспятых – 1. С. 95.

148.ПБП. Т. 3. С. 73.

149.Петров П.Н. История. С. 73.

150.Предтеченский А.В. Основание Петербурга // Петербург петровского времени. Очерки. Л., 1948. С. 33.

151.Юль Ю. Записки. С. 97.

152.Походный журнал 1704 года. С. 181.

153.Там же. С. 11.

154.Луппов С.П. История строительства Петербурга в первой половине XVIII века. М.; Л., 1957. С. 23.

155.Его же. Неосуществленный проект петровского времени строительства новой столицы России // Труды БАН и ФБОН АН СССР. М.; Л., 1958. Т. 3. С. 306–308.

156.ПСЗ. Т 4. № 2467.

157.Эренмальм Л.Ю. Описание города Петербурга // Беспятых-1. С. 94.

158.Луппов С.П. История строительства Петербурга. С. 26–27; Его же. Неосуществленный проект. С. 307–308.

159.ПБП. Т. 12. Вып. 1. № 5024.

160.РИО. Т. 11. С. 239.

161.Грабарь И.Э. Основание и застройка Санкт-Петербурга // Русская архитектура первой половины XVIII века. М., 1954. С. 117, 113–117; Иогансен М.В. К вопросу об авторе генерального плана Петербурга // От Средневековья. С. 69.

162.Иогансен М.В. К вопросу. С. 58.

163.Хавен П. Путешествие в Россию // Беспятых-2. С. 355.

The free sample has ended.

Петербург времен Петра Великого

0,0

$10.41

Genres and tags

Archival materials

Historical research

Interesting facts and history

Peter

Popular history

The history of cities

The history of Saint-Petersburg

Age restriction:

16+

Release date on Litres:

10 January 2025

Writing date:

2025

Volume:

559 p. 49 illustrations

ISBN:

978-5-227-10772-5

Центрполиграф

Download format:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

Read the book: «Петербург времен Петра Великого»

Глава 1
Основание Петербурга

Молодой город на молодой реке

Земли Господина Великого Новгорода, или Незабвенная «государева потерька»

Допетербургские жители, или Освоение заморской колонии

Пройдусь по Королевской, сверну на Выборгскую…

Перекресток дорог, или Все флаги в гости были к ним

Мысли шведской Кассандры, или Нападение как лучшая защита

Конец натянутой русско-шведской дружбе

Первый блин комом, или «Злощастная Нарва»

Отвлекающие набеги Шереметева, или О пользе секретности

Без риска и суеты

Успешное начало, или Как разгрызли Орешек

«Время, время, время»

Выбрать место, или Прощание со Шлотбургом

Отныне и навсегда

А был ли основатель при основании?

Чье же имя носит наш город?

Глава 2
Тревожные годы Петербурга

Крепость, ставшая огородом

Городовое дело многотрудное

Тяжелый замок на невских дверях, или «В Петербурге спать будем спокойно»

Адмиралтейский двор, или Верфь под боком

Шведские мечты о реванше

Синие мундиры на Выборгской дороге

Шведское вторжение с моря, или Хитрый Крюйс

Умение не делать ошибок, или Ждем победы на Украине

Государь-мечтатель

Жгучий вопрос: когда же мы стали столичными жителями?

Глава 3
Как строили петровский Петербург

Где стоять «фасаде»? Каким и где быть Санкт-Питер-Бурху?

Остров-корабль, или Здесь самый балтийский ветер

Genres and tags

People read this with this book

Similar books

Other books by the author

Read the book: «Петербург времен Петра Великого»

Глава 1Основание Петербурга

Молодой город на молодой реке

Земли Господина Великого Новгорода, или Незабвенная «государева потерька»

Допетербургские жители, или Освоение заморской колонии

Пройдусь по Королевской, сверну на Выборгскую…

Перекресток дорог, или Все флаги в гости были к ним

Мысли шведской Кассандры, или Нападение как лучшая защита

Конец натянутой русско-шведской дружбе

Первый блин комом, или «Злощастная Нарва»

Отвлекающие набеги Шереметева, или О пользе секретности

Без риска и суеты

Успешное начало, или Как разгрызли Орешек

«Время, время, время»

Выбрать место, или Прощание со Шлотбургом

Отныне и навсегда

А был ли основатель при основании?

Чье же имя носит наш город?

Глава 2Тревожные годы Петербурга

Крепость, ставшая огородом

Городовое дело многотрудное

Тяжелый замок на невских дверях, или «В Петербурге спать будем спокойно»

Адмиралтейский двор, или Верфь под боком

Шведские мечты о реванше

Синие мундиры на Выборгской дороге

Шведское вторжение с моря, или Хитрый Крюйс

Умение не делать ошибок, или Ждем победы на Украине

Государь-мечтатель

Жгучий вопрос: когда же мы стали столичными жителями?

Глава 3Как строили петровский Петербург

Где стоять «фасаде»? Каким и где быть Санкт-Питер-Бурху?

Остров-корабль, или Здесь самый балтийский ветер

Genres and tags

People read this with this book

Similar books

Other books by the author

Глава 1
Основание Петербурга

Глава 2
Тревожные годы Петербурга

Глава 3
Как строили петровский Петербург