Read the book: «Нить Лекаря»

Font::

Часть 1

60-е годы… Страна жила в атмосфере «оттепели», надеждами на обновление социализма, стремлениями к творческой свободе, полёте мысли за границы привычного круга стереотипов и старых идей. Меня тоже без исключения затянула волна народного воодушевления и потом «выбросила» на берег, где возвышалось высокое здание всесоюзной газеты. Я вошёл в стеклянную дверь и стал журналистом.

Без преувеличения могу сказать, это было моим призванием. Мне нравилось писать о людях, значимых событиях, открытиях. Мы жили в самой большой стране мира, и каждый её гражданин с одного конца света должен непременно знать, что же происходит на другой стороне нашей необъятной Родины, чтобы гордиться ею и славить её своими трудовыми свершениями.

Освещением «эпохи» я занимался с энтузиазмом, свойственным молодости. Моя жизнь была наполнена до краёв яркими событиями, запоминающимися встречами с неординарными личностями. Вот одно такое знакомство стоит у меня особняком, лежит в моей памяти, так сказать, «на отдельной полочке». Профессор Шульц стал тем знаковым человеком, свидание с которым меняет судьбу. Незаметно и не сразу, однако, бесповоротно.

Наша дружба завязалась летом 65-го. Потом уже, спустя время, я понял, что все обороты дня, предшествующие нашему с ним первому общению, несли новую свежую струю в мою жизнь. И каждое действие каким бы незначительным на первый взгляд не представлялось обрело для меня глубокий смысл. А всё началось тогда так…

В кабинет вбежал Стэнтон, как называли мы нашего друга Сергея Стенова. Это был журналист – международник, весёлый, неунывающий малый, душа любой компании, любитель и ценитель женщин, но исключительно с эстетической точки зрения.

– Миша, – позвал он меня прямо с порога, открывая дверь, запыхавшийся от быстрой ходьбы, возбуждённый, с горящими глазами, – ты знаешь, кто поднимается к нам на лифте?

– Неужто сам Папа Римский к нам пожаловал? – пошутил я, не разделяя его бурного восторга.

– Бери выше! – Сергей подбежал к графину с водой, налил себе полный стакан и выпил залпом.

– Да куда уж выше?!

– Сама Елена Сомова у нас! – и посмотрел на меня, ожидая реакции с моей стороны.

Больше говорить ничего не надо! Сомова! Звезда кино! Несравненная Елена Макаровна Сомова! Последний фильм с её участием «Возвращение» имел просто оглушительный успех не только в нашей стране, но и за рубежом. Западные журналы и газеты пестрели её фотографиями, за ней буквально охотились, чтобы взять эксклюзивное интервью. Она покорила весь мир своей искренностью, красотой и умением воплощать любые образы. Репертуар сыгранных ею ролей в театре и кино порой полярно противоположных был впечатляющим.

А тут неуловимая актриса собственной персоной в нашей газете. Я подскочил точно ошпаренный.

– Скорей – поторопил меня Стэнтон, довольный моим откликом на его слова. Хотя это было лишним. Словно мальчишки мы выбежали в коридор… и вовремя. Прямо навстречу нам шла она… Бесподобная! Её улыбка очаровывала и пленяла сразу. Все стояли и блаженно смотрели на Сомову, идущую неторопливо, раскованно и одновременно сдержанно, целомудренно. Эффект от её внезапного появления произвёл целый фурор, парализовав всю работу редакции. Никто не хотел пропускать встречу с Сомовой.

Она прошла мимо вся открытая, лёгкая, непередаваемо родная, «своя», одарившая всех теплом своих удивительно глубоких глаз, заряжая вокруг каким-то новым искрящимся настроением, вдохновением.

Актриса прошла вместе с Грудовым в его кабинет и скрылась в нём.

Спустя пару часов я в компании своих друзей в «нашей курительной» обсуждали сегодняшнее явление.

– Ну, Грудов – счастливчик! Ничего не скажешь – завистливо начал Стэнтон – Такая женщина!

– Главный явно ошибся – лукаво глядя на Сергея заговорил Петро, – у такой женщины интервью должен брать только Стенов!

Все рассмеялись.

– Эх, мальчишки – парировал Стенов, – Что вы понимаете в женской природе?

– Да куда уж нам, деревенщинам неотёсанным – вставил я.

– Вот именно! Женщину боготворить надо! А Грудов – он же хоть и с хорошими манерами и собой недурён, для неё явно мелковат. Понимаете?

– Сложные вещи вы говорите, профессор – вставил своё слово и Сашка Чёрный.

– Мальчишки! – повторил Стэнтон, осмотрел нас и засмеялся.

Нашу живую беседу прервал Хлопов. Вот уж действительно человек точно соответствовал своей фамилии. Вечно он всё «схлопывал»: то, когда веселье в самом разгаре, то, как сейчас. Хоть и коллега он был хороший, надёжный. Но видно на роду у него так написано предупреждения приносить. Никто на него за это зла, конечно, не держал, однако «праздник» после его появления приходилось часто сворачивать.

– Главный идёт – предупредил он всех нас и скрылся.

– Вот так всегда, накрылась лекция – «взгрустнул» Петро.

– Не будем унывать, господа, что наш ликбез сорвался – подбодрил я своих «приунывших» друзей.

– Ничего, я продолжу – пообещал Стэнтон.

– Обязательно, профессор. Будьте столь любезны. Мы с нетерпением ждём заполнения наших пробелов вашими глубокими познаниями в женском вопросе – закончил Сашка Чёрный.

– По местам – скомандовал Стенов и вышел первым.

Мы разошлись по своим кабинетам. Вскоре меня вызвали к главному редактору, который дал мне задание взять интервью у известного врача-хирурга Шульца Фридриха Карловича. Я вернулся на рабочее место и принялся наводить о нём справки.

После работы мы с друзьями условились встретиться в кафе, чтобы провести весело время и отдохнуть от напряжённого трудового дня.

Уже сидя за столиком, продолжили нашу внезапно прерванную беседу.

– Кстати, зачем тебя шеф к себе вызывал? – поинтересовался у меня Стэнтон.

– Предложил взять интервью у некоего Шульца, врача. Кстати, Петро, ты про всех знаешь, не подскажешь что за личность этот эскулап? А то кроме его наград и регалий у меня ничего нет.

– Шульц – задумался Петро, – знаю-знаю такого. Вообще, скажу я вам всем, личность он интересная. Я бы даже сказал таинственная в каком-то роде.

– Меня лично ты заинтриговал – Сашка сел поудобнее, – люблю такие истории. В жизни должна быть мистика, иначе скукота.

– Мои сведения о нём скудны. Говорят, с того света почти вытаскивает.

– На то он и хирург, а соль-то в чём? – Сашка ждал продолжения.

– Один мой знакомый лежал в палате с несколькими пациентами Шульца – начал свой рассказ Петро, – и те поведали ему о необычном докторе. Мало того, что руки у него золотые, так он ещё судьбу человека разгадывает. И никогда не ошибается. К нему очередь на годы вперёд была. При этом он сам лично определял очерёдность операций. Сейчас, правда, Шульц от дел отошел или почти отошёл. Поскольку изредка особо сложные операции по-прежнему делает. На этом всё.

– Спасибо, Петро – поблагодарил я друга.

– Ну хватит о делах, в самом деле! – «взмолился» Стэнтон.

– Ах, да, господа, нам обещано продолжение лекции. Мы все во внимании… – вернулись мы снова к прерванной теме…

Мы весело провели тогда время. Но Шульц почему-то не выходил у меня из головы. Я ещё и предположить тогда не мог, что он связан с Сомовой, встреча с которой у меня состоится в своё время.

На следующий день я продолжил собирать сведения о Шульце, видном учёном. После недавней смерти своей жены он уединился у себя на даче в Подмосковье и проживал теперь там круглый год. В телефонном справочнике нашёл его номер телефона и позвонил ему. Я почему-то не надеялся на удачу с первого раза, но какого же было моё удивление, когда на противоположном конце после серии длинных гудков неожиданно подняли трубку и приятный мужской голос представился Шульцем. Меня точно врасплох застали. Быстро справившись с секундным замешательством, я объяснил цель своего звонка и попросил о встрече с ним. Доктор любезно согласился принять меня сегодня после обеда, в 16-00 он будет ждать «моего визита» на своей даче. Я согласовал свою поездку с шефом, получил от него «добро» и довольный складывающимися обстоятельствами продолжил работать дальше. А затем в какой-то момент обычное течение трудовой вахты пошло наперекосяк: дела разладились как-то сами собой, всё валилось из рук; и потому настроение испортилось, стало прескверным, что бывало со мной крайне редко. Вёл себя так, точно опаздываю куда-то, раздражался по мелочам, толком никак не получалось сосредоточиться на своих обязанностях. В довершении ко всему появилось стойкое ощущение ненужности вещей, которые делал. В итоге, сорвался на коллеге, хорошем человеке. От свидетелей нелицеприятной сцены, стоящих неподалёку товарищей, услышал в свой адрес: «Вот же фигура! Зазнался, наверно». Крайне неприятно за себя: обидел и даже не извинился, пошёл грудь колесом. Потом уехал «на задание», равно сбежал. Благо дали редакционную машину, белую новенькую «Волгу». Такая исключительная роскошь полагалась только по особым случаям. Это меня очень обрадовало и несколько вернуло расположение духа. Да и сама поездка обещала быть приятной.

В пути я не перекинулся и парой фраз с шофёром. Надо сказать, «разговорчивым» он не был, а попросту молчал всю дорогу, сопел и крутил свою «баранку», немного щурясь по привычке на дорогу. Я закрыл глаза и представил, будто машина сама везёт пассажира на заднем сидении, то есть меня. Если бы не массивная, широкоплечая фигура впереди, то иллюзия одиночества была бы совсем полной.

Я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, расслабил галстук и устроился поудобнее на мягком диване «Волги». Подумал, что всё начинает складываться как нельзя лучше. Замелькали за окном автомобиля деревья стеной, Москва осталась позади. Неожиданно для себя я стал весел и бодр.

Оставалось только приехать к назначенному часу. Пунктуальность в нашем деле крайне важна. Но здесь мне сопутствовала удача. Доставить меня к профессору поручили Аверьяну Николаевичу Бойко, «Николаичу», как «за глаза» называли его у нас в редакции. Все относились к нему с большим уважением за удивительную редкую способность никогда и никуда не опаздывать. За свой талант Николаича принято было одаривать дефицитным товаром, какой удавалось достать. Брал он презенты за свои услуги всегда с достоинством, довольный, лукаво улыбаясь себе в усы, смотря прямо в глаза очередному дарителю.

Прославился Аверьян Николаевич ещё во время войны, когда возил одного генерала, старенького уже, дряхлого, но «весьма ценного» за опыт и глубокие познания в шифровальном деле. Наш молчун так окружил заботой своего «подшефного», что тот чувствовал себя с ним как за каменной стеной. Через всю войну они до полной победы бок о бок и докатались, скача на офицерском додже по ухабам и рытвинам фронтовых дорог. Не раз в засады попадали, но в живых остались оба. После войны генерал ни в какую не хотел расставаться со своим ангелом-хранителем. В итоге он, благодаря дружбе с одним фронтовым корреспондентом, сосватал его в московскую всесоюзную газету. Передал «из рук в руки» и только тогда успокоился. Но на этом их армейская дружба не закончилась, а получила неожиданное продолжение. Самые близкие заслуженного ветерана с благодарностью встретили Аверьяна Николаевича, а узнав поближе, искренне полюбили и приняли в свою семью. С присущей же ему тягой к заботе о людях Аверьян Николаевич, оставшийся один после гибели во время бомбёжки жены и детей, принялся бескорыстно опекать новое семейство. Ни один бытовой и хозяйственный вопрос не обходился без его мудрого участия.

Вот такой человек вёз меня навстречу переменам, в машине которого действительно царила какая-то особая атмосфера спокойствия, уюта и защищённости. Через два с половиной часа показалась конечная цель нашего путешествия.

Дача профессора располагалась в живописнейшем подмосковном уголке. Я подумал, что именно в таком райском месте и должен жить заслуженный человек, предаваясь старым воспоминаниям и делясь опытом с молодым поколением. Наша машина остановилась возле калитки с нужным нам номером. Я вылез из «Волги», размялся и огляделся. С того места, где мы остановились, открывался впечатляющий вид. Усадьба Шульца располагалась на возвышенности, а внизу простирался обширный луг, разделённый широкой лентой реки, искрящейся на солнце. По берегам росли высокие деревья, среди которых выделялись своей красотой ракиты. Я невольно залюбовался живописной картиной, манящей некой первозданностью, пространством, залитым светом. Поглощённый созерцанием окрестности, всё же услышал шаги, направляющиеся в нашу сторону. Обернувшись, увидел невысокого пожилого мужчину в очках, с аккуратно подстриженной бородкой и в летнем белом костюме. Профессор сердечно поприветствовал нас, его глаза, с озорными искорками в глубине, лучились добротой и мягкостью. Они выдавали в нём недюжинный ум и тонкий юмор. С первого взгляда он располагал к себе своей внимательностью и обходительными манерами.

– Очень рад вашему приезду, Михаил Александрович, проходите. Надеюсь, поездка не утомила?

– Наоборот, Фридрих Карлович, доставила большое удовольствие.

– Именно так и должно быть, любое перемещение в вашем возрасте есть развлечение. А смена впечатлений всегда идёт на пользу, в разумных пределах, конечно.

Потом обратился к Николаичу: «А вас, простите, как величать? Милости просим с нами», пригласил профессор, когда увидел, что мой шофёр не собирается идти в дом.

– Аверьяна Николаевича напрасно упрашивать, Фридрих Карлович, – ответил я за своего водителя, – он предпочитает, видите ли, по возможности оставаться наедине с собой. Тем более здесь есть река. Аверьян Николаевич заядлый рыбак, у него и удочки уже припасены. Так что, каждому своё.

– Понятно. Знаете, вы правы, в ней ещё водится рыба. Мой сосед по утрам всегда возвращается с уловом.

Мы с доктором смотрели, как деловито Николаич доставал снасти, неспеша, с достоинством. Ни дать, ни взять, настоящий русский мужик-хозяйственник, на которых не только в войну, но и сейчас многое держалось. На их спокойствии, выдержке, надёжности. За ними, действительно, как за каменной стеной. Понятно теперь, почему генерал так за него держался. Такой помощник всем нужен. Я обратил внимание, что и Фридрих Карлович с интересом наблюдает за шофёром и немного улыбается. Вообще, возле доктора мне было очень хорошо, никакого напряжения от первой встречи, мандража перед авторитетом, какой случается, когда берёшь интервью у известного влиятельного человека. От него исходили простота, уважение, сердечность. В общем, я совсем быстро освоился рядом с профессором.

– Хорошо, Михаил Александрович, тогда пойдёмте вдвоём – предложил врач, и мы двинулись по направлению к дому. Николаич же продолжал методично собираться возле машины.

– Не могу не отметить вашу пунктуальность! – продолжил беседу доктор, – мне всегда импонировали люди, способные чётко рассчитывать время, в этом есть что-то мистическое. Помните графа Монте Кристо, вот он мог.

– Фридрих Карлович, сознаюсь вам как на духу, моей заслуги в этом нет никакой. Большое спасибо надо сказать Аверьяну Николаевичу. Граф Монте Кристо из меня не выйдет.

– Честность – отменное качество!

– И с этим грешу….

– Вы, Михаил Александрович скептически относитесь к себе – профессор лукаво на меня посмотрел.

– Перед врачом как перед священником!

Фридрих Карлович засмеялся.

– Очень хорошо, батенька! Так держать!

– Есть, так держать!

Хозяин радушно открыл передо мной дверь и пригласил войти.

Внутри дома было очень уютно. Везде порядок, чистота, без излишеств.

– Не жалую роскошь, она балует и расслабляет – словно читая мои мысли, сказал профессор, – ведь человеку на самом деле не нужно много. Чрезмерное богатство только тешит самолюбие и вызывает зависть. Оно душу губит.

– Не все придерживаются вашей точки зрения, Фридрих Карлович. Скорее, наоборот, предпочитают показать свой статус через вещи.

– Статус чем-то схож с кастовостью, не находите Михаил Александрович?

– Да, пожалуй – немного подумав, ответил я.

– У человечества ещё достаточно заблуждений. Но об этом хватит, сначала обед, а разговоры потом. Не возражаете?

– Нисколько!

– Тогда, прошу…

Мы прошли в просторную столовую, где нас ждал накрытый стол. Признаться, я довольно проголодался, потому так бодро принял предложение.

– У вас прекрасный аппетит, молодой человек – улыбаясь, отметил доктор, видя, как я поглощаю еду. Сам же он ел не очень много.

– Так ведь вкусно!

– Полностью с вами соглашусь. В последнее время у меня появилось хобби. Кулинарю, так сказать, потихоньку. Но мои способности ни в какое сравнение не идут с талантом Глафиры Андреевны. Всё, что вы вкушаете, её золотых рук дело. Сейчас она отсутствует, уехала в город к детям. К вечеру, может, вернётся. Если вы не уедите, я вас обязательно с ней познакомлю. Удивительной душевности человек. После ухода Юли, моей жены, она с мужем взяла меня «на поруки» – Шульц рассмеялся, – Мы давно дружим семьями. Глафира Андреевна тоже врач на пенсии, хотя продолжает трудиться в одной из московских поликлиник. Она находит время меня навещать, помогает чем может. Особенно в научной деятельности её помощь мне просто неоценима.

– Я думал, вы уже отошли от дел.

– Не совсем, продолжаю заниматься исследованиями, передаю опыт. Чем же нам старикам ещё заниматься в таком райском месте! – и Фридрих Карлович лукаво взглянул на меня.

Я чуть не подавился. И уставился на него. Видимо, вид мой был смешной, и профессора это ещё больше позабавило.

– Извините, Михаил Александрович, но у вас всё написано на лице.

– Вы читаете по лицам?

Наш разговор уже проходил «под чай».

– Да, немного. Вот, пожалуйста. День был у вас тяжёлый, напряжённый. Не всегда вам удавалось держать свои эмоции под контролем. Отсюда возникли некоторые недоразумения, разрешать которые вы сегодня оказались не в состоянии. Не так ли?

– Да, – удивился я. Неожиданный поворот. Фридрих Карлович говорил так, словно мой день стоял у него перед глазами, и он разглядывал меня в нём точно пациента на операционном столе. Но дискомфорта я не ощущал, скорее каким-то внутренним чутьём ждал как больной соответствующей помощи.

– Я, Михаил Александрович, не имел в мыслях вас оскорбить. Пожалуйста, поверьте. Просто мне бы хотелось кое-что прояснить для вас. Не возражаете? – мягко проговорил профессор.

– Нет, ни в коем случае! Даже наоборот, хотел попросить у вас разъяснений на мой счёт – я был крайне заинтригован словами Шульца, а потому с нетерпением и некой настороженностью ждал продолжения. Всё, что мне удалось узнать о нём перед нашей встречей, была необычность и загадочность этой личности помимо его высоких профессиональных качеств.

– Видите ли, ничего нельзя скрыть. Как бы человек не хотел, следы его поступков никуда не исчезают. Важно, под каким углом зрения на всё смотреть. Вот, например, за вами тоже тянется длинный шлейф – и Фридрих Карлович одновременно взглянул на меня и за мою спину.

Я непроизвольно оглянулся назад, пытаясь увидеть то, на что указывал профессор, но ничего, конечно, не увидел. Однако, ощущение было такое, словно «хвост» у меня действительно существовал и по нему этот необычный врач прочитал всё его интересующее. Я же оставался в некоем недоумении и, чтобы развеять своё смятённое состояние, украдкой ещё раз незаметно кинул взгляд назад. Фридрих Карлович засмеялся. Мне сразу полегчало и что-то отпустило. Было в смехе доктора нечто успокаивающее и вызывающее полное доверие. Я расслабился.

– Вот и замечательно – отметил смену в моём настроении Фридрих Карлович, – вы, молодые, можете свернуть горы, но для этого нужны силы. Не стоит их растрачивать на мелочные чувства в виде раздражения, огорчения. Стремитесь вперёд, воплощайте идеи и мечты. А то выходит следующее: вы, Михаил Александрович, взяли и оскорбили незаслуженно человека. Он расстроился, вы расстроились. Никому из вас от этого не стало лучше. А наоборот, вы терзаетесь, ваш коллега затаил обиду. В итоге, дело страдает! Нужно устранить, так сказать, затор и поток доброжелательства снова потечёт спокойно. Все будут довольны. Не согласны со мной?

– Согласен, Фридрих Карлович.

– Согласиться мало, нужно непременно действие. Иначе, ваши угрызения совести и обида пустят в вас обоих глубокие корни, а вы и не заметите этого. Отсюда, молодой человек, и появляются болезни. Старые хорошие лекари знали эту простую истину. Поэтому они, прежде всего, до лечения расспрашивали больного на предмет совести. Так что, как врач, советую вам для профилактики болезней поберечь нервы и исправить ту ситуацию, которую вы создали сами. Идите на мировую с вашим товарищем. Надеюсь, не утомил вас своей проповедью? – закончил свою речь Фридрих Карлович.

– Нет, наоборот. Если честно, я был полностью заинтригован вами. Возразить мне вам нечем. Вы совершенно правы. Хотя, для меня непостижимо как вы это делаете.

– Что именно, позвольте уточнить?

– Как вы видите поступки людей.

– Я старый добрый лекарь! – и Фридрих Карлович лукаво подмигнул.

– Я бы хотел стать вашим пациентом.

– Не стоит! Лучше быть здоровым и тратить силы, энергию не на лечение заболеваний, а на поистине стоящее дело. Чего вам от всего сердца и желаю!

– Благодарю вас.

– Принимаю! Кстати, Михаил Александрович, вы почему опять так напряглись? Расслабьтесь! – Фридрих Карлович снова оказался совершенно прав. Я, действительно, весь «подобрался». В моей голове стали формулироваться в неприличном количестве личные вопросы, ответы на которые хотел получить от профессора. Мне показалось, что он знает нечто важное для меня, но пока не говорит. Я же, в свою очередь, сдерживался, чтобы не показаться бестактным. – Расслабьтесь! – повторил свой совет доктор. – Эдак мы с вами и до кульминации нашего разговора не дойдём.

Мы непринуждённо рассмеялись.

– А кульминация будет? – спросил я.

– Непременно, вы же за этим приехали. Итак, задавайте ваши вопросы. – Я уже приготовился «сыпануть», как последовало неожиданное. – Хотя, если не возражаете, я сам поведаю немного о себе. Родился в 1886 году в Москве. Родители мои были людьми состоятельными, получили на пару хорошее наследство. И поэтому, будучи не стеснёнными в средствах, посвятили себя без остатка любимому делу. Отец стал видным земским врачом, что, собственно, предопределило в большей степени и мой жизненный путь. Батюшка стоял у истоков поистине народной медицины. Он много трудился. Сколько я его помню, никогда не сидел без дела, то объезды, то съезды земских врачей. Сложное и противоречивое было время, но удивительно плодотворное для людей с горящими сердцами, настоящих сынов Отечества. Не банальные слова, Михаил Александрович! Когда я подрос, отец стал брать меня с собой. Я видел собственными глазами с какими титаническими усилиями и жертвами приходилось буквально проталкивать те идеи, которые сейчас нам кажутся такими естественными и разумными. Безграмотность населения, забитость, костность мышления, чиновничья леность сильно тормозили продвижение прогрессивных начинаний. Но, несмотря ни на что, посаженный росток дал замечательные всходы, плодами от которых мы теперь пользуемся вовсю, даже не задумываясь об их истинной цене.

Помогала отцу утверждать новое моя мать, Ольга Павловна Есипова. Удивительной чистоты, преданности, врождённого аристократизма была женщина. И при том обладала незаурядным талантом в организаторском деле. Она возглавляла попечительный совет по созданию в нашей губернии лечебно-продовольственных пунктов, летних детских яслей-приютов, больниц. Её энергии с лихвой хватало и на наше с братом воспитание и на помощь мужу. Вообще, я благодарю судьбу за счастье родиться в такой семье. Брата старшего я очень любил. Мы с ним жили душа в душу. Александр родился раньше меня всего на 2 года, такая незначительная разница в возрасте сближает детей. Он выбрал военную службу. Геройски погиб в первую мировую. Мы крайне тяжело пережили его смерть.

Профессор умолк. Видно, потеря брата по прошествии стольких лет ещё живо отдавалась в памяти. Фридрих Карлович встал, подошел к шкафу и достал оттуда большой потрёпанный альбом с фотографиями.

– Вот, здесь – доктор похлопал по объемному старинному фолианту – история моего рода. В нём вы найдёте, Михаил Александрович, не только портреты людей, но и мысли, написанные их рукой. Ознакомьтесь, пожалуйста, это поможет вам сложить своё мнение о многих вещах. А я оставлю вас ненадолго, чтобы не мешать.

– Фридрих Карлович, вы предоставили мне ценнейший материал. Вам теперь придётся выдёргивать меня из глубин вашей родословной.

– Погружайтесь, не теряйте время – и доктор тихо ушёл.

Я был ему крайне признателен за такой подход к моей работе. Редкая удача! Есть возможность написать именно «живую статью», с богатым фактом. Я действительно «с головой» погрузился в то прошлое, что манит, заставляет искать нечто потерянное, забытое, но какое-то родное, трудно выразимое словами. Перед моим взором представали лица людей, дома, улицы, города, эмоции, хроники, значительные даты. Я не мог оторваться. Сколько так просидел, сказать точно не могу. Из «глубины веков» меня выдернул резкий клаксон автомобиля, настойчивый, нетерпеливый. Я поднял голову и мгновения находился в странном состоянии. Настоящее и минувшее сошлись в одной точке. На мир я посмотрел сквозь некую пелену, толщу времён.

– С рыбалки вернулся ваш Аверьян Петрович – шутя сказал Фридрих Карлович, входя в гостиную.

– Фридрих Карлович, вы не будет возражать, если я приеду ещё, чтобы закончить свою работу.

– Вам обязательно надо вернуться.

– Я вам позвоню – пообещал я, когда в окно увидел зажжённые фары редакционной «Волги» и услышал повторные гудки. Аверьян Николаевич сигналил о необходимости возвращаться. – Надеюсь, не надоем своей назойливостью.

– Не беспокойтесь. Пойдёмте, я вас провожу.

Мы вышли на крыльцо. Уже стемнело.

– Жаль, но сегодня с Глафирой Андреевной вам, видать, свидится не суждено. В другой раз. – сказал профессор. А когда подходили к машине обратился к шофёру. – Как улов?

– Есть немного – удовлетворительно ответил Аверьян Николаевич – но раньше здесь водилось рыбки побольше. Наверно, сетями её ловили, еле тащили из реки. По всему видно, богатый был край.

Словоохотливость «молчуна» меня поразила. Он вообще редко произносил длинные фразы, а тут такая щедрость.

– Вы оказались совершенно правы, Аверьян Николаевич – подхватил разговор доктор – тут действительно жили зажиточно.

– Во-во, я и говорю, хлебное место. Ну, прощайте, ехать нам пора. Итак, поди, в ночь едем.

– До свидания! Счастливого пути! – пожелал нам Фридрих Карлович. И помахал рукой, когда мы тронулись.

Честно говоря, я ещё был под впечатлением «старины», к которой прикоснулся, и всё прощание прошло как в тумане. Во мне не укладывалось в голове с каким самозабвением люди отдавались служению Отчизне, как воспитывали в напутственных словах своих потомков, как говорили о патриотизме и любви к Родине, не в абстрактных понятиях, а именно выраженных в конкретных людях, в простом человеке, в народе. Они делали добро и в этом находили смысл существования, предназначение жизни. Разные столетия, разные одежды, разные лица, но через века единой связывающей нитью проходит вера в окончательную победу добра над злом и ради такой цели стоит трудиться и жертвовать, если понадобится, и жизнью.

До Москвы я ехал в каком-то оцепенении и только возле своего дома немного пришёл в себя. Было уже поздно, когда вошёл в квартиру, все уже спали. Поэтому, стараясь никого не разбудить, тихо пробрался в свою комнату, разделся и лёг спать. Голову распирало от мыслей, однако, всё же молодость взяла своё, и я заснул крепким сном.

На следующий день я позвонил главному редактору и отчитался о проделанной работе. Аргументированно объяснил в необходимости повторной поездки к профессору. На удивление, он не только согласился, но и похвалил меня за усердие, не забыв сказать, правда, что ждёт материал в назначенный срок. Я ответил, что занимаюсь вопросом плотно и сдам без опозданий. Редактор повесил трубку.

После сделал ещё один звонок. Мне непременно надо было извиниться за вчерашний некрасивый поступок. Когда мои искренние слова сожаления о случившемся приняли и простили, мне полегчало; на душе стало тихо и спокойно. В таком умиротворённом состоянии я договорился с доктором о визите к нему на дачу. Второй раз роскошь мне не полагалась, поэтому ехать в гости предстояло «на своих двоих». Но это было даже и лучше.

За второй встречей последовали третья, четвёртая…. Хозяин дачи каждый раз радушно встречал меня. Мы подолгу беседовали и материала накопилось предостаточно для того, чтобы мне закончить свою работу. После написания статьи в окончательной редакции я предложил Фридриху Карловичу с ней ознакомиться. Он остался доволен. Его удовлетворение стало для меня наибольшей похвалой. Ведь чем больше я узнавал о жизни доктора, тем сильнее росло уважение к этому чуткому, порядочному, честному человеку, продолжившему дело своих славных предков, и в тоже время личности таинственной, загадочной. Однако, всё по – порядку…

Вышедшая моя большая развёрнутая статья, посвящённая профессору Шульцу, вызвала большой отклик читателей. Адрес газеты буквально завалили благодарственными письмами, сердечными пожеланиями доктору от его пациентов и просто людей, столкнувшихся с ним за долгую насыщенную жизнь настоящего целителя и человека. Честно говоря, я не ожидал такой реакции и по – иному в очередной раз посмотрел на Фридриха Карловича в свете признания его заслуг со стороны незнакомых мне граждан. Приходила корреспонденция даже из зарубежных стран.

На меня же обрушилась журналистская слава. Кто-то искренне, кто-то с завистью поздравлял меня с успехом. А для меня стало важным передать слова людей профессору Шульцу. Сколько можно писем я взял с собой, чтобы показать их доктору. Но в этот раз встрече не суждено было состояться. Когда приехал без звонка на дачу, Глафира Андреевна, с которой мне удалось всё же познакомиться, объяснила, что за Фридрихом Карловичем срочно прислали машину, и он уехал, скорее всего надолго, может, на день-другой, а то и больше. Видя мою растерянность, она любезно предложила остаться на ночь, но я отказался. Оставил письма и короткую записку профессору.

Через несколько дней мой начальник вызвал меня к себе и буквально огорошил приятным известием, командировкой на Дальний Восток, о которой я, как и многие, могли только мечтать. Вернувшись в свой рабочий кабинет, мой коллега сообщил мне ещё одну замечательную новость, что звонил профессор Шульц. Он просил перезвонить ему на дачу. Как я был рад слышать голос Фридриха Карловича. Доктор, узнав о моём предстоящем путешествии, предложил отпраздновать такое событие и пригласил в гости.

Немедля ни секунды, направился из редакции прямо на вокзал. Спустя час электричка увозила меня из душной Москвы. Настроение было приподнятое. Встречи с доктором всегда сопровождались приятными неожиданностями. После каждого посещения дачи Фридриха Карловича в моей жизни происходили внезапные перемены, то выпадала долгожданная командировка, то новое знаковое знакомство. А однажды мне сопутствовала даже удача в моментальной лотерее. Никогда не играл, а тут потянуло испытать судьбу и надо же такому случится, в руках держал выигрыш. Он был небольшой, но всё же вселил в меня какую-то другую уверенность в свои силы. Крылья как будто за спиной выросли. Дела мои и без того неплохие, пошли в гору, словно их с вершины кто потянул. Я только успевал осваиваться в одном качестве, как на очереди стояли другие события, влияющие на моё положение в редакции…

Наконец, долгожданная станция. От неё через лес до дачи профессора около 5 километров. Можно было бы поймать попутку, благо автомобили здесь не редкость. Но я предпочёл пойти пешком. Тем более располагал достаточным временем на такую длительную, если не сказать марафонскую, для меня прогулку.

Да и кто откажется подышать чистым подмосковным воздухом летом, усладить свой слух пением птиц, а уставший от бумажной работы взгляд освежить сочной зеленью. Скажите, где ещё человеку так легко и приятно, как не в дивном царстве природы, когда ярко светит солнце, вокруг тебя всё бурлит, кипит, а ты идёшь мимо всего этого великолепия и наслаждаешься тем чудесным состоянием, которое называется счастьем, простым, естественным чувством единения с миром. Тебя радует каждая незначительная деталь, мелочь какая-нибудь вызывает восторг. А дышится так легко и вольготно!

Разве для страданий рождён человек? Нет! Тысячу раз нет! Почему-то именно здесь, среди бескрайних берегов жизни, особенно чётко понимаешь незатейливый смысл бытия. Так бы и остался в лесу, растворился бы в нём, чтобы не знать печали, потери, боли…

Не одинок я был в подобных думах. Тут и там мне встречались романтики творчества, сбежавшие от пыли, гари, суеты городской сюда, в эту обитель покоя и услады, и теперь пытающихся запечатлеть чудесные мгновения в картине, в стихах. Счастливчики!

Я шёл дальше и дальше, среди берёз, мощных дубов, тополей. Тропинка виляла среди деревьев как змейка, обвивала землю своим тельцем. И тут на ветке высокой сосны я увидел мельком маленькую яркую птичку, приковавшую меня к себе, заставившую забыть обо всём на свете и смотреть только на неё. Она прыгала с ветки на ветку, стремительно, быстро. Мне было нелегко уследить за её манёврами. Птичка то скрывалась, то на миг появлялась. Суетилась. Потом подул несильный освежающий ветерок, еле заметно зашевелились иголки сосны, пернатая вспорхнула и исчезла из виду. И сколько я не всматривался в надежде её увидеть, она так и не показалась больше. Неясное, смутное чувство некой с ней тождественности посетило меня. Ещё словами не мог выразить мысль, как вдруг птичка появилась снова. Посмотрела на меня, или почудилось, а затем взмахнула маленькими крылышками и спикировала вниз. Низом живота я ощутил полёт моей крошечной героини. Еле коснувшись земли, она взлетела снова вверх и юркнула между ветками. Вот теперь, пожалуй, всё. Мне стало грустно. Точно также, наверно, я выгляжу перед вечной природой. Хлопочу, что-то делаю, а потом уйду и вечность поглотит последние следы моего пребывания здесь. А где буду я? Небо, лес, солнце останутся, а от меня лишь пустота. Или не так всё?

Тропинка вела и вела, кругом гомон, гам, я же шёл в задумчивости. Слева увидел памятник со звездой на вершине неизвестным солдатам. Подошёл поближе, на табличке прочитал, что здесь геройски погибли воины N-го полка, стоявшие насмерть и не пропустившие немецкие танки к станции. Вечная память героям! Я остановился и поблагодарил их за мирное время, в котором живу. Они и подобные им остановили фашизм. Теперь рождаются дети, никогда не знавшие ужасов войны, голода, лишений. Мне вспомнился разговор с профессором, он тогда сказал: «Я прожил длинную жизнь и одно могу сказать точно, только сам человек определяет как и на что смотреть. Сознание, словно губка, впитывает в себя неимоверный объем ощущений, чувств, эмоций, зрительных образов, и, если бы не утонченная избирательность нашего разума, жизнь надолго не смогла бы задержаться в нашем бренном теле. Всё это я говорю для того, чтобы вы поняли, нужно находиться выше грязи, низости, и как можно ближе к тем непреходящим общечеловеческим ценностям и добродетелям, которые и составляют, собственно, смысл нашего пребывания здесь, – Фридрих Карлович умолк, затем, после непродолжительной паузы, продолжил – мои глаза видели многое: и разъезжавших по городу душегубок, этих страшных орудий убийства, порождённых прогрессом и извращённым разумом своих создателей, и рвы, наполненные обезображенными трупами детей, стариков, женщин и многое другое, чем сопровождалась оккупация. Всё это надо принять, пережить, перемолоть и двигаться дальше, потому что нельзя идти в будущее с повёрнутой назад головой.

Знаете, Михаил Александрович, ведь наши воины поднимались в атаку не только со словами «За Родину!», «За Сталина!», но и «За будущее!». Это очень примечательный факт. Понимаете, они шли в бой, где царила смерть. Но их мысль, их дух воспарялся выше. Солдаты умирали, а душа творила жизнь. Они жертвовали собой зная, что не напрасно, победа обязательно будет за ними. Их подвиг оценят и никогда не забудут, когда настанет мирное время. Народ, который мечтает о счастливом завтрашнем дне в мгновения смерти никогда не может быть повержен. Это непреложная истина. Поэтому, прошу молодое поколение дерзать, замахиваться на великое. Ничего не бояться. Стать, по-хорошему, настоящими сумасшедшими. Только так «двигают горы», веря в себя, в свои силы. А уроки истории требуется усвоить, чтобы их не повторять впредь…».

Да, вот и выходит, что сами люди своими собственными руками творят свою судьбу. Только бывает одни мешают жить другим. Но быть в ладу со всеми так просто, достаточно только уважать соседа, жить в совести, как говорил Фридрих Карлович. Но именно это и оказывается самым трудным. Прав доктор, не получается пока человечеству почувствовать себя единым организмом. Оно постоянно агонизирует, доводя себя до истощения и подводя себя к краю пропасти. Когда-то же это должно прекратиться. Я вздохнул полной грудью и свежий воздух наполнил лёгкие. Вернулось состояние радости и умиротворения. Прочь тяжёлые думы, да здравствует беззаботность, беспечность хоть на малые минуты.

Хорошо на душе. Шагаю весело и скоро. Уже показались среди садов крыши дач. Где-то там, в цветущем оазисе уютно раскинулась и дача профессора. Вот, наконец, и она. Уже знакомая калитка, дорожка и крыльцо. Фридриха Карловича я застал за работой. Он что-то сосредоточенно писал за столом в своём кабинете и не услышал, как я вошёл. Стараясь не шуметь и не отвлекать доктора, незаметно покинул комнату. Я снова оказался на улице. Шум и птичий гам не смолкал ни на секунду. Природа заряжалась летним настроением перед долгим периодом тишины и покоя. Я присел на резную скамеечку и присоединился к бурному торжеству яркой поры. Заслушавшись, не заметил, как возле меня оказался профессор. Теперь уже я оказался застигнутым в своём созерцании красот матушки-земли.

– Михаил Александрович, позвольте к вам присоединиться! – открыто улыбаясь, предложил Фридрих Карлович, – Уж очень довольный был у вас вид.

– Да, засмотрелся тут. Не хотел вам мешать. Вот и решил скоротать время.

Доктор присел рядом.

– Я не романтик, но очарование мгновения какое-то всепоглощающее. У меня вообще сегодня какое-то особое состояние.

– Это бывает, Михаил Александрович. Вы молоды, а сейчас и вовсе на взлёте своей карьеры.

– Вы, конечно, правы. Но всё же есть один момент, который отмечаю в себе. Во мне одновременно и внутренний подъём, и какая-то неведомая тоска. Откуда взялась, не могу понять. Может, как врач посмотрите на меня?

Фридрих Карлович внимательно и неспешно оглядел меня. Было в его взгляде что-то неземное, по – другому не сказать, глубокое, бездонное, словно на тебя, не моргая, вперилось потустороннее око. Ощущение мимолётное, но запоминающееся своей необычностью.

– Ну, Михаил Александрович, поверьте старику, вы абсолютно здоровы. А что касается вашей тоски, то это жизнь. Потом всё поймёте. Пойдёмте-ка лучше чайком побалуемся.

– С удовольствием! А что, Глафира Андреевна дома?

– Нет, уехала в город. Внуки хотят постоянно видеть бабушку, расстраиваются, когда она подолгу не навещает их. А для них и неделя – большой срок. – ответил и пояснил Фридрих Карлович, – но я и один сейчас справляюсь. У меня, видите ли – продолжал доктор – тоже знаменательное событие. Так что у нас у обоих прекрасный повод объединить наши успехи в одно торжество.

Профессор провёл меня в уже знакомую просторную столовую, где мы и продолжили наш разговор. Вообще «побаловаться чайком» превратилось в полноценный обед, за которым доктор поведал о своей радости.

– Мой сын Коля через неделю защищает кандидатскую диссертацию. Я вам уже говорил, Михаил Александрович, что он врач-хирург. Я горжусь им, у него большое будущее. Вы с ним ещё встретитесь. Между вами есть что-то общее.

Перед собой я видел счастливого отца, он действительно весь сиял, когда говорил о сыне. Я поймал себя на мысли, что профессор всегда искренне радовался достижениям не только близко знакомых, но и абсолютно неизвестных ему людей, о которых он узнавал в моём присутствии. Точно их жизнь как-то затрагивала лично его. Я не понимал причин такого отношения. Ведь с одной стороны говорить, «что все люди братья», а с другой – так жить.

– Я верю в счастье и в любовь! – продолжил Фридрих Карлович – А вы, Михаил Александрович?

– Я думаю счастье, понятие для всех разное. Не знаю, даже не думал как-то об этом.

– Конечно, жизнь ускоряется. Дела, всё дела, захватывают человека без остатка, особенно делового. И уже нет совсем времени подумать о вечном. Затем и вовсе в быте черствеет душа и забываются её порывы. В разряд несущественных вещей отходит то главное, для чего, собственно мы и приходим на этот свет.

– Но времени действительно не хватает. Хочется многое сделать, успеть. Столько всего нового, интересного!

– Вы, Михаил Александрович точно в соревновании участвуете. Только оглянитесь. Вам кажется, что вы бежите, но на самом деле стоите. А вот настоящая жизнь, вечная, несётся стремительно. И затем она, как ветер, подхватит с собой ваше последнее дыхание и унесёт с собой. Порой бывает остановиться просто необходимо.

Фридрих Карлович замолчал. Я тоже. Перед глазами вставали яркие образы, так живо нарисованные профессором.

– Вы уезжаете далеко. Там, среди дикой природы, у вас будет возможность подумать. Там всё к этому будет располагать. Для вас шанс стать счастливым человеком и познать любовь. И вот ещё что – доктор встал из-за стола и направился к своему письменному столу, из ящика которого достал папку. – Возьмите, Михаил Александрович, мою рукопись. Для вас, как для журналиста, она представляет ценность. Когда вернётесь обратно, возвратите её мне. Договорились?

– Конечно, Фридрих Карлович.

Мы ещё некоторое время посидели, и потом я засобирался домой. Сердечно попрощавшись с профессором, пошёл на станцию. Мне не терпелось посмотреть, какую рукопись передал мне Фридрих Карлович.

Это были его воспоминания… Именно по этой причине я не стал подробно останавливаться на содержании наших с ним бесед. Пусть о себе и своих мыслях расскажет сам доктор Шульц. Я же и так довольно много уделил внимания собственной персоне.

Часть 2

Даже самая долгая жизнь когда-нибудь заканчивается. И приходит время вспомнить всё. Память раскрывает свои тайные хранилища и на свет белый показывается не только «чистое бельё», но и то неприглядное, порой грязное и очень неприятное, от которого хотелось бы избавиться и откреститься. От него трудно дышать, оно придавливает словно чёрная глыба; и душа томится. И тогда только молитва есть спасение – чистая, как горная река и жаркая, как пламя огня. И после сердце успокоится и остановит свой бег …

***

Двадцать минут одиннадцатого показывали мои памятные часы на золотой цепочке. Эти часы – подарок от профессора Платова Ивана Сергеевича, переданные мне в бытность мою ещё студентом. Тогда я заканчивал с отличием медицинский факультет, и за мои «личностные качества, а также блестящие достижения в научных изысканиях» мой учитель, ставший мне за время обучения очень близким человеком, вручил их с такой сердечностью и простотой, что я почёл за большую честь принять столь щедрый подарок. Часы были дорогие, марки Patek Philippe.

Я же еле сводил концы с концами, несмотря на состоятельность родителей. Тратил почти весь свой доход на книги, помощь друзьям, остро нуждающимся в средствах. Себе оставлял ровно столько, сколько было необходимо для моего скромного существования. Платов, будучи осведомлённым об этом, предоставил мне доступ к своей личной библиотеке. Она была поистине обширной. Здесь я черпал под его руководством знания из разных областей медицины, которые впоследствии очень пригодились, способствуя не единожды изменению течения моей жизни.

Я верил Ивану Сергеевичу, как верит сын своему отцу, зная, насколько искренен он был в своих чувствах ко мне. Вообще, в манере общения Платова не только лично со мной, но и с другими людьми угадывалось глубокое понимание природы человека, мудрость, накопленная долгим кропотливым трудом.

Жизненный принцип этого замечательного человека излагался в простых словах, «формуле истинности», как любил говаривать сам Иван Сергеевич: «Время – есть дар творить добро». Он так жил, воспитывая нас своим личным примером. В его лекторской на стене над кафедрой висел большой портрет Пирогова Николая Ивановича, великого русского хирурга и педагога. А под ним изречение, написанное красивым крупным шрифтом, хорошо читаемое даже с последних рядов: «Быть, а не казаться – девиз, который должен носить в своём сердце каждый гражданин, любящий свою родину. Служить правде – как в научном, так и в нравственном смысле этого слова. Быть человеком». Каждый раз, готовясь к занятиям, нельзя было не прочитать эти слова основоположника русской военно-полевой хирургии. Они врезались в память, отпечатались как буквы в типографской печати в наших душах с юношескими порывами и устремлениями к добру, желающих «любви, надежды, тихой славы». Мы жаждали служить Отчизне. Потому-то, возвращаясь к подаренным часам с их точным внутренним механизмом, хочу отметить, что они приобрели для меня некий сакральный смысл, где каждая секунда наполнялась непередаваемым трепетом, нервом жизни.

Помню одну из последних встреч с Иваном Сергеевичем, любезно предложившему вместе прогуляться. Я с удовольствием согласился. Мы шли по берегу широкой реки, по аллее из вековых дубов. Эта монументальность совместного творения рук человека и природы поражала. Во всём чувствовалось величие, спокойствие, уверенность, незыблемость.

Стояла уже середина осени, но деревья листву еще не сбросили, словно не решая расстаться с летним настроением и желая ещё немного продлить себе праздник весёлого времени года. Да и вообще, солнце баловало теплыми днями на безоблачном небе, и воробьи задорно чирикали, радостно отзываясь на щедрый подарок природы. Мир продолжал пребывать в той неге, когда даётся время на отдых перед долгим периодом лишений и испытаний.

– Знаете, Фридрих Карлович – продолжал профессор нашу беседу, начатую ещё около университета, – жизнь постоянно будет пробовать вас на прочность. Проверять, сударь, «на порядочность». Вы, несомненно, столкнётесь с подлостью, страстями, низостью, той грязью, без которой, к сожалению, нашу юдоль сейчас представить сложно. Но вы должны быть выше всего подобного. Вы постарайтесь сохранить чистоту души. Запачкать её легко, отчистить трудно. Только человеколюбие есть компас в море житейских обстоятельств, которое не позволит вам сбиться и потерять смысл жизни. В конце концов, как сказано в Писании – не делай другим того, чего не желаешь себе.

Иван Сергеевич умолк, так в молчании мы шли довольно долго. Меня нисколько не тяготила такая прогулка, наоборот, было приятно просто идти рядом с профессором, внутренне держаться за него, поскольку в его присутствии всё выглядело ясным и понятным, как утренний день. Я вообще был полон оптимизма и радужных надежд, мне рисовалось большое светлое будущее. Ничто меня не огорчало, не омрачало моих мыслей. Университет за плечами, и, как небезосновательно полагал, приобретённый багаж знаний поможет мне неплохо устроиться в жизни. Молодость…

– Это очень живописное место, не правда ли Фридрих Карлович? – нарушив молчание и выдернув меня из моих грёз наяву, спросил профессор.

– Да, несомненно!

– Я люблю здесь гулять. Здесь тихо и нет суеты. Пойдемте вон к той свободной скамейке – Иван Сергеевич указал рукой, – сегодня какое-то странное состояние. Особенная душевная близость с живым пространством. С годами понимаешь, что ни в коем случае нельзя терять с ним родовую связь. Именно родовую. Эта невидимая физическим зрением пуповина никогда не обрезается, только теряется, забывается что ли. Оттого-то человек и начинает страдать, пускается во все тяжкие, стараясь заменить потерянное иллюзорными удовольствиями, разрушая сначала свою душу, а следом и тело. Потому-то и лечить сперва следует душу, и только потом тело.

Мы сели. Платов делал всё не спеша, он осмотрел скамейку и только после опустился на неё.

– Вы сейчас наполнены до краёв, не так ли, молодой человек?

– Ещё как, Иван Сергеевич! – ответил я со счастливой улыбкой.

– Замечательно! Вот постарайтесь и пронести полную чашу до конца жизни. Тогда Вы будете по-настоящему довольны своей судьбой, она непременно вознаградит за «нерасплескание». А теперь ступайте, Фридрих Карлович – вдруг неожиданно и настойчиво попросил профессор, и это в тот момент, когда меня буквально распирало от внезапно охватившего чувства открытости чему-то непостижимому, необъятному, великому – ступайте, перед вами открыты двери будущего, только помните, теперь вы врач, всегда врач.

Иван Сергеевич по-отцовски обнял меня, не вставая. «Благословил», промелькнула почему-то такая мысль. Я встал, попрощался и зашагал прочь от скамейки. Обернулся, помахал ему рукой, Платов же смотрел мне вослед, с промедлением, ответив на мой жест. Вдруг у меня защемило сердце, даже потемнело в глазах, острая боль пронзила грудь, но потом быстро всё отпустило, так что толком ничего не успел сообразить, но ощущение утраты, невозможности возврата к чему-то зародилось тогда в моей душе.

А потом долгие годы, особенно в трудные судьбоносные для меня времена, наши встречи служили мне поддержкой и опорой. Теплотой, любовью, мудростью веяло от них. Иван Сергеевич верил в меня, как своего последователя. Но об этом я уже серьёзно задумался в преклонном возрасте, когда с опытом стало многое открываться.

Нам ещё довелось встретиться несколько раз. А через полгода после нашего университетского выпуска этого благородного, чистого, настоящего врача и человека не стало. Проститься с ним и проводить в последний путь приехали все ученики, бывшие студенты, хоть один раз имевшие счастье общаться с ним. Особенно чувство большой утраты испытали пациенты, для которых Платов был последней надеждой на выздоровление. К каждому больному он находил исключительно свой подход лечения, может быть, единственной верный в каждом конкретном случае. Профессор был не только хирург от Бога, но и тонкий психолог, видевший корень заболеваний, прежде всего, в характере и внутреннем состоянии обратившегося к нему человека. Иван Сергеевич любил людей, неизменно, с искренним участием, погружаясь в их жизнь. О нём можно вспоминать и говорить очень много и долго. Только моя память имеет значительный багаж событий, связанных с ежедневным незаметным, будничным служением профессора.

Это он как-то неприметно увлёк меня изучением болезней сердца. Этот обширный раздел медицины стал предметом моих исследований на всю оставшуюся жизнь. Я ознакомился со всей научной литературой по данной тематике. С рвением молодого учёного штудировал всё, что попадалось мне на глаза. Меня настолько поглотила моя деятельность, что я по-настоящему растворился в ней; а по ночам, во сне, близко-близко, словно в большое увеличительное стекло, рассматривал в мельчайших деталях бьющееся сердце. Зрелище пульсирующего органа настолько завораживало меня и затягивало, отчего просыпался всегда, точно находясь в капсуле, коим и являлся неутомимый «мотор». Дело дошло даже до того, что, идя по улице и встречая постороннего мне человека, я начинал «слышать» его сердечный ритм, определяя сбои, ставя диагноз. Подобная диагностика сопровождалось сильным болезненным ощущением, мелкой тряской тела, повышением давления и головной болью. Моя сверхчувствительность чуть не довела меня до исступления. Благо Иван Сергеевич вовремя заметил творившиеся со мной безобразия. Его своевременное вмешательство спасло меня от сползания в пропасть и, может быть, от дома для душевнобольных. Куда я тоже заглядывал для получения материала.

Профессору пришлось повозиться со своим учеником, то есть со мной. Он выразил крайнюю степень неудовольствия выбранными подходами и методами исследования. Его начальная фраза: «Вы, батенька, …», дальше содержала полную мою характеристику в крепких словцах, которые никогда прежде и после не слышал от привычно спокойного Ивана Сергеевича. Монолог моего учителя навсегда запечатлелся в моей памяти, став тем предохранительным клапаном, который не позволял мне больше сползать в бессвязное, бесформенное существование, как в тумане, как в бреду. После восстановления моего физического и психического здоровья профессор всерьёз и надолго занялся формированием моего научного склада характера, делая упор на контроле за мыслями и чувствами, уча постоянно искать и находить ту золотую середину во всём, что обеспечивает устойчивое, главное без срывов, восприятие окружающего мира. В этом он добился со мной значительных успехов. С тех пор мой разум ещё не единожды подвергался серьёзным испытаниям, стрессам, каждый раз выдерживая колоссальные нагрузки, оставаясь чистым и незамутнённым. Именно Ивану Сергеевичу, его наставничеству я многим обязан в своей жизни. Помню каждое его слово, сказанное на мой счёт: «Фридрих Карлович, голубчик, у вас редкий божий дар. Вы проникли в ту сферу познания, которая мне, к сожалению, не доступна. Вы ушли вперёд. Единственное, чем я могу вам помочь, так это только советом, опытом старого человека. Такой талант, как ваш, даётся чистым душам, чьё призвание служить людям. Но он же накладывает и высокую ответственность. Кому много дано, с того много и спросится.

А знания следует постигать поэтапно, дозированно. Вы врач, и прекрасно знаете, в больших дозах всё вредно. Свой талант тратьте с умом и рачительностью. Только так вы сможете принести наибольшую пользу людям. И последнее, ваш дар подобен скрипке Страдивари. Вам предстоит научиться на ней играть виртуозно, неподражаемо, но, упаси вас бог, порвать струны, замены им не будет. Без инструмента вы превратитесь в обыкновенного скучного обывателя, вместо неординарности – заурядность. А это уже трагедия. Вы просто обязаны стать мастером, в совершенстве владеющим своим даром».

***

…Да, уже двадцать минут одиннадцатого. Торопливая суета в N-ской городской больнице…

Война застала меня здесь в должности главврача. Срок моей длительной командировки подходил к концу, когда Германия вероломно напала на Советский Союз. Неиссякаемый поток раненых, поступающих с передовой, поставил крест на моём возвращении домой в Москву. Операции, операции, операции…Боль, крики, стоны, мольба пропитали все стены теперь уже военного госпиталя. Грязные машины привозили всё новых и новых пациентов. Уставшие нянечки, медсёстры начали свой великий бессонный подвиг.

Совсем недавно больница представляла собой тихое спокойное место. За время моего пребывания в ней я успел ознакомиться с «каждым местным кирпичиком», каждым укромным уголочком ухоженного большого парка со скамеечками для больных, на которых они сидели поодиночке или небольшими компаниями. Тихо разговаривали, что-то обсуждали. Теперь этого больше нет. Везде унылость, страдание и смерть.

Шло тяжёлое лето сорок первого. К началу июля стало окончательно ясно, что показываемая в кинохрониках непобедимость красной армии почему-то дала сбой. И теперь отступала, ведя за собой вглубь родной земли беспощадного врага.

Мучительно было осознавать всё происходящее – масштабную катастрофу, панику, неиссякаемый поток беженцев. Огромная страна только отходила от шока внезапного нападения и пыталась организованно дать отпор, перестроиться на военный лад. Всё кругом подстёгивало куда-то идти и что-то делать, в хаосе, неразберихе, суматохе.

С горестью смотрели, как рушилось с таким огромным трудом заново отстроенное после гражданской войны народное хозяйство под снарядами и авиабомбами, уничтожалось гусеницами танков и сапогами солдат. С болью люди прощались с мирной жизнью, покидали родные места. А враг посыпал их с неба смертоносными «подарками» и листовками.

Чёрные лица от горя и пыли, неизвестность – вот то, что видел наш город в бесконечном потоке беженцев, идущих на восток, спасающихся от гибели и нежелания оказаться под гнётом чужой власти.

Я же остаюсь…Остаюсь по просьбе Безбородова Тимофея Петровича, комиссара государственной безопасности. Наш разговор с ним тогда был не очень длинным, и состоялся он на конспиративной квартире, куда меня доставили под предлогом осмотра тяжелобольного.

– Мы скоро уйдём из города – устало говорил Тимофей Петрович – и, возможно, надолго, но обязательно вернёмся. За это я вам ручаюсь. Я знаю, что вам предписано эвакуироваться вместе со всеми, и в связи с этим у меня к вам будет не личная просьба. Прошу вас не уезжать. Вы нужны нам здесь, очень нужны.

– Позвольте, Тимофей Петрович, что же вы предлагаете мне здесь делать? Я хирург и моя помощь нужна там, на фронте.

– Я сейчас вам всё объясню, Фридрих Карлович. Мы с вами давно знакомы и уж не знаю, как назвать факт неожиданной встречи здесь, но это не случайность. Вы знаете меня. Не раз имели возможность оценить мои качества. Однажды вы мне сказали про мою интуицию, что она у меня феноменальная. Помните?

– Как же, как же. Тогда она спасла нас от верной гибели. Тогда много было разговоров о вашем чутье.

Действительно, речь шла о событиях в двадцатые годы в Туркестане, куда был направлен молодой чекист Безбородов Тимофей. В то время я находился там в командировке. Басмачи, поддерживаемые Англией, старались не допустить утверждения Советской власти и лютовали, особенно охотились они за красными командирами и комсомольскими активистами. Мне нередко приходилось сопровождать обозы с тяжелоранеными, которых укрывали и переправляли в более безопасные места. Чекист Безбородов, возглавлявший нашу охрану, каждый раз доводил нас до нужных населённых пунктов без потерь и особых приключений. Он по только ему ведомым знакам, приметам, умудрялся обходить хитрые ловушки басмачей, охотившихся за нами. Каким-то просто невероятным наитием обладал Тимофей, ходивший всю жизнь точно по лезвию бритвы.

– Прошу вас довериться мне и на сей раз, Фридрих Карлович. Нам крайне важно знать, что здесь будет происходить, так сказать изнутри, каким людям можно будет доверять. Вы умеете располагать к себе. Вы тонкий психолог и проницательный человек. Вас сложно ввести в заблуждение и обмануть. Кроме того, вы не только врач «с именем», профессор, но и, что самое ценное для нас сейчас, вы – немец. А значит, общие национальные корни позволят вам легко найти общий язык с нашими врагами. По возможности устанавливайте контакты с офицерами, врачами, в общем, со всеми теми, кто непременно станет обращаться к вам за помощью. Ваш опыт, жизненная мудрость, возраст как нельзя лучше подходят для этой роли.

– Тимофей Петрович, вы предлагаете мне в преклонных годах стать шпионом. Не кажется ли вам, что это не очень рациональное использование моих возможностей.

– Я всё понимаю, Фридрих Карлович. Но вы войдите в моё положение – такую подходящую кандидатуру, как ваша, трудно найти. Вы, поверьте моему опыту и интуиции, не вызовете никаких подозрений даже при тщательной проверке вас со стороны СС. Вы всю жизнь только и делали, что лечили людей, хорошо лечили. Вы были вне политики, вы ни в чём не замешены. И потом, как можно бросить жителей без хорошей врачебной помощи?! – закончил свою мысль комиссар.

– Когда вам нужен мой ответ?

– Сейчас! У нас нет времени.

Мне совсем не нравилась эта затея. В ней было что-то жуткое, отталкивающее. Одно дело оперировать раненых, находясь среди своих, другое дело выполнять свои обязанности «под пятой» захватчиков, да ещё обременённым таким непростым заданием. Я прекрасно понимал в какую игру втягивает меня Безбородов, в мир предателей, провокаторов, ловушек. Смогу ли я быть так полезен, как обо мне думает комиссар? Но чашу весов в сторону принятия предложения перевесили слова о необходимости помогать тем, кто остаётся здесь.

Я посмотрел на своего собеседника. Чтобы не мешать мне он отошёл к окну, закурил и смотрел задумчиво на улицу. Сигаретный дым уходил в форточку. Глядя ему в спину, поймал себя на мысли, что жизненный путь комиссара подходит к концу. Я никогда не мог чётко объяснить себе откуда мне было такое известно, просто знал. Конечно, идёт война. В двадцатые годы тоже была война, и тогда он выжил. А теперь…

Не единожды Безбородов спасал мою жизнь там, в Туркестане, рискуя своей. Я не мог ему отказать. Не имел права. Что-то другое, неосознанное, смутное, также толкало сделать этот шаг. Противиться возникшему настойчивому чувству не стал.

Alea jacta est1…

– Хорошо, Тимофей Петрович, вы можете мною располагать, – после продолжительной паузы ответил я.

– Что же, признаюсь вам, другого ответа я и не ждал от вас, Фридрих Карлович.

Безбородов провёл со мной обстоятельный инструктаж по поводу того, как и что говорить в разных случаях, как вести себя, к чему быть готовым. «Не доверяйте никому до конца! Это вопрос жизни и смерти для вас, Фридрих Карлович. Проверяйте и перепроверяйте людей. В общем, я верю в ваш опыт и благоразумие, профессор» – говорил комиссар. После мы обсудили детали связи со мной и на том наши пути разошлись. Он очень спешил.

Очередной «новый порядок» развеялся как дым, оставив после себя пепелище. Следы преступления нельзя скрыть. Особенно, когда их число велико. Каждый новый день приносил всё более жуткие подробности оккупации. Без содрогания нельзя было смотреть на все те зверства, что чинили фашисты. Им нет оправданий, как и тем, кто предал собственный народ и служил немцам. Приговор над изменниками Родины, которым не удалось уйти, всегда был обоснованным. Нет ничего хуже предательства, отступничества, и служению тем, кто сжигал села и деревни, не щадил ни стариков, ни детей, уничтожал культуру.

Сколько горя и боли впитала в себя земля русская. Сколько стонов слышала она. Сколько пота и крови омывало лик её. Всё не напрасно. Сильнее люди стали, пройдя крещение огнём и мечом, отзывчивее, сплочённые одной общей бедой.

Везде развалины. Люди ютились в полуразрушенных домах, в сохранившихся подвалах. Жизнь возвращалась в город. Дети, женщины и старики разгребали и очищали улицы. Я тоже помогал со своей маленькой командой по мере своих сил. Ведь работы на моей ниве не убавилось, а, наоборот, прибавилось.

Проходили дни за днями. Тяжёлые, трудовые будни мирного времени. Это случилось в четверг. Небо заволокло тучами. Моросил мелкий дождь. Пасмурная погода очень точно тогда отражала моё внутреннее настроение. В дверь нашего подвальчика, где мы теперь жили, постучали. Жена пошла открывать и обратно вернулась уже в сопровождении трёх человек в форме.

– Фридрих Карлович? – спросил один из них, глядя на меня.

– Да, чем могу быть полезен?

– Вы должны проехать с нами, у вас 15 минут.

Немного, но хоть вежливо. В их появлении я не увидел ничего обнадёживающего. Меня никогда не арестовывали, но, как говорится, от сумы и от тюрьмы на зарекаются. Внутри было спокойно. Какое-то нелепое недоразумение. Однако нужно признаться, чего-то подобного я стал ожидать с возвращением советской власти.

Мысленно я поблагодарил жену, стоявшую у стены и молчаливо наблюдавшую за происходящим, за её дальновидный и своевременный поступок. Она отослала Коленьку погостить на недельку к моему приятелю, проживающему в деревне, которую немцы по счастливому стечению обстоятельств не тронули. Он с моим сыном нашёл общий язык, и потому за Колю я был спокоен. После его возвращения домой, Юля найдёт нужные слова и объяснит причину моего отсутствия какой-нибудь длительной командировкой, если что-то в моём случае пойдет не так.

Быстро собрав кое-какие вещи, мы с женой обнялись, и я сказал: «Я вернусь! Обязательно вернусь. Знай это!» Тяжело было расставаться с любимыми людьми. Но ничего не поделаешь. Предстояло разобраться с какой-то чудовищной ошибкой. Надо ехать.

«Я готов, пойдёмте». И с этими словами мы вышли на улицу, где нас ожидала машина. Как же она отличалась от машины полковника, всегда чистой, словно с парада. Эта же, трофейная, выглядела такой потрёпанной, местами битой, «уставшей», словно старый солдат от суровых армейских будней. По всему было видно, эксплуатировали её нещадно, не жалели. Она же тянула свою лямку, как все.

Редкие прохожие с недоумением останавливались и провожали нас взглядами. Это всё были мои пациенты, которые не раз ко мне обращались, и в трудные для них времена я помогал им чем мог.

Уже сидя в машине на заднем сиденье между двумя сопровождающими, мне виделось моё будущее. Ждать скорой благополучной развязки не стоило. Оставалось набраться терпения.

В кабинете следователя я спокойно отвечал на все задаваемые мне вопросы. Затем задали один, который меня сильно удивил – «Фридрих Карлович, почему вы не эвакуировались как вам было предписано?»

Я рассказал, что остался не по собственному желанию, а по просьбе комиссара государственной безопасности Безбородова, имевшего на мой счёт свои вполне разумные виды, с которыми, выслушав его, согласился. Поэтому для подтверждения моих слов следует связаться с Тимофеем Петровичем. На этом мой допрос закончился.

Спустя несколько дней я снова был вызван к следователю. Он меня буквально огорошил, заявив, что комиссар Безбородов погиб ещё в начале войны во время отступления. Как пропал и архив, который комиссар должен был вывезти из города. А значит никто подтвердить мои слова не сможет. Никаких документов, касающихся меня, не найдено.

Выходила совсем неприглядная картина. Мои сношения с немцами, дружеские связи с офицерами не могли теперь рассматриваться иначе как открытая симпатия оккупантам со всеми вытекающими последствиями.

– В вашем деле, Фридрих Карлович, есть показания полицая Ракитского, в них он утверждает, что вы были «на короткой ноге» со многими высокопоставленными сотрудниками СД, пользовались их расположением в своих личных интересах. Тоже самое подтверждают и другие свидетели.

Я сидел без единой мысли в голове, уставившись в край стола. Впереди маячила пропасть, бездонная, чёрная.

– Подумайте, может быть вам может кто-то помочь? – спросил следователь, посмотрев на меня.

– Нет, наше общение проходило с глазу на глаз, без свидетелей – ответил я.

Вообще, капитан, который вёл моё дело, мне понравился с первого раза. Это был вдумчивый, умный человек, со всей ответственностью подходящий к выполнению своих служебных обязанностей. Честность и порядочность читались на его лице. А такие понятия как долг, справедливость, несгибаемость представляли для него не пустой звук. Я видел сомнения капитана, видел толстую папку перед ним, что составляла моё дело и понимал, некоторые противоречия и очевидные факты в моей биографии не укладывались в простую схему врага, предателя, пособника. Что-то мешало ему вынести окончательное решение.

– Вы помогали подполью, спасли Вяткина и многих других советских граждан от неминуемой расправы. Об этом нам тоже хорошо известно – следователь сделал небольшую паузу…

– Однако, в свете моих связей с нацистами всё выглядит как способ спасти свою жизнь после восстановления Советской власти. Не правда ли? Так сказать, попытка загладить свою вину – закончил я за следователя его мысль. Он промолчал и продолжил.

– Фридрих Карлович, вы же немец и прекрасно понимали, что вас ждёт с нашим возвращением, так почему не покинули территорию Советского Союза? Уверен, такая возможность у вас была.

– Гражданин следователь, я русский. Тут моя Родина, извините за высокопарные слова! За несколько столетий мои предки окончательно обрусели. Я получил образование здесь. И здесь же нашёл своё призвание лечить людей. Надеюсь, делаю свою работу хорошо. Намерен и впредь заниматься ею.

– Вы действительно хороший доктор. В этом нет сомнений. В вашем деле много положительных отзывов о вашей профессиональной деятельности. Однако факт помощи немцам вы не можете отрицать.

– Я и не отрицаю.

– Вы принимали роды у жены полковника СС Отто фон Шварца.

– Я не принимал роды. Видите ли, сфера моих научных интересов сердечно-сосудистая система. У жены полковника больное сердце и меня пригласили как специалиста именно в этой области. Вдаваться в подробности операции, я думаю, не стоит. Вас же интересует сам факт контакта с полковником СС. Но, во-первых, я следовал просьбе комиссара Безбородова наладить отношения с офицерами, что, увы, не подтверждается, а, во-вторых, я способствовал появлению на свет нового человека, что является моей прямой обязанностью, оказание врачебной помощи нуждающимся. Даже с нравственной точки зрения я не совершал неблаговидного поступка, я помогал женщине. Разве это преступление?

– Фридрих Карлович, идёт война, давайте обойдёмся без сентиментальностей и философских дискуссий.

– Война не повод забывать о нравственных основах человечества, о семье, взаимопомощи. Но я согласен, не будем углубляться дальше.

Следователь на слово «семья» едва заметно напрягся.

– Вы, гражданин следователь, совершили свой delicta privata и теперь расплачиваетесь за это.

– Не понял вас – и капитан вопросительно поднял на меня свои уставшие, но красивые глаза.

Каждый раз, когда мне открывалась судьба человека, передо мной неизменно вставал вопрос – стоит ли вообще говорить об этом, поймут ли меня правильно либо не благоразумно ли вообще умолчать об увиденном. Размышляя, я начинал усиленно взвешивать точно на весах все «за» и «против». Но в какой-то момент некая сила или воля помогала принять непростое решение, перевешивая чашу весов «по своему усмотрению», и затем, полностью доверившись ей, я говорил, невзирая на возможные неблагоприятные последствия для меня, руководствуясь лишь одним мотивом – помочь.

И в этот раз, видя перед собой душевные терзания капитана, вмешался в его судьбу. На войне надежда окрыляет, помогает подняться выше обстоятельств, даёт ясность и то удивительное состояние веры, без которого нет будущего, а лишь пустота да тёмная бездна.

– Выслушайте меня, пожалуйста, до конца и не перебивайте. – Следователь хотел что-то сказать, но сразу осёкся, – Перед войной вы совершили большую глупость несвойственную вам. Вы увлеклись молодой, красивой женщиной, с которой, правда, быстро расстались. Внезапно вспыхнувший костёр, так же внезапно и затух, оставив только холодные угли. Пыл прошёл. Ваша жена каким-то образом узнала о вашем коротком романе, и у вас состоялся нелицеприятный разговор с объяснениями. В порыве обуревающих её чувств от уязвлённого достоинства, предательства, она буквально выпалила, что не простит вас никогда и попросила немедленно покинуть дом. И вы ушли. Потом война, разлука, страшная пугающая неизвестность. Вы сделали всё возможное, чтобы найти своих близких. Но безуспешно, их следы затерялись. Отчаиваться вам не советую. В любом случае, теперь вы знаете, что значит для вас семья и та женщина. Жизнь, порой, преподносит нам не только приятные сюрпризы, но и уроки. Вы должны были научится ценить то, что имеете.

Следователь слушал не отрываясь, стараясь не пропустить ни единого слова. Затем хриплым от волнения голосом спросил: «Но…как? Откуда вам всё известно? Никто не знает об этом. Вы, может, даже, знаете, где они?»

– Могу сказать вам только одно – с ними всё в порядке, они живы.

– Фридрих Карлович, вы видели их? – с надеждой спросил капитан.

– Нет, я не встречался с вашей семьёй и, конечно, никто мне не рассказывал про вашу тайну. Видите ли, мне иногда открывается жизнь людей, как сейчас ваша. Вы хороший человек, но оступились. И, главное, простите за банальные слова, осознали свою вину. Судьба подарит вам ещё один шанс, вы скоро найдёте жену и детей. Только прошу, не упустите случай вернуть собственное счастье. А теперь, гражданин следователь, пожалуйста, не задавайте больше никаких вопросов. Это уже ни к чему.

Воцарилось молчание….

– И последнее, – нарушив безмолвие, обратился к капитану – я знаю, что ждёт меня скоро. Вы не сможете мне помочь быстро, как бы ни старались. Не терзайтесь по сему поводу. Всему своё время. Каждый проходит свою голгофу. Моя, видно, ещё не закончилась.

Следователь закрыл лежащую перед ним папку, моё дело с номером.

Вот так жизнь проверяет на прочность. Я не хотел думать о несправедливости, допущенной в отношении меня, гнал от себя все мысли об обиде. Быть униженным, всем сердцем служа Родине – разве такое не причина крушения идеалов? Я силился посмотреть свыше на свою ситуацию. Старался подняться над собой прежним, чтобы сохранить веру в правильность своего пути.

Сидя в камере среди подозреваемых, по большей части уже сознавшихся под грузом доказательств в содеянных преступлениях, ловил на себе косые взгляды. В них читалось торжество зависти. Даже сейчас, в таком положении, некоторые злорадствовали, видя меня в своей компании. Перед смертью их душу грело не раскаянье, а горькое огорчение от потери своего статуса, упущенных возможностей. Самолюбие тешилось от мысли, что пойдут на тот свет не одни, а вместе, скреплённые накрепко цепью, густо обагренной кровью невинных жертв. Только судить их там будут поодиночке и отвечать им придётся каждому самолично. Там нет толпы, в которой можно затеряться или спрятаться. Там один на Один…

Часть 3

… А потом поезда, этапы и здравствуй Север! Ещё с детства меня манили бескрайние просторы суровой земли, её неразгаданные тайны, богатства. Я взахлёб читал всё, что попадалось мне в руки на животрепещущую для меня тему. Моё воображение ребёнка рисовало подвиги, мужественное преодоление всех тягот жизни на краю света.

Морозы, снежные бури, бескрайние леса, тишина, отвага первооткрывателей, потери, скорбь, слёзы – всё это сплелось в один тугой узел под названием детские грёзы.

И вот она, моя мечта, сбылась. Во всём своём величии предстал предо мной бескрайний, непокорённый, свободолюбивый, живущий по своим неведомым и только ему понятным законам, господин Север.

Конечно, не так я ожидал воплощения романтики отрочества. Путь к мечте был обильно устлан теми лишениями, которые всегда выпадали на долю каждого заключённого того времени. Нет смысла их перечислять. Я всё равно благодарил судьбу, ибо неисповедимы пути Господни. И в этом находил утешение и надежду на положительный исход из очередного неблагоприятного жизненного изворота, стараясь замечать вокруг себя исключительно хорошее. Только так можно было не впасть в уныние и не рассыпаться, сохранить цельность натуры и силы.

Где-то там, за невидимой чертой, остались заслуги, достижения, близкие люди, друзья. А здесь, сейчас, серые однообразные будни казённого положения, тяжесть которого давила со всех сторон на психику, заставляя её съёживаться и подстраиваться под непривычные условия существования по новым правилам, распорядкам, законам. Я наблюдал, как личность свободного до недавнего времени человека претерпевала кардинальные перемены. Подобные метаморфозы никогда не проходили бесследно. Они отражались на лице, походке, внутреннем состоянии, словно печать или клеймо. И это на всю жизнь. Бывшие всегда распознают в толпе себе подобных.

Здесь некая сила лепила из представленного материала точно по фабричному шаблону свой тип Homo sapiens. Тюрьма и Север проверяли на стойкость человеческую природу. Кто-то через раскаяние освобождался и становился спокойным, другие держали своё достоинство до конца, третьи тихо сходили с ума, но большинство подстраивалось под новые обстоятельства и позволяло манипулировать собой, уступала внешнему давлению, превращаясь в серую безликую массу. Выживали кто как мог, но сделать это можно было только сообща. Одиночек здесь не любят. Они всегда выглядят подозрительно. Чужаки для всех. Даже среди чёрных роб и тёмных душ их сторонились, их выталкивали, их провоцировали. Участь обособленцев зачастую была незавидна.

Лично меня многие острые моменты лагерной жизни обошли стороной, подводные камни я очень хорошо научился распознавать. Меня, как врача, определили в тюремную больницу, где я полностью погрузился в привычные для себя заботы. Работы было достаточно. Больше всего меня тяготило отсутствие порой необходимых лекарств, чтобы оказать наиболее полно медицинскую помощь. Приходилось обходиться тем, что имелось. Но это понятно, «всё для фронта, всё для победы!» В лагере вещало радио, и сводки СовИнформБюро все слушали регулярно и радовались победам. Многие не понаслышке знали, что такое оккупация, плен, война.

Ночевал я в бараке со всеми: с политическими, изменниками, обычными уголовниками. Держались все кучками. Только моё положение эскулапа ставило меня в некое привилегированное положение. Иногда мне выпадала и иная роль. Приходилось разрешать споры и предотвращать кровавые разборки. «Белый халат» здесь немало значил. Да и к моему почтенному возрасту было уважение. В общем, по сравнению с другими, жаловаться мне на житьё вроде как ни к чему.

В лагере мне открылась иная юдоль, оторванная от большой земли, затерянная среди бескрайних лесов, с её героями и антигероями. Царствовал здесь Арсений Петрович Горонько – «хозяин», всемогущий начальник лагеря. Это был человек старой формации, не терпящий новшеств. Он установил здесь жёсткий порядок, который всё равно изредка, но нарушался, однако очень серьёзных происшествий при нём не случалось. Арсений Петрович нашёл золотую середину или, вернее будет сказать, баланс сил, который устроил, прежде всего, блатных. А посему жизнь в лагере протекала довольно спокойно.

Как всякий честолюбивый человек, он тщательно следил за своим здоровьем, часто наведываясь ко мне. Предпочитая, однако, в домашних условиях делать все необходимые процедуры. По этой причине я стал расконвоированным заключённым, что значительно облегчило мне жизнь, прежде всего морально. Хоть на небольшое время колючая стена не ограничивала моё жизненное пространство, не делила его на «здесь и там». Этот неотъемлемый атрибут неволи оставался за моей спиной, возвращалось чувство гражданина, пусть сильно урезанного в правах, но всё же могущего ходить среди свободных людей.

В небольшом посёлке, расположенном рядом с лагерем, куда я часто направлялся проживала вся его администрация, а также в основном те, кому после освобождения некуда было возвращаться или те, кто решился остаться на Севере по своим внутренним соображениям. Незначительную прослойку составляли также специалисты, откомандированные сюда с Большой земли, ведущие метеорологические наблюдения и какие-то научные исследования. Их отдельно стоящие от остальных домов бараки я посетил несколько раз. Вызывали меня в связи с осложнениями у некоторых больных. Так что мой привычный маршрут за незначительным исключением неуклонно пролегал к квартире Горонько.

Как-то, поднимаясь по лестнице и подходя к входной двери, я услышал резкий недовольный голос начальника лагеря. Я позвонил. На какое-то мгновение всё стихло. Потом, когда вошёл, рокот недовольства возобновился с большей силой и напором. Пока я раздевался, жена, Ксения Анатольевна, вернулась к мужу и попыталась его успокоить.

– Что это? – неслось из дальней комнаты с еле сдерживаемым гневом – Почему? Сколько ещё я должен торчать здесь?

– Тише-тише – слышался женский голос – к тебе доктор пришёл.

– Нет, ты мне скажи, я что, должен тут вечно сидеть? – не унимался Горонько, – до каких пор меня будут игнорировать?

– Перестань, в конце – концов, так волноваться. Они вынуждены будут положительно ответить на твой раппорт. Надо набраться терпения и ждать.

– Терпение…! Мы с тобой уже давно не молоды, хотелось бы перебраться поближе к солнцу.

– Это не тактично с твоей стороны намекать на мой возраст!

– Прости, я не хотел тебя обидеть.

– Тогда возьми себя в руки и выйди, наконец, к доктору. Не стоит его держать в коридоре и заставлять ждать.

– Да, ты права.

Мужской голос понемногу стихал, снова обретя своё привычное звучание.

– Добрый день, Фридрих Карлович – поздоровался со мной Арсений Петрович, выйдя из комнаты в военном кителе с полковничьими погонами. – Вы, как всегда, точны. Пройдёмте.

Мы прошли в его личный кабинет. Я измерил давление начальнику лагеря.

– Повышенное…

– Служба – ответил тот.

Далее осмотр продолжался почти в полной тишине. Когда он закончился, меня поблагодарили и, не задерживая ни минуты, отпустили. Я пошёл обратно в лагерь.

Ходили слухи, что уже неоднократно Арсению Петровичу отказывали в прошении о переводе в другое место, отчего он мрачнел с каждым новым отрицательным ответом. Жена как могла питала его стойкость, но со временем давалось ей это всё трудней. Причина крылась в судьбе давнишних приятелей Арсения Петровича, которые сумели дослужиться до более значительных должностей и званий. Каждый раз новости об их успешной карьере вызывали тоску и нескрываемое раздражение у начальника лагеря. Когда он находился в таком состоянии негодования, то всегда запирался в своём кабинете и лучше в такие минуты его было не беспокоить. Всё вокруг как-то сразу замирало: осужденные прекращали ненужные разговоры, конфликты, если имели место, разрешались как-то сами собой. Все знали, любое нарушение правил в данной ситуации будет наказываться строже, а потому точно единый организм пережидали грозу. После её окончания ритм жизни быстро входил в своё обычное течение.

Как-то после очередного подобного срыва я пришёл на квартиру Арсения Петровича, однако дома его не застал, задержался на работе. О чём меня уведомила Ксения Анатольевна.

– Фридрих Карлович, неудобно получилось. Вы пришли, а мужа нет.

– Ничего, я подожду его на улице.

– Ни в коем случае – возразила быстро и категорично хозяйка, – во-первых, там холодно, а во-вторых, вам лучше обождать его здесь, в тепле. Я и чай уже поставила. Прошу вас в гостиную.

– Вам не стоит так беспокоится обо мне, Ксения Анатольевна.

– Чай с вареньем на столе. Раздевайтесь и проходите. Не заставляйте даму ждать и повторять дважды.

Это была интересная женщина. Очень напоминала добродушную барыню, пухленькую с миловидным лицом. Но в ней угадывался сильный характер и умение стоять на своём, доводить до конца свои решения.

Мы прошли в жарко натопленную комнату и сели за стол.

– Фридрих Карлович, – продолжала Ксения Анатольевна, наливая мне чай и пододвигая варенье, – я женщина и простите заранее мою болтливость. Мы с мужей иногда обсуждаем вас. И знаете, считаем, что с вами произошла какая-то чудовищная ошибка. Я думаю, «там» разберутся и снимут с вас все обвинения. В таких делах я не ошибаюсь. За годы здесь научилась чувствовать такие вещи.

– Благодарю вас за тёплые слова, Ксения Анатольевна!

– Вы пейте-пейте. Давайте, я вам ещё подолью. – хозяйка немного суетилась. Моя кружка ещё была полна, но её это не остановило, и она добавила кипятку, – Вы умный образованный человек. А так иногда хочется поговорить по душам. А не с кем! Хоть волком вой. С мужем некоторые вещи не обсудишь. Не поймёт. Я очень обрадовалась, когда вы у нас появились. Хоть долго и не решалась, как вы заметили, с вами заговорить. Всё как-то о пустом у нас с вами речь заходила.

– Вас что-то беспокоит, Ксения Анатольевна?

Женщина заволновалась, но останавливаться на полдороги она, как обычно, не собиралась.

– Об этом непросто говорить, Фридрих Карлович. Речь пойдёт об Арсении Петровиче. В последнее время он стал сам не свой, ходит и молчит. Со мной почти перестал разговаривать. Замкнулся. Я вижу, переживает. Понимаете, когда началась война, муж стал проситься на фронт, говорил, что противно сидеть в тылу и охранять всех этих уголовников. Такой он человек. Не удовлетворили. А тут теперь другая напасть, с каждым новым днём ему всё больше хочется уехать отсюда. Недавно сказал в сердцах: «Ощущение такое, будто сам сижу за колючей проволокой, а не всякую сволочь стерегу, чтоб не разбежались. Осточертело всё! Каждый день одни и те же лица». Я уже не знаю, как помочь ему. Чувствую – переведут, но не так скоро. Арсений Петрович раньше прислушивался ко мне, сбывалось всё. А в этот раз терпение у него лопнуло. Домой придёт и всё курит, – Ксения Петровна нервно вертела в руках чайную ложечку, – Тут на днях ещё получил известие от сослуживца о повышении. Это совсем расстроило моего мужа. Я никогда не видела его таким отстранённым.

Моя рассказчица замолчала.

– Единственное, что я могу вам посоветовать в данной ситуации, Ксения Анатольевна, так это продолжать верить в себя. Вы для Арсения Петровича надежда и опора. Без вас, вашей поддержки, он не сможет справиться с выпавшим на него испытанием. Для такого, простите, амбициозного человека каким является ваш муж, подобное положение вещей подрывает ни много ни мало самый смысл его существования. Продолжайте быть рядом. Пусть он чувствует вашу близость и наконец поймёт, что вы разделяете его судьбу вместе с ним, всё поровну. Подобная мысль отрезвит Арсения Петровича, ведь он человек ответственный. Ваш муж ни в коем случае не желает причинять вам какую-либо боль. Арсений Петрович придёт в себя. Вы же знаете, терпение всегда сторицей воздаётся.

– Спасибо вам, Фридрих Карлович.

– И ещё, если позволите.

– Продолжайте-продолжайте…

– Ваша любовь – оберег для него. Вы защищаете мужа от больших неприятностей. Можно даже сказать, ваша любовь не пускает его пока с Севера. Но это правильно.

Ксения Анатольевна ещё что-то хотела сказать, но услышала открывающуюся дверь. Засуетилась сначала, а затем приняла своё обычное спокойное выражение лица и со словами: «Допивайте, пожалуйста чай», вышла встречать мужа.

– Наконец-то ты пришёл, а то доктор тебя заждался.

– Я сегодня никого больше не хочу видеть.

И прошёл мимо гостиной в свою комнату, мельком бросив на меня взгляд. Ксения Анатольевна сопровождала мужа. Затем они тихо о чём-то поговорили и разошлись.

– Благодарю за чай. Варенье было очень вкусное!

Я вышел из-за стола и направился в коридор.

– Это вам, возьмите – Ксения Анатольевна дала мне в руки увесистый свёрток, когда я оделся – даже не возражайте. Берегите себя.

– Спасибо за продукты! До свидания.

На улице было морозно. Хрустел и искрился под ногами снег. Редкие прохожие спешили в тёплое жильё. Из домов и бараков поднимался вверх густой дым.

Я шёл обратно и думал о сегодняшней беседе. Мне было хорошо понятно состояние Арсения Петровича, человека, упёршегося в кажущееся непроходимым препятствие. В эту глыбу льда, отчуждения чего-то великого могущественного, что определяет судьбу, что даёт и отбирает единственный шанс на такие долгожданные перемены. Нечто проверяет на стойкость. Худо в создавшемся положении именно невозможность найти хоть какой-то разумный довод, аргумент, объясняющий сложившийся не в твою пользу порядок вещей. Хочется заглянуть в щёлочку и посмотреть «как там», где всё решается. «Там» – близкое и одновременно безгранично далёкое. Вот когда начинаешь чувствовать существование чего-то безликого, неотъемлемого от тебя самого. Сильным людям остаётся верить в свою звезду, свой фатум, набраться терпения и не бездеятельно выжидать удобного случая изменить неблагоприятный ход событий, слабым же достаётся удел смирения и такое поражение, которое не идёт в зачёт.

Нужно знать, иногда подобная остановка нужна. Порой она сохраняет жизнь. Ведь вместо счастливого поворота нас может ждать несчастье, обман и крушение иллюзий. Но в любом случае задержка есть повод задуматься о себе. Ключи от всех дверей в конце концов кроются в нас самих.

По поводу же начальника лагеря я знал, у Арсения Петровича всё сложится хорошо. Ксения Анатольевна станет тем спасительным кругом, что поможет сбыться его мечтам. Это будет трудно, но возможно. Его доверие к любящей жене, её женской интуиции, способной видеть значительно дальше, чем он сам, станет почти безграничным. Умение полностью доверять близкому человеку будет залогом его будущих побед и карьерного роста.

Каждый проходит свои уроки, свои ступени совершенствования, где вера – краеугольный камень нашего бытия. Credo quia verum6…

***

Я верил в людей. Всегда верил в их добродетель, как бы низко они не падали в нравственных требованиях к себе. Право снова обрести человеческое лицо остаётся всегда. Путь наверх ни для кого никогда не закрывается. Он становится труднее, опаснее, отвеснее. Главное, не допустить в себе перехода за ту черту, за которой заканчивается собственно сама человеческая природа и начинается другое сущностное, живущее и развивающееся по иным законам.

Здесь, в лагере, особенно чётко проявлялись все характеры, всё нутро, скрытое до поры до времени. Собранные в одном месте люди из разных социальных слоёв, разных профессий создали неповторимый колорит, климат лагеря, с его сложной системой иерархичности и подчинения, жестокостью авторитетов, кастовостью.

В нашем бараке было достаточно выходцев из интеллигенции. Многие из них попали сюда не по своей вине, они не преступали закон, но интриги, зависть, недальновидность делали своё грязное дело, обрекая таланты на прозябание.

Конечно, большинство находящихся в лагере сидели не случайно. Я не говорю даже про уголовные элементы, но их разбои, грабежи порой выглядели менее отталкивающе, чем деяния с виду обычных людей. В любом случае, жизненные пути привели всех в одно место, где вынуждены теперь жить бок о бок разные личности.

Я думаю не один великий ум пытался вывести какие-нибудь научные теории из такого богатого материала, постоянно пополнявшегося новыми чертами и качествами. Криминальные таланты, шулеры, картёжники, карманники были настоящими виртуозами своего дела и их умение вызывало у меня порой восхищение, но одновременно и горькое понимание того, что много энергии и сил было направлено не в то русло, сколько жизней загублено напрасно.

За колючей проволокой люди продолжали рисовать, писать, творить, невзирая ни на какие лишения. Один из заключённых, скульптор, подарил мне мой бюст, маленький, сделанный из хлебного мякиша. Он сохранился у меня до сих пор. Посмотрю бывало на него и вспомню золотые руки и чистое сердце Архипа Белого. Дело было ещё до войны. Архип заступился в ресторане за девушку, к которой приставал сильно подвыпивший мужчина. Вёл посетитель себя крайне вызывающе. В итоге вышла крупная ссора. Свидетели происшедшего при первоначальном разбирательстве показали на настоящего виновника, поддержав скульптора. Но потом на закрытом суде картина случившегося была полностью искажена: следствие представило всё так, будто сам Архип Белый в нетрезвом виде устроил погром и даже хулил власть. Зачинщиком скандала оказался кто-то «из верхов». Он отомстил так, что Архип теперь на Севере «студию» имел.

Подобные случаи всегда задевали меня за живое. Использование своего высокого общественного положения в личных низменных интересах кощунственно, безнравственно. Те, кто так поступают даже не задумываются о последствиях для них самих. Фемида никогда не остаётся слепа к таким персонам. И если им кажется, что всё сходит с рук, то это очень глубокое опасное заблуждение.

А вообще, в лагере я сошёлся с тремя очень интересными людьми приблизительно равными мне по возрасту. Их судьбы в чём-то схожи с моей, все они надеялись на пересмотр своих дел и возвращению к привычной повседневной жизни. Я находил отдушину в общении с ними. Мы сообща заполняли ту пустоту, что непременно возникает после лишения человеком привычной ему атмосферы. Наши встречи были поистине замечательным временем, светлым ярким пятном на фоне безликости лагерного существования. Наша дружба, зародившаяся «в неволе», нашла продолжение и после. Окрепла ещё более и превратилась в нерушимую связь, сохранившуюся до конца наших жизней. Как крепчайший канат, она держала нас на плаву, помогая сопротивляться физической смерти. Сергей Сергеевич Донских, инженер, Алексей Иванович Лукьянов, искусствовед, Артемий Всеволодович Лядов, биолог, стали для меня родными и очень близкими людьми, братьями не по крови, а по родству духовному. С ними моя мысль обретала живость, устремлялась ввысь, искала новое и неизведанное. Она отодвигала мою старость, немощь, давала бодрость, силу.

Часть 4

Я вернулся из командировки. Дома меня ждала бурная радостная встреча с родными и близкими мне людьми: матерью, отцом, братом и сестрой. Я сильно по ним соскучился. Однако, позволю себе опустить все подробности праздника воссоединения семьи и продолжить своё повествование дальше. После ужина и долгого чаепития с многочисленными расспросами, я, наконец, остался один. Эмоции улеглись. Начал планировать дела на следующий день. Но больше всего мне хотелось увидеть Фридриха Карловича, вернуть ему его рукопись и поговорить о ней. Один вопрос не давал мне покоя. Чувствовал, что не хватает какого-то важного фрагмента, всё объясняющего или хотя бы немного проливающего свет на необычную жизнь доктора…

Завтра наступило. В редакции меня поздравляли с возвращением, жали руку, искренне улыбались. Я тоже был рад всех видеть. Когда «прорвался» в свой кабинет, первым делом бросился звонить на дачу Фридриху Карловичу. Шли долгие гудки. Через час повторил попытку, но результат тот же. Только сейчас заметил, что мои коллеги смотрят на меня как-то с сочувствием.

– Миш, – окликнул меня мой товарищ по кабинету, – ты не Шульцу случайно звонишь?

– Да, ему.

– Мы не хотели тебе сразу говорить, чтобы не расстраивать с ходу…

– Что такое?…

– Умер недавно профессор. Похороны уже состоялись. Вот, возьми, это наш номер газеты, там всё сказано. – И протянул мне материал с обведённым заголовком. Я машинально взял газету и прочитал первые строчки: «…Ушёл из жизни замечательный человек, врач с большой буквы….». У меня всё потемнело перед глазами. Как же так?

– Сказали, сердце во сне остановилось – словно отвечая на мой вопрос, прояснил случившееся мой вестник. – И ещё, тебе письмо пришло от Фридриха Карловича. Наткнулись на него, когда разбирали почту. Лежит у тебя в верхнем ящике стола.

– Спасибо, Петро.

– Да не за что! Пойду-ка, схожу посмотрю, как там дела у Синицына, обещал к моей статье фотографии нужные подобрать.

– Хорошо – ответил я машинально.

Когда Петро вышел, достал письмо. Сердце так сильно защемило, что дышать стало трудно. Прочитал написанный рукой профессора свой адрес на конверте. Чёткий, красивый почерк. Вскрыл его и стал читать.

«Уважаемый Михаил Александрович!

Видно, не судьба нам больше встретиться. Но грустить по такому поводу не стоит. Прошу вас при чтении моего послания сохранять «бодрость духа». Вы молоды, вам строить будущую жизнь. Главное, не повторяйте ошибок, за которые потом приходится долго расплачиваться. Я расскажу вам свою историю с самого начала и вам станет ясно, что имею ввиду. У вас наверняка появились вопросы ко мне, я на них вам отвечаю.

Михаил Александрович, есть значимые события, что разделяют нашу жизнь на «до» и «после», когда мир уже никогда не будет прежним. В прошлое навсегда закрывается дорога и остаётся только один путь – идти вперёд. Я говорю о последствиях. Нельзя никуда свернуть, «пока не соберёшь весь свой урожай».

Итак, это случилось давно, ещё до революции. После окончания университета движимой светлой идеей служить Отчизне и людям, я отправился в один из отдалённых уездов N-ской губернии. С рвением, свойственным молодости, принялся за дело. Первое время всё шло хорошо. Никакие трудности меня не смущали, даже наоборот, закаляли, придавали уверенности в своих силах. Колесил по селениям, лечил, просвещал крестьян относительно гигиены и телесного здоровья вообще. Но однажды ко мне заехал в гости пожилой коллега, опытный лекарь, пользующийся здесь большим авторитетом. Мы разговаривали, пили чай на веранде моего дома, когда на пороге появилась женщина с растрёпанными волосами и сразу стала умолять поехать с ней. Она быстро что-то говорила, задыхалась. От неё просто веяло безысходностью, трагизмом, невысказанным горем. Из всего, что говорила крестьянка, я разобрал только слова «муж», «умирает». Но и этого было вполне достаточно, чтобы понять о чём шла речь. Старый врач, не вставая с плетённого кресла, внушительно задал ей несколько вопросов, на которые получил сумбурные ответы. А затем отрезал, что её муж больше не жилец, наша помощь ему уже не потребуется, пусть зовёт священника. Это было сказано в такой безапелляционной, не терпящей возражения, форме, что несчастная женщина не стала больше упрашивать, повернулась, совсем сгорбилась под невидимым гнётом и пошла прочь. В ней было столько скорби, безмолвного отчаяния, смотреть тягостно. Её вид побуждал меня броситься следом и бежать к больному человеку. Однако, Андрей Владимирович, так звали моего гостя, остановил меня, заявив веско, что такое рвение ни к чему, надорваться не мудрено. Да и зачем жилы рвать, если Бог уже ждёт бедолагу на свою исповедь. Потом снисходительно добавил: «Ну если уж я так хочу, то могу помочь денежно». Всё! Дальше он преспокойно продолжал пить душистый чай с клубничным вареньем, раскрывая наставительно по доброте душевной некоторые профессиональные секреты. Мне же от всего его самодовольного вида, от убитой горем женщины стало не по себе. Сомнения и чувства вины принялись грызть мою душу. Я ощущал внутри жаровню, раскалённые угли которой жгли нещадно всё сильнее и сильнее. Сотни острых иголочек принялись колоть моё тело, отчего потерял покой, занервничал, задёргался, а после и совсем перестал слушать увесистый монолог самовлюблённого дурака. Какими только эпитетами я не награждал его «за глаза». Но больше всего меня разозлила моя покладистость, безволие, боязнь оскорбить такого уважаемого в округе человека, способного потом поднять на смех мои действия и выставить в последствии меня в невыгодном свете, позволь я себе усомниться в знаниях, умениях Андрея Владимировича. Какими только эпитетами я не награждал его и себя. Неожиданно, «мой учитель» засуетился, поднялся, сказал, что засиделся, а ему надлежит выполнить ещё некоторые важные поручения, что обещал сделать их в срок, но запамятовал. Поблагодарил меня за гостеприимство, взял шляпу, трость, сел в двуколку и отбыл. Фу, наконец-то освободил меня от своего присутствия.

Не медля больше ни секунды, я помчался, что «было духу» к больному. Ноги сами несли меня. Голова лихорадочно соображала, силясь вспомнить, где я её видел, где они живут. Руководствуясь каким-то наитием обнаружил на краю соседнего селения, что располагалось совсем недалеко от моего, очень бедную, покосившуюся избёнку, возле которой уже начал собираться народ. А изнутри дома уже доносился плачь, детский вой, надрывавший и без того мою растревоженную душу. Растолкав крестьян, быстро проник внутрь. Беглого взгляда было достаточно – опоздал! Но хуже всего оказалось то, что, окажи я своевременно медицинскую помощь, мужчина не лежал бы сейчас на лавке под рыдания жены и детей, коих насчитал четыре, мал мала меньше. Ко мне подошла, завёрнутая во всё чёрное, бабуля с натруженными руками, с лицом, испещрёнными глубокими морщинами и спокойно так сообщила: «Преставился!»

– А вы кто будете? – спросил я её машинально.

– Я мать его, – и указала на лежащего на лавке – вот третьего сына, последнего, потеряла. И слёз больше нет. Все выплакала. Господь прибрал младшенького к себе. Только с кем они вот останутся? – кивнув головой в сторону деток – Чем смогу я им помогу, да мало что есть у меня. К тому же стара я, самой помирать скоро. Ну, дай Бог, проживём как-нибудь! Люди добрые найдутся, не бросят, подмогнут.

Замолчала и стоит рядом крестится.

– Вот, возьмите! Это всё, что у меня сейчас есть. Не будет хватать, заходите ко мне, я местный лекарь – говорил горячо, местами даже бессвязно, доставая из карманов все имеющиеся деньги. Я совал их трясущимися руками матери покойника. Взгляд же мой был прикован к душераздирающей картине человеческой утраты. Смотреть на это сил не хватало. Выбежал из хаты и стал глотать воздух точно рыба на суше, но надышаться никак не мог. В глазах темно, по телу дрожь. Руками обхватив голову, побежал прочь. Остановился только возле небольшой речушки. Отдышался. Сел на бережке и зарыдал. Горечь и стыд давили на меня. Что я натворил? Как мог так поступить, ведь дал клятву помогать нуждающимся? Передо мной во всём своём исполине предстало глубокое понимание содеянного. Я нарушил морально-этические принципы врача. И кто я теперь? До позднего вечера просидел здесь в забытьи. Даже не заметил, как разбушевалась стихия, поднялся ветер и полил дождь. Сразу потекли бесчисленные потоки мутной воды, испещривших землю. Затем всё внезапно стихло. Домой я пришёл весь мокрый, в жару, слёг на неделю. Болезнь моя сопровождалась высокой температурой. Ночью бредил и постоянно наблюдал какие-то сначала гротескные, а затем всё более чёткие картины из жизни незнакомых мне людей. Видел фальшь, искренность, доброту, месть. Мне открывались истинные мотивы поведения, видел я и свои, отчего страдала душа моя не в силах выносить гнёт поступков, но особенно их последствий.

Первое время я не мог смотреть на людей, видя и понимая, как они сами отравляют не только чужую жизнь или жизни, но, прежде всего, свою собственную. Обрекают на ненужные страдания себя и разрушают тот прекрасный мир, который их окружает. А ведь все мы рождены быть счастливыми. Нужно только любить. Через любовь и служение я обрёл свободу. Сейчас, когда пишу это письмо, мне легко. Знаю, что скоро уйду. Но, в тоже время, я остаюсь навсегда!

По поводу рукописи, прошу вас, Михаил Александрович, вернуть её моему сыну. Себе вы можете сделать копию. Может быть, мои мысли будут вам полезны. Если вы решите когда-нибудь их опубликовать, Николай вам поможет.

С уважением, Фридрих Карлович Шульц.

P.S. Каждый человек – отражение своего внутреннего мира. Держите свой мир в чистоте, живите в совести, чтобы ничего не терять».

Я машинально посмотрел в окно, когда закончил чтение письма. Небо было пасмурное. Но вот сквозь тёмные тучи стал пробиваться луч солнца. Сидеть в четырёх стенах стало невыносимо. Я быстро оделся и вышел из кабинета, предупредив встретившегося коллегу из нашего отдела, что сегодня меня уже не будет. На улице гудели машины, город-муравейник жил своей повседневной жизнью; все куда-то спешили, торопились и не замечали лившийся с неба свет, согревавший осеннюю Москву. Накрывшая столицу с утра пелена выглядела сейчас точно рваное лоскутное одеяло. А в самом его центре зияла огромная дыра, в которую проглядывало синее небо. Меня кто-то толкнул в плечо. Я посторонился, а затем зашагал к остановке автобуса. Не хотел больше терять ни минуты.

…Здесь было тихо, как, впрочем, и всегда. Ничто не нарушало последнего приюта человека. Разве только вороны изредка кричали на своём языке, переговариваясь между собой, да ветер тихо шуршал под ногами. Найти место Фридриха Карловича мне не составило труда. Уже подходя к нему, заметил, как пожилая пара, державшаяся за руки, медленно повернулась от него в мою сторону. Женщина в руках держала платок, спутник же молчаливо её поддерживал, украдкой, с беспокойством, поглядывая на заплаканное лицо. Они неспешно прошли мимо меня, каждый погружённый в свои мысли, может, воспоминания. Похоже, доктор, значил для них очень многое.

«Здравствуйте, Фридрих Карлович! – поприветствовал я профессора, глядя на его фотографию, – Теперь вы снова с женой (она покоилась рядом). Не получилось больше увидеться нам. А ведь я хотел о многом вам рассказать. Отныне и я верю в счастье и любовь! Её зовут Рита. Она геолог. Там, среди бескрайних сибирских лесов и состоялась наша встреча. Вы изменили мою жизнь, и за это я вам очень благодарен. У меня всё-всё хорошо. Знаю, что радуетесь за меня. Рукопись вашу сохраню и, придёт время, опубликую её. Обещаю вам».

Я задумался. Много цветов, ещё совсем свежих, лежали передо мной, создавая неповторимый саван; покров из сердечной благодарности людей, что приходили и продолжали приходить сюда, чувствуя в этом внутреннюю потребность.

Мне как-то сам собой всплыл из памяти один разговор с профессором. В тот день нависшие тяжёлые тёмные тучи, медленно собиравшиеся с утра, закрыв всё небо своей громадой, наконец, разродились к вечеру проливным дождём с сильными порывами ветра. Деревья качались, трещали, гнулись, но стояли. В окна веранды, где мы сидели, неистово бились ветки яблони, падали на землю ещё не созревшие плоды. А внутри дома было уютно и тепло. Погода тогда разбушевалась не на шутку. Фридрих Карлович, видя такое дело, любезно предложил мне остаться переночевать. Отпала, таким образом, необходимость возвращаться домой «по стихии». Я полностью расслабился. И наша интересная беседа продолжилась. Мы коснулись темы войны, точнее её окончания. Вообще, профессор не жаловал разговаривать на этот предмет, но меня интересовал один вопрос, и он дал на него свой исчерпывающий ответ.

«Молодой человек, в конце войны, несмотря на страшную разруху, ожила великая надежда на светлую жизнь. Она читалась на лицах людей, а, поверьте старику, многомилионные искорки в таком случае способны заряжать небывалым оптимизмом всё вокруг. И вслед за подвигом победы над фашизмом шёл на смену не менее, а, может быть, более значимый – подвиг восстановления, подвиг самоисцеления народа от ран. Об этом не принято говорить, но первое время было крайне напряжённым. После войны накопившаяся чудовищная усталость и стресс выливались в обыкновенную пьянку. Такое надо было просто пережить, перетерпеть. Настоящие солдаты, не раз смотревшие смерти в лицо, порой выглядели как опустившиеся люди. Но осуждать их не поворачивался язык. Это оборотная сторона виктории, добытой высокой ценой искалеченных человеческих судеб. Но, не смотря на естественный мутный осадок, поднявшийся со дна истерзанной народной души, всеобщее ликование, братство делали своё великое дело. Они сближали, скрепляли доселе незнакомых людей. Одно счастье на всех! В мировой истории можно по пальцам одной руки пересчитать подобные значимые события.

Но прошло совсем немного времени, и великое пламя надежды на новую жизнь постепенно чьей-то безжалостной рукой было затушено и заменено подделкой. От этого очень больно и обидно. Понимаете, Михаил Александрович, поколение, пережившее небывалое испытание, познавшее голод, страх, смерть, страдания, испившее их до дна, заслуживало значительно лучшую долю, чем ту, которую оно в итоге получило. Оно выжило и стало сильнее, мудрее только благодаря тому, что каждый думал не о себе прежде всего. А об одной победе на всех. Строить и восстанавливать начали «для всех». Сейчас же люди стали всё больше думать о себе, о комфорте, о быте. Я не говорю, что это плохо. Человек должен улучшать свой быт. Вопрос в другом, достигнутое единение стало рассыпаться на «моё, для меня». Это шаг назад. Ваше поколение теперь просто обязано предложить новую объединяющую идею, не бутафорскую, а настоящую, иначе вашим детям, внукам найти её станет совсем трудно. Они увязнут в быте, и к чему приведёт такой путь лучше не знать. И единственной панацеей от всех напастей станет именно любовь. Да-да. Придётся вернутся к её простым принципам, понятным для всех. Любви ко всему живому, друг к другу, к миру, а не только к себе единственному и неповторимому. Вот тогда и установится на земле рай».

«Установится на земле рай» машинально повторил я последние слова. Да, ушёл из нашего мира действительно врач. Именно сейчас я полностью осознал, что больше не увижу его.

Очнулся. Уже начинало темнеть. Пора возвращаться домой. Завтра с утра на работу. «Прощай, Фридрих Карлович! Вечная память тебе!»

Я поднялся и повернулся, намереваясь уходить. Чуть поодаль от меня стояла пара с цветами. Похоже, они только подошли, и нарушать моё одиночество не стали. В пришедшей женщине с кавалером я с удивлением узнал Сомову. Она пристально посмотрела на меня, её удивительный взгляд ощутило всё тело. Казалось, каждая клеточка осветилась каким-то необычным светом. Потом актриса заговорила со мной:

– Добрый вечер. Мы с вами не встречались? Ваше лицо мне кажется знакомым.

– Вы не ошиблись. Мы уже виделись с вами единожды. Это случилось летом в редакции газеты… – я не договорил до конца.

– Да, я вспомнила – перебила меня Сомова, – Вы с коллегами стояли в коридоре.

– Верно! – я был сильно поражён, как быстро она оживила мимолётную картину прошлого. Для меня её появление стало ярким запоминающимся событием, для неё же, думал, наша реакция представляла собой рядовое явление, к которому привыкаешь и принимаешь всё как должное, как неотъемлемую часть известности. Но я ошибся.

– Извините, я сейчас – актриса отошла, чтобы возложить цветы и недолго постоять перед фотографией Шульца.

– Он тоже сделал для вас что-то хорошее? – задала мне вопрос Сомова, когда вернулась. Спутник её продолжал молчать и в беседу не вступал.

– Да. Очень многое.

– Вот и мне тоже. Я очень благодарна Фридриху Карловичу. В детстве он спас меня от смерти, а потом помог стать той, кем я сейчас являюсь. Это удивительный человек.

– Наверно, мне он тоже спас жизнь…

Мы удалялись втроём от места упокоения доктора и разговаривали. Так завязалась наша дружба на всю жизнь. Я чувствовал, он улыбается нам вослед…

1.«Жребий брошен»
6.Верю, ибо это истина (лат).
Age restriction:
18+
Release date on Litres:
03 June 2019
Writing date:
2019
Volume:
240 p. 1 illustration
Copyright Holder::
Автор
Download format: