Read the book: «Днище»
Глава 1
Ева Верлибер Де-Фаль.
Автор
Днище.
Дым.
А в голове один дурман,
Все покрыто дымом.
Словно, я иду в туман
И не видно ничего,
Будто всё и есть ничто.
Так и есть, что прошлое
И что сейчас,
Всё покрыто дымом.
Мне страшно от того.
И куда бы я не шла,
Хоть вперед, да хоть назад,
Нет, ни проблеска свечи, фонаря или зари,
Все один ничтожный дым.
© Ева Де-Фаль Верлибер, 2023. «Записки Катерины.»
Фридрих Ницше. По ту сторону добра и зла. – 1886г.
«Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.»
Днище
Глава 1
Там, где вода стоит.
Михаил.
На сегодняшний день деревушка под названием Днище вполне оправдывает своё имя. Она спряталась в самой глуши, в чаще леса, а может, и глубже — так далеко от дорог и людей, что даже птицы, залетевшие сюда случайно, торопились убраться восвояси. Воздух здесь был спёртым, пахло гнилью и застарелой болезнью; дома вросли в землю, как грибы-поганки, а люди двигались медленно, будто преодолевая сопротивление воды. Когда-то, впрочем, всё было иначе.
Много лет назад сюда, в самую глухомань, сбежал от собственного наследия княжич Михаил Ростиславович Лукавый. Он был странным монархом: добрым до глупости, ранимым до смешного. Дворцовые интриги наводили на него тоску, а придворные казались злыми, расчётливыми и двуличными. Всё, чего он хотел, — это простой жизни, и потому бежал на север, подальше от столичного блеска.
В Санкт-Петербурге у него осталась гулящая матушка и такой же гулящий младший брат. С самого рождения отец взял Михаила под своё крыло, воспитывая его как будущего военного и государственного деятеля, достойного носить титул князя. Матушке запрещено было сюсюкать со старшим, поэтому всю свою любовь она подарила младшему сыну — Александру, и тот, в свою очередь, вырос изнеженным и избалованным.
Ростислав понимал, что младшего уже не исправить, ведь в свои шестнадцать Александр уже имел дурную репутацию в высших кругах. Он не был способен выполнить даже пустяковое поручение, не попав в приключения и не проиграв кругленькую сумму в азартные игры. Как-то, раз Ростислав велел сыну посетить военный плац и оценить новое снаряжение — так Александр умудрился споить средь белого дня весь личный состав. Михаила же он вырастил с огромным чувством ответственности и долга, поэтому был уверен, что старший сын вернётся, когда остынет. Он и не подозревал, что Михаил в это время по-настоящему залёг на Дно, искренне боясь быть найденным.
Но жизнь в одиночестве оказалась не такой простой, как он мечтал. Дома за него решали всё — когда есть, когда спать, даже когда думать, — и теперь Лукавый понятия не имел, что делать с этой свободой. Развлечений он знал только одно: раз в месяц выбирался в соседний городишко и напивался в местном кабаке, стараясь хоть немного почувствовать себя таким же свободным, как его брат.
В тот день кабак гудел. Дым от дешёвых свечей застилал глаза, пахло кислым пивом и грязными телами. Лукавый пил молча, глядя в стену, пока дверь не распахнулась и в зал не влетела девушка.
Она ничего не видела перед собой: бежала сломя голову, прижимая к груди белый комочек. Комочек пищал, и Лукавый разглядел котёнка — крошечного, перепуганного, с болтающейся лапкой. Девушка врезалась прямо в него, едва не упала и только тогда подняла глаза.
— Простите! Вы не ушиблись?
Голос у неё был звонкий, почти птичий, и вся она была какая-то взъерошенная, стремительная. Светлые волосы выбились из-под платка, щёки горели от бега, а в огромных серых глазах плескался страх. Лукавый засмотрелся.
— Со мной всё в порядке, — ответил он, поднимаясь. — А вот ваша кошка, кажется, пострадала.
Девушка вздрогнула, перевела взгляд на свою ношу и тут же побледнела.
— Это не моя кошка. То есть... Я её украла. Она украла рыбу, а я украла её. Господа Говорливые велели её утопить. — Она тараторила так быстро, что слова налезали друг на друга, и вдруг осеклась, осознав, кому и что говорит. — Прошу вас, не выдавайте меня, иначе нас утопят вместе.
Лукавый посмотрел на неё долгим взглядом. Ему вдруг стало очень легко и просто. Он снял с плеч свою накидку — дорогую, бархатную, с серебряным шитьём — и набросил девушке на плечи.
— Вот так. Теперь вас никто не увидит. Идите.
Девушка замерла, не в силах поверить. А потом улыбнулась — широко, забавно, немного нелепо, — и у Лукавого что-то дрогнуло в груди.
— Благодарю вас, — прошептала она и исчезла за дверью.
С того дня он ходил в город каждый день. Не замечал дороги, не чувствовал усталости — просто шёл и шёл через чащу, надеясь снова увидеть её. Иногда ему везло, иногда нет, но мысль об Анне — так её звали, он узнал у местных, — грела его лучше всякого огня.
И вот однажды, в один из вечеров, когда Лукавый по привычке забрёл в кабак, он увидел, как толстый краснолицый мужчина бьёт Анну по лицу. Она падала, пыталась закрыться, а он бил снова и снова, приговаривая что-то о краплёных картах и чужой вине. Михаил узнал городничего по лысому сальному затылку, который вечно мелькал рядом с Анной.
— Анатолий! — окликнул Лукавый, и голос его прозвучал так, что в кабаке мгновенно стихли все разговоры.
Говорливый обернулся и, узнав сына князя Ростислава, побледнел.
— Ваше высочество! Какими судьбами?
— Что ты делаешь с этой женщиной? — холодно произнёс Лукавый, подходя ближе.
Анатолий замялся, замахал руками, начал что-то лепетать — мол, она во всём виновата, мол, вы же не знаете, что она натворила... Но Лукавый его не слушал. Он смотрел на Анну: она стояла у стены, прижимая руку к разбитой губе, и в глазах её были знакомые ему смирение и пустота.
— Ваше высочество, как давно вы в городе? Почему не предупредили? — спросил Анатолий вновь, стараясь заболтать княжича и тем самым избежать проблем.
— Извините мою грубость, я понятия не имел, что должен предупреждать кого-то о своём визите в город, — не без сарказма ответил Лукавый, одарив Говорливого притворной улыбкой.
— Ох, ну, что вы! Я неправильно выразился: мне хотелось сказать, что мы хотели предстать пред вами в лучшем свете и показать все достоинства поселения, а так мы не готовились и, боюсь, не успеем обойти все достопримечательности, — старался выкрутиться Говорливый, не сдерживая порывов нервного смеха.
— Не стоит так переживать: я гуляю по этим улицам уже несколько месяцев и за это время успел многое повидать. — Его высочество сел за столик напротив Анатолия, скрестив руки и положив ногу на ногу, он долго удерживал зрительный контакт, ловя каждый косой взгляд собеседника. От растерянности Говорливый плюхнулся на стул, выпил рюмку и заикал.
— Сыграем, — произнёс Михаил, не сводя глаз с Анны. — На неё.
— Но... — заикнулся Говорливый.
— Это не просьба.
Карты легли на стол. Лукавый играл плохо, почти наугад, но в тот вечер удача была на его стороне — или, может быть, сама судьба решила, что Анна должна быть свободна. Говорливый проиграл, долго бубнил что-то себе под нос, но ослушаться не посмел.
Анна ушла с Лукавым в тот же вечер.
В тот момент он и почувствовал, что впервые сделал собственный выбор, который, как ему казалось, был верным.
Через полгода они поженились, но жизнь, оторванная от цивилизации, очень скоро наскучила Анне. Она постоянно грустила по прислужницам в доме Говорливых, с которыми привыкла делить радости и печали. Михаил же был доволен их уединением, но наблюдать за тем, как тускнеет свет его очей, было невыносимо, потому он выкупил у Говорливого часть прислуги, отдав за них сумму больше положенной. Но за одним неудобством последовало другое: содержать людей было негде, ведь они сами жили в небольшой тесной избушке, окружённой болотом.
Люди самостоятельно стали возводить себе дома из камней и палок и впервые вкусили ощущение своей собственности, свободы. Вначале они были растеряны: их господин сам готовит себе и убирает, никак не вмешивается в жизнь своих подданных. И постепенно рабы перестали чувствовать себя рабами, когда единственной их заботой стала забота о себе и своей семье.
Как бы Михаил ни желал оставаться безучастным, эти люди нуждались в лидере, и, конечно, тем, за кем они следовали, был он. В маленькой деревушке, возникшей внезапно, крестьяне подарили Лукавому непрошеный новый титул — староста.
Днище росло не по дням, а по часам, дороги возникали прямо на глазах, семьи пополнялись слишком часто, и Михаил не успел оглянуться, как число его почитателей возросло, а требования ненасытной жены росли вместе с ними. Анне было тесно в стенах их избушки, грустно оттого, что деревушка стояла поодаль, и бедность её удручала. Потому, желая видеть на любимом лице только улыбку, он рискнул и возвёл в центре деревни целое поместье.
Конечно, такая трата ресурсов и известие о браке старшего сына не ускользнули от Ростислава Лукавого, и он бросил все силы и людей на поиски далеко заблудившегося ребёнка. С его связями и при неосторожности Михаила князь без труда вышел на Днище. Он был готов простить сыну неодобренный им брак, трату денег на кучку бесполезных холопов — лишь бы тот вернулся домой.
Появившись в деревне как гром среди ясного неба, Ростислав перепугал расхаживающих по улочкам холопов. Люди настороженно поглядывали на седого грозного мужчину в военном мундире, уверенно сидевшего в седле белоснежной лошади, а за ним шла вереница таких же величественных воинов. Мужчина смотрел лишь на колонны готического замка из серого камня, окружённого высоким забором, и мысленно усмехался, как нелепо были растрачены его деньги.
Через какое-то время он увидел две приближающиеся фигуры, в одной из которых узнал своего сына Михаила, а вьющаяся за ним женская фигурка с небольшим округлившимся животиком, как он догадался, скорее всего была его невесткой. Ему было любопытно, какая женщина, будучи рабыней, могла околдовать его сына, но, когда они встретились лицом к лицу, Ростислава настигло глубокое разочарование. Личико у девушки было хитренькое, сама она — прыткая и болтливая, и, глядя на неё, на языке всё вертелось: «Знай своё место». Но то, с какой лаской поглядывал на неё Михаил, заставляло Ростислава оставить свои мысли при себе. Внутри он боялся, что за несколько лет сын успел слишком расслабиться, но неизменная твёрдость в глазах Михаила, когда он смотрел прямо на отца, успокаивала князя. Он убедился, что в его сыне остался стержень, который не прогнуть какой-то любовью.
Мужчины сидели в гостиной и буравили друг друга взглядами, словно высказывали претензии без слов. Только Аннушка, точно надоедливая мошка, лепетала им под ухо, рассказывая о детской кроватке, которую они ожидают из Франции.
— Возвращайся домой, — наконец нарушил тишину князь.
— Я дома, — отрезал Михаил.
Анна нервно засмеялась, дёргая мужа за рукав, и раздражённо зашептала ему сквозь зубы:
— Что за ерунду ты мелешь? — Она щипала мужа, продолжая улыбаться свёкру во все зубы. — Конечно, мы должны вернуться в Петербург.
Михаил резко повернулся к жене и впервые нахмурился на неё, а потом аккуратно убрал её руку со своего плеча. Анна удивлённо захлопала глазками и вновь обвила руку супруга, но уже гораздо нежнее, и ласково запела:
— Ты же сам говорил мне, что, кроме тебя, отец не доверяет никому, так к чему подрывать его доверие? — Она положила острый подбородочек на плечо мужа и уткнулась носом ему в щёку, отчего Михаил улыбнулся и прикрыл глаза.
— Кхм... Кхм... — деликатно напомнил о своём присутствии Ростислав.
— Можешь оставить эту деревню как одно из наших имений и проводить здесь выходные вместе с женой, если так нравится, — скучающим тоном предложил князь, отпивая давно остывший чай.
— Ты не понимаешь, что меня не интересует политика?
Ростислав усмехнулся такому ответу и твёрдо поставил чашку обратно на кофейный столик.
— То, чем занимаешься здесь ты, — тоже своего рода политика, — сказал князь, сложив руки на коленях.
Михаил закатил глаза, теряя терпение от разговора, который не имел никакого смысла. Он лучше всех знал своего отца и понимал, что тот не поймёт: здесь, вдали от столичной жизни, всё проще, и именно так он желал провести свою жизнь. Конечно, Михаил не планировал строить поместье, становиться чьим-то старостой; ему было хорошо в тесной, ветхой и полузаброшенной избе вместе с Анной, но, даже если всё получилось иначе — это был его выбор.
— Не думаю, что у тебя много времени, отец, чтобы тратить его на пустые уговоры. Я уже дал свой ответ.
Анна покраснела от злости и принялась дёргать мужа за рукав, чтобы он ещё подумал; она ещё не понимала, что упрямством Михаил не уступал отцу, и впервые столкнулась с твёрдым «нет».
Ростислав медленно стал перебирать пальцами ткань на своём колене, морщины на его лице сделались глубже, взгляд — темнее, и на, и без того суровом лице не осталось ни капли былого желания прийти к компромиссу.
— Сын мой, — произнёс князь, и на губах его проступила мягкая улыбка. Лицо мужчины вдруг разгладилось, но эта внезапная безмятежность напрягла Михаила. — Ты же понимаешь, что эти люди не принадлежат тебе, пока ты не станешь князем?
Он ожидал угроз, однако, к большому сожалению отца, Михаилу нужна была только Анна, и он искренне верил, что ему всё равно. Почему же, когда отец продолжил, невидимая сила сдавила ему грудь, перекрывая дыхание?
— Думаешь, после такой жизни они смогут вернуться к прежним помещикам? — спросил Ростислав, надавливая на то самое чувство ответственности сына, зерно которого он посадил в нём много лет назад.
В тот миг Михаил вспомнил день, когда выиграл свою Аннушку, и то, с какой силой Анатолий приложил хрупкую девушку к стене. Шрамы на теле некоторых деревенщин, выкупленных у Говорливого, их маленькие дети со счастливыми улыбками, ещё не познавшие сути этого мира, и то, с каким обожанием люди смотрят на него. Михаил застыл, сжал кулаки и заскрипел зубами.
— Я так и думал, — сказал князь, после чего встал с дивана и поправил мундир. — Поездка сюда совсем меня истощила, а может, я стал слишком стар. Мне нужно отдохнуть, но на рассвете я вернусь.
Князь ещё раз оценил невестку с головы до ног, раздумывая, прощаться с ней или это будет лишним.
— Может, вам постелить у нас? — спросила Анна, отводя взгляд. Она спросила из вежливости и вовсе не горела желанием принимать столь высокомерных гостей, ни разу за всё это время не удостоивших её вниманием. — Комнат достаточно...
— Что, хватит на целый эшелон? — усмехнулся князь, кивая в окно, где за воротами на лошадях его всё ещё ждали солдаты.
Аннушка прикусила губу и спрятала лицо за чёлкой. В первый миг князь с удовлетворением отметил, что пристыдил невестку, и даже позволил себе мысленно похвалить себя за то, как ловко указал девчонке на её неспособность мыслить широко. Но он не видел, что, прячась за волосами, Анна была иной — такой, какой никому не показывалась: с раздувшимися от раздражения ноздрями, приподнятой губой, звериным оскалом и взбешённым до предела взглядом. Но стоило ей поднять голову, лицо незаметно сглаживалось, глаза сужались в полумесяцы, а на щеках появлялись миловидные ямочки.
— Ох, вы правы, — сказала Анна и повела рукой в сторону выхода. — Тогда позволите проводить?
Не дожидаясь ответа, девушка подплыла к свёкру и обвила его руку, смущая старика своей бесцеремонностью. Ростислав на мгновение опешил — он привык к чинопочитанию, а не к тому, чтобы его, словно под локоток, тащила к выходу беременная девица. Впрочем, он тут же мысленно одёрнул себя: что взять с простолюдинки? Князь не успел опомниться, как его беременная невестка на коротеньких ножках, резко помчалась вперёд.
Михаил остался в одиночестве, слушая тиканье часов, которое било по гудящей голове молоточком. Он не мог поверить, что позволил надавить на себя. Если бы он не послушался Анну, не появилось бы всех этих людей, всецело ему доверяющих; тогда бы он не знал о них, и они никогда не познали бы свободы. Если он станет князем, то сможет освободить их от рабского статуса, но тогда придётся пожертвовать собственными принципами и вновь застрять в той клетке. Где-то далеко, в глубине поместья, хлопнула входная дверь — Анна, проводив отца, возвращалась. Но Михаил не слышал её шагов, погружённый в свою беду.
Михаил не выдержал. Он сорвался с дивана, опрокинул ногой столик и выбежал из дома через чёрный ход, на бегу срывая с себя кафтан.
Лукавый не знал, куда идёт, но, очутившись у знакомой одинокой избушки, окружённой болотом, почувствовал, как весь его гнев, бурливший в крови, остыл. Упав на землю, он смотрел на своё отражение в водной глади и представлял, как они с Анной и их ребёнком коротают свои дни здесь — вдали от всех. Если бы ей тоже никто не был нужен, кроме него, всё было бы гораздо проще.
Михаил провёл ладонью по густым непослушным бровям, поднялся выше, к кудрявым волосам, скользнул пальцами по кривому носу, который когда-то сломал ему младший брат, по ямочке на собственном подбородке — и ему казалось, что это всё он, но в то же время отражение было ему совершенно незнакомо. Будто что-то в воде менялось и лепило из его лица нечто иное.
Мужчина помотал головой, потёр глаза и снова пригляделся. Усталость, —сказал он себе. — Просто усталость и этот проклятый разговор. Ничего больше. Он почти убедил себя в этом, почти заставил себя поверить, что лицо в воде принадлежит ему. Но его силуэт вдруг улыбнулся — сам, без его воли — и медленно поплыл в сторону. Затем он размылся, и из болота вылезла чья-то рука, тянущаяся к нему. Михаил, побледнев от страха, отполз назад, и рука рассыпалась обратно в воду.
Желая убедиться, что он не сошёл с ума и не лишился рассудка из-за внезапного визита отца, Михаил медленно, с отчаянной надеждой на то, что всё ему лишь привиделось, мельком глянул снова — и на этот раз вовсе не увидел своего лица. Вода стала опускаться прямо на глазах, будто кто-то выкачивал болото, и Михаил принялся оглядываться вокруг, но ничего не увидел. Что-то сверху капнуло на него, и он поднял глаза к небу, столкнувшись с трясиной, склонившейся над ним в форме женской фигуры.
Глава 2
Глава 2
Снежинка, упавшая в воду
Женя
Я никогда не понимал, зачем стены школьного кабинета красят в серые холодные оттенки. Может, затем, чтобы мы лучше видели, как сильно разрослась плесень в углу, или насколько плачевно состояние крыши — раз уж капли безжалостно бьют по макушкам ребят за последней партой. А может, таким образом нам заявляют: школа — это тюрьма.
По мне, так в нашей деревне и без того хватает серых красок. Порой меня не покидает чувство, будто я застрял в чёрно-белом кино. Весь свет забирает себе густая листва гигантских деревьев, окутывающая всю округу, да безжалостное время, из-за, которого слезает любая яркая краска и покрывается ржавчиной. Потому-то детские площадки ассоциируются у меня скорее с фильмом ужасов, нежели со счастливыми воспоминаниями о прекрасном детстве.
Возможно, вместо жалоб мне стоило бы самому купить краски и раскрасить этот мир в яркие цвета, но есть ли в том смысл, если большинство качелей сломаны и служат лишь жуткой декорацией, а другие дети пугают меня больше любого фильма ужасов?
С кем бы я мог провести выходные? Обводя взглядом полупустой класс, я сталкиваюсь глазами с Мирославой Спесивой — девчонкой, уверенной, что мир вертится вокруг неё лишь потому, что её мать — крестница Глафиры Лукавой. Заметив меня, Мира вскинула брови и продемонстрировала средний палец. К большому сожалению, эта девица — моя двоюродная сестра по матери.
В ответ я закатил глаза и перевёл внимание на Убогого Тихомира. Он приходился племянником сумасшедшему хромому старику Алексею, известному своими полночными похождениями в лес с ружьём наперевес. Родители Тихомира отправили его в деревню к дяде ещё когда мы учились в начальной школе, да так и не вернулись за ним. Хотелось бы мне посочувствовать этому здоровяку-переростку, несправедливо вытянувшемуся раньше остальных, но, глядя на то, как он пинает под столом стул бедного Глеба Неряхи, — не получается.
Я посмотрел на плачущего Глеба с надеждой — и увидел, как у него из носа текут сопли по заячьей губе, и он быстро втягивает их в рот, смакуя на языке.
Я резко отвернулся обратно к окну и зажмурился, чтобы стереть из памяти увиденное. В классе всего десять детей, считая тех, кто сегодня не пришёл. За шесть лет школы я не разглядел ни в ком проблесков ума — так с чего я решил, что сегодня что-то увижу?
Кажется, от безнадёги я схожу с ума.
— Женя? — Учительница уже несколько минут ждала ответа от мальчишки, затерявшегося где-то в облаках, и наконец потеряла терпение. — Горемыкин!
— А?! — От неожиданности я подскочил с места, с ужасом глядя на Марию Аликовну.
Любой, кто, хотя бы мельком видел её, осознаёт, насколько страшно выводить историчку из себя. Она была немолода, но выглядела гораздо младше своих лет. Младшеклассники шептались, что она так хорошо сохранилась, потому что пьёт кровь детей; хоть я и не любил слухи, но в случае с Марией Аликовной это походило на правду. Своим взглядом, манерой общения, высокомерной походкой она, кажется, выпивает из тебя все соки. Глаза у неё светло-карие, а при ярком свете школьных ламп — жёлтые, отчего она ещё больше походит на вампира. Волосы каштановые, короткие, но даже к ним она относилась как истинный перфекционист: из её идеально прямых волос — настолько, что лицо казалось крысиным, — не торчало буквально ни единого волоска, будто каждое утро эта женщина старательно выглаживала их утюгом вместе с длинной юбкой и белой блузой.
— Я спросила: чем примечателен для тебя Михаил Лукавый? — Удивительно, но, поднимая брови, Мария Аликовна не получала ни единой складки на лице. Даже кожа у неё натянута неестественно туго — ещё одно доказательство в копилку вампирской теории.
В кабинете истории с обшарпанными, искромсанными партами, со скрипящими деревянными стульями, оставлявшими после себя занозы на пятой точке, был лишь один жирный плюс: всё здесь было предсказуемо. Настолько, что даже самый бестолковый ученик в этих стенах превращался в отличника. Над доской висел портрет Михаила Лукавого: чёрный сюртук, гордая осанка, пронзительный взгляд. Но после бабушкиных рассказов мне всё время казалось, что глаза у него на портрете не пронзительные, а тёмные и бездонные, как вода в болоте. В этом плане здесь было просто — не то, что в кабинете русского, где ты ломаешь голову над исключениями, не то, что на математике, где хватаешься за голову, пытаясь понять, как же найти этот X. На уроках истории каждый день говорили только о Лукавых. Наши учебники истории писались нашими предками, и рассказывалось в них лишь о событиях Днища, которые мы с рождения слушали от своих родителей. Таким же образом были устроены уроки литературы, где мы читали только произведения Лукавых или поэмы, восхваляющие их. Музыка, где обсуждался лишь местный узкий и скудный фольклор. У нас даже были уроки французского —лишь по той причине, что наши предки настолько увлеклись подражанием Михаилу Лукавому, что этот язык стал вторым родным.
Тем не менее, вопрос Марии Аликовны застал меня врасплох — точнее, то, как он был поставлен. Я вдруг понял, что, возможно, нить тех, кто действительно имел возможность выстроить собственное мнение о Михаиле, оборвалась давным-давно. Я могу лишь рассказать то, что слышал каждый божий день.
— Меня восхищает то, что Михаил Ростиславович Лукавый, наследник княжеского рода, отказался от титула, чтобы жить простой жизнью. Он поселился в чаще леса, а позже выкупил крестьян у жестокого помещика Говорливого и построил для них дома, школу и больницу. Вместо того, чтобы пойти по предначертанному ему пути, он самостоятельно вписал себя в историю. — Мой ответ получился выученным, будто зачитанным с листочка.
Мария Аликовна скучающе кивнула; казалось, ей самой надоел собственный предмет — или она устала от бесполезной работы, где дети и без неё всё знают и гоняют балду на уроке. Её глаз нервно дёрнулся от завываний Глеба и смешков Тихомира за последней партой. Потеряв терпение, женщина окликнула Убогого:
— Тихомир, расскажи о семье первого старосты.
Убогий встал со стула, не успев стереть с лица самодовольную улыбку; его большие пальцы торчали из карманов школьных брюк. Белая рубашка Тихомира, которая была намного меньше своего владельца, натянулась в районе груди.
— Кхм... Кхм... — Тихомир спрятал смешок от очередной дурацкой шутки своего соседа по парте в плече, и на глазах у него выступили слёзы. Он вздохнул, пытаясь прийти в себя, и посмотрел в потолок. — Михаил Ростиславович Лукавый был княжичем: его отца звали Ростислав. — Но не успел Тихомир договорить, как его друг снова довёл его до истерики.
— Да ладно? — тихо вставил одноклассник, но в тишине класса его неуместная шутка оказалась слишком громкой, и вскоре захихикали все.
Тихомир дурашливо пнул стул соседа и чуть ли не взмолился, чтобы тот заткнулся.
— Может, рассказать вашим родителям о том, как их детей забавляет наша общая история? — нарушила всеобщее веселье историчка, пробегаясь по каждому своим орлиным взглядом. Там, где у людей вместо икон висели портреты Лукавых, это была серьёзная угроза, поэтому класс мгновенно стих. В наступившей тишине стало слышно, как на задней парте Глеб нервно шмыгает носом, а за окном ветка дерева скребётся о стекло, будто просится внутрь.
— Продолжай, — кивнула Тихомиру учительница, наслаждаясь тишиной.
— Его отец был князем, а сам Михаил являлся старшим и должен был унаследовать титул отца. У него был младший брат Александр Лукавый, но он был известен тем, что на него нельзя положиться, потому князь намеревался вернуть Михаила, когда тот сбежал из дома. — Тихомир проглатывал буквы, говорил то тихо, то громко, будто держал кашу во рту.
— У Михаила была жена Анна, которая сыграла ключевую роль в становлении Днища... — Тихомир вдруг осёкся на собственных словах и мгновенно прикрыл рот ладонью. Весь класс посмотрел на него с ужасом, а Мария Аликовна наконец оторвала взгляд от журнала и принялась прожигать в мальчике дыру. Повисла звенящая тишина — такая, когда каждый боится даже дышать, не то, что пошевелиться. Мирослава вскинула голову, как гончая, почуявшая дичь; на её губах заиграла тонкая, предвкушающая улыбка.
— Я хотел сказать, что ради жены наш первый староста тратил все свои силы и ресурсы. Конечно, сама его супруга к этому руку не приложила. Вот. — Исправился Тихомир и поспешно упал обратно на место, закрывая горящее пунцовое лицо учебником.
Мария Аликовна бесконечно щёлкала ручкой в руке, будто обдумывая услышанное. Её взгляд скользнул по Тихомиру, задержался на нём на секунду дольше, чем следовало, —, и она отвела глаза.
— Мира, расскажи нам, пожалуйста, о супруге Михаила.
Мирослава явно ждала своего звёздного часа. Она подскочила с места, взмахнув длинными косичками, и концы её волос беспощадно дали леща сидевшему позади Глебу.
— Анна не любила своего мужа и их сына Павла. Она вышла за него только из-за титула и надеялась, что, забеременев, Михаил заберёт её в столицу. Когда отец Михаила посетил Днище, он поставил ультиматум: либо столица, либо я продам всех крестьян обратно. Проблема была в том, что княжич не имел власти даровать холопам свободу, потому фактически наши предки принадлежали Ростиславу. Однако князь перестал посещать Днище и за сыном так и не вернулся. Сразу после отъезда князя, через несколько часов, над деревней вырос купол, не пропускавший на территорию чужеземцев. Когда последние предки Лукавых исчезли в 1945 году, барьер исчез вместе с ними. — Мирослава улыбнулась самой себе и села.
— Я просила рассказать о его жене, а ты мне — про купол, — покачала головой Мария Аликовна и подняла Глеба.
Мирослава осунулась после слов учительницы и швырнула карандаш в хнычущего Неряху, будто тот был виноват. Глеб втянул голову в плечи, вздрогнул, а потом медленно опустил руки, с опаской поглядывая на одноклассников.
— А-Анна служила в б-близлежащем городе, в доме Г-Говорливых. Там же она и познакомилась с Михаилом, который позже спас крестьянку от её г-г-господина. — Неряха теребил край рукава и смотрел в пол, пока говорил; он заикался и рассказывал очень тихо, так что его едва можно было расслышать. — Из дома своего бывшего хозяина Анна взяла с собой кошку и, по рассказам, была к ней сильно привязана, проявляя любовь, которой никогда не дарила ни мужу, ни сыну. Когда её супруг заболел, она приводила в дом любовника, бывшего конюха Говорливых, а позже приняла и его дочь Ирину. Анна умерла в двадцать девять лет. День её смерти стал для нас официальным праздником, символом того, что кара постигает неблагодарных, не ценящих даров, оставленных нам нашим великим старостой Михаилом. В гербе нашей Родины символом Лукавых является процветающее сибирское персиковое дерево, и только Анна изображена в виде косы, олицетворяющей смерть всем неблагодарным. — Под конец Глеб разошёлся и принялся петь дифирамбы с горящими от восторга глазами, будто искренне верил в то, что говорил.
Не сказать, что я против нашей истории или против почитания Михаила, но меня решительно не устраивало то, какой женщиной выставляли Анну. Всё, что сказал Неряха, было общеизвестными фактами, однако одну деталь он упустил — и не потому, что не знал. Почему-то все Днищевцы избегают говорить прямо: смерть Анны не была божьей карой — это было убийство. Её убил собственный сын Павел. И то, что кошка супруги Михаила пропала перед смертью Анны, вовсе не являлось совпадением, — все знают, что в поместье Лукавых на подлокотнике кресла вшита её шерсть. Павел был не более чем живодёром, подписавшим указ о ликвидации всех кошек. Именно из-за него неожиданно плодородная почва с появлением купола потеряла всякий смысл — ведь всю провизию сожрали крысы. Конечно, сказать вслух, что Павел — причина многолетней голодухи, среди здешних людей было бы безумием.
***
Я ненавижу школу. Ненавижу систему образования, одноклассников, учителей — но каждый день прихожу и стараюсь хорошо учиться. Сомневаюсь, что местный диплом будет хоть что-то стоить во внешнем мире и поможет мне устроиться на хорошую работу. Все, кому удалось выбраться отсюда, были либо богачами, либо копили на побег всю жизнь. Поэтому, я обязан получить эту бесполезную бумажку, устроиться в администрацию, заработать денег и наконец-то сбежать.
Даже когда я чувствую себя задушенным в этих стенах, всё равно не знаю, куда идти после уроков, — всякий раз застываю перед выходом и думаю: разве дома лучше?
— Свали уже! — Тихомир, стоявший за моей спиной, вытолкнул меня вперёд.
Это какая-то вселенская несправедливость. Тот, у кого есть мозги, цели и амбиции, обычно слаб и потому обречён прогибаться под сильных. Но те, кто не обделён физической мощью, отчего-то не становятся героями — они предпочитают растрачивать свои ресурсы на бессмысленные издевательства, ломая тех, кто слабее.
И почему такие люди не ценят чужую голову? Ведь, если у них самих нет мозгов, они могли бы мирно жить, пользуясь теми привилегиями, которые способны дать этому миру умные. А вдруг я — будущий детский хирург или учёный, а этот болван так бездумно толкнул меня? Я полетел вперёд, зацепив ногой выбоину на каменной платформе, и кубарем покатился с лестницы. Что, если бы я сломал из-за него руку или получил сотрясение?
Я с трудом поднялся, потирая ушибленный локоть — на коже уже наливался багровый синяк. Брюки на правом колене лопнули по шву, и сквозь дыру виднелась ссадина, присыпанная каменной крошкой. Я машинально отряхнул пыль с ладоней — они саднили, но кровь не шла, и на том спасибо. Тихомира и его компанию подобные вещи не волновали. Они лишь прошли мимо, посмеиваясь между собой.
— Он правда твой родственник? — спросил Тихомир Мирославу, которая плелась рядом.
— Я же просила не напоминать об этом! — разозлилась Мира и замахнулась на одноклассника портфелем. Тихомир ловко увернулся и, будто поддразнивая, показал ей кончик языка. Он жестом приманивал к себе мою сестру, приплясывая перед ней из стороны в сторону.
«Отлично, — подумал я. — Я тоже не горю желанием быть твоим двоюродным братом».
Но в то же время мне было грустно и завидно смотреть, как эти двое дурачатся. Я никогда не понимал, что она нашла в Убогом, кроме смазливого лица. Ведь, в отличие от моей семьи, родители Миры вырастили её в любви и заботе, и ей для этого не приходилось прикладывать никаких усилий. Она была самой красивой, умной и лучшей просто потому, что она дочь своих родителей.
Когда мы были маленькими и моя мама ещё не поссорилась со своей младшей сестрой, Спесивые временами гостили у нас. Родители усадили Мирославу на диван рядом со мной, чтобы мы играли вместе и не мешали им. Она вдруг брезгливо осмотрелась по сторонам и спросила: «Почему у тебя нет игрушек?» Тогда я был слишком очарован её веснушками и забавными бантиками, потому молча протянул ей свою жалкую самодельную куклу из лесных веток и грязных тряпок. Точнее она подумала, что это кукла, хотя я пытался сделать солдатика. Сестра посмотрела на меня как на ненормального и завыла во всё горло. Мирослава указывала на меня пальцем, колотила ногами по дивану и рыдала, выкрикивая:
— Я не буду с тобой дружить! Не буду!
Я лишь хотел, чтобы ей не было со мной скучно, но отец отхлестал меня ремнём на глазах у гостей, а мама принялась извиняться перед сестрой. Мира, укутанная в объятия своей матери, смотрела, как меня шлёпают, и прятала глаза. Тогда я понял, что нам никогда не стать друзьями.
— Чего разлёгся у выхода?
Надо мной склонилась Агафья Семёнова — директриса объёмных размеров, в утягивающем голубом костюме, с соломенными блондинистыми волосами. У неё был неприятный квакающий голосок, свисающий жабий подбородок и забытые бигуди на чёлке.
— Я упал, — ответил я, избегая взгляда директрисы, и быстро встал на ноги, освобождая ей путь.
— Осторожнее надо быть, — бросила она, проходя вперёд, и забубнила себе под нос, что дети нынче несносные, носятся по школе как ненормальные, а ей за них отвечать головой.
Хотелось бы сказать ей вслед, что стоило бы починить лестницу и платформу — тогда, возможно, мы и не падали бы ей под ноги.
В Днищах есть и те, кого не обделили деньгами и властью, но они предпочитают оставаться в родных краях, где хоть что-то собой представляют вместо того, чтобы выйти во внешний мир и стать одними из многих. Такие, как директриса. Здесь она могла делать вид, что работает, каждый месяц покупать дорогие украшения и верить, будто никто этого не замечает.
Стоило мне так подумать, как Глеб споткнулся о ту же выемку перед входом и покатился вниз по лестнице, пересчитывая копчиком ступеньки в точности, повторяя мой маршрут. Я протянул ему руку, но, глядя, как он вместо того, чтобы встать, снова заныл, я лишь помотал головой и убрал руки в карманы. Пальцы нащупали в кармане монеты — деньги, что бабушка давала мне на хлеб. Я совсем забыл.
Оставив Неряху одного, я наконец вышел из школы. Солнце уже клонилось к закату, пробиваясь сквозь листву редкими косыми лучами. Я постоял на крыльце, вдыхая влажный, пахнущий болотом воздух, и подумал, что если потороплюсь, то успею в булочную до закрытия. Бабушка, наверное, уже заждалась.
***
Каждый день в школу мне выдавали пятнадцать рублей карманных денег — жалкие, потёртые монетки, которых не хватало даже на полноценный обед. Правда, будь у меня и достаточная сумма, я бы всё равно не стал тратить её на школьную столовую.
Первые три класса детей из многодетных и малоимущих семей кормили бесплатно. Я входил в их число, но поел там лишь однажды, и меня до сих пор передёргивает от одного воспоминания, как в моём компоте извивался маленький червяк.
Обычно ребятня на переменах облепляла автоматы со снеками, но чаще всего они не работали — стараниями местных хулиганов, норовивших перекусить задаром. Сколько бы я ни проходил мимо, возле этого автомата вечно толпилась очередь, и его беспрестанно пинали: кто-то по делу — за то, что машина зажевала чужие монеты, кто-то надеялся вытрясти застрявшую шоколадку, а кто-то просто так, от скуки.
Я знал, что те пятнадцать рублей родители дают мне не из своего кошелька. Бабушка раз в месяц приносила отцу заработанный ею кулёчек с монетами — её плату за каторжный труд на ферме. Каждый день она вставала в четыре утра и, скрипя больными суставами, ковыляла пешком до соседнего городка, а возвращалась лишь к вечеру. И ещё я знал, что из этого жалкого кулёчка часть всегда исчезала, а отец тратил уворованное на выпивку.
Мне всегда было интересно: если бы он не трогал эти деньги, сумели бы мы накопить бабуле на вставную челюсть? У неё совсем больные зубы, есть она могла только протёртые супы, но они почти не насыщали. Поэтому каждый день после школы я возвращал ей пенсию хлебом — одной-единственной буханкой чёрного.
В Днищах имелся всего один старый магазинчик, заменявший и аптеку, и косметическую лавку, и игрушечный киоск, и даже пекарню; проще говоря, в нём было всё, что только могло понадобиться. Владел им местный одиночка Акакий Акиевич Прянный — худенький мужчина с приятными чертами лица и какой-то приторно-слащавой манерой речи. Стены его магазинчика были завешаны старыми цирковыми постерами клоунов, — кажется, это было его единственное хобби, помимо работы. За весь разговор в лавку так никто и не зашёл, только пылинки кружились в луче закатного солнца.
Сколько себя помню, не было ни дня, чтобы этот магазин закрылся. Говорят, даже когда умер отец Акакия, он после похорон всё равно вернулся за прилавок и открыл двери, как ни в чём не бывало. В детстве меня поражало, каким образом в этом крошечном, полузаброшенном здании умещается столько вещей, а сам Акакий казался мне сказочным волшебником, показывающим фокусы и одаривающим маленьких посетителей дешёвыми леденцами.
От него всегда упоительно пахло свежей выпечкой и сладким попкорном. Но за несколько лет моих ежедневных визитов всё волшебство неизбежно выветрилось.
— Чёрный хлеб, пожалуйста.
Увидев меня, продавец широко улыбнулся, лихо поднял козырёк, покрутил им у меня перед носом и достал из своей «волшебной шляпы» дешёвый леденец, протягивая мне. Я скептически посмотрел на Акакия и устало вздохнул.
— У них снова истекает срок годности, да?
Продавец опешил и невинно захлопал глазами, явно расстроенный отсутствием аплодисментов.
— С чего ты так решил? — Акакий положил леденец на стол, убрал деньги в кассу, натянул перчатку и потянулся за хлебом. — Это волшебная шляпа, она не раздаёт просроченных леденцов, — продолжал он свою игру.
Я прыснул со смеху и всё же сунул леденец в карман. В конце концов, он старался — этот немолодой, одинокий человек, который после похорон отца даже не позволил себе дня траура. Наверное, ему просто хотелось, чтобы кто-то улыбнулся.
— Да знаю я: вы заранее прячете конфеты под козырёк.
Акакий покраснел и смущённо почесал затылок, заворачивая хлеб в целлофановый пакет.
— И где же я прокололся?
— Просто однажды мне показалось странным, что вы всегда даёте сладости, чей срок вот-вот истечёт, — ответил я, пожимая плечами.
— Какой кошмар, — Акакий прикрыл лицо ладонями и посмотрел на меня сквозь раздвинутые пальцы. — Куда ты так спешишь расти, Женька?
Я забрал свой хлеб и молча помахал мужчине, оставляя вопрос без ответа. Но про себя подумал: «Я не спешу. Просто никто не спрашивал, хочу ли я расти».
— Передавай привет бабе Зине! — крикнул он мне вдогонку.
***
Может, как говорит Акакий, я и вправду опережаю время, но было в этом что-то прекрасное. Меня грела мысль сделаться взрослым быстрее — ведь тогда я быстрее выберусь отсюда.
Глядя, как медленно мир погружается в сумерки, я застыл, перегородив собою выход. Передо мной расстилалась тропинка, ведущая в парк, где стояла ухоженная статуя Григория Лукавого — последнего главы поселения, пропавшего без вести много лет назад вместе с женой. Иногда я думаю: может, они просто сбежали.
Площадь была огромной, а её ровные тропинки напоминали замершие стрелки часов, которым от природы не суждено было запуститься вновь. Вокруг парка теснились старые деревянные домишки, нагромождённые друг на друга; сейчас большинство из них опустело и почернело, но когда-то это место дышало жизнью.
Там же, за задумчивой статуей последнего главы, высились ржавые ворота, ведущие в заброшенную, но никем не тронутую резиденцию Лукавых. Ныне — это поместье обратилось в поминальный дом, куда люди приходят проститься с близкими. Много лет назад, когда Лукавые были ещё живы, за их домом раскинулось семейное кладбище, а позже деревенские попросту стали хоронить своих рядом с теми, кого почитали.
Некогда цветущий сад поместья одичал и зарос. Днищевцы старались ухаживать за ним, но территория была огромна, а рук и свободного времени вечно не хватало. За порог самого дома никто не заходил — словно все ещё ждали возвращения хозяина. Правда, порой деревенские рассказывали странные вещи: будто видели в окнах мелькание чьей-то тени.
Я старался не смотреть в ту сторону — наверное, был чересчур впечатлительным и суеверным. Мне казалось: стоит хоть, раз взглянуть на этот жуткий замок —, и я непременно что-нибудь замечу. Хотя, даже не поднимая глаз на поместье, я временами ощущал на себе чужие взгляды, будто сами стены Лукавых следили за каждым моим шагом, и я почти верил, что они живут своей, потаённой жизнью.
С этим злосчастным замком у меня было связано одно яркое воспоминание — из тех ранних лет, когда дети обычно себя ещё не помнят. Я и вправду не помню, что происходило до того, как я вдруг очутился на днищевском кладбище, на территории резиденции, и так же не помню, что было после. Моя жизнь на мгновение оборвалась в той точке, а потом потекла сама по себе.
Я бежал за тополиным пухом, веря, что, если поймаю пушинку, непременно стану счастливым, — так говорила бабушка. Пушинка привела меня к замку, и я замер, увидев перед собой толстые, холодные серые стены, уходящие в самое небо, — слишком огромные для меня, маленького. В тот миг я уже не помнил, зачем бежал. Ветер взвыл, и мне почудилось, будто стены дома застонали от сквозняка. В окне колыхалась белая тюль, и детское воображение дорисовывало в нём движение, но одно невозможно было списать на фантазию: пара жёлтых глаз, мерцающих в глубине. Сколько бы я ни пытался потом объяснить их бликами золота или пыльных украшений, я видел отчётливо — глаза моргали, следили за мной, и число их медленно росло.
Я закричал, продолжая стоять на месте, как вкопанный, боялся шелохнуться; думал, что, если побегу, эти глазища зловещего дома последуют за мной. Не помню, как очутился дома, но бабушка рассказывала, что искала меня и нашла на кладбище в истерике, бледного, будто я увидел привидение, и после того случая я долго не разговаривал. Говорила, раньше я был живым и любознательным ребёнком, а потом вдруг замолчал и стал отставать в развитии. Наверное, с того самого дня я и начал избегать окон заброшенных домов.
И вот теперь, уводя взгляд от статуи и по привычке, стараясь не коситься на поместье, я вдруг ощутил, как что-то мягкое, почти невесомое коснулось моей ноги. Сердце пропустило удар; я замер, не в силах опустить глаза. Только чувствовал, как это нечто кружит возле меня, издавая странные, но почему-то умиротворяющие, успокаивающие звуки — словно мурлыканье. От этой догадки взгляд машинально упал вниз, забыв про страх.
На меня смотрели небесно-голубые, невинные глаза с длинными белоснежными ресничками. Худая, маленькая, немного наглая потерявшаяся кошка — из тех, каких Днище не видело уже много веков, — элегантно взмахивала хвостиком.
— Что?… — Я склонил голову набок, разглядывая существо, прежде виденное лишь на картинках учебника истории. Там этих животных изображали иначе: с зловещими змеиными глазами, огромными острыми когтями и длинными клыками. Белые несли смерть, чёрные — несчастье, рыжие предвещали голод, а встретить трёхцветную — и вовсе было страшнее всего. На уроках ОБЖ учителя наставляли: увидите, как одна из них переходит дорогу, — бегите.
Правда, кошки в наших краях были скорее легендой, и за основу рисунков в учебниках брали единственного жившего в Днищах домашнего кота, принадлежавшего Екатерине Лукавой, дочери Григория. Кое-кто, конечно, шептался, что последний староста спятил, раз нарушает собственные правила, и теперь все перемрут с голоду, — но вряд ли кто-то осмеливался высказать недовольство ему в лицо. Важно другое: рыжий пушистый кот по имени Светлячок был устрашающих размеров — с четырёхлетнего младенца, а если его вытянуть и поставить на задние лапы, он мог достать взрослому до бедра.
Белая же кошка передо мной была крохотной. Она сидела, дружелюбно помахивая хвостиком, и её макушка поднималась лишь чуть выше моих икр. Она была прекрасна и невинна, словно первый снежок, упавший на грязную тропинку. Заворожённый её красотой, я невольно потянулся ладонью к забавному существу. Кошечка вытянула мордочку и с любопытством ткнулась розовым мокрым носиком в мою руку — кажется, учуяла запах свежей выпечки, и он ей понравился так же, как и мне. Её головка, которая легко поместилась бы в моём кулаке, принялась тереться о ладонь. Животное снова издало те странные, забавные звуки, и на моих губах сама собой расцвела улыбка.
— Красавица... — выдохнул я, не в силах спорить с очевидным. Внутри вдруг разлилось что-то тёплое, нежное, щемящее — чувство, требовавшее одаривать это создание лишь ласковыми словами, желание оберегать и любить этот трогательный, живой комочек шерсти.
Я удивлялся сознанию животного, способного различать приятные запахи — точно так же, как обычный человек, — и в то же время поражался глупости наивного существа, приманенного ароматом еды. Кошка вдруг разинула пасть, и я окончательно убедился: никаких клыков у неё нет — только крохотные зубки, даже меньше молочных зубов младенца.
Впрочем, кое в чём учебники не врали. Когда зверёк вцепился мне в руку, пытаясь распробовать учуянное, эти крохотные зубки и впрямь оказались острыми. Однако, я не злился — скорее меня смешило, что меня вознамерились съесть, и я вволю наслаждался разочарованным выражением на мордочке кошечки, когда она осознала, что добыча слишком жестка для неё.
— Ну что за глупышка? — сказал я, приседая на корточки, и принялся энергично чесать кошку за ухом.
Она всё тянулась носом к пакету; поняла, где источник аромата, и стала строить мне глазки, нагло выпрашивая мою ношу. Впервые мне было так трудно отказать кому-то. Обычно, я легко игнорировал окружающий мир, но, когда эти жалобные глаза упёрлись прямо в душу, на сердце что-то защемило, и я вдруг почувствовал растерянность.
— Прости, но это не моё, и я не могу поделиться... — В глазах животного мелькнула тень понимания, будто она вполне способна разбирать живую речь. Но, несмотря на это, она продолжала нагло стоять на своём и манипулировала моей жалостью, скромно скребя лапкой по коленке.
Я уже готов был сдаться без сожалений, но вдруг засомневался: можно ли ей хлеб? Всё, что я знал о кошках из школьных учебников, — что раньше их держали для ловли крыс. В конце концов я виновато спрятал буханку за пазухой, и это обидело её до глубины души.
Как объяснить неразумному существу, что ты не желаешь ему зла, когда оно смотрит на тебя так, будто ты обрекаешь его на мучительную голодную смерть?
Вдруг она перестала вилять хвостиком и напряглась, глядя мне за спину. Мне стало интересно, что так встревожило мою гостью, и я проследил за её взглядом, увидев за своей спиной знакомую деревянную трость и неоново-яркие зелёные лосины.
— Tu en as assez de vivre?![1] — вопросила Убогая Наталья Валерьевна, нависшая надо мной с испуганным лицом — будто увидела, как ребёнок играет с бомбой.
Это была ущербная женщина: вечно ходит в тряпье своей молодости, вещей не меняет, у неё уже бока вылезают из всех дырок, но она по-прежнему мнит себя человеком со вкусом. Потому и сидит всякий день на лавочке в парке, обсуждая прохожих — кто в чём идёт и как на нём сидит. Каждое утро она устраивает себе шоу «Модный приговор»[2], в котором выступает главной законодательницей стиля и моды. Она всегда наносила на лицо броский макияж; возможно, в ее возрасте перевалившим за сто лет можно выглядеть красиво с косметикой, но я в этом не разбирался. По крайней мере, бабка лишь подчёркивала свои глубокие морщины: тёмно-фиолетовые тени лежали так неаккуратно, что казалось, будто женщину кто-то избил. А ещё эта бородавка на лице — и без того зрелище не из приятных, но из-за того, что Наталья Валерьевна пыталась её заштукатурить, прямо вокруг бородавки красовалось оранжевое пятно, отчего она привлекала к себе ещё больше внимания, и не заметить чёрный жирный волосатый изюм на лице старухи становилось невозможно. В одежде она сочетает моду девяностых и тридцатых — как сама объясняет, это вещи с лучших времён её долгой жизни; ещё она всегда одевается не по погоде, а по настроению. Вот и сегодня, в осенний день, бабка явилась в накидке из песца, которая воняла так, словно бедное животное всё ещё разлагалось прямо на ней, причём для лучшего благоухания накидку побрызгали духами с ароматом лошадиной мочи. Шёрстка была наполовину съедена молью, как и сама накидка, а на низ бабка натянула броские зелёные лосины, но я старался не смотреть на то, что они обтягивали.
Несмотря на всё это, бабка была довольно уважаема в Днищах: она и по сей день преподавала в школе французский. Хотя в деревне все говорили по-французски, многих научила этому языку именно она. Ссориться с ней было себе дороже — местные уважали её и сочувствовали: старший сын сбежал из днища, потом приехал с женой и ребёнком лишь однажды — только для того, чтобы повесить на неё Тихомира и снова исчезнуть, а младший, Алексей, потерял рассудок.
— Elle ne fera de mal à personne, [3] — ответил я уверенно, заслоняя кошку спиной.
— C’est elle qui a dit ça?[4] — нахмурилась Убогая, крепче сжимая трость.
— Je le sais, c’est tout.[5]
— Hmm, elle a déjà réussi à t’embrouiller l’esprit? 6] — Убогая смотрела на меня как на наивного дурачка, после чего положила сморщенную руку мне на плечо и отодвинула меня в сторону.
Старушка внимательно вгляделась в кошку, а та в ответ разглядывала Убогую с любопытством, склонив голову набок. Когда я увидел, что старуха начала заносить трость, я испугался за животное и, охваченный защитным порывом, перехватил трость рукой.
Наталья Валерьевна перевела на меня растерянный взгляд, но я остался непреклонен.
— Je n’ai pas demandé d’aide, [7] — без труда удерживая трость на весу, произнёс я; будь старуха моложе, я бы проиграл в этой схватке.
— Vous ne savez pas de quoi vous parlez![8] — повысила голос Наталья Валерьевна.
Кошка переводила взгляд то на меня, то на женщину, словно внезапно перестала понимать нашу речь, но по тону осознавала: перед ней разгорается конфликт. Я тогда ещё не до конца понимал их природу и потому удивился, когда кошка вдруг изогнулась дугой и зашипела на старушку. Её пушистая белоснежная шёрстка встала дыбом, как иголки у ежа. Наверное, между нами и вправду успела протянуться невидимая нить, и животное так же безотчётно защищало меня, как я — его.
Я понимал Убогую Наталью Валерьевну: она выросла с мыслью, что кошки опасны, поэтому, когда существо зашипело на неё, старушка не на шутку испугалась и, выпустив трость, попятилась в ужасе. Она не видела, что отступает прямо к бордюру, за которым высится выступ из самодельного, слегка запущенного садика с острыми камнями.
— Soyez prudente![9] — закричал я, выбрасывая руку вперёд, но было уже поздно. Убогая споткнулась о поребрик и упала навзничь, ударившись макушкой о самый большой камень.
Мы с животным одновременно застыли и с опаской переглянулись, после чего снова перевели взгляд на Убогую, ожидая, что она поднимется.
Я первым шагнул к ней, чтобы окончательно убедиться, что старуха жива. К счастью, она дышала и медленно приподнялась на локтях, потирая ушибленный затылок.
— С вами всё хорошо? — встревоженно спросил я, не зная, куда деть руки: то тянул их к ней, то опять совал пальцы в рот и покусывал ногти.
— Parlez français![10] — энергично заворчала Убогая, убедив меня, что с ней всё в полном порядке, и я облегчённо выдохнул.
Она лишь на миг прикрыла глаза, а когда открыла их вновь, то побелела и беззвучно раскрыла рот: подбородок её задрожал, как у ребёнка перед истерикой, а глаза стали расширяться. Сперва, я подумал, что её настигла запоздалая острая боль от падения, и перепугался.
— Qu'est-ce qui fait mal?[11] — спросил я, не решаясь подойти ближе, чтобы ненароком не сделать хуже.
В ответ старуха вытянула руку и указала дрожащим пальцем куда-то за мою спину. Я обернулся — и передо мной оказалась чья-то широкая, объёмная мужская грудь.
Я не понял, в какой миг он очутился так близко, как сумел подобраться совершенно бесшумно, почему я не почувствовал за спиной даже дыхания. Обычно, я был довольно чуток к таким вещам, мог узнать человека по одному лишь звуку шагов, а тут не заметил, как кто-то подошёл вплотную. Словно он вырос позади меня в то самое мгновение, когда Убогая успела моргнуть.
В ту секунду я окоченел от пробирающего до костей ужаса. Мой нос упирался в чужую грудь, но я не ощущал ни запаха, ни дыхания, ни малейшего признака жизни в этой фигуре. На незнакомце была старая овечья шуба, поношенные штаны, перепачканные в грязи сапоги до колен; его руки, были выпачканы грифелем, а полу расстёгнутая хлопковая рубаха заляпана краской. Кожа мужчины отливала мертвенной бледностью, перетекая от зеленоватых оттенков к фиолетовым и ещё более тёмным. Он был высок, крупно сложён, но живот его надулся, как шар.
Я поднял голову вверх и в тот же миг пожалел об этом. Мужчина наклонился ко мне и смотрел в упор, не моргая, изучая меня с тем же интересом, с каким я недавно разглядывал забавного зверька.
— Видишь? — спросил незнакомец, и голос его эхом отдался у меня в голове.
Я не мог выдавить ни слова, будто проглотил собственный язык и теперь был способен произвести лишь нечленораздельное подобие глухого мычания. Глаза его были настолько черными, что в них не различалось даже зрачков. Губы — тонкие и плотно сжатые; скулы — острые, глубокие, как Марианская впадина, а брови — густые и подвижные, словно живущие собственной жизнью, придавая каменному лицу неестественную и пугающую мимику.
На плече у него сидел кот — вылитый Светлячок из учебников. Слишком большой по сравнению с той кошкой, которую я гладил недавно. Он как звериная версия самого мужчины, кот был таким же мускулистым и массивным: голова крупная, скулы высокие, уши стоячие, острые, с кисточками, как у рыси. Он выглядел тяжёлым, килограммов на пятнадцать, но на плече незнакомца сидел на удивление легко и гармонично. Кот вытянул ко мне морду и принюхался, после чего взгляд его переменился — словно он подумал о чём-то своём. Потом понюхал хозяина и неожиданно кивнул.
Странно, но обласканная мной кошечка, совсем не боялась мужчину. Напротив, она узнала его, и выражение её мордочки сделалось весёлым.
Незнакомец не отрывал от меня взгляда. Он зашагал к Убогой, продолжая изучать меня, и я, как примагниченный, следил за его глазами.
— Не уходи никуда, — коротко бросил он, после чего опустился на корточки перед Убогой и взял её трясущиеся руки в свои. Старуха смотрела на него как на призрака, всё силюсь выдавить из себя лишь одно: — Б... Б... Б...
— Cela fait longtemps que nous ne nous sommes pas vus, [12] — произнёс мужчина, улыбаясь старухе.
Убогая всё переводила взгляд с кота на незнакомца и обратно.
— Est-ce que mon français est si mauvais que ça?[13] — спросил он, скучающе подпирая кулаком подбородок.
— Allez-vous me punir?[14] — веселился таинственный незнакомец, тихонько посмеиваясь над растерянностью старой знакомой.
— Б-Б-бу-булкин… — наконец выдавила Убогая, и земля под моими ногами перестала существовать. Охваченный таким диким, животным ужасом, какого прежде не испытывал никогда, я бросился бежать.
[1] Tu en as assez de vivre?! [тю он а азэ дё вивр] — Тебе надоело жить?
[2] «Модный приговор» — русская телепередача о моде и стиле, которая выходит в эфир на «Первом канале» с 2007 года.
[3] Elle ne fera de mal à personne [Эль нэ...фра дё мал а персонн] — Она никому не причинит вреда.
[4] C’est elle qui a dit ça? [Сэ эль ки а ди са?] — Это она сказала?
[5] Je le sais, c’est tout. [Жё лё сэ, сэ тут] — Я это знаю, вот и всё.
[6] Hmm, elle a déjà réussi à t’embrouiller l’esprit? [эль а дежа реюси а тэмбруий лескри?] — Она уже успела запутать тебе голову?
[7] Je n’ai pas demandé d’aide [Же не па деманде д’эд] — Я не просил о помощи.
[8] Vous ne savez pas de quoi vous parlez! [Ву нё савэ па де куа варлэ!] — Ты не знаешь, о чем говоришь!
[9] Soyez prudente! [суа́й прюда́нт] — Осторожнее!
[10] Parlez français! [парле франсэ!] — Говорите по-французски!
[11] Qu'est-ce qui fait mal? [Кэ-скё ки фэ маль?] — Что болит?
[12] Cela fait longtemps que nous ne nous sommes pas vus [Сля фет лонтан кё ну ну сом па вю] — Прошло много времени с тех пор, как мы виделись.
[13] Est-ce que mon français est si mauvais que ça? [Эс-кэ мон франсэ э си мавуа кэ са?] — Мой французский действительно так плох?
[14] Allez-vous me punir? [Але-вю мё пюнир?] — Вы меня накажете?
Глава 3
Глава 3
Там, где тропа пропитана кровью.
Женя
Я не успел понять, как очутился дома у бабушки. Ноги унесли меня от таинственного незнакомца быстрее, чем я успел что-либо осознать. Пока я бежал, весь мир вокруг затянуло мутной пеленой; я двигался на одних инстинктах, и вёл меня не взгляд, а осязание. Когда адреналин ударил в голову, все прочие чувства притупились, и я пришёл в себя лишь в тот миг, когда зацепился взором за знакомые обшарпанные, но почему-то безопасные стены ветхого дома.
Бабушка мелодично напевала себе под нос, натирая овощи для своего фирменного супа. От её фальшивого завывания сердце моё замедлилось и наконец успокоилось.
Тело мешком рухнуло на пол, и я схватился за грудь, пытаясь восстановить дыхание. Именно в этот момент я почувствовал жжение под глазом и на ладони. Взглянув в зеркало, стоявшее в прихожей, я увидел небольшую царапину на лице и тонкую занозу в пальцах — видимо, зацепился, продираясь сквозь ветки.
Я должен был радоваться, что выжил, но вместо этого принялся ругать и корить себя за самые будничные вещи: потерянный по дороге хлеб, грязный подол школьных штанов.
– Внучок? Это ты? – послышался из-за шторки встревоженный резким хлопком двери голос бабушки.
Моя бабушка, Зинаида Львовна, была худенькой восьмидесятилетней старушкой с круглыми, вечно удивлёнными, чёрными и добрыми глазами. Росту она была такого низкого, что прохожие в деревне её попросту не замечали и частенько сшибали бедную женщину с ног.
– Д-да, ба, – отозвался я дрожащим голосом.
– У тебя всё хорошо? – спросила она, и в её тоне мне почудилась та особая, тревожная нежность, от которой всегда становится немного легче.
Первая мысль была — рассказать ей всё и быть утешенным, но потом я снова прокрутил в голове случившееся и поджал губы.
— Булкин... — пронеслось у меня в мыслях.
Эта фамилия была до боли знакома всем днищевцам, известна наравне с самими Лукавыми. Точнее, известен был один человек — Андрей Булкин, который исчез из деревни в тот же день, что и Лукавые. Не то, чтобы я доверял написанной людьми истории, но легенды, ходившие об этой личности, настолько жуткие, что я бы не посмел проверять их достоверность.
Личность Булкина описана в учебниках старших классов, но всё же любой ребёнок с рождения знает по рассказам родителей, хотя бы часть его биографии.
Если коротко, то он чужеземец, попавший в Днище только потому, что его пропустил в эти земли сам староста, чтобы укрыть от ужасов войны внешнего мира.
История о том, почему Григорий Лукавый так поступил, была смутная, но, кажется, староста был знаком с родителями мальчика. В любом случае, вначале его приняли радушно, ведь у Андрея в Днище проживали родственники, которые тоже были чужеземцами. Его тётя Варвара была сослана в Сибирь и во внешнем мире познакомилась с днищевцем, который привёл её к себе. Некоторые местные не настолько враждебно относились к незнакомцам и иногда гостеприимно приглашали в свой мир заблудшихся в лесу, но именно после Андрея Булкина большинство стало гораздо бдительнее. А после исчезновения мистического купола они и вовсе были готовы убить любую белку, что просто случайно свернула не туда.
Бабушка оправдывает такое поведение тем, что местным страшно. Пока был купол, они ощущали себя защищёнными, но, когда он исчез, их словно раздели догола.
Андрей подружился с любимой и единственной дочерью Григория, а потом убил её. Не успела деревня оправиться от её смерти, как пропали Лукавые, и Булкин был замечен в тот день убегающим из родового поместья.
Правда, я сомневался, что тем мальчиком мог быть тот самый Булкин, ведь тогда он должен был быть ровесником моей бабушки, а мужчина передо мной был гораздо моложе.
Я слишком долго не давал бабушке ответа, погрузившись в раздумья. Так что она запаниковала и выглянула ко мне. Увидев моё состояние, бабуля в ужасе прикрыла рот.
— Ты снова увидел что-то странное? — спросила она, подбегая ко мне.
Она хрустнула больными суставами, приседая слишком резко; я испугался, что она сломается, как хрупкая фарфоровая ваза, и рефлекторно поймал её за локоть. Правда, сама она не обратила никакого внимания на больные колени и обхватила моё лицо перепачканными руками, методично поворачивая мою голову из стороны в сторону.
Совесть принялась грызть меня изнутри, а по телу пробежала лёгкая дрожь от трепетного волнения моей вечно встревоженной бабушки, и улыбка невольно поползла вверх.
Приняв меня за маленького проказника, который просто играл с её терпением, она облегчённо выдохнула и легонько дёрнула меня за нос.
— Ты сведёшь меня в могилу. — заворчала бабуля, и её притворное раздражение пробудило во мне что-то ребяческое, и я невинно хохотнул в ответ.
Несмотря на то, что она сердилась на меня и довольно агрессивно принялась оттирать моё лицо от грязи подолом фартука, от меня не ускользнуло, с какой любовью она это делала.
Тогда мне нужно было просто замереть в том мгновении и ничего не делать, забыть про Булкина и внушить себе, будто всё это — лишь очередная игра разыгравшегося воображения. Только — вот тогда я бы перестал быть собой. Меня мучили бы кошмары по ночам; я бы без конца представлял, что случилось с тем забавным зверьком и старухой Убогой, которых я бросил наедине с неизвестным. Сама мысль, что я поведу себя как днищевцы, делающие вид, будто смерть Анны — божья кара, а не убийство, медленно растекалась во мне отравой.
— Это сейчас неважно, — сказал я, твёрдо убирая бабушкину руку от своего лица.
— Я спешил домой, потому что увидел, как Наталья Валерьевна упала на площади. — Я оставил часть истории недосказанной, чтобы лишний, раз не тревожить бабушку. — Мне кажется, ей нужна помощь.
Как я и предполагал, моя сердобольная и вечно паникующая бабуля не стала допытываться, почему я не побежал в больницу или не попросил помощи у взрослых, чьи дома стояли, куда ближе к площади, чем наш. Моя нежная и наивная бабушка вскочила на ноги, схватила обшарпанную тоненькую фуфайку и выбежала из дома, быстро-быстро перебирая маленькими ножками по тропе, в полной уверенности, что помочь способна только она. Но я не мог смотреть, как она бежит к площади, где, возможно, ещё прячется убийца или его предок, и рванул следом. Я не знал, что я там буду делать, но знал, что не оставлю её одну.
***
Когда мы примчались на место, площадь была пуста, а магазин Акакия задёрнут ржавыми ставнями. В голове вихрем пронеслись картины одна страшнее другой: я судорожно прикидывал, в какой момент упустил время, и уже воображал, как родные Убогой расклеивают листовки о пропаже Натальи Валерьевны, как смотрят в мои наглые глаза, зная, что я — последний, кто видел её живой, но умолчал о самом главном.
Бабушка, щурясь от вечерней мглы, беспокойно вертела головой, будто учительница могла от нас спрятаться.
— Где ты её видел? — спросила она, ещё не теряя надежды стать героиней этого вечера.
Я молча указал в сторону лавки Акакия, где над пустой дорогой жутко мигал сломанный уличный фонарь. Его неверный, дёрганый свет падал прямо на тот самый самодельный садик, и в дрожащем луче каменная крошка и острые выступы казались кулисами заброшенного театра, в котором должно было что-то произойти.
— Может, она уже ушла? — с надеждой прошептал я, но тут же осёкся, заметив нечто неестественное. Тень, лежавшая у основания садика, не принадлежала ни одному дереву. Она была слишком густой и живой, словно там, кто-то сидел и ждал нас.
Бабушка тоже заметила что-то — тёмное пятно на выступе камня, — и сощурилась, силясь понять, что это. Она сделала шаг вперёд, но я слишком резко перехватил её руку, не давая идти дальше. Она удивлённо взглянула на меня своими бесстрашными ясными глазами.
— Пойдём, — неожиданно твёрдо сказал я, сжимая её запястье крепче. Мне было стыдно за собственное малодушие, и я уронил взгляд вниз, не в силах смотреть на бабушку.
Она никогда меня не порицала. Иногда мне казалось, что, как бы я ни поступил, она кивнёт и скажет, что я был прав. Но если у неё и была возможность вмешаться, чтобы наставить меня на путь истинный, она делала это до того ловко, что я даже не замечал, будто выбор уже не совсем мой. Вот и теперь бабуля ласково коснулась моей щеки, провела ладонью ниже, к подбородку, и мягко заставила поднять голову, заглядывая мне в глаза.
— Если она серьезно пострадала, то она не могла далеко уйти, — Она отпустила меня и направилась к камню; и тень за ним вдруг испарилась, будто её и не было.
Кажется, со мной что-то не так...
Склонившись над камнями, мы увидели засохшее пятно крови и забытую трость Натальи Валерьевны. Я сглотнул острый ком, подкативший к горлу. Бабушка вдруг толкнула меня острым локтем в плечо и, ничего не говоря, указала на тёмную тропинку крови, уходящую вглубь деревни. Мы переглянулись — и молча двинулись по следу.
Думаю, если бы бабушка сказала, что кровь ведёт в лес, я бы закатил истерику и заставил её повернуть домой. Наверное, я сумел бы смириться с осуждающими взглядами и молиться про себя за здравие Натальи Валерьевны перед сном, — поэтому, чем дальше мы шли по следу, тем отчаяннее я радовался тому, что старушка всё ещё оставалась в деревне, а не растворилась в пугающей чаще.
Мы поднялись по склону; из покосившимся, давно заброшенных домов завывал ветер, и протяжно скрипели сорванные калитки, но я старался не смотреть в их сторону. Где-то я трусливо вздрагивал от метнувшейся перед самым носом белки, где-то покрывался мурашками при виде шевельнувшейся тени куста. Только бабушка, вовсе не замечала ничего вокруг — она шла размеренно и молча, и эта её непоколебимость пугала меня едва ли не больше самой крови.
Когда чужая кровь привела нас к зданию деревенской больницы, на моих губах сама собой заиграла почти счастливая улыбка. Никогда бы не подумал, что лечебница с тусклым светом, проломленной крышей и стенами, насквозь пропитанными почерневшей плесенью, способна меня обрадовать. Я стряхнул с ладоней невидимую пыль и облегчённо расслабил плечи, решив про себя, что на этом наше приключение окончено.
— Кажется, её нашли раньше нас и привели сюда, — сказал я, поворачиваясь к бабушке, но наткнулся на странное, едва уловимое выражение разочарования, застывшее на её лице.
В тот же миг моя уверенность пошатнулась.
— Идём домой? — спросил я, нервно посмеиваясь и уже заранее боясь, что она скажет, будто нам непременно нужно убедиться, что с Натальей Валерьевной всё в порядке.
Дело в том, что моя бабушка была в Днищах личностью непримечательной. Чаще всего её попросту старались избегать. Несмотря на то, что она всю жизнь провела в нашей деревне, у неё почти не было друзей, и потому она отчаянно, стремилась хоть ненадолго оказаться в центре внимания — чтобы хоть как-то заглушить глубокое, застарелое чувство одиночества.
Вот почему, вопреки всем моим страхам, она заговорила — и сказала именно то, чего я от нее ожидал.
— Подожди, раз уж мы здесь, надо её навестить и убедиться, что с ней всё в порядке.
— Ну да, конечно, — кивнул я самому себе и не без иронии продолжил: — Если мы не пожелаем ей спокойной ночи, бедная старушка точно не уснёт.
Правда, бабушка меня уже не слушала — она скрылась внутри здания. Почувствовав за спиной завывание ветра, я поёжился и поспешил следом.
Внутри было пусто и неестественно тихо. Деревянные полы поскрипывали под нашими шагами; облупившаяся краска на зелёных стенах складывалась в очертания жутких силуэтов. Тёплый свет ламп нервно мигал в длинных коридорах, и я вздрогнул, когда в той темноте мелькнул чей-то силуэт — не то пациент, не то собственная тень.
Бабушка уже прибежала к приёмной своей пингвиньей походкой. Стойка оказалась высоченной, словно построенной специально для великанов, и когда мы подошли вплотную, её край доставал нам до переносицы.
Медсестра, надеявшаяся отдохнуть и почитать роман в тишине, вздрогнула от испуга и выронила книгу, неожиданно столкнувшись с двумя парами маленьких глаз, уставившихся на неё. Она выругалась себе под нос, схватилась за сердце и стала прожигать нас взглядом, полным раздражения.
— Негоже юной леди так браниться, — заметила бабуля, вставая на носочки и силясь приветливо улыбнуться девушке.
Но медсестра, кажется, всё ещё злилась, а после бабушкиных причитаний у неё и вовсе задёргался глаз.
— Женщина, вы время видели? — процедила она сквозь зубы и ткнула пальцем в сторону двери, откуда мы только вошли, там же висела табличка с часами приёма.
Я понимал её злость. Работай я в такой жуткой лечебнице, и заявись ко мне глубоким вечером двое главных персонажей всех известных ужастиков — бабушка и ребёнок, — я бы и сам на месте отбросил коньки. Но я знал свою бабушку, и мне было горько слышать, с каким грубым тоном к ней обращаются. Она вовсе не хотела оскорбить или напугать эту милую девушку — просто ей слишком важно было побыть в обществе, которое упорно её не принимало.
— А к вам поступают только в определенное время? — нагрубил я в ответ.
Бабушка шлёпнула меня по спине, наказывая за грубость, но я лишь слабо качнулся вперёд и продолжал глядеть на девушку в упор. Кажется, мои дерзкие слова и потрепанный внешний вид с мелкими ссадинами всё же отрезвили медсестру, и она попыталась натянуть на лицо дежурную улыбку.
— Нет, конечно, — ответила она, пододвигаясь вплотную к рабочему столу. — Что у вас стряслось?
Я не успел и рта раскрыть — бабушка заговорила первой.
— Мой внук видел, как наша пожилая соседка потеряла сознание прямо у площади. — Она выступила вперёд, совершенно закрыв мне обзор своей спиной. — Он страшно перепугался и позвал на помощь меня, а когда мы пришли на место, то увидели пятно крови, понимаете?
Голос бабушки звенел воодушевлением, совершенно неуместным для такого жуткого рассказа. Она так отчаянно вцепилась ногтями в стойку и вставала на цыпочки, что казалось — ещё мгновение, и она попросту перемахнёт через неё. Молодая медсестра чуть отодвинулась назад и стала нащупывать что-то под столом.
Я прикрыл лицо ладонями, чувствуя, как румянец заливает щёки. Мне было невыносимо стыдно за бабушкину манеру, жалко перепуганную девушку, и в то же время поднималось глухое раздражение — ведь, как ни странно, тем, кто искренне тревожился за Убогую, был именно я.
— Просто скажите, в какой палате лежит Убогая Наталья Валерьевна! — не выдержал я, оттягивая бабушку назад за плечи.
— Кто? — удивилась девушка, наконец положив руки на стол.
Медсестра удивлённо хлопала длинными крашеными ресницами, будто впервые слышала о таком человеке или всё ещё не пришла в себя после концерта моей бабули.
Я наполнил лёгкие воздухом, поднял плечи и уже приготовился приниматься за описание всем известной в Днищах личности:
— Убогая Наталья Валерьевна, учитель французского в…
Но договорить мне не дали — девушка оборвала на полуслове.
— Нет, я знаю, кто это, — вдруг ответила медсестра, помотав головой. — Мы, только что отправили её в городок Гейбрил.
Это окончательно меня запутало. Обычно в соседний городок пациентов отправляли, когда в палатах не хватало мест или у местной лечебницы не находилось нужных ресурсов для лечения. Но сейчас днищевцев можно было пересчитать по пальцам, и клиника вечно стояла полупустая. Что же могло случиться такого серьёзного, что Убогую увезли так далеко от дома?
— Всё так плохо? — опередила меня бабушка.
Медсестра косо посмотрела на нас и холодно закончила фразу:
— Её отправили в морг.
