Read the book: «Волчья Падь. Легенды таёжной земли»

Рано лёг снег в ту зиму. Напорошило так, что дворы утопали в сугробах. К Крещению ударили лютые морозы. Волки кружили у самого села. По ночам из леса тянулся долгий протяжный вой — аж кровь застывала. Бабы затемно боялись из дому выходить.

Прошлой ночью волки наследили у крайних домов, что стоят ближе к лесу, да пса у Игната чуть не разорвали. Еле отбил — благо почти в каждой избе есть ружьё.

Жители начали спускать собак с цепей, жгли костры на околице, мужики дежурили по улицам с ружьями.

Звезды ещё стояли высоко, ярко светили на иссиня-черном небе, ночь не спешила отступать. В избе было тепло, пахло хлебом и кашей.

Назар тихо соскользнул с койки, задёрнул занавеску и подошёл к столу. Сибирский мужик — кудрявый, светло-русый, с широкими плечами и большой бородой. Он зажёг лучину у лавки, застеленной хубсаром*. Рыжий огонёк заплясал по стенам, освещая угол комнаты. Назар зевнул и потянулся за ружьём. Проверил кремень, подсыпал порох.

Тяжело ступая, шаркая по полу шерстяными чулками, к мужу вышла Груша. Рукой подпирала поясницу. Тугая чёрная коса тянулась вдоль спины. Женщина была буряткой, до замужества звалась Саяной. Назар влюбился без памяти в её раскосые карие глаза и сразу же сосватался.

— Мать, пошто встала? — Назар накрыл ладонью большой, уже опустившийся живот. — Он спит, и ты спи. Со дня на день сын попросится — силы будут нужны.

— Провожу... Сейчас на стол соберу.

Женщина, переваливаясь, подошла к печи, раскрыла заслонку, достала ухватом чугунок с кашей, заправленной салом, поставила перед мужем. Сама села напротив, поглаживая круглый живот. Назар черпал дымящуюся кашу прямо из чугунка деревянной ложкой, закусывая кислым хлебом.

На запах вышла рыжая кошка — толстая, холёная. Она вальяжно сделала круг у хозяйских ног и запрыгнула на лавку вылизываться.

— Боязно мне, Назарушка, — тихо сказала Груша. — Векша гостей намывает. Не к добру сегодня на волка идти.

— Не боись, Груня. Бог даст, отгоним волка в тайгу. Все охотники нынче выходят, неужто я один дома останусь?

Назар взял кусочек сала и бросил кошке.— Векша, полно лизаться.

Кошка мигом спрыгнула на пол, схватила угощение в зубы и спряталась под лавкой.

— Дай Бог, — тихо ответила Груша.

Она взяла тонкую щепу, подожгла от лучины и поднесла к лампаде в красном углу. Маленький огонёк, трепыхаясь, замерцал, освещая иконы.

— Убереги нас от дурного и нечистого, — женщина перекрестилась, бросила щепу в печь.

Пока Назар хлебал кашу, Груша решила сготовить мужу заутран. Покопавшись в закромах, она достала тёмный брусок, завёрнутый в холстину. Отбив ножом кусок, бросила его в котелок с кипятком. По избе разлился густой, терпкий дух. Затем подлила вечернего молока, бросила щепоть соли, ложку масла и поджаренной муки. Половником разлила сытный чай по глиняным кружкам.

— На, выпей, — сказала она, подавая мужу одну. — Чтоб не озяб в лесу.

Назар глотнул обжигающий солоноватый напиток — приятное тепло разлилось по телу. Он зачерпнул ложкой со дна разбухшую чайную заварку с мукой и отправил в рот.

— Выходить мне скоро. Иди подремли ещё.

— Провожу тебя, тогда уж.

Груша убрала чугунок с кашей обратно в под и прикрыла заслонкой. Взяла вторую кружку, сделала глоток. Лёгкая улыбка тронула её красивые губы.

— Айда-ка, послухаю, — Назар опустился на колено, приложился ухом к беременной жене.

— Спит, еще видать, — сказал он Груше. И прошептал, глядя на живот: — Скоро свидимся, Матвейка.

Мужчина верил повитухе — уж после трёх дочерей должен быть сын.Дашутка десяти лет мирно сопела на полатях. Девочка пошла в мать — миндалевидные глаза, тёмные густые волосы, прямые, как конский хвост. Дуняша семи лет и Маняша пяти лет спали на печи. Они уродились похожими на отца — светлые глаза и волосы. Младшая унаследовала от Назара ещё и кудри.

Охотник надел треух, замотал шею шерстяным платком. Груша подала мужу хлеб и сало. Мужчина спрятал еду за пазуху — чтоб не замёрзло. На пояс повесил кисет с огнивом, нож в кожаных ножнах, маленький рожок с порохом для подсыпки. Перекрестился на красный угол и взялся за ручку двери. За околицей, со стороны леса, снова протянулся волчий вой. Векша выгнулась и зашипела.

— Господи, помилуй, — зашептала Груша.

— От, дурная животина, — усмехнулся Назар. — Хозяйку испужала.

Он крепко обнял жену:

— Сына береги, я скоро.

Груша перекрестила мужа в спину и осталась стоять, глядя на дверь. Затем, переваливаясь, подошла к окну, откинула льняную занавеску, вышитую красной нитью, попыталась разглядеть Назара, но лишь пламя от факела мелькнуло во тьме и тут же растворилось.

Она медленно подошла к сундуку, откинула крышку. Бросила взгляд на печь — дети спят. Запустила руку под меховой кафтан, достала онгон* — деревянную фигурку волка. Очень быстро что-то шепнула и спрятала обратно.

__________

Встретиться сговорились у Игнатьева дома, а там уже толпой на опушку.Игнат вышел в сени в распахнутом тулупе, изо рта валил пар. Крепкий мужик — косая сажень в плечах. Брови густые, борода с проседью.

— Все?

— Десять рыл.

— Добро. Значится так — ходит матёрый с ватагой, штук пять-шесть. Назар, ты стрелок. Кого с собой берёшь?

— Дед Кузьма, Георгий, Фёдор.

Мужики согласно кивнули.

— Добро. По номерам вставайте, как в прошлый раз. Загонщиками пойдут Санька мой, Петька, Савва и я.

Санька — старший сын Игната, толковый парень, не раз уже на охоте бывал, на голову выше бати. Петька — друг его. Савва — мужик средних лет, молодым на подстраховку. Несмотря на возраст, дюже шустрый.

— Степан слева, Прокоп справа.

Не курить и не кашлять. Кто закурит — шкуру спущу. Не разговаривать, громко не сморкаться. Ежели волка завалите — орём «Готов!», на помощь сигнал «Сюда!». Дай Бог загоним их, мужики.

Игнат перекрестился, следом за ним остальные охотники. Командир надел шапку, застегнул тулуп, подхватил на плечо подволоки:

— Выходим.

Охотники вышли из села, прошли вдоль крайних изб, мимо стогов, утонувших в сугробах. Впереди чёрной стеной встал лес. Волчьи следы уходили в чащу, но один отпечаток был огромен — даже для матёрого. Игнат, самый бывалый охотник, таких не видывал. До опушки добрались по насту, а там надели лыжи. В глубине каркнула ворона, и лес затих. Командир окинул взглядом мужиков — все на месте. Санька сглотнул так, что дёрнулся кадык.

— Не бойсь, — шепнул отец. — Загоним.

Он смочил палец и поднял его вверх — проверить, откуда ветер. Жестом показал занимать позиции. Охотники на широких подволоках вошли в лес.

Назар встал у кривой лиственницы, снял лыжи и поставил рядом, воткнув их в глубокий снег. Слишком тихо. Даже снег под ногами не скрипел - словно в ожидании. Будто лес уже знал, за кем он пришёл.

Игнат с загонщиками зашли в тыл, встали цепью, растянувшись дугой, охватывая лог с трёх сторон.

— Э-ге-ге-ей! — заорал он во всё горло.

Остальные подхватили: лихо засвистели, загремели трещотками.

Назар притаился за лиственницей. Сердце его бешено колотилось, несмотря на мороз, он почувствовал жар в теле. Чем ближе слышался шум загонщиков, тем крепче охотник сжимал ружьё. Прогремел выстрел со стороны Фёдора:

— Готов! — проорал тот.

Затем дед Кузьма:

— Готов, мать его!

Назар затаил дыхание. Из кустов, прямо на него, припадая на переднюю лапу, вывалился матёрый.

Охотник вскинул ружьё, нажал на спусковой крючок. Щёлк — осечка. Волк уже близко, глаза горят жёлтым светом, взгляд — будто людской, не звериный вовсе. Время остановилось. Зверь смотрел прямо на Назара.

Сердце колотилось, перед глазами мелькнули жена и дочки.

Спуск пуля попала в зверя. Он запнулся, кувырком полетел прямо к ногам Назара. Ледяной снег ударил в лицо. Мужик выругался, опустил взгляд и замолчал.Перед ним лежал человек.

\*Хубсар (бурят.)- меховые коврики из конских камусов(шкуры с ног лошади), сшитые мозаикой

\*Онгон (бурят.) - дух помощник, который обитает в небольшом предмете

Глава 2 Негаданная встреча

Перед ним лежал человек. Назар крепко зажмурился, открыл глаза — не почудилось.

Молодой мужчина, высокий, с жилистым телом, был совершенно нагой. От него шёл пар, словно только из бани, а из ран сочилась кровь.

Человек медленно поднялся на ноги, Назар заметил, что правая рука болтается плетью вдоль тела. Глаза светились жёлтым огнём.

Он был на голову выше охотника и пошатывался от ран. Оборотень шумно потянул ноздрями воздух, почуял запах и сделал шаг назад.

— Отпусти меня, Назар. Не трону тебя, — прохрипел мужчина, тяжело дыша. Грудь его ходила ходуном, рот был открыт. Охотник заметил четыре клыка, выделявшиеся среди остальных белоснежных ровных зубов.

— Нечисть... — прошептал Назар. — Пресвятая Богородице, моли Бога о нас! — он перекрестился. Человек не исчез.

— Не место нечисти на нашей земле, — рявкнул охотник. Вскинул ружьё, зажмурился и выстрелил прямо в сердце мужчине. Тот пошатнулся, упал на колени, но тут же вскочил, схватил левой рукой Назара за горло и поднял над землёй. Охотник захрипел, перебирая ногами в воздухе, пытался дотянуться до ружья, выронил его в снег.

— Не место?! — взревел оборотень, что вороны над лесом разлетелись.

— Теперь в твоём доме нечисть будет жить.

Он швырнул Назара в дерево. Мужик съехал спиной по стволу в сугроб, сверху обрушился снег, державшийся на ветвях ели. В глазах потемнело. Сколько времени прошло — Назар не помнил. Очнулся, когда Игнат растирал его лицо снегом:

— Жив! Жив, стервец эдакий! Пошто на помощь не кличешь?

Назар начал жадно хватать воздух, но дышать было больно, грудь и спину ломило, голова раскалывалась. На затылке, перемазанном кровью, вздулась шишка. Зубы застучали, лицо стало белым, как береста.

— Нечисть, — прошипел он. — Нечисть видел.

— Эка его разморило, мужики. Лыжи сымайте, вяжите ремнями, живо! Санька, Степан — один тулуп на волокуши, вторым Назара закрыть. Сами тащить будете — не околеете. Савва, Петька — идёте с ними, будете меняться. Мы останемся туши собрать. Да, быстрее, мать вашу!

Назара загрузили на волокуши,накрыли тулупом. Шли быстро, временами сменяя друг друга.

— Живой? — то и дело орал Степан.

— Да, жив покамест, — хрипло отвечал Назар.

В глазах темнело, он то и дело проваливался в сон, тогда Петька или Санька хлестали его по щекам со всей дури:

— Не спи, дядя Назар! Почти дошли, не спи!

Савва скинул свой тулуп и накрыл вторым слоем, затем схватился третьим тащить волокуши.

Вошли в село, все запыхавшиеся, разгорячённые.

— Петька, тащи с нами, Санька, за бабой Стешей бежи скорее, — скомандовал Степан.

— Держись, Назарка! Дома почти, — бодрились мужики.

___________

Груша так и не уснула, проводив мужа. Отправилась шуршать по хозяйству, на душе скребли кошки. Печь давно прогорела, в избе стало прохладно. Груша запалила новую лучину, но свет не разгонял тревогу. Она то и дело выглядывала в мутное окно, подходила к образам, крестилась.

— Векша, уйди с глаз долой, — шикнула женщина на кошку, которая тёрлась у её ног.

Наконец Груша услышала, как стукнула дверь в сенях. Она выглянула из избы. Трое мужиков — двое спереди и один сзади — подняли волокуши на плечи, чтобы занести раненого в дом.

— Ай, харалтай!* Назарушка! — кинулась женщина к мужу.

— Груша, дай пройти! — рявкнул Степан.

Она прижалась к стене, придерживая дверь дрожащей рукой.

Назара занесли в дом, прямо на тулупе переложили на койку. Он тихо постанывал, дышал со свистом и, кажется, провалился в беспамятство.

— Волк подрал? — запричитала Груша. — Говорила не ходить сегодня, погодить — он упёрся рогом.

— Жив, и слава Богу, — тихо ответил Савва.

— Сейчас Санька бабу Стешу приведёт, — сказал Петька, сам ни жив ни мёртв от страха.

Баба Стеша — местная травница, лекарь, повитуха. Не счесть, сколько раз она латала охотников, детишек лечила, роды принимала.

Восьмой десяток ей стукнул нынче, а сил — как у молодухи.

— Груша, горячей воды тащи, — скомандовала старуха, лишь перешагнув порог.

— Сейчас, сейчас, — женщина полезла в печь за чугунком.

— А вам по домам пора, — глянула баба Стеша на охотников. — Нечего тут глазеть.

Мужики перекрестились на красный угол и толпой вышли из избы.

— Ты давай тоже, лучину мне поставь и уйди отседа.

Груша поставила у кровати чугунок с горячей водой, лучину, притащила тряпки. Задёрнула занавеску у койки и стала к иконам.

Она тихонько читала молитвы, часто-часто крестилась. Временами слышала, как муж стонал, охал, баба Стеша что-то шептала.

Сквозь занавеску женщина видела, что старуха склоняется над Назаром, размахивает руками у его головы.

— Маменька, — позвала Маняша. Сонное, румяное от печного тепла личико выглянуло из-за шторки. Кудрявые белые волосы растрепались в стороны, местами топорщились.

— Маняша, спускайся ко мне, — ответила Груша. — Девочки проснулись?

— Дрыхнуть ещё.

Маняша резво перевалилась через край печи, нащупала ногой лесенку и спрыгнула вниз.

— Тятьку волк подрал? — прошептала она, шлёпая босыми ножками к матери. — Помрёт теперича?

— Ну-ка обувайся, застудишься, — Груша ладонью вытерла мокрое от слёз лицо, нащупала за печной трубой чуни и бросила дочери под ноги.

— Тепло мне, маменька, — Маняша подошла и обняла её, прижавшись головой к животу. — Ты не плачь, братика испужаешь.

Груша снова хотела зарыдать, но сделала глубокий вдох и крепко обняла дочь.

— Не плачу, звёздочка моя.

— Побудить девок?

— Нет, пусть ещё подремлют.

— Всё, — выдохнула старуха, выходя от больного.

— Всё? — закричала Груша так, что старшие дочери повскакивали.

Они спрыгнули на пол, растирая кулачками сонные глаза.

— Ну чавой разоралась? Жив.

— Жив... — повторила женщина и кинулась целовать бабке костлявые руки.

— Погодь ты! — отпрянула она. — Рёбра переломаны, голову разбил, а укусов нет. Не волк это.

— А кто ж тогда?

— Мне почём знать? У охотников поспрашай. Сами, что ль, поколотили его?

Груша молча стояла посреди избы и смотрела на бабу Стешу немигающим взглядом.

— Вот, — старуха сунула ей в руки льняной мешочек с травами. — Сегодня поить будешь. Тряпку на голове мочи, смотри, чтоб холодная была. Святой воды дай попить. Коль сегодня очнётся — меня покличь. До завтра доживёт — там поглядим. Николаю Угоднику молись да акафист читай. Теперь на всё воля Божья.

— Я сейчас в погреб сбегаю, — спохватилась Груша. — Мёду принесу.

Накинула тулуп и, тяжело ступая, вышла в сени. Вернулась с берестяным туеском, сверху залитым воском.

— Вот, — протянула его старухе, которая уже собиралась выходить.

— Спасибо, хозяйка, — баба Стеша приняла подарок, спрятала за пазуху. — Назар крепкий мужик, не бойсь. Да и тебе со дня на день родить, так что зови.

— Спасибо, — прошептала Груша.

Старуха отправилась домой, на улице уже рассвело.

Женщина села на лавку, закрыла лицо ладонями.

— Маменька, маменька, — окружили её дочери. — Тятя захворал?

— Захворал, — выдохнула она. Опёрлась руками о колени. — Сейчас покормлю вас.

Маняша взяла кошку на руки, крепко прижала к себе:

— Векша тоже хочет.

— И Векшу накормим, — Груша тяжело поднялась, кряхтя, опираясь на лавку. Достала ещё тёплый чугунок из печи и поставила на стол.

Девочки взяли деревянные ложки, начали жевать кашу — все из одной посудины.

— Нечисть! — взревел Назар за шторкой.

Дочери пораскрывали рты, испуганно глядя на мать. Маняша расплакалась.

— Ешьте! — гаркнула Груша. — За мной не шастать, — и, переваливаясь, поспешила к мужу. Откинула занавеску. Назар лежал в бреду: рубаха взмокла — хоть выжимай, он дрожал и пытался ухватиться за край кровати.

\*Харалтай (бурят.) — горе, беда, проклятие.

Глава 3 Пробуждение

— Назар, Назар, нюдөө ани !* Посмотри на меня! — Груша спешно начала обтирать лицо мужа мокрой холодной тряпицей. — Пресвятая Богородице, убереги нас от дурного и нечистого!

Назар вздрагивал, жадно хватал ртом воздух, пот катил градом по красному лицу.

— Пить, — прохрипел он.

— Сейчас-сейчас, я скоренько, — Груша налила в чашку святой воды из кувшина и поднесла к губам мужа, приподняв его голову. Назар начал жадно пить, давясь и откашливаясь.

— Спасибо, Господи! — прошептала женщина.

Она облегчённо вздохнула, почувствовала запах арсы*, что накануне развесила дома. С горечью посмотрела на мужа — совсем слаб, а роды уже близко.

— Маняша, не хныч! — грозно сказала Дашутка, сверкнув карими глазами. — Бери ложку и ешь.

Малышка размазала по щекам слёзы, вытерла нос о воротник и послушно продолжила трапезу, временами опуская ложку под стол, чтобы Векша слизала жирную кашу.

Дуняша не вытерпела, соскочила с лавки, побежала к отцу.

— Дунька, сядь! — крикнула Дашутка, но та уже стояла у занавески.

Чуть отодвинув ткань, девочка заглянула на койку. Отец тяжело дышал, лёжа на подушке.

— Больно тяте? — шёпотом спросила она.

Груша обернулась к дочери:

— Больно, Дуняша, но мы это дело поправим. — Она ласково погладила мужа по руке.

Девочка медленно подошла к изголовью, тронула мокрые отцовские кудри, положила ладошку на его щёку:

— Тятя, не болей. Скоро братик родится, тебе надо его посмотреть.

— Дуня, — хрипло отозвался Назар.

Дашутка с Маняшей ринулись к отцу, обгоняя друг друга:

— Тятя!

— Тятя проснулся!

Дети облепили отца со всех сторон, галдели, тянули к нему свои ручки.

Назар хотел приподняться, но раскашлялся, сил в руках не было. Он бессильно опустился обратно на подушку.

— Лежи-лежи, не подымайся, — Груша поправила одеяло. — К вечеру баба Стеша придёт, поглядит тебя.

— Чего глядеть, вот он я. Сейчас отлежусь чутка, пойду снега в баню натаскаю, — ответил Назар, гладя Маняшу по макушке.

Дуняша забралась на кровать к отцу, обняла за шею. Дашутка села рядом с матерью:

— Маменька нынче плакала.

Мужчина поднял на жену виноватые глаза:

— Прости меня, Груня, не послухал тебя.

— Чего уж теперь, — тяжело вздохнув, ответила она, поглаживая живот обеими руками.

— Дашут, айда ко мне, — протянул руку к дочери Назар.

Девочка подвинулась к отцу, положила свою ладошку на его горячую ладонь:

— Ты уж, тятя, больше так не делай. Испужались мы, и Манька вон хныкала.

— Не буду, — хрипло ответил он.

— Так, пострелята, — сказала Груша, поднимаясь с койки. — Хватит отца маять. Бегом за стол!

Девочки зашлёпали по полу босыми ногами.

Груша подошла к изголовью:

— Рёбра кто тебе пересчитал? — строго спросила она, заглядывая мужу в глаза.

— Не помню ничего, Грунь, — Назар нахмурился, почесал висок. — Стал у лиственницы, подволоки в снег воткнул Фёдор стрелял, опосля дед Кузьма И всё.

— Ладно, лежи, — уже мягче сказала жена. — Сейчас взвару тебе наварю.

Она начала разворачиваться, но муж ухватил за руку.

— Погодь, Матвейку послухаю. — Со второго раза Назару удалось сесть. Он скривился от боли, но промолчал, стараясь натянуть улыбку. Приложился ухом к животу и легонько погладил рукой:

— Стучится уже, Матвей Назарыч.

— Да, ещё не родился, а чуть без отца не остался, — Груша старалась не разрыдаться, но на глаза навернулись слёзы. Она прикрыла рот ладонью.

— Груня, полно тебе. Живой я, — Назар поднял глаза на жену. — На кого бы я вас оставил? Присядь-ка. — Он похлопал по краю койки. Груша опустилась рядом с мужем, Назар поцеловал её в лоб.

— Всё, не плачь, а то малец тоже расстроится.

— Не плачу, — женщина утёрла слёзы. — Некогда мне тут с тобой рассиживаться. Пойду взвар приготовлю.

Груша поднялась, прикрыла койку занавеской и направилась к столу, где дочери доедали завтрак. Шум детских голосов будто отрезало, Назар остался один.

Рёбра болели — словно по ним телегой прокатили. Голова тяжёлая, руки ослабли. Он взглянул на бревенчатые стены: чуть поодаль висела икона Богородицы, украшенная сверху рушником, под ней — пучок зверобоя и ветка арсы*. Рядом с койкой висела заранее подготовленная люлька, которая крепилась на кольцо, вбитое в потолок.

Мужчина перекрестился и уронил руку на простынь.

«Стрелял Фёдор, потом дед Кузьма А дальше? Хоть убей не помню, — думал он. — Волк? Так некусаный я. Поди деревом каким придавило, снегом может?»

Назар заглянул под рубаху — на всю грудь расплылось тёмное пятно.

«Однако ничего не помню».

Мужчина закрыл глаза, тяжело вздохнул.

— Бедная моя Саяна. Страху натерпелась Спасибо, Господи, что не разродилась с перепугу без меня.

Он вновь перекрестился, чуть подтянул одеяло и задремал. В избе стало тихо. Лишь печь потрескивала дровами да за окном изредка подвывал ветер.

Груша, тяжело шагая, отправилась в сени, подошла к полкам, сняла берестяной короб с сушёными ягодами. Набрала малины, брусники, захватила листики душистой мяты.

В избе достала глиняный горшок, ополоснула квасом. Ссыпала в него ягоды и мяту, залила крутым кипятком из чугуна. Размешала, добавила мёду на глаз, накрыла крышкой. Откинула железную заслонку печи, ухватом подцепила горшок и ловко поставила его в под — там жар уже не палит, а греет ровно и долго. Красноватый свет из печи осветил уставшее лицо.

— Вот, теперь постой там, — сказала она горшку и задвинула заслонку обратно.

Тяжело дыша, Груша опустилась на лавку. Поясницу тянуло под тяжестью живота — ходить становилось всё труднее. Дети играли. Дашутка учила сестёр пеленать тряпичную куклу. Дуняша заворачивала, Маняша глядела:

— Дунька, не так, — злилась старшая. — Тут подгинай, а там заткни.

— И так подгинаю, — хмурилась Дуняша.

За окном уже рассвело, наступил короткий зимний день. Снег искрился и переливался под лучами солнца. Мороз чуть отступил, поэтому ребятня высыпала на улицу.

— Дашут, там потеплело сегодня, собери сестёр, сходите во двор. Тяте отдыхать надо, а от вас шуму много. Заодно курам зерна подсыпьте, — обратилась Груша к старшей дочери.

— Ура! — обрадовалась Маняша. — К курям пойдём!

— Оденься сначала, — Дашутка бросила в младшую треухом.

— Дочь, подсоби ей, — попросила мать.

Дашутка закатила глаза, но поплелась в сени за полушубком для Маняши.

Младшие вместе с Грушей пошли следом. Дуняша быстро застегнула тужурку и выскочила во двор.

— Дуня, обожди нас! — крикнула вслед Маняша, надевая рукавицы-перстятки.

— Иди уже, — буркнула Дашутка, поправляя одежду.

Маняша побежала за сестрой.

— Без меня к курям не ходить! — крикнула старшая вслед и обернулась к Груше:

— Маменька, иди в дом, я погляжу за ними.

Мать прижала к себе Дашутку:

— Не морозьтесь там, озябнете — сразу домой.

Дочь кивнула и отправилась к выходу.

Открылась дверь — в сени вошёл Игнат, как обычно в распахнутом тулупе. Изо рта валил пар, от быстрого шага шапка съехала набекрень. Кончики усов и борода под губой покрылись лёгким инеем.

— Дашутка, тятька там как?

— Спит, — ответила девочка, проносясь мимо. — Нечисть ему кажется.

Груша окинула взглядом охотника, рукой пригласила его войти и переступила порог.

\* нюдөө ани (бурят.) — «открой глаза»

\*арса (бурят.) — можжевельник, используется для окуривания

Глава 4 Начало

Игнат пригнул голову и вошёл, захлопнув за собой дверь. Он скинул шапку, перекрестился на иконы. Иней у рта мгновенно растаял, оставив мелкие капли воды на жёсткой щетине.

Груша поставила на стол глиняный чайник с заваркой.

— Садись, — кивнула женщина. — Чаю налью, согреешься.

— Да я проведать только...

Охотник собирался присесть на лавку, но из-за занавески раздался хриплый голос:

— Игнат... иди сюда.

Груша вздрогнула, обернулась. Мужчина поднялся и поспешил к койке. Женщина направилась следом, резко замерла — ноющая боль сковала поясницу. Она сделала несколько глубоких вдохов и села на лавку, прижала ладонь к спине, переждала, выдохнула.

— Жив, чертяка! — радостно объявил Игнат.

— Жив, — глухо ответил Назар.

— Эка тебя снегом прихлопнуло. С самой большой ели насыпало.

— Снегом, значит... Не помню совсем.

Охотник присел на край койки, достал из запазухи флягу с медовухой и показал больному. Тот кивнул:

— Груша, принеси посуду.

— Тебе нельзя, — отозвалась жена.

— Пожалуйста.

— Иду.

Женщина медленно поднялась, достала с полки две глиняные кружки, тяжело шагая подошла к койке, вручила их Игнату.

Назар, увидев лицо жены, приподнялся на локте:

— Что? Пора?

— Сегодня, кажись, — ответила Груша. — К ночи.

— Баню готовить надо, — сказал муж и попытался встать. — Снегу натаскать в шайку.

— Лежи, — тронул его за плечо Игнат. — Сам натаскаю. Где вёдра?

— В предбаннике, — женщина отправилась к дверям.

— Мать, не скачи больно-то, Игнат найдёт.

— Найду, Груша, сиди дома, — отозвался охотник.

Он натянул полушубок, шапку и вышел.

Груша перевела дух, прижала ладони к животу:

— До вечера потерпи, сыночек.

Она подошла к красному углу, у икон ровно горела лампада. Огонёк тёплым мерцанием освещал лик Божьей Матери.

Женщина перекрестилась:

— Богородица-заступница, помоги нам.

Дверь распахнулась, в избу ворвался клуб морозного пара.

Вошли девочки, раскрасневшиеся, весёлые. С рукавиц и валенок закапала талая вода.

— Маменька, — позвала Маняша. — Там дядя Игнат в нашу баню снег таскает.

— Таскает.

— Почему? — удивилась она.

— Глупая ты, Манька, — ответила за мать Дашутка.

— Не ссорьтесь, — вздохнула Груша.

— Братик просится, да? — спросила Дуняша.

— Да. Тятька болеет, дядя Игнат на подмогу пришёл.

Женщина сидела на лавке, прижимая руку к пояснице. Она переждала тянущую боль, выдохнула и тихо сказала:

— Дашут, беги к бабке Стеше. Пущай приходит. К ночи, видать, пора будет. И скажи, что тятя проснулся.

Девочка кивнула и выскользнула за дверь, спустилась по ступенькам, выскочила во двор. Побежала к калитке и врезалась в Игната, несущего полные вёдра снега. Шапка чуть не слетела с её головы.

— Ты куда, Дашка?

— К бабке Стеше, — бросила она и побежала дальше.

Мужчина что-то хотел сказать, но девочка уже скрылась за поворотом.

— Ну беги, беги, — сказал он вслед.

Дашутка влетела в дом повитухи не постучавшись. Щёки румянились от мороза, девочка запыхалась, часто дышала.

— Баба Стеша, маменька прислала меня.

— Что, тятька очухался?

— Да! — задыхаясь, ответила Даша. — И братик тоже сегодня родится.

— Дождался, Назарка, — ухмыльнулась баба Стеша. — Ну добро, к вечеру буду. Беги домой, скажи.

Дашутка кивнула и выбежала обратно в мороз.

А бабка принялась собирать свой мешок: чистые тряпицы, сбор травяной, ножницы, нитки.

— Дай Бог, родим сегодня крепкого пострелёнка. Богородица-заступница, помоги, — она подошла к иконам, перекрестилась три раза и низко-низко поклонилась.

__________

Дверь отворилась, и в избу, стряхивая снег с пухового платка, вошла баба Стеша. За спиной у неё висел холщёвый мешок.

— Ну что, Груша, ты, говорят, родить надумала?

— Надумала, — чуть улыбнувшись, ответила женщина. — Часто уже, — кивнула она на живот.

Назар сидел на койке, напряжённо переводя взгляд с жены на бабку и обратно.

Дуняша с Маняшей пеленали кукол, Дашутка сидела рядом с матерью, временами поглаживая её то по руке, то по спине.

Повитуха разделась, прошла к рукомойнику, долго и старательно мыла руки — с мылом, шаркая шершавыми ладонями. Потом вытерла их о чистое полотенце, висевшее тут же на гвозде, и только тогда подошла к роженице.

— Сейчас мы посмотрим, где там твой пострел, — она достала из своего мешка какую-то трубку, приложила один конец к животу, ко второму прислонилась ухом. Затем аккуратно ощупала живот.

— Не торопится дитё. Сиди пока.

— Чаю налью, — поднялась Груша с сундука.

— Не откажусь, — ухмыльнулась бабка и пошла проверить Назара.

Она подошла к койке, задёрнула занавеску.

— Что, голубчик, грудина болит?

— Болит, — отозвался Назар.

— Хорошо, — сказала бабка, доставая тряпицы из мешка. — Живой значит, — и засмеялась.

Мужчина усмехнулся в ответ, но закашлялся и схватился за грудь.

— Рано тебе хохотать. Сейчас замотаю — полегше будет. Подсоби-ка.

Назар с бабкиной помощью стянул рубаху. Старуха осмотрела его, достала густую жирную мазь и привычным движением принялась втирать её в рёбра охотника. Он кривился от боли, закусил губу, но молчал, временами тяжело вздыхая.

Затем баба Стеша туго замотала его грудь тряпицей.

— Ну как? — спросила она, явно довольная своей работой.

— Нормально, — отозвался больной.

— Баба Стеша, — позвала Груша. — Чай готов.

Старуха вышла, снова вымыла руки и уселась за стол.

Хозяйка достала сушёную морошку, сало, мёд. Поставила перед старухой глиняную кружку и налила густую заварку.

— Ох, ягоды я люблю. Старая уже, а до сладкого как дитё малое, — хохотнула повитуха.

— Лист малиновый пила, как я учила? — обратилась она к Груше. — Не первый раз, знаешь уже.

— Пила, — кивнула женщина.

— Добро, — баба Стеша перекрестилась. — Дай Бог, родим мальца сегодня, — и громко швыркнула чаем.

Вскоре женщины засобирались в баню. На улице уже потемнело. — Дашутка, уложи сестёр спать, — попросила Груша.

— Но я думала с тобой пойду, — ответила девочка, прижимая к себе материнскую руку.

— Там без тебя справимся, — Груша погладила дочь по макушке. — Ты мне тут подсоби, добро?

— Добро, — сказала Дашутка. — Девки, бегом спать!

Баба Стеша с Грушей рассмеялись, Назар от смеха и боли закашлялся на койке.

— Груня, я спать не буду, — отдышавшись, сказал охотник. — Помолюсь тут.

Женщина кивнула и медленно вышла следом за повитухой.

__________

Баня уже протопилась, в предбаннике было прохладно, пахло дымом и берёзовым веником.

Пар повалил, когда баба Стеша отворила тяжёлую дверь.

— Ну, Аграфена, раздевайся, — скомандовала старуха, скидывая платок.

Груша стянула с себя шубейку, сарафан и осталась в рубахе.

В этот момент накатила очередная схватка, скрутила женщину, и она застонала, согнувшись.

— Полезай на полок.

Роженица, переваливаясь, прошла в жаркое нутро бани.

Взяв Грушу под локоть, баба Стеша помогла ей подняться.

Женщина села на горячий полок и ощутила приятное тепло. Мышцы начали расслабляться, на душе стало спокойней. Груша радовалась скорой встрече с сыном.

Повитуха поставила рядом деревянную кадушку, наполненную водой, приготовила чистые тряпки, ножницы, нить для пуповины.

— Давай, Аграфена, теперь твоя работа. Рожать ты умеешь, а я подсоблю.

Груша кивнула, облизнула пересохшие губы. Пар клубился под потолком, а за толстыми стенами бани завыла метель.

__________

Назар сидел в тишине, дети уже спали. Дашутка долго не хотела ложиться, думала братика дождаться, но отец настоял. Тогда девочка легла на лавку и велела побудить, когда Матвейка родится. На том и порешили.

— Долго нынче Груша моя мается, — беспокоился мужчина. — Так и петухи скоро запоют.

Лежать мочи не было. Он, кряхтя и морщась от боли, поднялся с койки. Медленно дошёл до дверей, накинул на плечи полушубок, держась за стену спустился с лестницы и побрёл к бане.

— Баба Стеша, что там? — приложившись ухом к двери, спросил он.

Из бани доносился слабый стон жены.

Старуха выскочила в предбанник:

— Плохо дело, Назар, — затараторила шёпотом повитуха. — Не можем родить, большое дитя, видать. Измаялась девка уже вся, сил нет.— Назар, — позвала Груша.

Он вошёл в баню, теплом обдало лицо. На полке лежала жена в исподней рубахе, волосы прилипли ко лбу и щекам, губы побелели. Она крепко вцепилась рукой в край доски.

— Саяна... — мужчина замер.

— Дух леса сына хочет забрать, — тяжело дыша, прошептала она. — Онгона принеси с моего сундука.

— Саяна, ты же крестилась, — оторопел муж.

— Неси! — из последних сил рявкнула женщина.

Назар, не чувствуя боли, ринулся в избу, распахнул сундук жены и начал вытряхивать оттуда вещи. На пол упала фигурка.

Он схватил её и, не одеваясь, рванул обратно.

— Вот, это ты просила? — Назар вложил деревянного волка в горячую Грушину ладонь.

— Да, — выдохнула женщина. Она не посмотрела на мужа, только крепко сжала фигурку.— А теперь уходите.

Глава 5 Незримая битва

— Груша, как ты одна здесь? — Назар встревоженно глядел на жену. — Не уйду!

Баба Стеша загородила собой роженицу и мягко сказала:

— Она мать, Назар, ей лучше знать. В предбаннике обождём.

Старуха взяла его под локоть, но мужчина выдернул руку.

— Тэнгэри минии! (Боже мой, Небеса мои!) — прокричала Груша из последних сил. — Намайе орхёо! (Оставьте меня!) Убирайтесь!

Назар побледнел, увидев перекошенное лицо жены. Она откинула голову на берёзовый веник, тяжело и часто дышала, схватившись за живот.

— Шустрее, ну! — баба Стеша схватила Назара за руку и потащила на выход, затем обернулась: — Мы в предбаннике обождём, родная.

Перекрестила Грушу, вышла и плотно захлопнула за собой дверь.

Мужчина стал как вкопанный перед дверями, со лба капал пот, лютая дрожь охватила его.

— А если не сможет? — шёпотом обратился он к старухе.

— На всё воля Божья, — вздохнула баба Стеша. — Молись, Назар. Как умеешь, молись.

Мужчина упал на колени и отчаянно начал читать молитвы — все, которые помнил.

Баба Стеша стояла рядом, шептала молитву Богородице.

__________

Груша осталась одна в бане. Пар клубился под потолком, оседал на стенах, стекал каплями по её лицу.

Женщина села на полок, обхватив тугой живот, шепча только ей понятные слова, и вдруг замерла.

Показалось, что в бане стало темнее, пар сгущался, превращаясь в серые клубы. Из угла потянулась к ней лапа — большая, серая, с выпущенными когтями. Волчья лапа...

Груша хотела закричать, но грудь сдавило, голос пропал. Лапа потянулась к её животу.

— Не отдам, — наконец выдохнула она. — Не тронь, проклятый!

Женщина сжала онгон так, что дерево впилось в ладонь, и заговорила хрипло, громко:

— Энэ миний хүү! Энэ миний цус! Яба саашань! (Это мой сын! Моя кровь! Уйди!) Би бусаажа үгэхэгүйб! (Я не отдам!)

Лапа дёрнулась, но не исчезла. Груша почувствовала, как холод проникает в живот, скручивает внутренности. Она закричала:

— Тэнгэримни, шагнагты! Минии тэнгэри, хамгаалыт! (Небо моё, услышь! Небо моё, защити!) — и подняла онгон над головой.

Пар рассеялся, лапа исчезла. Осталась только боль — острая, режущая.

Женщина упала на спину, на мокрые доски полка, и взвыла.

Но вой тот был победителя. Не Груша — Саяна отвоевала своё дитя в этой битве.

— Бабка Стеша! Иди сюда — сына рожать буду!

Старуха ринулась внутрь, захлопнув дверь прямо перед носом Назара. Мужчина остался стоять снаружи, дрожащими руками оперевшись на дверь. От бессилия он зарыдал.

— Давай, голубка моя, я с тобой, — сказала баба Стеша, засучивая рукава. — Тужься крепко!

Груша закричала — низким, звериным криком. Вцепилась в край полка, отчего пальцы побелели. В другой руке она держала фигурку.

— Давай, — крикнула бабка. — Ещё разок, последний!

Женщина рванулась вперёд, выдохнула и почувствовала, как тяжесть внутри отпустила. Осталась пустота и облегчение. Груша обессиленно откинулась на спину.

В тот же миг тишину разорвал крик — крепкий, звонкий. Младенец плакал, втягивая воздух грудью. Он дрыгал ножками и сжимал кулачки.

— Умница, — улыбаясь, похвалила повитуха. — Не мудрено, что родить не могла. Щёки, видать, не пролезали, — она засмеялась, укладывая младенца с пуповиной на материнскую грудь. — Сын у тебя - крепкий, в Назарку. Гляди, кулачищи какие!

Груша прижала к себе младенца, закрыла глаза, по щекам текли слёзы.

Рядом лежала деревянная фигурка волка, сбоку которой темнела тонкая, едва заметная трещина.

— Шоно, — шепнула Груша. — Ты будешь Шоно.

Младенец открыл глаза — тёмные, глубокие, как у неё. Он смотрел на мать взглядом взрослого человека.

Баба Стеша выглянула за дверь:

— Пуповину резать будешь?Назар моргнул несколько раз, чтобы стряхнуть слёзы с ресниц, и молча кивнул.

Он переступил порог на негнущихся ногах.

Жена лежала на полке бледная, прижимая сына к груди. Её трясло, зубы стучали.

— Груша, холодно тебе? — Так бывает, — шёпотом ответила женщина. Муж подскочил к ней, заглянул в свёрток:

— Матвейка! На тебя похож... — тронул пальчиком чёрные волосы на детской макушке, крепко поцеловал руку жены. — Спасибо.

Груша лишь молча улыбнулась.

— Давай, режь, не медли, — повитуха сунула Назару ножницы.

— Если не так отрежу? — испуганно посмотрел он на бабку.

— Как надо, так и отрежешь, — спокойно ответила та. — Отец же.

Мужчина перекрестился, выдохнул и, стараясь не трясти руками, перерезал пуповину одним точным аккуратным движением. Матвейка лежал спокойно, пригревшись у матери.

— Ну всё, теперь иди. Дальше сами управимся, — сказала баба Стеша, забирая ножницы.

Назар постоял ещё мгновение, затем шагнул на выход, держась за стены.

Выйдя из предбанника, он упал на колени. Нагрёб в ладони горсть колючего снега и вытер им лицо.

— Спасибо, Господи!

Еле-еле поднялся — только теперь он почувствовал, как сильно болят рёбра.

С трудом добравшись до избы, Назар тихонько отворил дверь, чтобы не разбудить дочерей.

— Тятя, братик уже родился? — послышался шёпот из темноты.

От неожиданности мужчина запнулся, но устоял.

— Дашутка, пошто не спишь? — также шёпотом ответил Назар.

— Проснулась — темно, и нет никого. Хотела в баню идти.

Отец сел рядом с дочерью на лавку, обнял её и погладил по макушке.

— Родился братик, скоро домой придёт.

— Ах, — Дашутка прижалась к отцу.

— Маменька умаялась там? Я помогу ей Матвейку нянчить.

— Дашут, ты лучину поставь, чтоб в потьмах не сидеть.

Девочка резво подскочила с лавки, взяла щепу из-за печи, открыла заслонку. Кочергой достала уголёк и подожгла от него лучину.

Поставила её к лавке у входа.

Назар сидел, прижавшись спиной к стене. Рёбра ныли сильнее. Но в груди радостно билось сердце : «Сын! Сын родился!»

Дашутка достала с полки свёрток, отковыряла ножом кусок от тёмного бруска, бросила в глиняный чайник с кипятком. Добавила соль, масло, муку. Размешала, налила в две кружки. Одну взяла себе, вторую протянула отцу. Нарезала хлеба и сала.

Мужчина смотрел на дочь и улыбался: «Совсем взрослая стала!»

Отворилась дверь, вошла баба Стеша, держа в руках объёмистый, бережно завёрнутый свёрток. За ней, чуть прихрамывая, переступила порог Груша.

Дашутка соскочила с лавки и подбежала к повитухе, заглядывая в свёрток:

— Покажи, покажи Матвейку!

Она чуть отодвинула ткань:

— Гляди, маленький какой! Чёрненький, на меня похож!

— Тише! — шикнула старуха. — Разбудишь.

Назар смотрел на жену. Она была бледной, уставшей до прозрачности, с тёмными кругами под глазами.

Чёрные длинные волосы рассыпались по плечам, падали на лицо и грудь, взгляд был твёрдым, прямым. В руке женщина держала деревянного волка.

Её красота стала другой — не той румяной, девичьей, а глубокой, как омут.

Глава 6 Гость

Назар проснулся в холодном поту. Охотник не помнил сон, но ощущал животный страх, сердце колотилось где-то в горле, рубаха на спине промокла насквозь.Он сел на койке, провёл ладонью по лицу. В избе было темно, лампада на божнице теплилась едва-едва красным угольком.

Мужик поднялся на ватных ногах. Тронул ладонью печь — ещё тёплая, зажёг лучину. Налил воды в глиняную кружку и выпил за три глотка. Жена и дети ещё спали, лишь треск лучины нарушал тишину. Он подошёл к рукомойнику, набрал в ладони воды и плеснул в лицо, с силой потёр глаза. Взял рушник, что висел рядом, прижал к лицу. Сон отпустил окончательно.

Охотник решил больше не ложиться, накинул полушубок и вышел во двор. Вдохнул морозный воздух, посмотрел на небо — всё усыпано звёздами. Зимой утро в тайге наступает поздно. Он набрал охапку дров, с минуту помедлил и вернулся в избу.

Проснулась Груша, увидела, что мужа рядом нет. Она встала и, как была, в льняной рубахе вышла к Назару. Её чёрные волосы рассыпались по спине и плечам. Глаза при свете лучины казались ещё темнее. Назар сидел у печи, подкидывал поленья в огонь. Глядел на пламя, но будто не видел его — думал о чём-то своём.

— Опять? — шёпотом спросила жена.

Охотник резко обернулся.

— Груша, — выдохнул он. — Испужала, чертовка.

Женщина подошла к мужу, положила ладонь на его плечо.

— Не к добру, Назар, сны такие.

Он поднялся, обнял жену:

— Не бойся, — погладил рукой её шёлковые волосы. — Головой, видать, хорошо приложился. Вот и весь сказ.

Груша кивнула, но тревога не отпускала её. Больше женщина не смогла сомкнуть глаз.

___________

На завтрак Груша подала лепёшки из ячменной муки со сметаной и мёдом. Дарья разлила чай по кружкам и села вместе с семьёй.

Дуня с Маней, как обычно, подталкивали друг дружку, издавая короткие смешки.

Назар неспешно потягивал горячий напиток, глядя в стену.

Матвейка сидел молча, улыбаясь смотрел на сестёр. Груша придвинула к сыну тарелку с выпечкой.

— Что будешь, сынок, мёду или сметаны?

Мальчик показал пальцем на мёд — густой, почти белый.

Мать взяла тёплую лепёшку, намазала ароматным лакомством и подала сыну.

— Ешь, не ожгись.

Матвей кивнул, сделал один укус и тут же вымазал щёки.

— Матюша, — подскочила Дарья. — Не успел сесть за стол, уже угваздался.

Она взяла чистое полотенце, чуть смочила водой и подошла к брату:

— Гляди на меня, пострел.

Мальчик поднял на сестру свои янтарные глаза, подставил щёки.

Даша ловко стёрла липкий мёд с румяного лица брата и крепко чмокнула. Матвей звонко захохотал.

— Всё, больше не пачкайся, — строго сказала сестра.

Он кивнул в ответ, взял лепёшку и откусил кусок поменьше. В этот раз удалось остаться чистым.

— Шестой год пошёл... — почти шёпотом сказала Груша. — Хоть бы словцо бросил.

Матвей взглянул на мать, вскинул брови, словно удивился её просьбе, и пожал плечами.

— Ешь, сынок, ешь, — женщина тронула мальчика по спине, отломила кусок лепёшки и положила ему в рот.

Дюже любила она мальчонку, баловала — уж больно тяжело достался. Когда узнала, что за спиной сына волчонком кличут из-за цвета глаз, гордо сказала:

— Это мой сын, мой волк! Будущий защитник рода нашего.

___________

К вечеру Назар жарко натопил баню — чтоб тепла на всех хватило.

На улице уже стемнело, снег валил густыми перьями, заметал дороги и тропки. Погода стояла тёплая — ни ветерка.

Охотник проверил, прогорели ли дрова, зажёг лучину, поставил в светец. Послышался лёгкий треск, огонёк бросал неровные тени на влажные брёвна. Вернулся в избу:

— Матвейка, — позвал он. — Париться айда.

Сын сидел на сундуке с Дарьей, чуть приложив голову к её плечу. Сестра учила с ним буквы по псалтырю — показывала, называла, а потом просила Матвея найти букву.

Завидев отца, мальчик подскочил, натянул шерстяные подштанники, достал с печи чуни и встал у дверей.

— Готов? — спросил отец.

Матвей утвердительно кивнул.

— Ну добро, полушубок запахни и пойдём.

Мужик взял с лавки заранее заготовленные Грушей чистые вещи, два длинных льняных полотенца и вышел следом за сыном.

Луна нынче стояла высоко, заливала село холодным белым светом, который нежным мерцанием отражался от снега. Тропа от дома до бани хорошо проглядывалась.В бане было жарко и влажно, под потолок поднимался пар, затем оседал на стены и превращался в капли. Назар запарил в кипятке маленький берёзовый веник, что специально вязал для сына.

— Париться будешь?

Мальчик радостно захлопал в ладоши.

— Полезай наверх тогда.

Матвей резво взобрался сначала на лавку, с неё на полок и блаженно растянулся по горячим доскам.

Назар напарил сына, помог натянуть рубаху, что никак не хотела налезать на мокрое тело.

— Я ещё попарюсь, а ты сам добежишь. Добро? — спросил отец, надевая чуни Матвею. — Большой ведь.

Мальчик кивнул и вышел, Назар плотно захлопнул дверь, поддал жару, залез на полок. Сладкий запах дыма щекотал нос, тепло медленно проникало в кожу, прогревая до самых костей.

Матвей вышел из предбанника, заметил тусклый свет из окна и пошёл на него по тропинке, набирая снег в ладони, разбрасывая его в разные стороны. После бани сильно хотелось пить. Мальчик остановился у дома, снова нагрёб снега, положил его в рот. Белый пух приятной прохладой растаял на языке. Он хотел уже открыть дверь, но застыл. На улице стало совсем тихо, показалось, что в спину кто-то смотрит.

Матвей обернулся и открыл рот. Аккурат возле бани стоял огромный волк. Он смотрел горящими жёлтыми глазами, отчего у мальчика подкосились ноги. Подтаявший комок снега выпал из ладошки.

Матвей начал жадно ловить воздух ртом, словно забыл, как дышать.

А волк медленно шагал к мальчику и заглядывал в самую его нежную детскую душу. Матвей крепко зажмурился, открыл глаза. Волк был уже совсем близко — в двух шагах.

Неожиданно мальчик почувствовал, что язык, который всё время лежал во рту тяжёлым грузом, стал лёгким, мягким и податливым — словно кто-то скинул с него цепь.

— Дашута-а-а! — завизжал он. Воздух задрожал от пронзительного крика. С ели, что стояла за забором, тучей поднялись вороны, громко закаркали и разлетелись по сторонам.

Дарья в это время прочёсывала гребнем густые Грушины волосы. Они всегда так делали перед баней. Мать расплетала косу, Даша садилась чуть позади, набирала по маленьким прядкам и хорошенько проходилась по ним.

Когда с улицы послышался крик, Даша первой вскочила с сундука и уставилась на мать. Груша смотрела на дочь не моргая.

Дуня с Маней перестали хохотать и глянули на дверь.

— Дашута-а-а! — вновь послышался визг.

Дарья, в чём была, бросилась на улицу, Груша рванула следом.

Девушка выскочила из сеней, запнулась и упала перед братом на колени.

— Матюша, ты звал меня? — Даша схватила мальчика за плечи и начала трясти перед собой. Её волосы растрепались, падали на глаза.

Руки вцепились в полушубок мёртвой хваткой.

— Дашута, там волк, — Матвей заплакал, показывая пальцем в сторону бани.

— Шоно, минии хүбүүн*! — Груша подхватила его на руки, зацеловывая. По щекам текли слёзы, плечи тряслись.

Длинная серёжка зацепилась за воротник и тянула ухо - женщина не замечала.

Из предбанника вывалился Назар в одной рубахе, босиком, оставив дверь настежь.

— Кто голосит? — спросил он, подбегая к дому. От охотника валил пар, рубаха облепила мокрое тело. Стопы прилипали к протоптанной тропинке.

— Тятя, там волк, — сказал Матвей, показывая на баню. Кулачком он стирал слезу со щеки. Мокрые губы скривились в дугу и дрожали.

— Сынок, — прошептал Назар. — Скажи ещё.

— Волк там.

Назар забежал в сени, достал самодельный факел, в избе поджёг его от лучины и ринулся к бане.

Он прошёл по тропе, посветил вокруг, но следов нигде не было.

Вернулся, отдал Дарье факел, взял Матвея на руки.

— Нет следов, сынок, почудилось тебе, не бойся.

Назар прижал мальчика к себе, похлопал ладонью по спине и шагнул в сени.

— Я видел, — грозно ответил Матвей и глянул на отца.

Мужчине показалось, что на секунду глаза сына полыхнули жёлтым светом. Он чуть не повалился в сенях вместе с ребёнком на руках. По спине пробежал мороз, в глазах потемнело, пронёсся тот день, пять лет назад: Назар втыкает подволоки в снег, слышится выстрел, он летит спиной в дерево.

Кое-как затащив сына в избу, охотник осел на пол. В ушах звенело, голоса жены и дочерей он слышал глухо, не разбирая слов.Груша с Дарьей подхватили Назара за плечи, усадили на лавку.

— Девки, воды тащите! — рявкнула мать.

Дуня судорожно зашарила руками на полке, уронила кружку. Та звякнула о пол и разлетелась вдребезги. Маня притащила кувшин с водой, подала отцу.

Назар, захлёбываясь, выпил половину. Звон затих. Он осмотрелся — перед ним стояла жена, обеспокоенно глядя в глаза. Ресницы её были мокрыми от недавних слёз, брови сдвинуты так, что промеж них образовалась глубокая складка.

Чуть поодаль замерли дочери. Дарья обеими руками обнимала испуганного брата.

— Фух, — сказал охотник, утирая лицо. — Перегрелся, кажись.\ * минии хүбүүн (бурят.) - мой сын

Глава 7 Обряд

Ночью Груша не могла сомкнуть глаз. Когда все уснули, она тихонько соскользнула с кровати, подожгла лучину от печи, поставила на стол. На улице разыгралась вьюга, ветер завыл так, что слышно было в избе. Но женщина почуяла — неспроста. Лесной дух, что чуть не забрал Шоно в день его рождения, рядом.

Саяна открыла свой сундук, достала кусок мягкой, хорошо выделанной кожи. Маленькими кривыми ножницами она вырезала два треугольника, сшила края суровой нитью, оставив небольшую полость. Потом вынула из берестяного туеска сушёный корешок, завёрнутый в клочок шерсти. Положила его внутрь треугольника и зашила. Такой же Саяна когда-то вшила тайком в тулуп Назара.

— Шоно, хүбүүмни*, — прошептала женщина. — Носи не снимая, — и надела оберег на сына. — Пусть Господь тебя бережёт, и наш род беречь будет.

Матвей сладко посапывал, прижав ладошку к розовой щеке, и не видел, как мать крестила его, шепча молитву на двух языках.

После Саяна подошла к печи, сняла с гвоздя пучок сушёной травы — багульник смешанный с чабрецом и ещё чем-то. Она сама собирала их прошлым летом на дальних болотах. Поднесла пучок к лучине. Трава затлела, выпустив тонкую струйку горьковатого терпкого дыма. Женщина прошла к порогу, остановилась, медленно пошла по избе.

Дым тянулся за ней, забирался в углы, окутывая койки, печь, Матюшины игрушки, Назарово ружьё.

Губы её шевелились, творя древний шёпот:

— Яба, муу һүлдэ! ( Уходи, злой дух! )

В избе стало так тихо, что было слышно, как потрескивает тлеющая трава.

Саяна вышла в сени, откинула засов и распахнула дверь.

Ветер ударил в лицо, обжёг щёки, забрался под рубаху. Женщина не вздрогнула, лишь убрала растрепавшиеся волосы со лба. Спустилась с крыльца, босиком ступая по снегу, прошла вокруг избы. Дымок от ветки плыл за ней, извиваясь на ветру, как живой.

Саяна обошла дом , затем прошла до калитки, распахнула её настежь. Ветер поднялся сильнее, словно хотел выдрать дверцу. Женщина еле устояла на ногах, почувствовала — дух леса рядом, видит, слышит её. Жар ударил в затылок.

— Здесь не место тебе, — сказала Саяна вслух. — Здесь муж мой, дети. Уходи, откуда пришёл. Не отдам!

Она присела на корточки, раздавила тлеющую ветку пальцами — угли зашипели на снегу, рассыпались чёрными точками. Растёрла золу и сухие остатки травы в ладонях, подула на них. Пепел разлетелся, осел на снегу за калиткой, смешиваясь с позёмкой.

Саяна поднялась, закрыла калитку.

В мгновение ветер затих, словно и не было его вовсе. Женщина постояла с минуту — тишина, ни звука не слыхать.

Вернулась в избу, закрыла дверь. Расчесала волосы и собрала в косу.

После Груша затеплила лампаду, стала на колени, долго крестилась и кланялась.

Под утро женщина легла рядом с сыном, обняла и прижалась щекой к его макушке. Только тогда дрожь в теле матери утихла.

— Спи, мой маленький Шоно, — прошептала она. — Мама рядом. Никто тебя не заберёт.

В избе пахло дымом и чабрецом. Огонь в печи догорел, но от кирпича ещё шло тепло. На душе у Груши стало спокойно, наконец она провалилась в глубокий сон.

__________

Назар проснулся оттого, что в избе было светло. Солнце, а не предрассветная муть, пробивалось сквозь заиндевевшие окна. Зимнее, низкое солнце золотило бревенчатую стену, играло на медном окладе иконы.

Он пошевелился — тело было тяжёлым, расслабленным. Таким оно не бывало уже много лет. Охотник потянулся, хрустнув шеей, и понял, что спал всю ночь.

— Груша, — позвал Назар жену. — Я всю ночь спал, ничего не снилось.

Она кивнула, поправила синий платок, который был очень к лицу.

— И слава Богу! Умаялся вчерась.

А про себя подумала: «Вот, значит, где кошмары твои...»

Мужик сел на лавку, провёл ладонью по щетине. Он чувствовал себя странно — отдохнувшим, спокойным. Жена подала на стол заутран. Назар размешал чай, чтоб гуща поднялась наверх, сделал небольшой глоток. Горячей струйкой напиток скользнул в горло.

— А ты чего ночью по избе жгла?

Груша, достававшая чугунок из печи, обернулась на мужа, замерла на секунду. Затем поставила кашу на стол и заглянула ему прямо в глаза:

— Травы пожгла от снов дурных, баба Стеша рецепт дала. Видать, сработало.Он хотел спросить что-то ещё, но взгляд упал на сына.

Матвейка сидел на сундуке, одетый, треух набекрень. В руках держал деревяную ложку и легонько стучал ей по коленке.

— Ты пошто в шапке?

— На улицу хочу, — ответил Матвей. — Дашута обещала горку залить. Я с ней пойду.

— А завтракать?

— Мы уже, — серьёзно ответил сын. — Долго спишь нынче, тятя.

Назар невольно усмехнулся и зачерпнул кашу.

Груша подошла к Матвею, тронула оберег под рубахой, поправила шапку, надела полушубок:

— Далеко не убегай, к лесу не ходи.

— Знаю, — Матвей выскользнул из рук матери, подбежал к двери, натянул валенки, которые Груша заранее сняла с печи.

— Тятя, а ты придёшь горку смотреть?

— Приду, — пообещал Назар. — Чуть погодя только.

Сын кивнул с улыбкой во всё лицо и выбежал в сени, хлопнув дверью.

На улице было морозно, но солнечно — снег слепил глаза, воздух звенел от холода.

У дома красовалась небольшая горка с аккуратными ступеньками — Дарья сама вырезала.

— Лей сюда, — командовала она, указывая на пологий склон. — Побольше, чтоб каток гладкий был.

Дуня пыхтела, волоча из бани полведра воды, всё хотела плеснуть на Маню. Та взвизгивала, нагребала в ладони снег и сыпала сестре за шиворот.

Матвей вышел на крыльцо, щурясь от солнца. Валенки на нём были старые — Маняшины, на вырост. Он смешно переваливался в них, как медвежонок.

— Я тоже помогать хочу! — крикнул мальчик.

— Мал ещё, — ответила Маня, высовывая язык. — Только мешаться будешь.

— Сама такая, — обиделся брат.

— Матюша, — позвала Дарья. — Айда, мне поможешь. Смотри, я ступеньку криво сделала. Держи лопатку, разровняй.

Мальчик радостно принялся за работу.

Из соседнего двора, придерживая платок рукой, выбежала Васёна. На ней был длинный тулуп, подшитый заячьим мехом, на ногах — маленькие пимы, перетянутые ремешками.

Девочка была настолько рыжей, что в хмурый день казалось, будто вокруг неё горит свет. У лба виднелись из-под платка кудри, лицо было усыпано мелкими частыми веснушками. Кожа была белой, даже бледной, яркий румянец расплылся на щеках.

Она увидела Матвея, улыбнулась, голубые глаза заблестели, как два маленьких озера.

— Матвейка, здравствуй! — звонко крикнула девочка. — Я с вами хочу, можно?

— Можно, — отозвался мальчик, бросая лопатку. — Мы горку заливаем.

Васёна остановилась, открыв рот, уронила варежку. Потом сделала шаг вперёд:

— Ты научился говорить? — почти шёпотом спросила девочка. Она не отводила взгляд от друга.

— Я и так умел, — буднично ответил Матвей, пожав плечами. — Просто не мог.

— Ах, как хорошо! — взвизгнула соседка, подбежала и ткнула мальчика в плечо.

Дарья дала Васёне самодельный веник — подметать снег, который Матвей соскабливал со ступеньки. Работа пошла ещё быстрее.

Горка получилась на славу. Вода, залитая накануне, схватилась льдом. Сегодня оставалось только долить немного, чтобы выровнять, и к вечеру можно кататься. Закончив с горкой, дети, счастливые, румяные от мороза, залепленные снегом, отправились по избам.

На крыльце Матвей обернулся на перелесок, что через дорогу от дома. Стволы стояли редко, но чем дальше от забора, тем ближе друг к другу.

— Не боюсь тебя, серый волк, — сказал мальчик и погрозил пальцем в лес.

\*Хүбүүмни (бурят.) — «мой сын»

Глава 8 Жёлтые глаза

К двенадцати годам Матвей пристрастился к столярному делу и часто пропадал в отцовской мастерской. Она стояла в заднем углу двора, за погребом, отдельным срубом из сосновых брёвен. Внутри пахло смолой и стружкой, у стены стоял тяжёлый верстак, на нём — рубанки, стамески, коловорот. В углу небольшая железная печка. На полках лежали заготовки — доски, бруски, детали для будущих изделий.

Матвей сидел на самодельном табурете, старательно вырезая на деревянном, отшлифованном до гладкости гребне василёк. Лицо его было красным, сосредоточенным. Пот стекал по лбу, капал на рубаху.

Отворилась дверь соседской избы, на крыльцо выбежала Васёна — в сарафане, подпоясанном тонким ремешком, с вёдрами в руках. Прошлёпав босиком по ступенькам, девочка направилась в столярню. Матвей так увлёкся, что не видел, как за забором мелькнула рыжая макушка.

— Опять мастеришь? — громко спросила Васёна.Гребень выскользнул из пальцев, легко стукнулся о дощатый пол и закатился под табурет.— Тьфу на тебя, — Матвей недовольно глянул на соседку.Васёна звонко расхохоталась. Пушистые кудряшки задрожали, как пух одуванчика на ветру:— Пугливый ты больно.— Не пугливый вовсе. Просто не видал, как ты пришла.Мальчик поднял гребень, положил на стол и закрыл спиной.— Что там у тебя? — полюбопытствовала соседка, опуская вёдра на пол.— Доделаю — покажу.— Кажись, уже доделал.Васёна подскочила к столу, пытаясь рукой выудить то, что прятал Матвей. Но он не сдавался:— Васёна, обожди. Не готово ещё.— Готово - готово.Наконец девочка выхватила гребень у Матвея. Повертела в руках, провела пальчиком по гладкому блестящему ребру:— Как чудно вырезал. Сам?— Конечно сам, кто ещё. Тебе вот смастерил.— Мне? — Васёна широко улыбнулась, прижала гребень к груди обеими руками. — Ах, как красиво! Вот спасибо, Матюша.Она спрятала подарок за пазуху.— Мне по воду пора.— Идём, подсоблю.Матвей задвинул табурет, убрал шкурку на полку, взял вёдра и вышел следом за соседкой.

У колодца стояли две бабы — тётка Лукерья и молодуха из крайнего дома. Увидев ребят, замолкли. Быстро переглянулись, взяли вёдра и отошли в сторону, пропуская.— Здравствуйте, — поздоровался мальчик.— И тебе не хворать, — сухо ответила Лукерья, не глядя.

Набрав воды, ребята отправились домой. Они услышали шёпот за спиной:— Видала глаза? Как у волчища...Матвей ускорил шаг, стараясь не разлить, только крепче сжал ручку ведра. Он привык. Но Васёна резко обернулась и прокричала:— Мы вас слышим!Бабы подхватили вёдра и постарались скорее скрыться из виду.

Мальчик рассмеялся:— Дались они тебе. Мне до них дела нет.— А мне есть! — Васёна нахмурила брови, подбоченилась. — Ты не волчище, знаешь?— Знаю. Шерсти же нет у меня.

После обеда Матвей снова пришёл в столярню. Было тихо, только скрип рубанка да шорох стамески по дереву. Перед ним лежала будущая шкатулка — небольшая, чуть больше ладони, из светлого кедра. Мальчик уже вырезал боковины, подогнал дно.

Дверь приоткрылась. В щель просунулась рыжая голова:— Не мешаю?Матвей нахмурился:— Мешаешь.Васёна шагнула внутрь, села на перевёрнутое рядом ведро, молча наблюдала. Мальчик взял тонкую стамеску, сдул опилки с дерева и начал вырезать узор. Сначала простую веточку, потом листья.

Но соседка долго молчать не умела.

— Матюша, айда на Анискину топь?

Матвей выронил стамеску из рук, поднял удивлённые глаза на Васёну.

Люди говаривали, что на болоте том девушка молодая утопла — Аниса. С тех пор никого через свои владения не пускает — гиблое место. Куда ни ступи, сразу засосёт. Так и прозвали — Анискина топь.Иной раз видели её там. Кто говорил, что красоты она невиданной, другие напротив — что поглядишь и вовек не забудешь. Сниться будет каждую ночь её уродливое лицо и зелёное тело, покрытое множеством бородавок.Морошка на том болоте самая вкусная, да собирать её люди не решались.

— Зачем? — наконец спросил Матвей.— Кикимору глядеть. Страсть как увидать хочется!Васёна поднялась с ведра, выглянула во двор, прикрыла дверь и зашептала:— Мы скоренько, туда и обратно. Никто не заметит.— Маменька гутарила, что нельзя тайгу зазря тревожить.— Так мы не зазря. Давай Аниске гребешок подарим? Ты мне новый смастеришь.

Матвей замешкался. Он тоже хотел посмотреть на кикимору, но идти до того болота версты три. И мать не велела в тайгу одним шастать.

— Матюша, — Васёна подбежала к мальчику, взяла за руку и посмотрела широко распахнутыми глазами. Они переливались голубым цветом, блестели, отражая свет от маленьких окошек, вырезанных в стене.

— Ну если подарим... — размышлял Матвей. — Ты не отстанешь, да?— Да.

Дети вышли из столярни, согнувшись пробежали под окнами избы и выскользнули через дырку в заборе. Обошли дом с другой стороны, у дороги шмыгнули сразу в перелесок.

— А ловко мы, да? Никто и не заметил, — тараторила Васёна.— Обожди, ещё болото найти нужно, — говорил Матвей, то и дело оглядываясь. — Батя говорил, что от избы дяди Игната до опушки напрямки, потом от кривой лиственницы на север.— Ох и умён ты, Матвейка!

Лес встретил гостей молчанием. В глубине был слышен скрип покачивающихся на ветру стволов. Тайга застыла в ожидании, с чем пришёл в этот раз человек в её владения?

— Здравствуй, матушка тайга! — громко сказала Васёна и поклонилась до земли. — Мы к Аниске идём, гребень дарить, — она достала из-за пазухи подарок, подняла высоко над головой.— Ты чего? — шёпотом спросил Матвей, будто его кто услышит.— Сам сказал, что зазря нельзя тревожить. А мы не просто пришли, — также шёпотом ответила девочка. — Бабушка всегда кланяется, прежде чем в лес войти. Мальчик послушно опустил голову.— Ну всё, идём. До темна успеть надо, — он взял Васёну за руку и шагнул вперёд, девочка следом.

Тени сомкнулись за спиной, солнечный свет остался снаружи. Здесь, под кронами, было прохладно, пахло хвоей, прелой листвой. Птицы перекликались над головами, вдалеке стучал дятел. Тишина густая, как мёд, в которой слышен каждый хруст ветки под ногой.

— Темно-то как, — прошептала Васёна.— Тайга, она всегда такая, — ответил Матвей, обернувшись.— Больно уж тихо, Матюша.— И правда. Птиц совсем не слыхать стало.— Может, дождь будет?— Может.

Дети перешли овраг по сухому бревну, переброшенному через ручей. Лес начал редеть. Между деревьями открылся просвет — большая, залитая солнцем елань. Воздух здесь был другим — пахнуло мятой.— Давай передохнём. Уж пару вёрст прошли, — выдохнула Васёна, усаживаясь на поляне. Она расправила сарафан, выставила руки за спину и подняла лицо к солнечному свету. Веснушки на щеках загорели рыжим огнём.— Недолго. К вечеру надо успеть.

Матвей наслюнявил палец, поднял вверх проверить направление ветра и замер.Ветер донёс запах — горький и терпкий. От него свело скулы. Из леса, что начинался за еланью, на мальчика уставились два жёлтых глаза.

Глава 9 Анискина топь

Матвей попятился назад, не отрывая взгляда от волка, зацепился ногой о корень и рухнул на спину. В три прыжка оборотень оказался рядом.

Мальчик подскочил, резким движением поднял Васёну за сарафан и крикнул:— За мной становись!Девочка хлопала ресницами, от страха застучали зубы. Она стала за Матвея, крепко впилась пальцами в его локоть.

Оборотень медленно подкрадывался, словно его никто не видит, и вдруг остановился. Он понял, что не может подойти ближе, не может подобраться к Матвею. Тогда зверь обошёл с другой стороны — и снова невидимая стена не пускала его.

Дети наблюдали за волком, поворачиваясь так, чтобы зверь не оставался за спиной.

— Может, он сам уйдёт? — шепнула Васёна.— Может, — также тихо ответил Матвей. — Не смотри ему в глаза.

Оборотень был слаб, прихрамывал на переднюю лапу. Местами на шерсти зияли проплешины. От него исходил терпкий, горьковатый запах.Проклятие, что оборотень не смог передать мальчику в день его рождения, сжирало изнутри. Внутренности горели огнём, доставляя дикую боль. Он тяжело дышал, хрипел.

— Не бойся, мальчик, — заговорил волк. — Разреши мне подойти.

Матвей остолбенел — не то от того, что зверь говорит, не то от того, что спрашивает разрешения. Васёна зажмурилась и уткнулась носом в спину мальчика. По щекам потекли слёзы.

— Чего тебе? — грозно спросил Матвей. Его колени дрожали, но голос был твёрдым.

— Я знаю тебя с рождения. Хотел одарить силой и мужеством, но твоя мать не приняла этот дар. Я обещал твоему отцу. Позволь выполнить обещание, — его голос был бархатным, мягким, словно родной дедушка обращается к внуку.

— Раз маменька отказалась, то и я не возьму, — ответил Матвей и чуть попятился.— Мальчик, ты не знаешь, от чего отказываешься. Ты будешь могущественным, ни один человек на свете больше не скажет, что ты волчонок. Тебя будут бояться и почитать.— Нет нужды в таком почтении!

Матвей шепнул через плечо:— Сейчас побежим, но ты не бойся.

Васёна тихонько кивнула, но ноги её еле держали.

Волк продолжал кружить вокруг детей, но никак не мог пройти сквозь стену.Матвей огляделся — бежать назад нельзя, там волк. Придётся вперёд. Он набрал полные лёгкие воздуха и взревел, надеясь отогнать зверя. ьИз груди вырвался густой волчий рык — и это сработало. Оборотень чуть отпрянул от такой дерзости.

— Бежим!

Матвей схватил за руку плачущую Васёну, потащил её за собой. Волк рванул следом. Дети пересекли елань, забежали в лес, сбивая ноги в кровь о валежник, корни деревьев.— Матушка-тайга, помоги! — что есть сил закричала девочка.

Вдруг земля под ногами стала мягкой, пружинистой. Запахло болотом — сыростью, гнилой травой и мятой. Васёна всхлипнула, сжала руку мальчика.

— Топь, — сказал Матвей, останавливаясь. Дети обернулись. Волк стоял поодаль, на краю топи. Он не переступил границу.

— Что же делать? — всхлипнула Васёна.— Ты хотела Аниску поглядеть. Вот сейчас увидишь, — спокойно ответил мальчик, но колени его по-прежнему дрожали.

Матвей нашёл палку.— По моим следам иди, точь-в-точь. Поняла?Васёна кивнула.

Мальчик толкал палку в землю впереди себя, затем ступал на это место, держась за редкие молодые деревца. Васёна шла по его следам.

Под ногами хлюпала вода, кочки пружинили, каждый шаг давался с трудом.

— Ай, больно! — раздалось где-то под ногами.

Матвей еле удержался, чтобы не упасть в болото. Он замер, схватившись за корявый ствол чахлой берёзы. Девочка закрыла рот ладошкой.

Из-под земли, вынырнула голова — зелёная, с лицом молодой девушки. За её волосы зацепился кусок тины, свисал на лоб, капала грязная вода.Она моргнула, оглядела детей и села на кочку.

— Чего тычешься? — спросила она.

Девушка была красивой — по-особенному. Кожа бледная, почти светящаяся, волосы зелёно-чёрные, длинные, спутанные, кое-где с тиной и ряской. Она оторвала с голой ноги присосавшуюся пиявку, поморщилась, швырнула её в болото. Та шлёпнулась в воду.

— Вот пристала! Там давно ничего нет, — сказала девушка, словно оправдываясь.

— Аниска? — шепнула Васёна.— Похоже, — ответил Матвей, не сводя глаз с девушки.

— Больше двух говорят вслух, — обиделась хозяйка болота, надула губы. — Вы чего пришли-то? Не знаете по Анискину топь? Место гиблое , а всё лезете.

— Знаем, — хрипло ответил Матвей. Чуть прокашлялся, но голос всё равно дрогнул. — Мы это... случайно.

— Нет, не случайно, — затараторила Васёна, подходя ближе, с любопытством разглядывая девушку, забыв о всяком приличии. — Вот, подарок тебе.

Она протянула новенький, отполированный до блеска гребень. В тот же миг девочка поняла, откуда шёл тот сладковатый запах мяты. Он тянулся от Аниски, от её волос, от её кожи — будто мята и мёд , смешанные с болотной водой.

— Ах! — воскликнула Аниска, принимая подарок. Её лицо озарилось улыбкой. — Подарок... Мне давно никто подарков не дарил.

Она отделила тонкую прядь, провела зубцами по волосам. Тина и ряска осыпались в воду. Гребень легко скользнул по длинным мокрым волосам, и хозяйка болота довольно прикрыла глаза.

— Как чудно! Благодарствую.

Она явно была довольна.

— Так чего пришли? — спросила Аниска, расчёсывая волосы и поглядывая на детей с любопытством.

— Мы от волка сбежали, — ответил Матвей, переводя дух.

— А этот? — Аниска хмыкнула, покрутила головой. — Старый хрыч. Давно уже на покой пора, никак не угомонится. Мальчика всё ищет, кому проклятье передать. В себе носить тяжко, а выбросить нельзя, — она усмехнулась. — Ах, как чудно!

Васёна уже совсем осмелела. Она подошла к Аниске почти вплотную, присела на корточки, заглянула ей в лицо.— А правда, что ты людей топишь?

Аниска снова залилась смехом, прикрыв рот ладонью. — Нет, никого не топлю. Люди сами себе придумали, сами боятся. А морошка тут у меня вкуснючая! Да никто не собирает.

Она склонила голову набок, глядя на детей:

— Может, вам надо?

— У нас и тары с собой нет, — почесал затылок Матвей, виновато улыбнувшись.

— Жаль, — вздохнула Аниска. — Опять самой есть. Она уже мне не лезет. Помолчала, покосилась на Матвея:

— А может, у вас есть что сладкое? Так хочется, а кроме ягод ничего.

Мальчик пошарил рукой в кармане штанов, вытащил леденец из жжёного сахара, который утром дала мать, и протянул девушке. Леденец был липким, тёплым, но целым.

— Хочешь?

— Ой, хочу! — обрадовалась Аниска, забирая угощение. Она тут же с хрустом прожевала его.

Потом посмотрела вверх, где сквозь кроны уже пробивался красноватый вечерний свет.

— Темнеть скоро будет. Вам бы из леса выходить нужно.

— Как же мы пойдём? — расстроилась Васёна. — Там волк.Аниска махнула рукой в сторону редколесья:

— Ступайте туда. Выйдете на дорогу, по ней до села и дойдёте. Поздно уже по тайге шататься.

Дети побежали, не оглядываясь. Ветки хлестали по лицу, ноги вязли в кочках, но они не останавливались.

Когда лес остался за спиной, дети перевели дух. Матвей огляделся, узнал дорогу — с отцом на ярмарку по ней ездил.

Васёна села на обочину и захохотала.

— Ты чего? — спросил мальчик.

— Морошки так и не поели, — ответила она и залилась ещё пуще.

Глава 10 Секрет

Ночью Матвей не мог уснуть. Только закрывал глаза — видел старого волка. Его слова не выходили из головы:«Твоя мать не приняла этот дар. Я обещал твоему отцу.»

— Значит, батя и матушка его знают. Что за дар, почему мне? Может, я и вправду волк, как люди гутарят?

В избе стояла тишина, лишь отцовский храп нарушал её время от времени.Мальчик тихонько сполз с полатей, чуть не наступив на Маню, которая спала на печи вместе с Дуней.

Тихонько поддал дверь плечом и вышел в сени, спустился по ступенькам, оказался на улице. Прохладный летний ветерок щекотал нос. Пахло мокрой травой и хвоей. Яркая луна светила холодом, норовила пробраться в окна.

Матвей улёгся на лавку, закинул руки под голову, разглядывая редкие звёзды, что висели над самой избой.Скрипнула дверь:— Матюша, ты тут? — послышался шёпот из темноты.

Мальчик резко поднялся.— Дашута? Ты не спишь?

Из сеней вынырнула Дарья, в ночной рубашке, кутаясь в платок. Присела на лавку.— Тебя что-то тревожит? — ласково спросила она.

Матвей чуть помолчал, подвинулся ближе.— А если б я был волком, ты бы меня любила?

Даша засмеялась, но, увидев, что брат не шутит, сделала серьёзное лицо:— Да хоть козлёнком. Всегда тебя любила и буду любить.

Мальчик положил голову сестре на плечо, почувствовал лёгкий запах крапивы, которой она мыла свою длинную чёрную косу. Дарья чуть отстранилась, распахнула платок как крыло, приглашая брата укрыться. Матвей пролез ей под руку. Страх понемногу начал отступать.

— Так теплее. Зябко нынче ночами, — сказал он, глядя на темнеющий за дорогой лес. В тишине был слышен стрёкот кузнечиков. — Вот ты скоро замуж выйдешь, и как я без тебя?— Мы будем бегать в гости друг к другу, — задумчиво ответила сестра. В носу защипало, но Дарья не показала виду. Лишь потёрла переносицу пальцем.— А твой муж меня не прогонит?— Пусть попробует. Я его тогда скалкой вдоль хребта научу гостей встречать, — сестра вытянула вперёд свободную руку и показала кулак.Матвей залился хохотом. В свете луны его глаза блестели, казалось, что они светятся в темноте мягким янтарным цветом.

— Да и не скоро ещё — на зиму сговорились. Покамест с вами поживу.— А если меня батя выгонит — к себе возьмёшь?— Возьму. Только батя никогда не прогонит — дюже сына ждал. Ты когда родился, мы не спали всю ночь. Он хворый был, еле с кровати подымался. А в баню побежал — маменька долго тогда маялась с тобой. Пуповину сам перерезал. Нам с девками такого не делал.

Дарья широко зевнула, глаза её были сонными, голос тихий. Говорила с трудом, будто вот-вот уснёт сидя на лавке.

— А почему батя хворый был?— Снегом придавило, когда на волка ходил.— Потому он меня на охоту не берёт?— Знать, потому и не берёт. Матюш, айда спать. Скоро петухи запоют, а мы не спамши.— Айда, — мальчик поднялся, протянул руку сестре. Та ухватилась за его ладонь и пошла следом.

___________

Рано утром Назар отправился к Игнату рубить баню, прихватил с собой Матвея — ещё одна пара рук будет не лишней.

Солнце только поднималось над лесом, а тени ещё были длинными. Отец нёс топор и пилу, а мальчик — верёвки и берестяной туес с завтраком, который собрала Груша.

У Игната во дворе уже дымил костёр. Сам охотник сидел на бревне, обстругивал колышек. Рядом на наковальне лежали инструменты — тут же, под навесом.Брёвна для новой бани уже лежали наготове — загодя привезённые из леса.

— Пришли, — сказал он, поднимаясь навстречу. — Здорово, мужики! Он похлопал Матвея по плечу, и мальчику показалось, что кости чуть хрустнули под тяжёлой ладонью. — Какого работника Назар привёл! В два счёта баньку поставим теперича. Санька, выходь! — рявкнул Игнат в сторону избы.

Тот вышел из сеней, чуть пригнув голову, чтоб не зацепить косяк. Один в один как отец, только худее. В руке он нёс топор, перекинутый через плечо. — Здорово, дядя Назар, — басистым голосом сказал он. — Матюха и ты с нами?Мальчик кивнул, сглотнув от волнения.

Старая баня уже была разобрана до основания, остались только камни.— Значится, так, — сказал Игнат, обводя рукой место. — Брёвна у нас готовы, сейчас завозим. Назар, вы с Санькой в лес за жердями. Мы с Матвеем размечаем основание. Идём, Матюх. Покажу, как венец кладут.

Они взяли верёвки и колышки, отправились размечать фундамент. Игнат говорил негромко, с расстановкой, показывая, как измерять, натягивать, проверять углы.

Матвей внимательно слушал, смотрел, старался запомнить каждое слово. Иногда охотник давал ему простые поручения: держи конец, подай-ка колышек, отойди, глянь, ровно ли.

— Дядя Игнат, — наконец заговорил мальчик. — А как батю снегом на охоте придавило?

Охотник выпрямился, утёр ладонью пот, что градом стекал по лицу, капал с бороды.

— С ели снег сполз, а батя под ней аккурат стоял. Так и придавило.— А как его волки не съели? Вы же на охоте были.— Вот это, брат, не знаю. Свезло крупно Назару — он-то не помнит. Матерого ранили тогда, видать, сил не было, так и ушёл восвояси. Но больше не выходил в деревню. Подох где-то, наверное.

Через час вернулись Назар и Санька — с охапкой молодых сосен, уже очищенных от веток. Начали ставить каркас, подгонять брёвна, рубить врубки.

Работа спорилась — мужики почти не разговаривали, только командовали коротко: тяни, подай, держи.

Матвей крутился между ними, подавал клинья, убирал стружку. Он чувствовал себя взрослым.

К обеду на крыльце показалась жена Игната, зазвала в избу.На столе дымилась похлёбка, отдельно варёное мясо в большой бадье, лепёшки. Мужики жадно поглощали всё, что было подано.

— Жуй, жуй, Матюха, — говорил Игнат. — Мужик не поест — работа встанет. Матвей послушно уплетал обед за обе щёки.

Достроили баню к вечеру. Но не до конца — осталось стелить полы, ставить печь, крыть крышу. Но основа уже стояла, пахла смолой и свежим деревом.

— Завтра, если Бог даст, закончим. Матюха, приходи тоже — поможешь полки ставить. Надо, чтоб баня твою спину помнила.

Мальчик кивнул. Было радостно, что он теперь тоже вроде как мужик. Его приняли как взрослого.

Матвей с Назаром плелись домой, уставшие, грязные, но довольные работой.

— Бать, а я теперь мужик?— Ещё бы, сынок. Такую баню отгрохали. Молодец — ни разу не канючил, работал наравне со всеми, — он потрепал сына по голове чёрной мозолистой ладонью.

— Тогда и на охоту, выходит, меня возьмёшь?

Назар остановился, пристально посмотрел на сына. Здоровый детина вымахал, но отец видел тот маленький комочек, что баба Стеша принесла завёрнутым из бани студёной зимней ночью.

— Матвей, охота — это посложнее бани будет. Давай ещё пару годков погодим. Чуть подрастёшь ещё, тогда уж.

— Ну бать...— Сын, я обещаю — через два года вместе пойдём. Сейчас меня Груша загрызёт, коли возьму тебя, — Назар чуть улыбнулся.

Матвей захохотал:— Да, матушка может. Тоже побаиваешься ещё?

— Самого чёрта так не боюсь, как твою мать, — отец разразился громким басистым смехом. — Думаешь, Игнат свою супружницу не страшится?

— И дядя Игнат?— Только никому, понял?— Понял, бать.

Глава 11 Венчание

Дарья сидела на сундуке, выпрямив спину, словно струну. Длинные чёрные волосы лежали на плечах, спускались ниже пояса. За окном ещё было темно, лунный свет чуть пробивался сквозь морозные узоры. В углу потрескивала лампада, что мать затеплила с ночи. Изба ещё не протопилась, поэтому невеста зябко куталась в шаль, надетую поверх ночной рубахи.

Дуня и Маня сидели за спиной у Дарьи, заплетали косы, вплетая в них синие ленты. Руки Маняши то и дело срывались, дёргали волосы. Невеста вздрагивала, но молчала.

— Манька, оставишь сестру без волос, — шипела Дуня.— Так само выходит, она головой вертит.— Ничего я не верчу, — прошептала Дарья, глядя в стену. На божнице мерцала лампада, виднелся тёмный лик Богородицы.

— Наконец-то, Дашка, отдадим тебя. А то батя вперёд замуж не пустил бы, — смеялась Маня.

— Не рановато ли собралась? — спросила мать не глядя. Она водила тяжёлым железным утюгом по подолу сарафана. С тихим шипением из-под днища поднимался пар. От него пахло льном и горячим металлом. Лицо у Груши было сосредоточенное, почти суровое. Женщина украдкой смахнула слезу ладонью.

— Опосля меня пойдёшь, — хмыкнула Дуня, бережно укладывая ленту на гладкую, словно шёлк, прядь.

В углу у печи сидел Матвей. Он поджал под себя ноги, положил на колено щепку и вырезал маленьким ножом свистульку. Время от времени поднимал взгляд на Дарью. Она ему улыбалась, но глаза были печальными.

— Пора одеваться, — сдавленным голосом сказала Груша. — Дашка! — всплеснула мать руками. — Серьги-то! — она кинулась к своему сундуку.

— Сынок, покличь отца. Уснул он там? — не поднимая головы, кричала Груша. — Долго со скотиной управляется. Ещё сани запрягать.

Наконец она вырыла из груды вещей маленькую шкатулку. Открыла и достала серебряные серёжки, от основания которых спускались подвижные цепочки, заканчивающиеся маленькими серебряными листиками.

Матвей молча поднялся, накинул тулуп.— Сынок, поторопись.— Думаешь, опоздаем — Дашку нам оставят? — хмуро сказал он, стоя в дверях.— Не мели, беги за отцом!

Конь, уже запряжённый в сани, недовольно фыркал, бил копытом. Из ноздрей валил пар. Назар сидел на лавке, выкуривая пятую самокрутку.

— Бать, пошто долго? Матушка на изводе. Того и гляди всех нас утюгом перешибёт.— Скажи, готово всё. Я здесь гостей обожду, — Назар шмыгнул носом, затушил самокрутку о снег, достал новую.— Я с тобой. Пусть бабы там сами управляются. С меня толку нет.— Ну айда, — отец чуть сдвинулся, приглашая сына.— И мне дай, — мальчик протянул ладонь и сам испугался такой смелости.

Назар вскинул брови, молча глянул на сына.— Кури, — сунул ему в рот дымящуюся цигарку.

Матвей закашлялся, вернул отцу.— Вот и не переводи добро. Мал ещё, — отвесил сыну лёгкий подзатыльник.— Едут, кажись. Беги в избу.

Тройка вороных неслась по улице во весь опор. Из-под копыт летели белые искры рыхлого снега. Перелив бубенцов разносился по морозному воздуху.

— Не трясись, Санька. Обженим тебя сегодня как следует, — ободряюще хлопал сына Игнат. Вокруг рта на усах, бороде белел иней. Мужик, как всегда, сидел в распахнутом тулупе.

Жених широко улыбнулся, но губы его подрагивали. Румянец залил всё лицо. Из-под треуха на лоб упала кучерявая прядь. Он держался одной рукой за борт, чтоб не выпасть из саней на повороте. Второй всё время растягивал горловину косоворотки.

Следом ехали ещё две повозки. Гармонист рвал инструмент, что есть сил. Свист, гул, песни раздавались на всю улицу.

— Едут! — прокричал Матвей, распахивая дверь.

Дарья стояла посреди избы в тёмно-синем сарафане, расшитом медными пуговицами. Поверх него — душегрея.

Груша судорожно надевала на голову дочери свадебный платок — белый, по краям которого сама вышила узоры.

— Ну вот, уже приехали! Где отец?— Всё готово, матушка, — сказал Матвей.— Одевайся тогда. Или в портках поедешь?

Маняша рассмеялась.— Озябнешь, Матюх. Лучше брюки надень. Мальчик зыркнул на сестру, неловко натягивая одежду, роняя её на пол.

Церковь стояла на пригорке, белая, с голубым куполом. Крест на маковке искрился на заре. Свадебный поезд остановился у паперти, гармонист умолк.

Дарья вышла из саней, снег хрустнул под ногами. Жених подал руку, она взяла, чувствуя, как горяча его ладонь даже в такой мороз.

Внутри было сумрачно. Горели лампады и свечи. Лицо Богородицы в иконостасе казалось живым в колеблющемся свете. Пахло ладаном, воском и холодным камнем.

Батюшка — невысокий, с седой бородой — уже ждал у аналоя. Он перекрестился на вошедших и начал обряд.

Дарья стояла на белом полотенце, чувствуя, как дрожат колени. Санька смотрел прямо перед собой, изредка поглядывая на невесту. Как же она хороша!

Чуть поодаль Груша прижимала ладони к груди, беззвучно шевелила губами. Назар рядом — в одной руке держал треух, другой крестился, глядел на дочь.

Она была прекрасна — бледная, с синими лентами в волосах, с горящей свечой в ладони. Лицо точно светилось изнутри.

— Раба Божия Дарья, — пробасил батюшка. — Идёшь ли ты по своей воле?— Иду, — ответила невеста.— Имеешь ли обещание хранить верность мужу своему?— Имею.

Батюшка посмотрел на жениха, тот кивнул. Началось таинство.

Дарья почувствовала, как венец — тяжёлый и холодный коснулся головы. Она опустила глаза, старалась не плакать.

Сзади чуть всхлипнула Дуня. Маняша резко одёрнула её за край полушубка.

Матвей стоял у стены, не сводя глаз с сестры. Он думал о том, что Даша теперь будет жить у дяди Игната в доме. Ком стоял в горле, но мальчик держался изо всех сил.

— Да не будет тебе тяжко, — закончил батюшка и перекрестил молодых.

Игнат с женой ждали на крыльце дома:

— Хоть убей, мне Дашка эта не люба. Такая же шаманка, как мать, — женщина держала в руках свежеиспечённый каравай на вышитом полотенце. Переминалась с ноги на ногу. — Вот увидишь, попьёт она кровушки нашей.— Акулина, уймись, — рявкнул Игнат, прижимая к груди большую икону. — Саньке люба, и дело с концом. А летом дом ему справим, уйдут отдельно жить.— Не пущу, — прошипела она.— Спросит он тебя, как же, — шёпотом ответил мужик.

Глава 12 У колодца

Лето стояло сухое, жаркое. С самого утра солнце палило так, что трава на дворе выгорала до желтизны, а вода в кадке нагревалась. Игнат с Санькой с рассвета возились на новом срубе — ставили дом для молодых. Стук топоров, скрип пилы, редкие мужские голоса доносились издалека, от огорода, где росла новая изба.

Дарья уже принесла воды, подоила корову, вычистила хлев, поставила тесто. К тому времени, когда Акулина вышла из горницы, сноха уже стояла у печи, вытирая руки о передник.

— Опять тесто не так замесила, — сказала свекровь, заглянув в квашню. — Круто — хлеб будет как камень.

Дарья не ответила.

— Чего молчишь?

— Слышу, — отозвалась сноха.

— Слышит она, — Акулина прошла к столу, села. — Полы не мыты.

— Вчера мыла.

— Вчера. А сегодня, значит, можно в пыли ходить? Мужики вернутся, а тут грязь.

Дарья молча взяла ведро. Вышла в сени, зачерпнула воды из кадки, вернулась и начала скрести полы.

Акулина сидела за столом, сложив руки. Смотрела, как сноха работает.

— Углы мой, — сказала она. — Под лавками.

Дарья бросила взгляд на свекровь, полезла под лавку.

— Быстрее, — сказала Акулина. — Мне к обеду надо щи варить, а ты тут ползаешь.

Дарья выпрямилась.

— Матушка, — сказала она. — Я всё сделаю, не гоните.

— Я не гоню, — Акулина поджала губы. — Я порядок блюду. В моём доме так заведено: баба работает, а не языком чешет.

Дарья ничего не сказала, снова нагнулась. Тряпка шлёпала по доскам, в голове стучало: «Терпи. Скоро в свою избу уйдёшь, отдохнёшь от этой кочерги».

Но злость не уходила. Она стиснула зубы.

День тянулся, как смола. Дарья успела переделать всё: и в хлеву, и у печи, и за полами. Солнце уже садилось, но в избе было душно.

Она поставила на стол чугунок со щами, нарезала хлеб, разложила ложки. Правая ладонь была обмотана чистым холщовым лоскутом, и на белой ткани проступали бурые пятна.

Скрипнула дверь. Вошли Игнат и Санька — усталые, грязные, с запахом щепы и пота. Игнат кивнул Дарье, прошёл к рукомойнику. Санька вошёл следом, широко улыбнулся жене.

Мужики умылись, уселись за стол.

Акулина уже сидела на своём месте — во главе стола, как хозяйка. Она зачерпнула щей, поднесла ко рту, отхлебнула и скривилась.

— Опять пересолила, — сказала громко свекровь. — Сколько раз говорила: соли меньше. Есть невозможно.

Дарья стояла у печи, вытирая руки о передник. Она не ответила.

— И мясо жёсткое, — продолжила Акулина. — Не уварила. Кто так варит?

Игнат поднял глаза на жену, на сына, ничего не сказал.

— Матушка, — сказал Санька. — Щи добрые, я голодный, мне всё вкусно.

Акулина глянула на сына, потом на Дарью.

— Ты бы помолчал, — сказала она. — Не тебя учила.

— Меня не учила, — согласился Санька. — А Дарья моя старалась. Пусть спокойно вечеряет.

В избе стало тихо, только ложки стучали.

Дарья подошла к столу, села на край лавки. Взяла ложку левой рукой — правая болела. Игнат заметил, но снова промолчал.

Акулина отложила ложку, выпрямилась.

— Значит, я теперь плохая? Я мужа твоего вырастила, дом сберегла, а сноха мне поперёк стала?

Игнат поднял голову. Обвёл взглядом жену, сына, невестку. Поставил ложку на стол.

— Хватит, — сказал он. — Едим.

Все замолчали. Акулина поджала губы, больше не сказала ни слова.Ужин закончился в тишине.

Игнат доел щи, отодвинул миску, вытер рот ладонью.

— Спаси Бог, Дарья, — сказал он, глядя на сноху. — Щи добрые, хлеб мягкий.

Дарья кивнула, чуть улыбнулась.

— На здоровье, бать.

Игнат взял со стола свой кисет, пошёл к двери, на пороге обернулся.

— Акулина, — сказал он негромко. — Идём.

На улице ещё было тепло. Летний вечер, сумерки, пахло полынью и дымом от чьей-то бани. Игнат отошёл от крыльца к поленнице, сел на чурку. Достал кисет, начал сворачивать самокрутку. Акулина стояла перед ним, скрестив руки на груди.

— Ну?

Игнат прикурил, затянулся. Дым поплыл в темнеющем воздухе.

— Это ты её довела, — сказал он.

— Я? Кого?— Ты до кровавых мозолей заставила девку хату тереть.

— Она баба, должна работать, — Акулина фыркнула, отвернулась. — Она сноха, я — хозяйка.

— Хозяйка, — согласился Игнат. — И я хозяин. И я тебе говорю: оставь её.

Акулина молчала, губы у неё дрожали.

_____________

В мастерской пахло кедровой стружкой и смолой. Матвей сидел на низкой скамье, сгорбившись над верстаком. В руках — рубанок, под пальцами — длинная сосновая плаха. Стружка вилась тонкой спиралью, падала на пол, к ногам.

С тех пор как Дарья уехала, в доме стало нечего делать. Утром он уходил в мастерскую затемно, иногда даже не завтракая, возвращался к ночи.

Овечью шкуру Матвей притащил сюда ещё в марте. Постелил на широкую лавку в углу, накрыл старым тулупом. Так и стал ночевать в мастерской, среди опилок и рубанков.

Он делал для будущего Дарьиного дома всё, что нужно молодой хозяйке: кадку для воды, коромысло, ложки, миски. Ступу для толчения. Прялку хорошую, с резьбой по лопатке, чтобы Дарье не стыдно было перед свекровью.

Каждый раз, когда резец касался дерева, он думал: для Дашуты.

Васёна появилась в дверях без стука. Просто шагнула через порог, как к себе домой.

— Не заперся? — спросила она.

Матвей поднял голову.

— А ты стучала?

— Стучала, да ты не слыхал.

Васёна села на перевёрнутое ведро — её обычное место. Подтянула колени к груди, обхватила их руками. Её волосы переливались золотом в солнечном свете, который пробивался в маленькое окошко мастерской.

— Эх, погода нынче хороша! — протянула девушка.

— Так чего тут сидишь? — буркнул Матвей. — Иди с девками на вечорки сходи.

— Тьфу на тебя, — обиделась Васёна.

Юноша отложил рубанок:

— Прости, я не хотел обидеть. Все девки ходят, нарядами хвастаются, а ты тут преешь.

Он встал, подошёл к выходу. За дверью мастерской стояли пустые вёдра.

— По воду пошла?— Угу, — ещё обижаясь, ответила Васёна.

— Айда на колодец.

Девушка радостно соскочила и в который раз опрокинула своё сиденье. Ведро покатилось по полу, врезалось в табурет. Раздался звонкий удар, стружка, что лежала поверх табурета, посыпалась на пол.

— Ой.

— Да оставь, сам приберу.

Вечерний прогретый воздух переливался запахами цветов, от леса тянуло хвоей. Мошкара уже вовсю лезла в глаза и рот. Тёплый ветерок ласково гладил лицо.Матвей шёл, держа в руках два ведра. Васёна семенила следом. Юноша уже перерос отца, поэтому шаг его был длинным, соседка еле поспевала.

У колодца стояла Акулина с теткой Лукерьей, о чём-то громко хохотали так, что груди тряслись и подпрыгивали под рубахами. Щёки их были красными, из глаз текли слёзы.

Увидев Матвея, они резко замолчали и отошли в сторону.Юноша быстро набрал два ведра, Васёна зачерпнула воды в ладонь и окатила его.

— Счас с ведра тебя полью, — засмеялся Матвей.Васёна расхохоталась.

— Волчонок-то вымахал, гляди, — прошипела Лукерья.

— Да, что он, что сестра его, шаманское отродье, — ответила тихо Акулина.

Матвей молча поставил вёдра на сруб, обернулся, уставился в глаза женщине и медленно пошёл на неё.

В сумерках Акулине показалось, что глаза его светятся. Женщина попятилась и запнулась за корень, что торчал из-под земли. Чуть не свалилась.

— Ты, тётя Кулина, Дашку-то не трожь, — спокойно сказал Матвей. — Волчонок вымахал, может твоим коровам копыта пообглодать.

— Святый Боже, помоги, — женщина перекрестилась. Лукерья стала креститься следом.

Юноша снова резко развернулся, подхватил вёдра.

— Идём, Васён, бабка твоя уж заждалась без воды.

Васёна послушно зашагала следом. Чуть отойдя от колодца, она вновь расхохоталась.

— Как ты их, а? Напугал до смерти.

— Про меня пущай болтают, не горе. А Дашку в обиду не дам.

— А меня? — Васёна сделала два прыжка вперёд и заглянула Матвею в глаза.

— И тебя не дам, — нахмурившись, ответил он.

— Грозный-грозный волчок, — передразнила девушка.

Матвей хмыкнул и широко улыбнулся.