Read the book: «5.4.0.»

Пролог

Сколько раз вы оказывались в настоящей опасности? Сколько?

До этого дня я ни разу не считала, потому что если начать, то придётся признать, что было и «до», когда каждый взгляд не был прямой угрозой. И «после», когда нужно улыбаться и приветливо кивать каждому прохожему — достаточно для восприятия, но недостаточно для анализа.

И я сделала это: вышла в сеть, в аккаунт Мики.

Пальцы дрожали. Пять. Четыре. Кулак.

Я показала это быстро, пока никто не видел, пока я думала, что никто не видит. Пусть кто-то с той стороны экрана заметит и сделает то, что должен.

Спасение — это абстракция, о Боге вспоминают лишь под пыткой, но шанс есть даже у меня…

1. Город в пепле

15 января, Вальтерсхольм

Машина вздохнула и застыла у парадного подъезда здания городской администрации.

Мика вывалилась из водительской двери, размахивая сумкой, понеслась к дубовым дверям. Я последовала за ней.

— Ты уверена? — мой голос прозвучал хрипло. Вопрос не требовал ответа, который был пригвожден к её лицу гримасой, которую она называла улыбкой.

Она кивнула один раз.

Вокруг падал снег. Зная всю историю нашего путешествия, он очень напоминал мне пепел. Каждая снежинка с идеальной шестигранной структурой медленно накрывала Вальтерсхольм, скрывая все секреты.

Здание администрации — строгий трёхэтажный дом из серого известняка, упрощённый северный ренессанс: никаких колонн и пафоса. Узкие стрельчатые окна были затемнены, чтобы изнутри видеть улицу. Центральный вход — дубовые двери с медной пластиной в форме узла; над ними — надпись: «Что решено в тишине, да стоит твёрдо».

Весь фасад был украшен судорожно мигающими гирляндами и яркой мишурой. Фонарики, словно петли, висели на каждом дереве. Они мигали аритмично, в надежде создать праздничную обстановку.

Я смотрела на этот дом сумасшедших огней, и он напоминал мне труп в клоунском гриме. Его накрасили, чтобы скрыть синюшность, нацепили блестки, чтобы отвлечь от окоченения в суставах. Он стоял там, это центральное здание всего города-призрака, и сиял натужно, как последняя надежда утопающего, который уже наглотался воды.

Мика уже исчезла в светящейся пасти. Я сделала шаг. Снег-пепел хрустнул у меня под ногой тихим звуком ломающейся маленькой косточки.

Внутри администрации пахло медовым антисептиком и тоской.

Нас встретила женщина. Улыбка на лице была поставлена так тщательно, будто её нарисовали по трафарету поверх настоящего выражения. Приветливость, доведённая до абсурда.

— Я — Мелания. Мистер Уотсон предупредил.

Она выдала два ключа — пластиковые брелоки с логотипом «Вальтерсхольм»: стилизованная волна или, может, язык пламени. Дешёвый ширпотреб без вдохновения.

— Завтра за вами придет проводник, и вы сможете сами посмотреть на наши богатства и дары, — сказала она, и фраза прозвучала как заученный рекламный слоган. Богатства. Дары. Слова-крючки для тех, кто продал квартиру в городе и переехал сюда, надеясь на чудо.

Мика улыбалась и молчала, как и я. Молчание было лучшим способом наблюдения из всех возможных.

— Что-то еще? — спросила Мелания, недоумевая от тишины с нашей стороны.

Она достала два листа и протянула нам. Бумага была неприятно гладкой и дорогой.

— Что это? — спросила я, хотя уже знала. Всегда полезно услышать, как они это назовут.

— Так, — ответила Мелания, не глядя и указывая рукой на два мягких кресла у стены. — Соглашение о нераспространении информации.

«Так». Минимализм, призванный снизить важность. Пустяк, формальность, которую нужно просто подписать в мягком кресле.

Я взяла лист. Шрифт Times New Roman, одинарный интервал. Стандартный юридический язык, составленный так, чтобы усыпить бдительность. Главный пункт был в середине третьего параграфа: «…а также обязуется не разглашать любые сведения, полученные в ходе пребывания на территории комплекса «Вотива», которые могут быть истолкованы как коммерческая или духовная тайна Общества».

Мика уже рылась в сумочке, ища ручку. Её глаза бегали по строкам, выхватывая фразы. Я видела, как работает её мозг: «Скандал. Секретное соглашение. Эксклюзив».

Я медленно подошла к креслу, но не села. Мягкая обивка цвета засохшей крови — ловушка комфорта, чтобы подписывали быстрее.

— А если я не подпишу? — спросила я, глядя на Меланию.

Она обернулась. Улыбка не сошла ни на миллиметр, даже стала чуть более сочувственной.

— Тогда, дорогая, — сказала она с той же нежностью, — вы не сможете увидеть Чудо. А зачем вы тогда приехали?

Вопрос висел в воздухе, риторический. И мягкие кресла, чтобы в них удобно было тонуть, пока подписываешь своё молчание.

Я взглянула на Мику. Она поймала мой взгляд и быстро, почти не читая, поставила размашистую подпись внизу листа.

Я медленно достала свою ручку и подписалась: Релл Леру.

Я подписывалас для того, чтобы получить доступ. Ключ от клетки — тоже ключ.

Мелания взяла мои бумаги, и улыбка стала теплее ещё на один условный градус.

— Прекрасно. Добро пожаловать в Вальтерсхольм. Отдохните с дороги. Завтра вас ждёт удивительный день.

Мы обе кивнули и так же молча отправились искать отель.

Отеля в городе не было, только гостевой дом. Двухэтажный сруб, стилизованный под «душевность».

Хозяйка уже стояла на пороге и ждала. Скорее всего, ей позвонили из администрации. Плотная женщина в клетчатом платье представилась Ирмой.

— Добро пожаловать, милые! Проходите, проходите. К ужину всё будет готово.

Пахло тушёной капустой и влажной древесиной. Приглашение к ужину — некий ритуал гостеприимства, ещё одна форма контроля — через желудок.

Наши комнаты были наверху, друг напротив друга. Моя — справа, Микина — слева.

Комната показалась мне нежилой: деревянная кровать, стол, шкаф, ничего лишнего. Интерьер аскета или тюремной камеры. Свежеструганные доски ничем не пахли.

Не успела я сбросить сумку, как на лестнице затопали шаги. В комнату влетела девушка лет шестнадцати, дочь Ирмы. Щеки румяные, глаза бойкие.

— Привет! Я Лина! Мама сказала вас встретить. У нас тут, — она заговорщицки понизила голос, — пока проблемы с вайфаем. Город очень новый, понимаете? Все только проводят. Немного скучно, но зато природа! И в Вотиве… ой, вы же там будете! Там вообще…

Она болтала. Поток сознания, обкатанный на каждом новом госте. Рекламный проспект в режиме реального времени. «Очень новый» — эвфемизм для «недостроенного». «Природа» — код для «здесь больше ничего нет». А «в Вотиве…» — наживка.

Я наблюдала за Микой. Видела, как в её висках пульсирует раздражение. Лина была живым воплощением всего, что Мика презирала: наивный энтузиазм, провинциальную болтовню.

— Надо в ванну и отдохнуть, — перебила Мика голосом, режущим, как лезвие. Она даже не посмотрела на девушку. — Поболтаем ещё за ужином.

И удалилась за свою дверь. Хлопнула негромко, показывая, что свои границы установила.

Лина замерла, чуть приоткрыв рот. Её монолог наткнулся на бетонную стену. Она обернулась ко мне.

— Ну… конечно, устали с дороги! — выдавила она, улыбка вернулась, чуть более напряжённая. — Ванная в конце коридора. Вода отличная, из наших скважин!

Я кивнула.

— Приятно познакомиться, Лина, — сказала я, пытаясь быть максимально приветливой.

Потом тоже закрыла свою дверь. Щелчок замка прозвучал громко в тишине коридора.

Тишина обрушилась сразу, и я подошла к окну. Вид на темнеющую улицу, на такие же срубы. В одном окне горел свет. На улице — ни души в семь вечера.

Я прислушалась. Из-за стены тоже была полная тишина. Две молчаливые женщины в двух одинаковых коробках, подписавшие соглашения о неразглашении.

Прежде чем спуститься вниз, я постучалась к Мике. Три коротких удара костяшками пальцев —наш код, означающий: «Это я, а не кто-то другой».

Дверь тут же приоткрылась, и рука втянула меня внутрь.

Мика наряжалась в чёрное строгое платье, которое должно было кричать «серьезный журналист», но на ней выглядело как костюм для ролевой игры. Она натягивала его на бедра, не глядя на меня.

Комната была уже загромождена: открытая косметичка на столе, вещи, выброшенные из сумки на кровать. Хаос как форма защиты — она метила территорию.

— Что думаешь? — спросила я, прислонившись к косяку и просто наблюдая.

Она фыркнула, пытаясь застегнуть молнию на спине.

— Секта. Очередная гребаная секта. Какие они все тут странные. — «Странные» у нее звучало как уголовная статья. — Улыбаются, как роботы. Эта Мелания… у меня бы лицо онемело от такой улыбки.

— Я же говорила, не стоит сюда ехать, — сказала я ровно.

Мика обернулась. Ее глаза горели азартом, который я видела у нее перед каждой авантюрой.

— Нет, Релл. — Она подошла ближе. — Это стоит любых усилий. Ты видела эти бумаги? «Духовная тайна Общества». Ты слышала этот щебет Лины? «В Вотиве…» и тишина. Здесь пахнет отнюдь не капустой, а большими, жирными деньгами и большой, жирной ложью.

Она поправила полоску платья, её пальцы дрожали от нетерпения.

— И ты тут, — она ткнула пальцем в мою грудь, — только потому, что мы вскроем этот гнойник. Я — на передовой, со своим блогом. Ты — с этими своими… наблюдениями. Ты все видишь. Все эти их микродвижения, ложь в уголках глаз. Твоя работа — заметить щель, моя — всунуть в неё лом.

Она уже строила нарратив: две смелые женщины против системы, где меня использовали как инструмент.

— «Проводник» придет завтра, — сказала я, меняя тему. — Как думаешь, кто?

— Один из этих послушников-зомби. Да и неважно. — Она подошла к зеркалу, резким движением нанося помаду ярко-красного цвета. — Я его разговорю обязательно. А сейчас начну с Ирмы и её болтливой дочери. Информация есть информация.

Она повернулась ко мне, в законченном образе борца за правду в черном платье и с кровавым ртом.

— А твоя работа сегодня — смотреть и запоминать. И не выглядеть, как профайлер, ради всего святого. Ты тут хореограф, рассказывай про танцульки, можешь даже мелкой показать пару па, главное, чтобы её рот был открыт и рассказывал все про их жизнь.

Внизу позвонили в колокольчик — знак, что ужин подан.

— Поехали, — сказала Мика, и её лицо снова озарилось той же вымученной, жадной улыбкой, которую она только что презирала в других. Она уже играла свою роль.

Я кивнула, отстранилась от косяка. Мы вышли в коридор.

10 декабря, Мегаполис

История банальна до абсурда, как сценарий дешевого триллера, который сам себя пародирует.

Мика позвонила мне за месяц до этого без «привет, как дела», сразу в лоб, с хрипотцой в голосе от адреналина и, вероятно, дешевого вина.

— Релл, слушай. Я взялась за новое расследование. Ты не представляешь, там Пушка-Бомба!

Ее канал тру-крайм «Мика в деле» тогда набирал популярность. Людям нравилось смотреть, как эта яркая, почти истеричная девушка копается в старых полицейских протоколах и строит конспирологические теории. Она нашла свою нишу: правда как шоу или шоу как правда. Разницы уже не было, её манера и связи давали зрителю то, чего он жаждал: раскрытие дела, пусть даже не официальное.

— Люди массово едут жить в этот город, Вальтерсхольм. Продают квартиры в столице, бросают работу. И всё потому, что видели там Чудо. С большой буквы, да. Деньги текут рекой в их фонд. А какое чудо — никто не знает. Ни одного описания. Только восторженные отзывы и пустые глаза. Это же готовая секта! Мошенничество в особо крупных масштабах! Сенсация!

Она говорила задыхаясь. Я слышала, как стучит её клавиатура на заднем плане. Она уже гуглила, уже копировала ссылки, уже строила в голове сюжет.

— Ты же профайлер, — выпалила она. — Ты мне нужна. Поедем туда, и ты будешь наблюдать, ловить их на вранье, на микровыражениях, на всей этой… ерунде, которую ты читаешь как книгу. Мы вскроем эту бочку с дерьмом.

Тишина с моей стороны была долгой. Я смотрела в окно своей квартиры, на дождь, заливающий крыши столицы. Два года я не касалась ни одного профиля. Не открывала учебники. Не позволяла себе анализировать прохожих на улице — это превращалось в навязчивую идею, в тихий ужас.

— Я этим сто лет не занималась, — сказала я. — И я крайне плохой профайлер, Мика. Меня никуда не взяли, если ты не помнишь.

Я произнесла это без эмоций, как констатацию профессиональной смерти. Провал на финальном экзамене в академии. «Кандидат Леру демонстрирует блестящие аналитические способности, но полное отсутствие эмпатического фильтра и склонность к деструктивным выводам, что делает ее непригодной для практической работы в органах». Сухая строчка в заключении — и мой приговор. Я и сама не знала, видела ли я слишком много и слишком глубоко или, наоборот, не видела ничего.

Я ушла в хореографию, мою страсть детства. Танец давался легко, и, благодаря более простым правилам я устроилась в школу танца и порхала, как бабочка.

— Ой, не гони, — отмахнулась Мика. — «Не взяли» — это их проблемы. У тебя глаз-алмаз, и я тебе денег дам, у меня есть спонсор. Я уже всё обдумала.

«Спонсор». Чиновник, которого она держала на крючке. Она не сказала этого, но я знала. Всё в её жизни имело цену и источник финансирования.

— Зачем тебе я? — спросила я. — Сними всё на скрытую камеру, смонтируй, обвини их в чём угодно. Ты же это любишь.

— Потому что они не будут врать камере, — ее голос стал жестче. — Они будут врать тебе, нагло и в лицо, а ты это увидишь. Мне нужны не просто факты, мне нужны их трещины. Ты укажешь мне на них, а я в них влезу. Наша гениальная команда: детектив и психолог!

— А если там и правда чудо? — спросила я просто из вредности. Чтобы услышать её взрыв.

Он последовал незамедлительно.

— Чудо?! Релл, да очнись! Чудес не бывает! Бывают манипуляции, гипноз, вещества в воздухе, черт знает что! Но не чудо. Мы с тобой живем в одном мире, помнишь? В мире, где хорошие парни дохнут первыми, а всякая хтонь вроде Уотсона строит себе культ личности на ровном месте.

— Я в деле! — сказала я.

За десять лет знакомства Мика хорошо знала одну мою слабость — ту самую «склонность к деструктивным выводам».

Вальтерсхольм, если отбросить азарт Мики, и правда оказался интересным.

Я изучила историю Тома Уотсона после того, как согласилась. Нельзя анализировать систему, не зная её создателя.

Картина была кристально ясной и оттого абсурдной. Типичная мечта обывателя: человек-успех, миллиардер, филантроп. Его фонды спонсировали всё: от лечения редких болезней до арктических экспедиций. Научная сфера обожала его — он был тем редким меценатом, который вникал и задавал умные вопросы. Говорили, у него было чутьё на гениев. Он находил их в подвальных лабораториях и вытаскивал на свет, давая деньги, оборудование, свободу.

А потом — щелчок.

Как по команде, он закрыл почти весь бизнес, ушёл со всех постов, купил клочок дикой земли на краю географии, где туман съедает горизонт, и построил город Вальтерсхольм.

И это был только первый акт. Второй оказался радикальнее. После открытия города Уотсон не стал его мэром, отцом-основателем, царем-батюшкой. Он ушел почти в монастырь, заперся в своей резиденции на острове Вотива с кучкой послушников. Стал отшельником в собственном парке развлечений.

Общественность гадала. Журналисты лизали стекла его бронированных машин. Психологи на телешоу ставили диагнозы: выгорание, экзистенциальный кризис, раннее слабоумие.

Но все, кто хоть что-то знал, шептали одно имя: Марк Дельгато.

Смерть его друга, его главной находки и его alter ego в науке.

Дельгато был не просто ученым, он был гением своего рода. Тихим, помешанным на генетике. Он не создавал коммерческие препараты, он изучал саму ткань жизни. Как ее чинить. Как улучшать? Его институт был легендой и одновременно черным ящиком. Официально — фундаментальные исследования. Неофициально же ходили слухи о военных заказах, о работах на грани биоэтики, о клонах овец и не только овец.

Уотсон был его ангелом-хранителем, щитом от мира, который хотел либо приватизировать Дельгато, либо уничтожить. Опасный симбиоз: мозг и кошелек.

А потом Дельгато умер. Официально — несчастный случай в лаборатории. Взрыв, пожар. Тело, как водится, опознать было почти невозможно. Все закрылось: лаборатории, проекты, данные. Всё закончилось. Наступила тишина, густая, как после реального взрыва.

И в этой тишине, как гриб после дождя, вырос Вальтерсхольм. А затем — слухи о Чуде.

Хронология была безупречной. Смерть творца. Уход покровителя в затворничество. Появление нового творения — города, а затем и феномена.

Логика напрашивалась сама собой: что, если Уотсон не сошел с дистанции? Что, если он просто сменил поле деятельности? Раньше он вкладывался в гениев и их идеи, теперь он вложился в самого себя, в создание другого рода реальности — религиозной, где он — пророк. А смерть Дельгато стала финальным толчком, точкой невозврата.

Я не верила в чудеса. Я верила в причинно-следственные связи и последствия.

Мика кричала о секте и деньгах и копала на уровне финансовой пирамиды.

Но я смотрела глубже. Уотсон явно строил не город! А Чудо, которое там показывали, было либо гениальным мошенничеством, либо чем-то таким, от чего у меня, «крайне плохого профайлера», похолодеет кровь. Потому что любые чудеса всегда что-то меняют, и никогда — к лучшему.

Глава 2. Без обратного билета

15 января, Вальтерсхольм

Стол ломился от сытной еды: тушеное мясо с кореньями, соленые грибы, темный хлеб.

За ужином собрались мы, Лина, Ирма и её муж, молчаливый, крупный мужчина по имени Эрик. Он больше резал хлеб и жевал, чем говорил.

Мика играла свою роль с размахом. Она нахваливала мясо, закатывала глаза в экстазе, требовала рецепт. Её энтузиазм был настолько громким, что становился подозрительным. Но Ирма и Лина, казалось, не видели подвоха. Они светились, принимая комплименты как должное.

— Просто рай на земле, — вздохнула Ирма, оглядывая свою столовую, как королева владения. — Тишина и покой, а люди какие добрые. Ни суеты, ни злобы.

— Но как устроена жизнь? — не отставала Мика, откладывая вилку. — Ну, я понимаю, что рай, но ведь должны быть правила? Управление? Охрана? Кто решает, кто может сюда переехать? Куда идут деньги?

Вопросы оказались слишком острыми, как нож для мяса. Эрик перестал жевать на секунду. Ирма лишь мягко улыбнулась, как взрослый, отвечая на детский вопрос о том, откуда берутся дети.

— Решает Община, дорогая, нет полиции или службы безопасности, и нет преступлений — лучший уклад жизни.

— А если случится преступление?

— Если случится что-то вопиющее, всегда есть наёмники. Всё открыто и честно. Деньги идут на развитие, на поддержку новых жителей, на связь с Вотивой. — Она сказала это так, будто перечисляла пункты из катехизиса. — Мы живем по принципу взаимопомощи: если тебе нужна помощь — соседи придут, если у тебя есть излишек — поделишься.

— А в Вотиву можно? — вклинилась я, спокойно разминая хлебный мякиш. — Просто так, посмотреть?

Наступила короткая пауза, Лина заерзала на стуле, а Ирма обменялась взглядом с мужем. Первая заминка за весь вечер.

— В Вотиву только по приглашению, — сказала Ирма, и её улыбка стала чуть более официальной. — Там особое место, это дом Тома, как наш дом. Вы же не вламываетесь в чужие владения без разрешения.

— А Чудо? — не унималась Мика, наклоняясь вперед. — Вы его видели? Настоящее?

Лина не выдержала. Ее лицо вспыхнуло восторгом.

— О да! Я не могу описать. Это…, — остановилась она и обернулась на мать, ища разрешения, — это чудо. Оно такое чудесное, невероятное. Чудо, одним словом, — пролепетала несвязно она.

Но говорила искренне, без капли лжи. Это были заученные эмоции, переданные ей, как эстафетная палочка. Она верила в то, что должна чувствовать.

— А что именно происходит? — продолжала копать Мика. — Вы подходите к источнику? Вам что-то говорят? Дают выпить? Что?

Ирма положила руку на руку дочери. Успокаивающий, твердый жест, означающий «стоп».

— Чудо не описывают, милая, — сказала она твердо. — Его переживают. Каждый по-своему.

В комнате повисло напряжение. Эрик снова принялся за еду, демонстративно громко пережёвывая. Сигнал: разговор окончен.

Мика откинулась на спинку стула. На её лице промелькнула досада, быстро скрытая новой улыбкой.

— Конечно, простите моё любопытство. Журналистская привычка — всё разведать.

— Мы это ценим, — сказала Ирма. — Но здесь некоторые вещи ценятся выше сенсаций, например, покой.

Ужин продолжился, но атмосфера изменилась. Мика переключилась на расспросы о местных ремеслах. Ирма и Лина снова размякли, радостно рассказывая о гончарной мастерской и ткацком кружке. Рай вернулся, но теперь я видела его границы. Они были невидимыми, как стеклянная стена: стукнешься лбом — только когда попробуешь пройти.

Я молчала, наблюдая. Эрик молча ел. Ирма — милая, душевная женщина, мягко направляющая всё в нужное русло. А Лина — искренний продукт системы и её лучшая реклама.

Чудо было запретной темой. И, скорее всего, потому что оно и вправду существовало!

Мика была чуть раздражена, получив отпор.

Я отпила воды.

Мы доели почти в тишине.

После ужина Мика зашла в мою комнату и захлопнула дверь. В её глазах стояла ярость, приправленная отчаянием. Она выдохлась за столом, играя в милую любопытную дуру; она выложилась по полной, а награда оказалась нулевой.

— Ну? — выпалила она, сбрасывая туфли. — Что у тебя там, гений наблюдения? Видела их «микровыражения»? Уловила «трещины»?

Я сидела на кровати, прислонившись спиной к стене.

— Видела. Эрик молчит, и это его основная функция. Ирма играет дипломата, и её улыбка сразу исчезает, когда вопросы касаются сути. Лина — истинно верующая. Она точно не лжет.

— Хреново, — проворчала Мика, падая в единственное кресло. — Идиллическая, патриархальная система, бла-бла-бла. Ничего конкретного! Только «чудо» и «покой». Черт, да они как секта для продвинутых! Никакой полезной информации.

Она схватила подушку с кровати, прижала к груди, будто это был тот самый «лом», которым она хотела всё вскрыть, а он оказался картонным.

— Может, дожмёшь спонсора? — спросила я спокойно.

Мика фыркнула, и в этом фырканье прозвучала вся её горечь.

— Дожму? Я его уже дожала до позвоночника, — она отбросила подушку. — Я ему угрожала, что отправлю жене все его «маленькие увлечения»: фото, переписки, счета. Полностью разрушу его карьеру, семью, всё. Он согласился и договорился с Уотсоном о моём визите. О «комплиментарном интервью». Типа, приедет хорошая журналистка, напишет о вашем прекрасном проекте.

Она замолчала, глядя в потолок.

— И то, что я хочу все это перевернуть и превратить в разоблачение — пока большой секрет даже для него. Он думает, я приехала за славой и деньгами от хвалебной статьи.

Она повернулась ко мне, и в её глазах читалась та самая опасная, отчаянная решимость, которая заставляет людей прыгать с крыш.

— Если он узнает, что я на самом деле копаю под Уотсона, он отключит финансирование ипопытается меня заткнуть навсегда. Этот чиновник не шутит. У него связи.

— Мы всего день тут, столько еще предстоит. Выведаем, что за чудо, и будем отталкиваться от этого! — попыталась успокоить её я.

За окном царила абсолютная, давящая темнота Вальтерсхольма, словно мы были последними людьми на планете.

Я смотрела на Мику. Эта взрывная, непредсказуемая девушка, которая шантажировала своего любовника, чтобы получить билет в ад, действительно была расстроена. Её авантюра напоминала русскую рулетку, и она поставила на кон не только себя. Теперь, связавшись со мной, она поставила на кон и меня.

— Мика, мы же троянский конь, которого впустили по ошибке, — сказала я медленно, подбирая слова, как осколки. — И, если кто-то поймет, что внутри не подарки, а солдаты, они сожгут коня вместе с нами. А твой спонсор будет лить на нас керосин. Комплиментарное интервью — не самый плохой вариант!

Мика усмехнулась.

— Красиво сказано, профайлер. Почти поэтично. Испугалась?

Я не ответила. Страх был слишком примитивной эмоцией для того, что я чувствовала. Это было холодное, ясное осознание тупика. Мы попали в ловушку, и выходов было два: либо играть по их правилам до конца, надеясь найти лазейку, либо поджечь все к чертям, как это всегда делала Мика.

— Завтра будет проводник, — напомнила я. — Нас поведут на экскурсию. Это наш шанс. Постарайся не давить, как за ужином. Смотри и слушай, будь идеальной гостьей!

— Чтобы они расслабились, — кивнула Мика. Она уже строила новый план. — Чтобы показали больше, чем нужно. Да, я поняла. Я буду паинькой. Самой милой, самой восхищенной журналисткой на свете.

Она встала, потянулась, но тень в глазах выдавала напряжение.

— Ладно. Спокойной ночи, Релл. Спи и набирайся сил. Завтра мы идем в самое логово. Посмотрим на их «богатства и дары». — Она замерла у двери. — И, Релл… спасибо, что не сдала меня ещё там, в городе.

Она вышла, не дожидаясь ответа.

Я осталась одна и подошла к окну. В темноте ничего не было видно, только моё отражение в стекле.

16 января, Вальтерсхольм

Утром пришел проводник — молодой парень, лет двадцати с небольшим. Он стоял на пороге, и первое, что бросалось в глаза, — ярко-синяя шапка, кричащая, как вспышка в черно-белом мире Вальтерсхольма. Она выдавала в нем что-то озорное, остаточное, еще не стертое системой. Под ней: забавная стрижка, выбритые виски, непослушные темные пряди. Одет он был во всё черное: куртка, штаны, грубые ботинки. Форма, но с элементом личного бунта.

— Я Лукас. Готов вас сопроводить, — сказал он равнодушно, без сладости Мелании или душевности Ирмы.

Ирма тут же материализовалась рядом с корзинкой, от которой пышно пахло корицей и теплым тестом.

— Это мальчикам передай, — сказала она, суя корзинку Лукасу. Обычная пищевая цепочка: хозяйка кормит проводника, проводник кормит «мальчиков» в резиденции. Система взаимных услуг, и ничего бесплатного.

Завтрак она нам не предложила. Намек ясен: вы уже в пути, уходите.

— Идем, — сказала Мика, энергично натягивая куртку. Её глаза блестели нетерпением. Она была готова к экскурсии, к сбору фактов, к проникновению в логово.

— Вы так идете? — голос Ирмы прозвучал с легкой тревогой. — Просто в одежде, без вещей?

Мика замерла. Я почувствовала, как холодная игла внимания вонзается мне в основание черепа.

— Ну, мы вернемся, — сказала я, прежде чем Мика успела что-то ляпнуть.

Лукас посмотрел на нас. Его взгляд скользнул по нашим небольшим сумкам, оставленным в углу прихожей.

— Планы чуть изменились из-за погоды, — сказал он, и его тон не оставлял места для вопросов. — Вы останетесь в резиденции. Берите всё, с чем приехали.

— Хорошо, сейчас загрузим в машину и поедем, — согласилась Мика.

— Мост не предназначен для машин, это пешеходная зона, машину можете оставить тут!

Мой мозг — профайлер, этот ненавистный, беспощадный механизм, мгновенно проанализировал ситуацию: план изменился без предупреждения, нас мягко, но настойчиво отрезают от гостевого дома, от нашего единственного «нейтрального» места, и лишают пути отхода — без машины далеко не убежать.

Мика промолчала. Она смотрела то на Лукаса, то на Ирму. Ее азарт сменился настороженностью, почти животной. Она тоже почуяла ловушку.

Ирма улыбалась, явно всё знала.

— Да… конечно, — наконец выдавила Мика, стараясь, чтобы в голосе звучала лишь лёгкая досада. — Погода и впрямь нелётная. Сбегаем за сумками.

Мы поднялись наверх. В коридоре, за закрытой дверью, Мика схватила меня за локоть.

— Ты поняла? — прошипела она. — Нас затягивают внутрь.

— Да, — коротко ответила я, вырывая руку. — Меньше свидетелей, больше контроля. Теперь мы застрянем в Вотиве на неопределённый срок.

— Твою мать, — выдохнула Мика. Она бесилась, её план «быть паинькой» летел к чертям, потому что правила игры только что поменяли за её спиной. — Ладно, будем осторожнее.

Мы схватили наши вещи.

Когда мы спустились, Лукас всё так же стоял у двери, держа корзинку с булочками. Его синяя шапка казалась теперь не символом озорства, а одиноким маяком в тумане новых правил.

— Готовы? — спросил он.

Мы кивнули.

Ирма помахала нам с порога, улыбка застыла на её лице, как маска. «Возвращайтесь» — она так и не сказала.

Мика, прежде чем окончательно оторваться от цивилизации в лице гостевого дома, рванула к нашей машине, припаркованной у забора. Она вытащила оттуда еще одну спортивную сумку, набитую неизвестно чем, и с силой сунула её Лукасу.

— Понесёшь, — сказала она, ожидая, как он отреагирует на грубость.

Лукас лишь молча взял сумку, добавив к корзине с булочками. Его лицо не выразило ничего.

Мост Понс Ангастас оказался длинным и очень узким. Двоим на нём с трудом можно было развернуться. С одной стороны перил не было, только низкий, чисто символический бордюр. Конструкция из серого бетона и металла местами поросла инеем. Внизу чернела вода, скованная по краям коркой грязного битого льда. Ветер здесь был злее, пронизывающий, со свистом пролетавший сквозь металлические балки.

Мика съежилась, кутаясь в куртку. Её губы посинели. Я тоже чувствовала, как холод пробирается сквозь все слои одежды, но держалась ровно. Лукасу, казалось, было всё нипочём. Он шагал в своей черной куртке впереди, как робот, лишь ярко-синяя шапка полоскалась на ветру — единственное цветовое пятно в этой серой палитре.

Мост был длиной целых пятьсот метров. С каждым шагом гостевой дом, Ирма, весь этот бутафорский «рай» становились меньше, туманнее, нереальнее. А впереди, из тумана, вырастали темные очертания острова и зданий Вотивы.

— Его строил Уотсон? — крикнула Мика поверх ветра.

—Да, — бросил Лукас через плечо, не оборачиваясь.

—Почему такой узкий? Не легче было для машин сделать?!

Лукас на секунду замедлил шаг.

—Я не архитектор, — сказал он.

Я поймала эту фразу. Он не сказал «не знаю». Он отгородился профессией, о которой, скорее всего, не имел никаких знаний. Парню было лет двадцать, от силы. Город основали пять лет назад, а значит, Уотсон строил всё это, когда Лукасу было пятнадцать. О каком университете и о проектировщиках мостов могла идти речь? Правильно, ни о каких!

— А почему так называется? — спросила я, чтобы заполнить гул ветра и посмотреть на его реакцию. Понс Ангастас. Звучало как латынь или исковерканное что-то.

Лукас на этот раз обернулся.

—Мост Узкий, — перевел он просто, как будто это было очевидно. — Так мистер Уотсон назвал. Он же правда узкий.

Мика фыркнула, но фырканье унёс ветер.

Мы шли дальше. Шаги отдавались глухим эхом в металлическом чреве моста. Сумка в руке Лукаса тяжело раскачивалась. Корзина с булочками источала призрачный, нелепый запах дома и уюта, который мы оставили позади.

Я оглянулась. Берег с городом почти скрылся в рваных клочьях тумана, словно его и не было. Только этот мост, уходящий в никуда, и впереди — Лукас в его синей, одинокой, бунтарской шапке, ведущий нас прямиком в пасть к Тому Уотсону и его Чуду.

Мост закончился так же внезапно, как и начался. Один шаг — и под ногами вместо звонкого металла оказалась массивная плитка, уложенная с безупречной геометрией. Туман здесь был гуще, он приглушал звуки, делая мир ватным и нереальным.

Впереди, в серой дымке, вырисовывалось огромное здание. Нечто среднее между монастырем и современным особняком: прямые линии, темное стекло, местами прорезанное светом. Ничего лишнего.

У самого конца моста нас уже ждали.

Пятеро парней выстроились в линию, как почетный караул. Все примерно одного возраста с Лукасом, одеты похоже — темная практичная одежда, но без его синей шапки. Лица молодые, чистые. Каждый, как только мы подходили, застенчиво улыбался и называл свое имя.

— Севастьян.

— Ивар.

— Теренс.

— Ильяс.

—Давид.

Их глаза скользили по нам быстро, чтобы не показать излишнего любопытства.

Лукас молча передал корзинку одному из них, Давиду, а сумку Мики — Ильясу.

— Замерзли, — констатировал Севастьян, его улыбка стала чуть теплее, почти сочувственной. — Сейчас пройдем к огню и согреем вас.

Мы двинулись по плиточной дороге к зданию, окруженные молодыми людьми. Они шли синхронно, как в групповом танце.

Мика шла рядом со мной, её взгляд метался, считывая обстановку. Я видела, как её мозг пытается все классифицировать, и она не выдержала.

— Сколько вас тут живёт? — спросила она Севастьяна, который шёл ближе всего.

— Шестнадцать. И мистер Уотсон, — ответил он без колебаний.

— Мужицкий дождь, — просто вырвалось у Мики. Глупая, бытовая фраза, сорвавшаяся с языка от напряжения и абсурдности ситуации: нас встречает отряд одинаковых молодых мужчин в глуши, на краю света.

Парни переглянулись. На их лицах промелькнуло непонимание, а затем — легкая, смущенная усмешка. Они не поняли отсылки или поняли, но не знали, как на неё реагировать. Их мир, очевидно, был лишён таких грубых, «мирских» выражений. «Мужицкий дождь» не вписывался в их словарь.

Лукас, шедший впереди, обернулся.

— У нас тут свои определения для погоды, — мягко, но твердо сказал Севастьян. — Это снег, а не дождь.

Мы с Микой переглянулись и усмехнулись, понимая, что никто ничего не понял, но продолжили путь, закрыв тему.

Массивные двери из тёмного дерева бесшумно открылись перед нами, пропуская волну приятного тепла.

— Добро пожаловать в Вотиву, — сказал Севастьян, пропуская нас вперед. Его голос прозвучал торжественно.

Я бросила последний взгляд назад, на мост, исчезающий в тумане, и вошла внутрь.

Внутри оказался просторный холл, похожий на лобби дорогого минималистичного отеля где-нибудь в Скандинавии. Высокие потолки, приглушенный свет, запах дорогого одеколона и чистоты.

Мягкий диван угловой формы, обтянутый тканью цвета мокрого асфальта. Камин — длинная горизонтальная ниша в стене, где ровно горели керамические дрова. Телевизор с тонкой, почти невидимой рамкой был вмонтирован в стену над камином. На экране тихо сменялись абстрактные пейзажи: туман над водой, снег на ветвях, плавное течение реки.

Через широкую арку виднелся вход в столовую, а за ней дверь на кухню. Длинный стеклянный стол, дорогие стулья.

Интерьер был выдержан в мягких серых тонах, с вкраплениями тёмного дерева и чёрного металла. Очень стильно. Здесь не было ничего случайного, личного, накопленного. Каждая вещь, каждый оттенок говорил о тотальном дизайнерском контроле.

Парни молча разошлись так же бесшумно, как и появились, растворившись в серых тонах интерьера. Лукас снял свою синюю шапку, и без неё сразу стал похож на остальных — частью серой массы. Он кивнул нам в сторону дивана.

— Присядьте, обогрейтесь. Мистер Уотсон присоединится к вам позже. Сейчас вас разместят, — его тон был вежливым, но отстраненным.

Мика плюхнулась на диван, развалившись с демонстративной небрежностью, которая выглядела кощунством с её стороны. Она провела рукой по ткани.

—Дорого-богато, — проворчала она себе под нос, но достаточно громко, чтобы я услышала. — На какие шиши? На пожертвования идиотов?

Я села рядом, держа спину прямо. Мое тело инстинктивно сопротивлялось этой навязанной расслабленности.

Мы сидели и смотрели, как на экране бесшумно сменялись пейзажи. Бесконечный, бесшумный, идеальный цикл.

Шаги по лестнице прозвучали не сверху, а сбоку, из темного проема, который я раньше не заметила.

Он вошел в светлую зону холла, и картинка снова перевернулась.

Парень был вызывающе красив. Белокурые волосы, уложенные слегка небрежно, обтягивающий черный свитер, подчеркивающий худощавое, но подтянутое телосложение, и пирсинг — тонкая серебристая штанга в углу нижней губы. Он был иконой стильного, немного циничного урбаниста, затерявшего в этой пустыне минимализма. Он выглядел как самый неподходящий человек в этом месте.

— Я Адам, — сказал он, и в его голосе не было ни тени застенчивости. — Лучшие комнаты готовы.

Его взгляд скользнул по Мике — оценивающе, без тени того подобострастия или настороженности, что были у других. На мне он задержался чуть дольше. В его светлых глазах, холодных и внимательных, читался неподдельный интерес.

— Все парни живут на втором этаже, — он махнул рукой куда-то за спину. Жест был легким, почти пренебрежительным. — Но вас поселим на третьем. Чтобы никто не мешал.

Он сделал паузу, дав нам прочувствовать двойной смысл и особые условия для особых гостей, которых нужно держать подальше от стаи.

— Если что-то нужно — одежда, средства гигиены — все вам выдадим, — он подчеркнул «выдадим». — Вы можете отдохнуть до обеда. А после ужина будет встреча с отцом.

Мика, которая до этого момента молча переваривала обстановку, не выдержала. Ее внутренний манометр давления достиг критической отметки. Вся её тактика «быть паинькой» испарилась перед этим насмешливым, пирсингованным воплощением всего, что она ненавидела — холодной, контролируемой уверенности.

— Встретится? — она сделала шаг вперед, ее голос зазвенел фальшивой, журналистской живостью, которую она включала для камер. — Отлично! А можно заранее знать тему, чтобы подготовиться? Или это будет импровизационная беседа? И где проходит эта встреча? Здесь, у камина? И почему именно третий этаж, а не тоже второй? Чтобы мы действительно никому не мешали? Или чтобы нам никто не мешал? Это ведь разница, правда?

Она выпалила вопросы скороговоркой, не давая ему вставить слово, пытаясь захватить инициативу и сбить его с этой холодной, уверенной позиции. Её глаза горели азартом боя.

Адам слушал, не двигаясь. Его лицо оставалось непроницаемым, лишь в уголках губ, рядом с пирсингом, дрогнула едва уловимая гримаса лёгкого раздражения, быстро подавленного. Он выглядел так, будто наблюдал за надоедливой, но неопасной мухой.

Когда Мика закончила, в тишине холла на секунду повисло только шипение ненастоящего огня.

— Тему определит отец, — ответил Адам с ледяной вежливостью, которая была острее любой грубости. — Место определит отец. Что касается этажа, — он медленно перевёл взгляд на меня, будто ища более адекватного собеседника, — здесь любят порядок. Гости — на третьем. Семья — на втором. Персонал — на первом. Всё на своих местах. Это помогает избежать недоразумений.

Он сказал «недоразумения», но было ясно, что имел в виду «проблемы».

— Лукас! — позвал Адам, не повышая голоса.

Лукас появился в арке, ведущей в столовую, словно стоял там всё это время на дежурстве.

— Покажи дамам их комнаты, — сказал Адам и, кивнув нам уже чисто формально, развернулся и пошел прочь. Его шаги снова застучали по лестнице, на этот раз вниз, в подвал.

Мика смотрела ему вслед, сжав кулаки. Её щеки горели от злости и беспомощности. Она пыталась вскрыть его, как консервную банку, а он оказался тефлоновым.

Лукас жестом пригласил нас следовать и повел за собой на третий этаж.

Глава 3. Разлив

Комната оказалась прекрасной, если твоя эстетика — стерильная красота санатория для элиты. Всё было выдержано в том же стиле: светлое дерево, серый текстиль, безупречные линии. Ничего лишнего. Даже картина на стене была абстрактным пятном серо-голубого цвета, сливающимся со стеной.

Мика, войдя в комнату, громко заявила, что «эта цирковая хрень» её вымотала, и она идёт спать. Дверь захлопнулась. Я слышала, как она ворочается, пытаясь обжить это нежилое пространство своим хаосом.

Я тоже хотела прилечь. Сбросить напряжение с плеч, с глаз, с того самого внутреннего профайлера, который без остановки сканировал каждую деталь, каждую интонацию. Но сон не шёл. Он был где-то там, за толстым стеклом тревоги.

Я встала. Босиком прошлась по прохладному полу к двери, ведущей в ванную комнату, и открыла её.

Здесь стиль был другим. Роскошь прорывалась наружу: большая угловая ванна из тёмной, почти чёрной матовой дорогой керамики. На контрасте со светлыми стенами она выглядела как дыра в полу, портал куда-то. Раковина и смеситель — матовый чёрный металл сложной, футуристичной формы. Всё это стоило безумных денег и было безупречно чистым, как будто им никогда не пользовались.

Я потрогала край ванны. Керамика была холодной и идеально гладкой. Ни пылинки, ни развода. Как в музее современного искусства, где экспонат под табличкой «Не прикасаться».

Я повернула массивный рычаг смесителя. Он подался бесшумно, с идеальным сопротивлением. Сначала полилась ледяная вода, чистая, без запаха. Потом, с небольшой задержкой, горячая. Пар начал стелиться над черной гладью. Я не стала добавлять пену или масло — их не было в поле зрения, и просить у Лукаса «средства гигиены» для ванны казалось унизительным.

Я наблюдала, как пар заволакивает холодное зеркало, стирая мое отражение. Сняла с себя одежду, оставшись в нижнем белье, и пока ванна набиралась, я вернулась в комнату и достала телефон.

На прикроватном столике в простой деревянной рамочке стояла аккуратная табличка. «Wi-Fi: Votiva. Пароль: letmeinplease». Я подключилась. Сеть поймалась мгновенно, сигнал полный. Иконка загорелась уверенной галочкой.

Я открыла браузер. Строка поиска зависла. Кружок загрузки просто вращался, не подключаясь. Страница не открылась. Попробовала мессенджер — то же самое. Карты, почта — белый экран или бесконечное ожидание. Сеть была иллюзией: подключение есть, а доступа нет.

Я выключила Wi-Fi, перешла на мобильную сеть. Одна полоска. Страницы снова не грузились, иконка телефона была активна только для звонков. Старый добрый аналоговый способ связи, который не заблокировать простым файрволом. Они контролировали данные, но, видимо, сочли голосовые вызовы достаточно безопасными. Или просто не могли отключить их физически.

Я просмотрела контакты и остановилась на имени: Кевин. Единственная ниточка, связывающаяпрошлое с настоящим. Друг по несчастью. Брат погибшего, который теперь носил форму и тихо ненавидел меня за то, что я выжила, когда его брат — нет. Наша связь была вынужденной, пронизанной взаимными упреками и странной ответственностью. Но он был там, снаружи, и только он знал, куда и зачем я поехала.

Я нажала кнопку вызова. Гудки прозвучали странно и с эхом, будто сигнал пробивался сквозь толщу воды.

— Алло? — его голос был грубоватым.

— Кевин, мы приехали в… — я запнулась на секунду, мой взгляд упал на серые стены, на идеальный порядок, — …в место. Ты знаешь, что делать.

Я не сказала «помоги» или «спаси». Наш код был прост: если я звоню и говорю эту фразу, значит, все идет не по нашему хлипкому, авантюрному плану с Микой. Значит, нужен внешний наблюдатель. Человек, который отметит дату и время и начнет задавать вопросы, если мы пропадем.

На той стороне наступила пауза. Я слышала, как он перекладывает трубку, отдаленные звуки офиса, клацанье клавиатуры.

— Всё хорошо? — спросил он наконец, с профессиональным, полицейским интересом. — Ты уже адепт секты? Пьёшь их нектар и веришь в чудо?

Его язвительность была предсказуемой защитной реакцией. Ему было проще злиться, чем признать, что он волнуется. Или что я снова полезла туда, куда не надо, как и в тот раз.

— Нектар ещё не предлагали, — ответила я ровно, игнорируя укол. — Wi-Fi есть, но интернета нет. Мобильная связь — только звонки. Нас разместили в главном здании. Изолированно. Сегодня будет встреча с основателем.

Я говорила коротко, сухо, как доклад, давала ему факты, а не эмоции. Эмоции он всё равно не принял бы.

— Изолированно, — повторил он. — Релл, если там что-то такое, если почувствуешь, что что-то не так, хватай свою истеричную подружку и вали оттуда. Мост, машина, и к чёртовой матери. Понимаешь?

— Понимаю, — сказала я, глядя на свою дверь. Прочная, деревянная и без ключа снаружи. «Если что-то нужно — все вам выдадим». Включая, видимо, разрешение на выход. — Но пока всё в рамках… гостеприимства.

— Гостеприимства, — он фыркнул. — Ладно. Я занёс в журнал твоё местоположение, оно еле-еле ловится, но ловится. Остров, да? Я записал. Через сорок восемь часов без весточки начну шевелиться. Раньше — не могу, формально нет повода. Ты же вроде как по своей воле там.

«По своей воле». Да, я сама согласилась на эту авантюру. Сейчас это ощущалось как самое глупое решение в моей жизни.

— Спасибо, Кевин.

— Не за что, — отрезал он. — Береги себя. Ради него.

Он положил трубку, не попрощавшись. «Ради него». Всегда этот последний удар. Напоминание о моем долге, о вине, которая висит на мне, как свинцовый плащ.

Я опустила телефон. Гул в трубке сменился гулкой тишиной комнаты. Звонок не принес облегчения, а только подчеркнул нашу изоляцию. Кевин был где-то там, в столице, с ее шумом и бюрократией. Он мог «шевелиться» через двое суток. За двое суток в этой стерильной, контролируемой среде могло произойти что угодно.

Я положила телефон обратно на тумбочку, рядом с рамочкой с паролем от сети-призрака, и прилегла на кровать. Просто упала на спину, положив руку на лоб, прикрыв глаза. Давящая усталость накрыла с головой. Мир сузился до темноты под веками, до звука собственного дыхания и далекого, почти неслышного гула тишины.

Казалось, прошла минута. Может, две.

Глухой, но настойчивый стук в дверь вернул меня в реальность. Я открыла глаза. Потолок был все тем же серым полотном. Свет из окна стал другим — более ярким.

Я поплелась к двери, ноги были ватными. Не глядя, повернула ручку и открыла.

В проёме стоял парень. Высокий и красивый, не такой, как Адам. Его красота была другой: хрупкой, почти болезненной и оттого леденящей.

Лицо овальное, с четкими, но не резкими скулами и высоким, чистым лбом. Глаза — светло-серые, почти прозрачные, как осколок льда, сквозь который видно пасмурное небо. Взгляд был прямым, но немного усталым.

Длинные, темно-каштановые, чуть волнистые волосы ниспадали чуть ниже шеи. Они выглядели мягкими, но были собраны небрежно, как будто ему всё равно на свою причёску.

Он был одет, как все тут, в темное, но на нём это сидело как вторая кожа. Он казался смущённым и недовольным одновременно. Лёгкий румянец на скулах, чуть опущенные ресницы и едва сжатые губы подчёркивали скулы.

— Я пройду.

Прежде чем я успела что-то сказать или отступить, он, без спроса, плавным, уверенным движением убрал мою руку с ручки двери. Его холодные пальцы коснулись моей кожи лишь на миг. Он аккуратно отстранил меня и прошел в комнату.

Я обернулась, ошеломленная. Его внимание было приковано к открытой двери ванной. Он уверенно прошел туда и замер на пороге.

Только тогда я увидела и услышала тихий, настойчивый звук льющейся воды. Весь пол был мокрым.

Я подошла ближе, заглянула ему за плечо.

Вся ванная комната была в воде. Черная керамика пола исчезла под блестящей, дрожащей лужей. Вода перелилась через край переполненной ванны и медленно, но верно, растекалась, уже подбираясь к порогу. Полотенца на полу промокли и потемнели. Зеркало было полностью запотевшим, и с него стекали ручейки.

Я закрыла глаза не на минуту — я вырубилась почти на час.

Парень, не говоря ни слова, снял свои чёрные кеды, оставив их у порога, и в белоснежных носках шагнул в воду. Он двинулся к ванне, выключил воду. Потом наклонился и с некоторым усилием вытащил из стока ванны затычку. вода с глухим бульканьем и свистом начала уходить.

Он стоял посреди лужи в носках, смотря, как уровень воды падает. Казалось, его совершенно не беспокоила промокшая одежда или неловкость ситуации.

Потом он повернул ко мне голову, и его стеклянные глаза встретились с моими.

— Я твой сосед снизу, — сказал он просто.

Он открыл шкаф и достал свернутый, идеально чистый коврик из микрофибры. Опустился на корточки прямо в луже и начал протирать пол. Движения были методичными, почти медитативными: впитывал, отжимал в раковину, снова впитывал. Он работал как настоящий сотрудник клининговой компании.

Я стояла в дверях завороженная. Смотрела, как его длинные темные волосы падают на лицо, как работают мышцы спины под тонкой темной тканью свитера. Совершенно забыла, что могу помочь. Забыла вообще все: где я, зачем, почему здесь этот странный, красивый человек. Забыла даже…

Холодный воздух из комнаты коснулся кожи: и только тогда я осознала, что стою в одном нижнем белье. Просто сняла всё перед тем, как лечь в ванну, и так и не надела обратно, рухнув на кровать. Легкие кружевные трусики и тонкий бюстгальтер — абсолютно не подходящая униформа для встречи с послушником секты в переполненной ванной.

Казалось, он тоже этого не замечал. Его взгляд был прикован к мокрому полу, к движению коврика, к исчезающей воде. Я была для него не женщиной, а частью обстановки, источником проблемы, которую теперь нужно было ликвидировать. Его прозрачные глаза скользили мимо меня, не задерживаясь и не фокусируясь.

Он протёр последний угол, отжал коврик, повесил его аккуратно на край ванны. Проблема была решена. Он встал, его носки хлюпали. И только тогда, поднимая голову, он наконец-то наткнулся на меня. Он прошелся взглядом снизу вверх: от мокрых, босых ступней — по голым ногам, выше и выше… и остановился.

Это длилось долю секунды.

Его лицо, бледное и застывшее, вспыхнуло алым, густым румянцем, который залил щеки, шею и даже уши. Его стеклянные глаза расширились, в них промелькнула паника. Он был похож на подростка, которого выдернули из безопасного, понятного мира и столкнули с чем-то непредсказуемым и обнаженным.

Он не сказал ни слова, просто решил бежать.

Одно мгновение — и он рванул с места, проскочив мимо меня в дверях так быстро, что я почувствовала порыв воздуха. Он даже не потянулся за своими кедами, оставленными у порога ванной. Промокшие носки шлёпали по деревянному полу комнаты, затем по коридору. Дверь в коридор захлопнулась с мягким, но окончательным щелчком.

Я осталась стоять одна посреди восстановленного порядка. Ванная была сухой. Пол — чистым. Пахло сыростью, а на полу у порога валялась мокрая обувь.

Я медленно подошла к кедам. «True Religion», ну конечно, кожаные, практичные, поношенные. Я потрогала один носком босой ноги. Он был холодным и мокрым.

Я подняла их и поставила аккуратно у стены, рядом с дверью. Возвращать сейчас было бы неправильно. Это была бы провокация.

Закрыла дверь в ванную и, наконец, надела халат, висевший на крючке.

В таком виде я постучалась к Мике. Три коротких стука.

— Входи, если ты не зомби, — донеслось из-за двери.

Она сидела на кровати, скрестив ноги, и яростно тыкала в экран телефона, будто пыталась пробить его лбом. Её лицо было бледным от злости.

— Засада, — выдохнула она, не глядя на меня. — Полная Wi-Fi фикция. Я спонсору не могу написать, сообщения не идут. И есть хочется чертовски.

— Спустимся? — спросила я, кивнув в сторону коридора. — Может, на кухню? Или они где-то перекусывают?

— Нет, — она резко отбросила телефон на подушку. — Будем сидеть. Подождем до ужина. Не буду я тут унижаться и просить бутерброд, как голодный щенок. Надо отдохнуть и собраться. Этот проклятый мост… он меня вымотал.

— Я тут немного напакостила парню снизу, — призналась я, прислонившись к косяку.

Мика медленно перевела на меня взгляд; в её глазах появился хищный интерес.

— И? — протянула она. — Ты его с лестницы столкнула? Облила святой водичкой? Рассказывай.

— Уснула, и ванна перелилась. Он пришел, вымыл полы и убежал, оставив свои кеды.

В комнате воцарилась тишина. Мика переваривала информацию. Её мозг, всегда ищущий сенсационный угол, начал скрипеть.

— Пришел сам? Как узнал? — она привстала на коленях.

— Постучал. Сказал, что «сосед снизу». Видимо, услышал, или вода уже потекла по потолку.

— И вымыл сам? Не позвал уборщиц или своих братьев-роботов?

— Сам. Молча. И профессионально.

— И оставил кеды… — Мика прищурилась. Она слезла с кровати и начала расхаживать по комнате, жестикулируя и смеясь. — Это не по сценарию! Робот должен был доложить о проблеме, и ему должны были выдать нового уборщика. А он пришёл, лично убрал и в панике сбежал, забыв обувь. А сбежал почему?

— Я была в одних трусах, разделась перед ванной!

Мика искренне засмеялась.

— Релл, это же треш-ситуация, испугался голой тётки! Или… — она остановилась передо мной, прищурив взгляд, — …ты произвела на него впечатление?

— Он покраснел и сбежал, — сказала я сухо. — Возможно, он просто никогда не видел женщину в нижнем белье.

Мика замерла, её глаза округлились, и она снова рассмеялась.

— Ах, вот оно что! Девственник! Натуральный, ранимый, сексуально необразованный юнец в логове мистического культа! О, это просто подарок! Это наша первая ниточка, Релл! Не Адам с его пирсингом и высокомерием. Не этот Лукас-солдафон. А этот… он, кажется, уязвим. У него есть эмоции, и ими можно играть.

— Мика, ему лет двадцать пять на вид, — предупредительно сказала я.

— Не надо, не говори. Я знаю, что ты думаешь. Что это неэтично. Но мы не на пикнике, а в осаде. Если у нас есть слабое звено в их цепи, мы обязаны его использовать. Не для разврата, конечно! Он может что-то знать, и красивая полуголая девушка с радостью вытянет всю информацию!

Она снова схватила телефон, но теперь для того, чтобы что-то записать в заметки. Её пальцы летали по экрану.

— А как он на внешность? — бросила она, не отрываясь.

Я вздохнула.

— Высокий. Длинные темные волосы. Светло-серые глаза. Лицо… скорее красивое, чем нет, и очень отстраненное. Пока не покраснел.

— Хм, — Мика что-то строчила. — Ладно. Пока отложим. Но держи его в поле зрения. Если заговорит, веди себя… нейтрально-доброжелательно. Не пугай. Адам пусть будет моей мишенью, а этот — твоей.

— Я пойду, — сказала я, чувствуя внезапную усталость.

— Да, иди и отдохни. К ужину будь в форме, — она уже снова уткнулась в телефон, строча план.

Я вышла в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. В тишине третьего этажа стояли только его мокрые кеды у моей двери — свидетельство паники. И будущий объект манипуляции в глазах Мики.

Я взяла их и поставила ещё аккуратнее, в тень. Прятать смысла не было — он всё равно знал, где они.

Я вернулась в свою комнату и снова легла. Но теперь перед глазами стояло не только его вспыхнувшее лицо, но и горящие азартом глаза Мики.

К ужину мы не подготовились. Вернее, подготовились диаметрально противоположно. Я, следуя завету Мики «выглядеть беззащитно-привлекательно, чтобы расслабить их бдительность», надела короткую черную юбку, обтягивающий свитер с глубоким декольте и накрасилась.

А вот она была просто в объемной толстовке и потрепанных джинсах, волосы собраны в небрежный пучок.

— Ты чего? — спросила я, окидывая её взглядом. — Как же дресс-код? Ты же говорила…

— Так я его и выполняю, милая паинька, — она ухмыльнулась, поправляя манжет. — Сама непосредственность. Непричёсанная, натуральная, честная журналистка, которую не волнуют условности. А ты — загадочная и привлекательная художница, ищущая вдохновение. Работаем на контрасте. Запутываем карты.

Логика в этом была извращённая, но была. Она создавала два разных типажа, чтобы посмотреть, на какую приманку клюнут, или чтобы сбить их с толку.

Столовая оказалась просторной и аскетичной. Длинный стеклянный стол, способный усадить двадцать человек, но стульев было всего десять. Пять из них уже были заняты.

На столе стояла еда. Много еды: запечённое мясо с овощами, салаты в больших мисках, тёмный хлеб, сыры. Всё выглядело сытно и по-домашнему.

Из пяти сидящих за столом я узнала лишь одно лицо — Севастьяна. Он сидел во главе, но не на самом почётном месте, а слева от него. Остальные четверо были незнакомыми лицами.

Когда мы вошли, все пятеро встали, а Севастьян вышел вперед.

— Добрый вечер. Прошу. — Он отодвинул два стула друг напротив друга.

Мы сели, и он вернулся на свое место. Наступила тишина, нарушаемая лишь тихим звоном приборов. Никаких приветственных тостов.

Затем Севастьян снова встал. Он взял большую сервировочную ложку и начал обходить стол, как хозяин, угощающий гостей. Молча он клал каждому из своих ребят, а затем и нам, аккуратные, одинаковые порции мяса и гарнира.

Когда он закончил и сел, он наконец заговорил, глядя на тарелку перед собой, а не на нас:

— Мистер Уотсон приносит извинения. Он чувствует недомогание. Адам сопровождает его, и они присоединятся позже, если смогут.

Мика, игравшая «непосредственность», тут же вклинилась:

—О, надеюсь, ничего серьезного? Может, нужна помощь? У меня с собой есть кое-какие препараты…

— Нет, — отрезал Севастьян, поднимая на неё взгляд и выстраивая вежливый ледяной щит. — Всё под контролем. Пожалуйста, кушайте, еда остывает.

Он взял вилку и нож и начал есть. Остальные четверо последовали его примеру.

Мы с Микой переглянулись. Я взяла вилку. Мясо было вкусным.

Ужин проходил в почти полной тишине.

— Вы всегда такие… молчаливые? — вдруг завел разговор парень справа.

Мика, чье терпение лопнуло от тишины и одинаковых порций мяса, не заставила себя ждать.

— Нас не заткнёшь, — парировала она с вызовом, но с той же наигранной лёгкостью. — Нам всё интересно. Особенно здесь. — Она обвела взглядом стол, и её глаза загорелись тем самым профессиональным, хищным блеском, который я знала слишком хорошо.

— Например? —подключился другой парень, сидевший слева от Севастьяна. У него были мягкие черты лица и очень светлые, почти белые ресницы. Он выглядел моложе других.

— Расскажите, как живете? — налегала Мика, целясь в него взглядом. — Вам тут нравится? Не скучно? После большого города?

Парень замялся, бросил быстрый взгляд на Севастьяна. Тот едва заметно кивнул, разрешая.

— Мне очень нравится, — начал он, и его голос был тихим, но искренним. — Здесь никто не кричит, никто не требует быть кем-то другим. В городе я всегда чувствовал себя неправильным. А здесь я на своем месте.

И понеслось, как будто открыли шлюз.

Другой, с упрямым подбородком, подключился:

— Да, здесь все по правилам. Я знаю, что буду делать завтра, через неделю. Никакой пустой суеты. Каждый день имеет смысл.

Третий, самый щуплый, с горящими глазами:

— И здесь есть цель! Не просто заработать, купить машину, потом другую, а что-то большее. Мы —часть чего-то важного, что мы строим.

— Строим? — мгновенно ухватилась Мика. — Что строите? Кроме зданий, я имею в виду.

Наступила пауза. Они переглянулись. Севастьян мягко, но твердо вмешался:

— Мы строим новую модель общности, где ценность человека — не в том, что у него есть, а в том, что он собой представляет. В его чистоте намерений.

Это была готовая, отполированная фраза, и она сработала как сигнал. Парни снова оживились, но теперь их речи стали более слаженными, почти хоровыми.

— Да, мы учимся быть полезными, — сказал первый.

—И понимать друг друга без слов, — добавил второй.

—И ждать. Терпеливо ждать, — сказал третий.

Они говорили наперебой, но их слова не противоречили друг другу. Они дополняли друг друга, как кусочки мозаики, собранной заранее. Это была демонстрация продукта под названием «Наша счастливая жизнь», и они были живыми брошюрами.

Я слушала, в основном молча, наблюдая. Их язык был беден конкретикой, но богат абстракциями: «покой», «смысл», «цель», «чистота». Это язык тотальных систем, религий, идеологий. Он заменяет сложность мира простыми, успокаивающими концепциями. «Неправильное» там, на воле. «Правильное» — здесь.

Они не рассказывали анекдотов, не вспоминали детство, не говорили о книгах или фильмах, их биографии начинались с «до» (плохо, одиноко, бессмысленно) и переходили в «после» (хорошо, братство, цель). У них не было прошлого. Только конверсия.

И ни один из них не упомянул Чудо напрямую. Но оно витало в каждом слове. Оно и было этой «целью», этим «чем-то большим», ради чего стоит терпеливо ждать.

Мика кивала, делая вид, что увлечена, задавала уточняющие вопросы, на которые они отвечали общими фразы. Она ловила рыбу в аквариуме, где рыбы были нарисованы на стенках.

Севастьян наблюдал за этим с той же мягкой, одобрительной улыбкой. Он был режиссером этого спектакля. Он дал им высказаться ровно настолько, чтобы создать иллюзию открытости, но не допустил ни одной рискованной детали.

Ужин подошёл к концу. Порции были съедены, а презентация завершена.

Севастьян встал.

— Спасибо за беседу. Если у вас нет вопросов, отбой в десять. Утром Лукас зайдет за вами и всё покажет.

Мы поднялись в свои комнаты. Мика, войдя в мою, тяжело выдохнула.

— Зомби. Искренние, счастливые зомби. Им промыли мозги до дыр. Ни одной зацепки, только шаблоны.

— Зацепка в том, кого они не пустили к ужину, — тихо сказала я.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах снова вспыхнул интерес.

— Твой застенчивый уборщик? Да. Завтра ищем его, но осторожно.

Она ушла к себе. Я приняла ванну, потом почитала книгу и проверила кеды — они все еще стояли у моей двери.

Глава 4. Под стеклянным куполом

17 января, Вальтерсхольм

Утром Лукас разбудил и меня, и Мику настойчивым стуком в дверь.

Я спустилась вниз первой. Холл был залит холодным серым светом, проникавшим сквозь высокие окна. Искусственный камин был выключен, телевизор тоже.

Лукас стоял у арки, ведущей на кухню. Без своей синей шапки, что делало его моложе и строже. В темной футболке и штанах. Он выглядел выспавшимся, но не отдохнувшим.

— Чем хочешь позавтракать? — спросил он вежливо.

— Без разницы, — ответила я, пожимая плечами, проверяя границы: будет ли настаивать, чтобы я выбрала или сам решит?

Он кивнул, как будто и ожидал такого ответа.

— Я плохой повар, — признался он, и в его голосе впервые прозвучала легкая, почти человеческая нота.

— А я хороший, — сказала я, не задумываясь. Инстинктивная реакция — предложить помощь там, где видишь некомпетентность.

Но Лукас отреагировал иначе. Его лицо на миг просветлело, в глазах мелькнуло облегчение.

—Это прекрасно. Спасибо, — сказал он искренне. — Пожарим омлет. Я хоть яйца разбить могу.

Он повернулся и пошёл на кухню, явно ожидая, что я последую за ним, что я и сделала.

Кухня была большой, функциональной, стерильно чистой. Всё блестело: ни следов прошлых трапез, ни запахов еды.

— Хорошо, — сказала я, оглядываясь в поисках холодильника. — Где остальные?

— Заняты работой, — ответил Лукас, открывая огромный холодильник, забитый аккуратными рядами одинаковых продуктов. — Здесь ранний подъем в семь.

— Значит, ты ещё не завтракал? — уточнила я, беря у него из рук коробку с яйцами.

— Нет, спал. Я же вас сопровождаю, — он пожал плечами, как будто это было очевидно. Его график был подстроен под наш. Мы — приоритет или проблема, требующая отдельного ресурса?

Я нашла сковороду, масло и приступила к делу. Механические движения успокаивали.

— А что за работа? — спросила я, разбивая яйца в миску.

— Зависит от талантов, — ответил Лукас, наблюдая за мной. Он стоял прямо, руки за спиной, почти по стойке «смирно». — Кто-то пишет картины. Кто-то занят механикой, в гараже. Кто-то в теплицах. Уборка, конечно, общая.

Картина прояснялась. Не монастырь с молитвами, а нечто вроде коммуны или… мастерской. Каждый вносит вклад согласно своим навыкам — утопия разделения труда.

— А учеба? Университет? — Я взбивала яйца венчиком, глядя на него. — Сколько тебе?

— Двадцать два, — ответил он без колебаний. — Я закончил колледж, если ты об этом. — Он сделал паузу, и его следующая фраза прозвучала с редкой для него убежденностью, почти догмой: — Университет не может научить ничему.

Это была не его мысль. Он посмотрел в верх, выуживая оттуда эту заученную фразу.

Я вылила смесь на разогретую сковороду. Зашипело.

— И какая у тебя профессия? — спросила я, переворачивая омлет.

Лукас помолчал. Казалось, он решал, насколько полным должен быть ответ.

— Сопровождение, — сказал он наконец. И, глядя прямо на меня, добавил, его взгляд стал чуть острее: — И безопасность.

Омлет почти готов.

Я переложила его на тарелку, нашла в шкафу соль и перец.

— Готово, — сказала я, протягивая ему тарелку.

Он взял и радостно кивнул.

— Спасибо. Ты правда хороший повар. — Он отнёс свою тарелку к кухонному острову и сел.

Мы едва принялись есть, как появилась Мика.

— Вкусно пахнет, — отметила она, широко зевнув. Её волосы были растрепаны, на лице следы сна, но глаза уже сканировали обстановку, оценивая Лукаса и меня за столом. — Это омлет? Гениально. Умираю от голода.

Она плюхнулась на свободный стул рядом со мной, не дожидаясь приглашения. Её энергия, грубая и неряшливая, ворвалась в стерильную атмосферу кухни, как сквозняк.

— О чем болтаете? — спросила она, разламывая свою порцию омлета вилкой.

— О профессии Лукаса, — ответила я, отпивая воду. Следила за его реакцией.

Лукас, доедавший последний кусок, замер. Легкий румянец тронул его скулы. Он смутился.

— И кто он по профессии? — наклонилась к нему Мика, подперев подбородок. Ее тон был игривым, почти снисходительным. — Кем станет, когда вырастет? Пожарным? Космонавтом?

Она говорила с ним, как с ребенком. Проверка на стрессоустойчивость. Удар ниже пояса.

Лукас медленно положил вилку. Его лицо снова стало каменным, но в глазах загорелись крошечные, холодные огоньки.

— Мне двадцать два, — сказал он, чётко и отчеканивая каждое слово. — И я буду военным, когда вырасту.

Он сделал ударение на «буду». Как будто его нынешнее состояние — лишь подготовка. Возможно, для какой-то большей цели, о которой мы не знали.

— Мило, — отмахнулась Мика, её интерес угас так же быстро, как и возник. Военный не вписывался в её нарратив о «секте изобилия и чудес». Слишком приземлённо, слишком обычно. Она откусила омлет. — А журналистом здесь кто-нибудь вырастет?

Вопрос был брошен небрежно, с налётом сарказма. Но он был ключевым, она проверяла, как здесь относятся к её роду деятельности.

Лукас не моргнул.

— Нет. Журналисты, как и риелторы, не в почёте.

Его ответ был плоским. Риелторы — паразиты, торгующие чужим пространством. Журналисты — паразиты, торгующие чужими историями. Оба — из мира, построенного на спекуляции и лжи, мира, который они здесь отвергли.

Лицо Мики на мгновение исказила гримаса. Её задело: её священная корова была названа грязным словом.

— А хореографы? — спросила я, чтобы сменить тему и дать ей оправиться.

Лукас перевёл на меня взгляд. Его выражение смягчилось на градус. Почти незаметно.

— В почёте, — сказал он просто. — Творчество, дисциплина тела, красота движения — это всегда ценно.

Он разделял профессии на чистые и нечистые, на созидательные и паразитические. И я, по счастливой случайности оказалась на правильной стороне баррикад. Журналист — нет. Это объясняло прохладное отношение к Мике с самого начала и более терпимое ко мне.

Мика это тоже уловила. Я видела, как она сжала вилку. Её отнесли к категории нечистых. Её план «непосредственности» дал сбой — её суть, профессия журналиста, была здесь табу.

— Забавная система ценностей, — пробормотала она себе под нос, но достаточно громко.

Лукас проигнорировал. Он встал и быстро собрал тарелки.

— Когда будете готовы, мы начнём экскурсию. Я буду ждать в холле.

Он вышел, оставив нас одних на кухне.

— Видела? — прошипела она. — Я для них грязь. А ты — цветочек. Это надо использовать.

— Использовать как? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Ты теперь задаёшь вопросы, на которые я не могу ответить, — произнесла она. — А я буду их раздражать.

Это был старый, как мир, приём «хороший полицейский, плохой полицейский». Только в нашей версии я была «хорошим, творческим полицейским», а она — «плохим, врущим журналистом». Её план обретал форму, уродливую, но логичную.

— Ладно, — сказала я, вставая и принимая правила игры, которые она только что установила. — Но будь осторожна. Если журналисты не в почёте, то активное противодействие им может быть каким угодно.

— Пусть попробуют, — уверенно усмехнулась Мика. — У меня есть козыри, и спонсор, и твой друг-коп на связи. Это не нас с ними заперли, это их заперли с нами.

Она сказала это, но мы обе знали, насколько хрупка эта защита. Спонсор мог отречься. Кевин был далеко. А мы здесь, в логове, где наши профессии были либо приемлемы, либо прокляты.

Мы вышли в холл. Лукас ждал, стоя у двери.

Он провёл нас по всем разрешённым зонам здания. Это был своего рода идеальный тур. На второй этаж, с белыми, безликими стенами и закрытыми дверями, мы не попали ни в одну комнату. Он просто показал коридор, как будто сам факт его существования был достопримечательностью. «Здесь живут братья». Точка.

Потом повёл в подвал — огромное, освещённое пространство, разделённое на зоны. С одной стороны — современный, хотя и пустой спортзал. Тренажеры блестели девственной чистотой. С другой — домашний кинозал с несколькими рядами мягких кресел и огромным экраном. И наконец, отдельное помещение — погреб: стеллажи из тёмного дерева, уставленные бутылками. Много коллекционного, хорошего крепкого вина, преимущественно красного.

— Моя страсть, — прошептала Мика, и в её голосе зазвенела неподдельная, почти детская жадность. Она подошла к стеллажу, проводя пальцами по пыльным горлышкам.

— Возьми любую, — предложил Лукас, стоя сзади. Его голос был нейтральным, но в предложении сквозила проверка: возьмёт ли? Насколько жадная? Насколько не контролирует свои желания?

— Возьму, — тут же ответила Мика, без тени сомнения. Она вцепилась в первую попавшуюся бутылку с мрачноватой этикеткой и вытащила её.

Лукас кивнул, не комментируя. Ее реакция была внесена в протокол.

— Дальше нужно выйти на улицу, — предупредил он. — Там мороз. Одевайтесь теплее.

Мы поднялись наверх, надели куртки.

— А чудо будет? — спросила я, застёгивая молнию.

Лукас встретил мой взгляд, он был готов к этому вопросу.

— Да. Наши горячие источники. Проведу вас и туда.

Мы вышли на улицу. Мороз ударил по лицу, обжигая лёгкие. Мы шли за Лукасом по расчищенным дорожкам мимо заснеженных елей, к краю леса, где из-под земли клубился густой, молочно-белый пар.

Источники оказались не дикими котлами, а аккуратными каменными чашами, встроенными в ландшафт. Несколько из них были пусты, в одном плескался кто-то из парней — мы видели лишь тёмные волосы на поверхности воды. Он не обернулся. Лукас провёл нас по деревянным мосткам, показывая, как из расщелин в скалах бьёт горячая вода, как она наполняет бассейны. Всё было чисто, продумано, безопасно. Природный спа-комплекс высшего класса.

Мика не выдержала.

— Это всё? — вырвалось у неё. Голос сорвался от холода и разочарования. — Чудо — источники? Серьёзно? Горячая вода в земле — это чудо? Да их в Исландии на каждом шагу!

Лукас остановился и медленно обернулся.

— Нет, — сказал он тихо, но так, что его было слышно даже поверх шума воды. — Источники не чудо. Это подарок земли. Приятный бонус.

Он сделал паузу, глядя на нас поочерёдно. Пар из его рта смешивался с паром от воды.

— Чудо — это то, что происходит с человеком в источниках.

— Слушай, парень, — набросилась Мика, не дав Лукасу отойти от источников. Она повернулась к нему, загораживая путь. Её лицо, покрасневшее от мороза, исказила гримаса чистого, неподдельного презрения. — Люди продают квартиры, бросают работу и едут в ваш затхлый городишко, чтобы что? Покупаться в водичке горячей? Ты серьёзно это называешь чудом? Это же туристическая достопримечательность второго сорта! Да за такие деньги можно на Мальдивах греться!

Её грубые слова ударили по стерильной тишине леса, отскочили от камней. Лукас замер. Его обычно спокойное лицо дрогнуло. Мика ткнула пальцем в самое слабое место их конструкции — в абсурд. В несоответствие между грандиозными ожиданиями и банальной реальностью. И тревога проскочила по его лицу, как короткое замыкание, прежде чем он смог натянуть обратно маску нейтральности.

Ответа не последовало. Он не был обучен спорить с цинизмом. Его арсенал состоял из догм и уклончивых фраз, а Мика била по-уличному.

— Нет, ты серьёзно? — она фыркнула, и этот звук был полон такого отвращения, что, казалось, даже пар от источников на миг отпрянул. — Ладно. Ваше право дурить людей.

Она развернулась, снег захрустел под её ботинком, и пошла прочь от него, обратно к дому.

— Ты куда? — окликнула я её.

— Пойду выпью вина. Уже заслужила, — бросила она через плечо не оборачиваясь. — Надоели мне эти сказки для идиотов.

Лукас стоял, смотря ей вслед. Его руки были сжаты в кулаки по швам. Он дышал чуть чаще. Он был унижен, как верующий, над чьей святыней надругались. И он не знал, как реагировать: применить силу или запретить? Мика — гость, пусть и нежеланный. Её впустил сам Уотсон. Его программа «сопровождение и безопасность» дала сбой перед такой прямой, нелояльной агрессией.

— Я должен провести экскурсию, — сказал он мне. В его голосе прозвучала беспомощность. Он обращался ко мне как к более разумному, более предсказуемому элементу.

— Тогда продолжим, — сказала я, стараясь, чтобы мой тон звучал нейтрально-поддерживающим. — Покажите мне теплицы, например. Мне говорили, они здесь есть.

Я давала ему возможность вернуться к роли и в знакомый скрипт. Сменить обстановку. Увести от места конфуза.

Он кивнул с облегчением. Его взгляд ещё раз метнулся к удаляющейся спине Мики.

— А Мика? — спросил он, и в вопросе читалась надежда, что я возьму на себя ответственность за этот сбой в системе.

— Отойдёт, — коротко и уверенно сказала я. — Ей нужно… переварить. Она эмоциональная. Журналисты такие.

Это сработало. Напряжение в его плечах немного спало. Он кивнул ещё раз, уже более собранно.

— Хорошо. Теплицы в другом крыле. Пойдём.

Он повёл меня по другой дорожке, в сторону длинного, низкого здания из стекла и металла. Его шаги сначала были резкими, но постепенно вернули себе привычный, размеренный ритм.

Теплица была похожа на рай. После серости неба, белизны снега и строгих линий зданий — это был взрыв жизни, цвета, тепла и влажности. Воздух густой, сладкий, пьянящий от аромата сотен цветов. Под стеклянным куполом цвели розы — алые, белые, кремовые. В январе. Это уже было технологическое чудо. Система климат-контроля, подогрева, освещения и гидропоники, доведённая до совершенства.

И в центре перед мольбертом сидел парень. Спиной к нам. Длинные, тёмно-каштановые волосы струились по плечам. Стройная, чуть сутулая спина в простой серой футболке. Он что-то сосредоточенно выводил на холсте.

Лукас кашлянул. Парень обернулся.

Я узнала его сразу. Свет из огромных окон падал на его лицо, делая кожу почти прозрачной, а светло-серые глаза — ещё более стеклянными, но теперь наполненными не паникой, а спокойной концентрацией.

Он меня тоже узнал. Я увидела, как его взгляд, скользнув сначала по Лукасу, остановился на мне. На миг в его глазах вспыхнуло то самое воспоминание: ванная, вода, нижнее бельё, бегство. Щёки чуть тронул лёгкий, едва уловимый румянец. Но на сей раз он улыбнулся.

Улыбка была довольно сдержанной, лишь чуть тронула уголки его губ, но преобразила всё лицо.

— Это Скай, — нехотя представил нас Лукас.

— Привет, — сказал Скай тихо. Он не добавил «рад познакомиться» или что-то подобное. Он обвел меня взглядом, всё также улыбаясь той сдержанной, почти внутренней улыбкой.

Я кивнула в ответ, стараясь не сломать этот хрупкий момент.

Я перевела взгляд на Лукаса, уводя его от Ская, чтобы не смущать парня дальше.

— Он станет художником, когда вырастет? — спросила я, повторяя ту же формулу, которую Мика использовала утром, но без издёвки. С лёгкой, почти материнской улыбкой, как будто спрашивая о мечтах ребёнка.

Лукас на секунду замер. Он посмотрел на Ская, потом на меня. В его взгляде промелькнула тень той же сложной эмоции, что и у источников, когда он говорил о чуде. Гордость, смешанная с осторожностью.

— Скай… уже художник, — поправил Лукас мягко. — Он не «станет». Он есть. Он видит мир иначе. И помогает нам его видеть.

Скай, услышав это, опустил взгляд на свою палитру, смущенно покрутив кисть в пальцах. Он принял комплимент как должное, без высокомерия.

Я подошла чуть ближе, чтобы посмотреть на картину. Он не отпрянул. На холсте была абстракция. Пятна цвета, перетекающие друг в друга: холодные серо-голубые, теплые золотисто-розовые, глубокие, почти черные фиолетовые. Что-то в этом было знакомое.

— Красиво, — сказала я искренне. Потому что это и правда было красиво. И тревожно.

— Спасибо, — прошептал он, не глядя на меня.

Лукас наблюдал за этим молчаливым обменом. Его поза была настороженной.

— Мы двинемся дальше? — тихо спросил Лукас, прерывая момент.

Я кивнула, отступив от мольберта.

— Удачи, Скай.

Он снова поднял на меня глаза и кивнул. Улыбка стала чуть увереннее.

Мы вышли из теплицы обратно в колючий холод. Контраст был ошеломляющим.

Лукас шёл рядом, молча, но я чувствовала, что он что-то обдумывает.

— Он… особенный, — наконец сказал он, не глядя на меня. — Его не стоит тревожить.

— Я не собиралась, — честно ответила я. — Он талантлив.

Лукас кивнул, и, кажется, немного расслабился.

Дальше не происходило ничего интересного в том смысле, в каком это понимала бы Мика. Не было скандалов, разоблачений, потасовок. Была методичная, почти медитативная прогулка. Лукас показал мне весь остров, вернее, ту его часть, что считалась допустимой для показа. Лесные тропинки, расчищенные от снега, вид на замёрзшее озеро, с другой стороны — аккуратные сараи с инструментами, ещё одна, меньшая теплица с зеленью. Он даже рассказывал смешные, нелепые истории, которые случались с ними: как кто-то перепутал соль с сахаром в огромном котле варенья, как однажды козёл сбежал и полдня гонялся за Севастьяном. Его рассказы были простыми, человечными — просто жизнь. Маленькая, изолированная, но жизнь.

Это была другая сторона системы — бытовая, почти домашняя рутина.

Он отвёл меня обратно к дому как раз к обеду. На кухне царил другой вид абсурда.

Адам стоял у плиты. На нём был не чёрный обтягивающий свитер, а уродливо-яркий вязаный свитер с оленями и снежинками, тот самый, который обычно надевают на Рождество в плохих комедиях. Он выглядел нелепо и нарочито. Как будто он надел его в насмешку над самим понятием праздника, или над нами, или над всей этой ситуацией. Под свитером — те же чёрные штаны.

Он помешивал что-то в большой кастрюле, и на его лице было выражение глубокой, почти философской скуки.

— Готовлю обед, — заявил он, не оборачиваясь, услышав наши шаги. — А Мика где?

Его голос был ровным, но в вопросе чувствовалась не забота.

— У себя, — ответил Лукас, снимая куртку. Он кинул быстрый взгляд на свитер Адама, но ничего не сказал. Видимо, это было в порядке вещей. Адам мог позволить себе такие выходки, как сын основателя.

— Позовёшь её обедать? — спросил Адам, наконец обернувшись. Его взгляд скользнул по мне с лёгким, привычным презрением, но задержался на Лукасе. Он перекладывал обязанности. Не хотел идти сам.

Лукас напрягся почти незаметно. Идти к Мике после утреннего скандала — это была неприятная задача. Она могла снова наброситься, могла отказаться, могла задать неудобные вопросы. Лукас был больше солдатом, чем дипломатом.

— Я позову, — вызвалась я быстро, прежде чем Лукас успел кивнуть или отказаться.

Оба — и Адам, и Лукас — посмотрели на меня. Адам — с удивлением, смешанным с подозрением. Лукас — с неожиданным облегчением.

— Понимаю, что Лукасу будет неудобно, — добавила я, глядя прямо на Адама, но объясняясь для Лукаса: — Мы же коллеги по творческому цеху, легче найти общий язык.

Я сыграла на их системе ценностей. Это было логично и избавляло их от головной боли.

Адам пожал плечами, как будто говоря «твоё дело». Он снова повернулся к плите.

— Как знаешь. Обед через пятнадцать минут. Если она не придёт — её проблемы.

Лукас кивнул мне, и в его взгляде читалась благодарность. Я только что сделала ему одолжение. Это укрепляло мой статус «своей» в их глазах.

Я поднялась на третий этаж. Из-за двери Мики доносилась тихая музыка — что-то агрессивное, с гитарными риффами.

Я постучала. Музыка притихла.

— Входи! — крикнула она.

Мика сидела на подоконнике, курила электронную сигарету, и перед ней на столе стояла открытая бутылка того самого вина, наполовину пустая. Подруга уже была в нужной кондиции.

— О, это наша шпионка, — протянула она. — Ну что, разведала планы врага? Где они прячут золотого тельца?

— Обед через пятнадцать минут, — сказала я, игнорируя её тон. — Готовит Адам. В смешном свитере.

— В каком? — она фыркнула, выпуская облако пара со вкусом ментола. — Ладно, схожу. Посмотрю на это цирковое представление. А то, что я, больная, что ли? — Она сползла с подоконника. — А что ты увидела?

— Теплицы, розы и этого парня.

Её глаза мгновенно протрезвели.

— И? — она подошла ближе, пахнущая вином и электронным табаком.

— Он художник. Рисует абстракции. Лукас относится к нему как к чему-то ценному.

—Хм, — Мика задумалась, постукивая сигаретой по ладони. — Художник… Чувствительная душа. Легкоранимая и ценная. Интересная комбинация. Очень интересная.

Я видела, как в ее голове складывался новый план.

— Не дави на него, — сказала я резче, чем планировала. — Он хрупкий.

Мика посмотрела на меня с насмешкой.

— Ой, Релл, ты что, привязалась? К милому психу из секты? Не надо сантиментов. А теперь пошли. Посмотрим, что нам приготовил принц в дурацком свитере.

Она выпрямилась, поправила волосы и выплыла из комнаты, оставив за собой шлейф искусственной мяты. Я посмотрела на полупустую бутылку вина. Её бунт был громким, но непродуктивным. Она сжигала мосты, вместо того, чтобы протаптывать тропы.

Глава 5. Тюрьма класса "Люкс"

За столом Мика совершила разворот на сто восемьдесят градусов. Её утренняя ярая праведность испарилась, уступив место томной, игривой кокетливости. Она сидела, подперев подбородок, и смотрела на Адама так, будто его суп с лапшой был шедевром не кулинарного, а какого-то иного искусства.

— Адам, это просто волшебно, — вздохнула она, медленно облизывая ложку от кончика до ручки. — У тебя такой уверенный подход к форме. Чувствуется, что знаешь, как работать с упругим тестом.

Если бы я не знала её схему, я бы поклялась, что она говорит не о лапше.

Адам, обычно холодный, оттаял на несколько градусов. Уголок его рта дрогнул.

— Спасибо. Главное — хорошо его замесить. Чтобы было податливым, но не рыхлым. И дать отдохнуть, — он выдержал паузу, глядя ей прямо в глаза, — иначе оно будет сопротивляться, когда начнёшь его раскатывать.

Лукас поперхнулся водой, кашлянул в кулак.

— О, я обожаю, когда оно не сопротивляется, — томно протянула Мика, закручивая длинную прядь лапши на вилке. — Когда само просится, чтобы его растянули до предела.

— Предел — понятие растяжимое, — парировал Адам, откинувшись на спинку стула. Его взгляд скользнул по её груди. — Некоторые любят погорячее и пожёстче. Другим нужно долгое, медленное томление на слабом огне.

— А я, знаешь, универсал, — она наклонилась к нему через стол, и её голос стал шепотом, который всё равно было слышно. — Могу и быстро, на раскалённой сковороде, с хрустящей корочкой. А могу и на пару, чтобы все соки внутри остались. Горячие.

В столовой повисла тишина, густая, как бульон. Мы с Лукасом уставились в тарелки, но наши уши были настороже, как локаторы.

Адам медленно провел языком по нижней губе, рядом с пирсингом.

— Паровые методы требуют особой герметичности пространства, чтобы пар не уходил. Иначе все остынет, станет влажным и неаппетитным.

— Значит, нужно найти правильную кухню, — заключила Мика, откидываясь назад с видом кошки, слизавшей сливки. — С хорошей вытяжкой и крепкими дверцами.

— Вытяжка здесь отличная, — сказал Адам, и в его глазах вспыхнул опасный, заинтересованный огонек. — А насчет дверок — это нужно проверять на месте. Иногда они скрипят.

— Я люблю, когда они скрипят, — тут же ответила Мика. — Это как живой отклик.

Лукас под столом, кажется, сломал себе все пальцы, сжимая их. Я делала вид, что увлеченно изучаю узор на своей тарелке, но щеки горели. Флирт перешел в публичную, откровенную провокацию. Ей было недостаточно просто играть с огнем, она лила в костер масло и требовала зефир.

Адам хрипло засмеялся.

— Тогда, может, стоит провести инспекцию? После ужина, например. Оценить акустику.

Мика прикусила губу, делая вид, что задумалась.

— Ужин — это так далеко. А инспекция — дело срочное. А то вдруг дверцы совсем разболтались. Нужно вовремя подкрутить винты.

Они смотрели друг на друга через стол. Дуэль двусмысленностей, и оба фехтовали как мастера.

Наконец Мика встала, плавно, как змея.

— Что ж, Адам, ты меня заинтриговал. Жду с нетерпением продолжения кулинарного ликбеза и проверки техники безопасности, конечно.

— Будет сделано, — кивнул он и проводил её взглядом до самого выхода.

Когда она скрылась, в столовой воцарилась гробовая тишина. Адам медленно доел свой суп и его лицо снова стало непроницаемым. Но уголки губ всё ещё были подняты в едва уловимой усмешке.

Лукас взглянул на меня, и в его глазах читался почти панический вопрос: «Что, чёрт возьми, только что произошло?»

Я пожала плечами, изображая наивное смущение. Мика перешла черту и затащила за собой Адама. Последствия этого спектакля могли быть самыми непредсказуемыми и самыми страшными.

— Какие тут ещё развлечения? — спросила я, чтобы заполнить тяжелую, наэлектризованную тишину после ухода Мики. Мой голос прозвучал ровнее, чем я чувствовала. — Игры, настолки?.. По сети? Хотя интернет, кажется, не грузится.

Я сделала вид, что просто подбираю варианты для культурного досуга. Невинный вопрос.

Адам, доедая последнюю ложку супа, посмотрел на меня уже без того игривого огонька, что горел для Мики.

— Интернет глушится в такую погоду, — отрезал он, махнув рукой в сторону замерзшего окна. — Город новый, а резиденция еще новее. Всё заработает позже.

Фраза была отполированной отговоркой, которую, судя по всему, здесь заучивали. «Глушится в погоду». Какая чушь. Но она снимала с них ответственность. Не они виноваты, а природа. И «новизна» как оправдание для любых неполадок.

— А мистер Уотсон когда придёт? — спросила я, меняя тему на настоящую цель. — Мы хотели бы поблагодарить за гостеприимство.

— Вечером, — парировал Адам, не отрывая взгляда. — Точно увидитесь.

«Точно», но не «обязательно».

Я решила пойти напролом. Игра в вежливость зашла в тупик.

— Адам, серьёзно, — сказала я, опуская ложку. Мой тон стал деловым, без обиды, но с лёгким упрёком разумного человека, с которым недоговаривают. — Мы ехали на один день. У нас нет с собой вещей на большее. Мы не готовились к длительному визиту.

Я изложила факт, против которого трудно было возразить. Наши маленькие сумки на третьем этаже были красноречивым доказательством.

Адам на секунду задумался, будто прокручивал в голове заранее заготовленные ответы. Затем пожал плечами.

— Шопинг завтра? Я договорюсь. В городе есть пара магазинов. Средства гигиены — вам выдадут.

«Выдадут». Слово-маркер снова прозвучало, как в тюрьме, санатории или армии.

Но это было не главное. Главное было в его предложении «завтра», подразумевавшем, что сегодня мы никуда не денемся, и завтра — тоже.

— На сколько мы тут? — спросила я без колебаний, глядя ему в глаза.

Он встретил мой взгляд.

— Как и договаривались, — сказал он медленно, растягивая слова. — На месяц.

Воздух вырвался из моих лёгких, как от удара в солнечное сплетение. Я сглотнула. Комок в горле был размером с кулак. Месяц.

Никто ни с кем не договаривался о месяце. Мика сулила день-два. Максимум — неделю для «расследования». Месяц — это уже полноценное проживание.

Мой мозг, вопреки шоку, продолжал работать, выстраивая логику: нам солгали о сроках с самого начала, потом отрезали связь под предлогом погодных условий и установили свои новые правила, как должное.

Это был классический набор для «программирования».

— Месяц, — повторила я без интонации, просто чтобы услышать, как это звучит.

— Да, — подтвердил Адам, и в его глазах мелькнуло удовлетворение от того, что карта наконец легла на стол. — Вам нужно время, чтобы понять место. Увидеть все процессы. Прочувствовать это за один день — насмешка. Месяц — это минимум.

Я отодвинула тарелку. Аппетит пропал полностью.

— Я… пойду наверх. Нужно поговорить с Микой.

— Конечно, — кивнул Адам, как будто только что сообщил мне расписание уборки. — Отдыхайте. Вечером увидите отца.

Я встала на ватных ногах. Лукас смотрел на меня пустым взглядом. Он знал с самого начала, когда вёл нас по мосту и говорил: «Берите всё».

Я вышла из столовой, прошла через холл с его вечным искусственным огнём и поднялась по лестнице. Каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом.

Месяц.

Они заманили нас в ловушку и с легкостью захлопнули крышку, объявив новый срок годности. Теперь у нас было тридцать дней — тридцать дней, чтобы «прочувствовать». Что именно? Как сломаться или как найти выход?

И первое, что нужно было сделать, — донести эту «новость» до Мики, которая, по всей видимости, была слишком занята планированием «инспекции дверок» у Адама, чтобы заметить, что дверь из этой резиденции для нас только что захлопнулась на целый месяц.

Мика не была удивлена. Совсем. Она сидела на своем подоконнике, курила электронную сигарету и смотрела в темнеющее окно. Когда я вошла и выпалила новость про месяц, она лишь медленно перевела на меня взгляд, полный усталой ясности.

— Ну конечно, месяц, — выдохнула она, выпустив облако ментолового пара. — Что, ты думала, они нас позвали на чай? — Она наклонилась, плеснула красного вина из своей бутылки в пустой стакан на тумбочке и протянула его мне. — Держи и расслабься. Стаканы стащила на кухне, — добавила она с деловитой гордостью мелкого воришки.

Я взяла стакан, но глотка так и не сделала. Вино пахло терпко и дорого. Контрабанда в нашей тюрьме люкс-класса.

— Ты знала? — спросила я, глядя на темную жидкость. Голос звучал ровнее, чем я чувствовала.

— Знала, что они врут про сроки? Догадывалась, — она пожала плечами. — Релл, посмотри вокруг. Такой антураж, такая изоляция… на один день не заморачиваются. Но мы управимся раньше. Не будут же они нас тут месяц держать насильно, если мы начнем скандалить.

Она всё ещё верила в силу своего шума. В то, что её крик и скандал — это универсальная отмычка. Она не видела толщины стен.

— А если будут? — спросила я тихо, поставив стакан. — Если «месяц» — только начало? Для чего? С парнями-девственниками? Для утех?

Последнюю фразу я выговорила с трудом. Это был самый примитивный, самый животный страх, который витал здесь с момента, как мы увидели эту мужскую общину.

Мика фыркнула, но без уверенности.

— Для утех? С этой оравой закомплексованных юнцов? Да им проще в интернете… ой, ну ты поняла. Нет, Релл. Уотон хочет, чтобы мы стали его громкими историями успеха. «Смотрите, даже циничная журналистка прониклась!» Это пиар. Грязный, но пиар.

Её версия была красивее. Более соответствовала картине мира, где всё — пиар и манипуляция, но она не учла масштаб. Уотсону, с его миллиардами, не нужен пиар от двух никому не известных девушек. Ему нужно что-то другое. Что-то, завязанное на мёртвом генетике Дельгато.

— Не знаю, — честно ответила я. Мои гипотезы были слишком сырыми, чтобы их озвучивать, и слишком пугающими.

— Релл, не бойся, — сказала она, и в ее голосе впервые за сегодня прозвучало что-то похожее на тепло. — Раз предложили шоппинг, значит, идем. Это же окно. Мы вырвемся из этой стеклянной банки хоть на пару часов. Осмотримся, купим что-нибудь ненужное, может, даже ловушку какую-нибудь расставим. А там видно будет. Месяц… — она махнула рукой, — …это просто цифра, и мы её сократим.

Она допила свой стакан и с грохотом поставила его на подоконник. Её решимость была заразительной, но хрупкой, как стекло. Она строила планы, основываясь на «шопинге» — уступке, которую им было легко сделать, потому что город Вальтерсхольм был частью их системы.

Но она была права в одном: это было движение. Выход за пределы острова, пусть и под присмотром. Нужно было этим пользоваться и искать слабые места уже не в резиденции, а в городе. Может, там найдется кто-то менее преданный. Может, связь будет лучше. Может, мы увидим что-то, что им не хотелось бы показывать.

— Ладно, — сказала я, наконец делая глоток вина. Оно обожгло горло, но согрело изнутри. — Завтра шоппинг. А сегодня вечером Уотсон.

— Уотсон, — повторила Мика, и ее глаза снова загорелись прежним, хищным блеском. Усталость и мнимые сантименты испарились. — Вот это будет интересно. Наконец-то увидим великого затворника и посмотрим, что он за фрукт.

Она снова была в своей стихии: в предвкушении большой добычи.

Долго ждать не пришлось. Ещё до ужина, когда серый свет за окном начал густеть, превращаясь в синеву, в дверь постучали.

Открыла я. В коридоре стоял Севастьян с абсолютно непроницаемым, почти каменным лицом.

— Мистер Уотсон готов вас принять. Пожалуйста, следуйте за мной.

Мика, услышав голос, вылетела из своей комнаты, как шаровая молния. Она была одета, но вид у неёбыл растерянный, почти дикий. Волосы взъерошены, губы поджаты, глаза бегали. Она металась по моей комнате, словно в своей было тесно для этой паники, хватая то одну, то другую вещь, будто собираясь не на встречу, а на эвакуацию.

— Погоди, погоди, секунду, — бормотала она себе под нос, пытаясь надеть вторую сережку и тут же уронила её. — Черт. Релл, как я выгляжу? Нормально? Не слишком агрессивно? Или, наоборот, слишком смиренно? Как думаешь, это серьезный разговор? Или просто светская беседа? Мне телефон брать? Диктофон включить? Нет, они же отнимут, сволочи…

Она пыталась собраться с мыслями, но получалось слабо. Её обычная броня из наглости и уверенности дала трещину, потому что был сам Уотсон, тот, от кого здесь зависело всё.

Я смотрела на неё, и впервые за все время мне стало её по-настоящему жаль. Мика не справлялась с собственными эмоциями, что уж говорить о других людях.

— Мика, — сказала я тихо, но твердо, перехватывая ее мечущийся взгляд. — Дыши. Просто дыши. Мы пойдем послушать, что он скажет, все выводы сделаем потом. Поняла?

Она остановилась, схватившись руками за голову, сделала несколько судорожных вдохов.

— Да. Да, ты права. Слушать и запоминать. Анализировать. Хорошо.

Она выпрямилась, резко встряхнула головой, будто надевая маску, но глаза всё еще выдавали внутреннюю дрожь.

— Идём, — сказала она, поправляя свитер.

Севастьян, не выражая никакого интереса, развернулся и повёл нас по коридору к лифту, который я раньше не замечала. Он был скрыт в нише, замаскированной под стену.

Лифт был крошечным, без зеркал, с мягкой звукопоглощающей обивкой. Мы ехали в тишине, Севастьян стоял к нам спиной, глядя в стену.

Лифт остановился, и дверь бесшумно открылась.

Мы вышли в кабинет-библиотеку. Стены от пола до потолка были заставлены книгами в старинных переплетах и современными папками. Окон не было. Освещение — только от пары бра на стенах и лампы на огромном дубовом столе.

За столом, спиной к стеллажам, сидел Том Уотсон.

Совсем не похожий на улыбающегося, энергичного мужчину с газетных фото. Этот человек казался истощенным, его лицо было бледным, болезненным, с сетью тонких морщин у глаз и рта, которые намекали скорее на хроническую усталость, чем на возраст. Волосы седые и аккуратно зачесанные. Одет он был в простой темный кардиган и белую рубашку без галстука.

Он не встал, лишь слегка кивнул, указывая рукой на два кресла перед столом.

— Прошу. Садитесь. Извините, что заставил ждать.

Мы сели, и Мика выпрямилась, а я руки сложила на коленях, дышала ровно. Уотсон вглянул на нас по очереди, оценивающе так, но без особого интереса — он и так всё про нас знал.

— Добро пожаловать в Вотиву, — сказал он. — Надеюсь, вам уже всё показали и объяснили, как тут у нас заведено.

Севастьян отошёл в тень у двери, будто стал её частью. Дверь тихо закрылась. И вот мы остались одни в этой тихой комнате, пахнущей книгами, с её главным жителем.

Мика молчала, вперившись в Уотсона, сканируя его. Было видно, как у неё в голове мелькают варианты: наехать? Поддакивать? Прикинуться дурочкой?

Я решила взять дело в свои руки и спокойно так спросила:

— Спасибо, мистер Уотсон, за такую возможность и за приём. Но пока, честно говоря, не очень понятно, что у вас тут происходит. И почему вы живёте здесь с молодыми людьми, как… отшельники.

Я специально выделила «не понятно» и «почему», чтобы он объяснил, но не чувствовал, что его в чем-то обвиняют. Уотсон пропустил мой комплимент мимо ушей и просто сложил руки на столе, переплетая свои длинные бледные пальцы.

— Наша община, — начал он неторопливо, взвешивая каждое слово. — Это выбор. Да, сложный, осознанный, но все же выбор. Знаю, со стороны легко принять нас за секту, но это не так.

Он заявил это как факт, намекая, что его немного достали подобные подозрения. «Типа, вы смотрите и думаете: секта! А я-то знаю, что всё совсем не так».

— Вы ищите секреты там, где их нет, — продолжил он, глядя то на меня, то на Мику своими выцветшими глазами. — Ищете обман, манипуляции, скрытые причины, потому что ваш мир так устроен. И вам трудно поверить, что может быть как-то иначе.

Он говорил как профессор, объясняющий тупым студентам простую для него теорию.

— Я устал от всей этой мерзости, — сказал он с глубокой печалью в голосе. – От лжи, которая заменила правду, от шума, который выдают за мнение, от этой бесконечной беготни, где уже забыли, зачем бегут. Я просто хотел нормальной жизни и понятных правил.

Он обвел рукой комнату, как бы включая в этот жест весь остров.

— Здесь всё честно. Я даю защиту, порядок, смысл. Они дают свою преданность, труд, стремление к той же чистоте. Никто никого не дурит. Никто никого не заставляет. Есть правила. Мы их соблюдаем. Есть работа — мы её делаем. Есть тишина — мы в ней живём.

Он помолчал, чтобы мы все это переварили.

— Никаких фокусов. Никакой магии на продажу, только ежедневный труд над собой.

И я, глядя на него, слушая его тихий, убеждённый голос, понимала, что он не врёт.

Он искренне верил в то, что говорил. В его картине мира все было именно так: он создал заповедник от грязи внешнего мира, приют для потерянных душ, вроде его парней, и, возможно, в глубине души, для себя самого. Систему, которая удовлетворяла бы утопизм в лучших проявлениях, и с его деньгами, нужно признать, не такое уж и сложное желание.

Это было гениально и безумно одновременно, потому что объясняло всё и одновременно ничего. Объясняло контроль, изоляцию, мужскую общину, его затворничество. Но не объясняло смерти Дельгато, не объясняло потока денег, не объясняло того религиозного блеска в глазах парней за ужином, когда они говорили о «Цели».

Он либо был величайшим актером, либо самым трагичным заблудшим меценатом на свете, который построил себе идеальную тюрьму от боли утраты друга и назвал её спасением.

Мика, наконец, подала голос.

— Но люди продают все, чтобы попасть сюда. Говорят о чуде. Это же…

— Надежда, — мягко перебил её Уотсон. — Им нужна надежда. А я даю порядок. Они проецируют на порядок свои мечты о чуде. Я не могу это контролировать и не хочу. Если видение чистоты и тишины кажется им чудом… что ж, пусть. Но это их чудо. Не моё.

Он сказал это с лёгкой, почти болезненной улыбкой, как будто ему было жаль этих людей, но он не чувствовал за них ответственности.

Я смотрела на его бледное, усталое лицо, на искреннюю, страдальческую убежденность в его глазах.

Сейчас наше расследование, наша охота за «гнойником» и «секретом» могли быть ошибкой. Мы искали злой умысел, технологический кошмар, финансовую пирамиду.

А возможно, истина была проще и страшнее: мы заперты на месяц в идеально сконструированном сумасшедшем доме, архитектор которого абсолютно уверен в своем здравомыслии. И который, возможно, прав.

Или мы стали заложниками его тихой, беспощадной мании, которая опаснее любой злонамеренной секты. Потому что против зла можно бороться. А как бороться против искренней, печальной, абсолютно контролируемой веры в то, что грязь — снаружи, а чистота — здесь, в этой комнате без окон?

— А как же парни? — спросила Мика. — Они же живут как монахи, отреквшиеся от всех благ. Разве выбор для молодежи жить так уединенно не странен, если альтернатива — вернуться в ту самую «грязь», от которой они, по вашим словам, бежали?

Это был удар ниже пояса, прикрытый вежливостью. Она все же ткнула в самый слабый пункт его утопии: добровольность в условиях монополии на «чистоту».

Уотсон не поморщился, лишь слегка склонил голову, будто ожидал этого вопроса.

— Красивые ребята, правда? — произнёс он с лёгкой, почти отеческой улыбкой. —Очень привлекательные и умные. Им позволено всё, — продолжил он, разводя руками в странном, неестественном жесте. — Отношения, заводить семьи, учиться, достигать целей. Никто не привязан к этому месту цепями. У нас нет стен, кроме тех, что защищают от внешнего шума.

Он говорил красиво. Идеальная картинка рая с человеческим лицом: духовная коммуна, где каждый волен жить как хочет, но детали, проклятые детали, выдавали ложь.

«Позволено» — ключевое слово. Если позволено, значит, есть тот, кто разрешает.

Никто не привязан. Но как они уйдут? У них нет денег, нет связи с внешним миром, нет поддержки семьи. Даже их одежда — выданная. Уйти — значит голым шагнуть обратно в ту самую «грязь», без гроша, без навыков, пригодных в большом мире. Ох, не похоже на свободу!

— Но ведь они здесь, — мягко парировала я. — Значит, пока что их цели… совпадают с предлагаемыми здесь условиями.

— Верно, — кивнул Уотсон, и в его глазах мелькнуло удовлетворение. Он принял мой комментарий как согласие. — Они нашли то, что искали, не нуждаясь в том, чтобы считаться «успешными» по чужим меркам.

Он снова говорил о свободе от давления, но описывал тотальный контроль над каждым аспектом жизни. Свобода, ограниченная стенами его представлений о чистоте.

Мика снова не выдержала.

— А если один из них захочет, не знаю… поехать в город на месяц, поступить в университет, завести роман с девушкой не отсюда?

Уотсон перевёл на неё свой выцветший взгляд.

— Конечно. Если это его искреннее, продуманное желание, мы поможем собрать вещи, дадим денег на первое время. Я же сказал — они не рабы.

Он сказал это так гладко, что стало ясно: такого никогда не происходило. Это был теоретический сценарий, как «вы можете уволиться в любой момент» в тоталитарной корпорации. Технически — да. Фактически — система устроена так, что мысль об уходе даже не возникает. А если возникает, то это трактуется как «влияние грязи» или «внутренняя проблема», которую нужно лечить дальнейшимпогружением в систему.

И он искренне верил, что делает им благо.

— Вы очень заботливый человек, — сказала я без иронии.

Он принял это за комплимент и кивнул:

— Я просто пытаюсь исправить ту ошибку, которую больше не могу исправить во внешнем мире!

«Ошибку». Смерть Дельгато? Крах его прежней жизни? Он не уточнил.

Севастьян, стоявший у двери, едва заметно кашлянул. Время, видимо, вышло.

Уотсон поднялся. Он был выше, чем казался сидящим, но хрупким, как сухая ветка.

— Надеюсь, я немного прояснил ситуацию. Теперь вы понимаете. Здесь нет тайн. Только работа и тишина. А теперь, простите, мне нужно отдохнуть.

Это было откровенное указание на дверь. Аудиенция закончилась.