Read the book: «Операция «Немезис». История возмездия за геноцид армян»

Eric Bogosian

OPERATION NEMESIS

The Assassination Plot that Avenged the Armenian Genocide

Перевод с английского Анны Марголис

This edition published by arrangement with Little, Brown and Company, New York, New York, USA. All rights reserved

© 2025 by Ararat Productions, Inc.

© А. Марголис, перевод, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Individuum ®

Предисловие к русскоязычному изданию

Когда я впервые услышал историю операции «Немезис», я в нее просто не поверил. Вскоре я понял, что операция – не выдумка, но сами ее участники сделали так, чтобы эта история оставалась в тени. Тогда мне захотелось рассказать правду: как международная сеть, включавшая агентов из США, координировала и направляла политические убийства, и как эти люди изменили ход истории. Моей первой идеей было сделать об этом фильм. Позже я понял, что единственный способ рассказать об операции «Немезис» – провести тщательное исследование и написать книгу, в которой я смогу затронуть историю армянского народа, Османской империи и Первой мировой войны.

К концу XIX века армянское христианское меньшинство в Османской империи жило под серьезным гнетом. Силы, действующие по поручению султана, совершали зверские преступления. Вдохновленные революционными движениями других стран (в частности России), армяне создали собственные революционные группы. Начало XX века ознаменовало закат великих монархий, включая Российскую и Османскую империи. На руку революциям играли новые технологии, в особенности два нововведения: изобретение более совершенных взрывчатых веществ и нарезного револьвера. Именно эти изобретения изменили ход истории, повлияли на начало Первой мировой войны и сделали возможным возмездие за геноцид.

Эта книга рассказывает о группе мстителей, которым удалось ликвидировать большинство руководителей Османской империи, ответственных за Геноцид армян¹. Политические убийства привели к изменениям властной структуры Османской империи, в свою очередь обеспечившим восхождение Мустафы Кемаля, позднее ставшего известным как Ататюрк. К сожалению, армянский народ, по сути, оказался изгнан с исторической родины – земель, которые сегодня находятся в составе Турции. К концу Первой мировой войны установился новый порядок, где сила государств стала зависеть от контроля за нефтяными месторождениями. Именно во время Первой мировой войны (и по мере того, как все большее значение стала играть авиация) стало совершенно очевидно: кто контролирует неограниченные запасы нефти, тот и будет править миром.

Когда я рос, в моей голове была очень простая версия того, что случилось между армянами и турками. Изучая материалы для этой книги, я пришел к пониманию, что история – это мозаика, фрагменты которой – центры власти, оказывающие друг на друга взаимное влияние. Ничего простого здесь нет. Моя книга – о геноциде и убийствах, но она также рассказывает о том, как Британская империя стремилась обеспечить контроль над богатыми нефтью территориями Месопотамии. Для того, чтобы закрепить за собой эти земли, им был необходим договороспособный турецкий лидер. Представители политической элиты Великобритании не считали возможным работать в этом направлении с Талаат-пашой. Я полагаю, что британцы Обри Герберт и Бэзил Томсон запустили процесс убийства Талаата, сообщив армянским агентам «Немезис» о его местонахождении в Берлине.

Это очень сложная история. Я приложил все усилия, чтобы четко отразить доступные мне факты и искал самые заслуживающие доверия источники, чтобы установить, как была сформирована «Немезис», как она достигла своих целей, и, в конечном счете, как убийство руководителей комитета «Единение и прогресс» повлияло на мир, в котором мы сегодня живем.

Эрик Богосян, август 2025

Вступление

Мало что я любил сильнее в раннем детстве, чем гостить у бабушки с дедушкой. Бабушка Люси готовила на залитой солнцем кухне сочившиеся медом армянские сладости, пока дедушка Мегердич² на заднем дворе под яблонями возился с шашлыком из баранины. После сладкого дедушка мог опрокинуть крошечную стопку арака³ и рассказать мне историю. Я зачарованно впитывал ужасные рассказы о далеком прошлом, которые он выкапывал из памяти. На своем слегка подслащенном акцентом английском Мегердич описывал горящие церкви и мучителей верхом на конях. Эти истории всегда заканчивались одинаково. Дедушка назидательно говорил мне: «Если встретишь турка – убей его».

Мне было не больше четырех, когда я впервые услышал эти слова.

Дедушкины детские годы пришлись на эпоху более чем столетней давности и прошли на неспокойной восточной границе Османской империи. У него было множество оснований ненавидеть турок, убивших его отца и чуть не убивших его самого. В 1915 году, когда ему едва исполнилось двадцать один, Мегердич спасся от геноцида, уничтожившего сотни тысяч его соплеменников-армян. Не раз рассказывал он мне о том, как горела их деревня, пока они с матерью затаились в пшеничном поле, прячась от заптие⁴. Под покровом ночи они сбежали, добрались до Франции, а в 1916 году Мегердич и моя прабабушка иммигрировали из Гавра в США. Дедушка утверждал, что спасся потому, что был умнее остальных. Поэтому я и получился таким умным маленьким мальчиком. Но, возможно, ему просто повезло.

Его собственному отцу повезло куда меньше. После успешной иммиграции в США еще в 1890-х Овигин Джамгочян получил американское гражданство. Но он совершил ошибку, вернувшись на «старую землю», чтоб разыскать жену и сына-подростка. Младотурецкое правительство не признало американское гражданство Овигина, и его вместе с сотнями тысяч других трудоспособных мужчин отправили на военную службу. Армия стала для него смертным приговором. В первые же месяцы призыва Овигина, как и большинство армян в османской армии, разоружили и послали в трудовой батальон, где солдат-христиан заставляли работать до смерти. Мы знаем только, что больше семья никогда его не видела. Моя бабушка Люси тоже потеряла своего отца, ювелира Кумджяна, который некогда работал на Константинопольском базаре⁵. Насколько нам известно, его убили, как и Овигина.

С раннего возраста я понимал, что я армянин, а значит моя семья, как и бесчисленное множество других армянских семей, потеряли своих близких и любимых из-за турок. Но знать и осознавать – разные вещи. Большинство моих веснушчатых товарищей из Вуберна в штате Массачусетс были ирландско-американского происхождения и находились в блаженном неведении о собственной суровой истории. Несмотря на оливковый оттенок кожи, курчавость и принадлежность к Армянской (а не Римско-католической) церкви, я воспринимал себя таким же беспечным американским ребенком, как они. Ужасы, затронувшие поколение моего деда, меня не коснулись. Я не был иммигрантом, в совершенстве владел английским и абсолютно не собирался как-то выпячивать различия между мной и моими одноклассниками.

Там, на «старой земле», произошли страшные вещи – но где та резня, а где беспечная жизнь подростка из пригорода? Я рос в массачусетском пригороде, в окружении молодых людей в рваных джинсах, которые курили траву, не уделяли почти никакого внимания школе, а в свободное время протестовали против войны во Вьетнаме. В совсем другой вселенной, давным-давно, вооруженные ножами и ружьями курды терроризировали сельчан и похищали молодых христианок. Мир моего деда был действительно опасным. Истории, которые я слышал, сидя у него на коленях, настолько впечатляли, что казались вымышленными, неправдоподобными мифами, и куда больше напоминали приключенческие рассказы, чем реальную жизнь. Все те события произошли на земле в миллионах километров отсюда, в месте, которое дед называл Арменией. Я обожал армянскую еду, любил армянские свадьбы и странные хоралы в наших церквях, но был американским, а не армянским ребенком.

В начале своей карьеры писателя и актера я избегал подчеркивать свое происхождение. Мне не хотелось, чтоб на меня навесили ярлык экзотического «этнического» актера, а если бы я взялся писать о человеческом уделе, то описывал бы знакомый мне мир: утопающие в листве пригороды Новой Англии, а затем улицы Нью-Йорка, но не суровые равнины Анатолии, о которых я не имел непосредственного представления. Армянская история, которую я узнал из рассказов деда, не была моей историей. Я не страдал в пустыне, не терял там близких, не был свидетелем преступлений. Так почему тогда именно я должен писать об этих печальных событиях из далекого прошлого?

Когда около двадцати лет назад я впервые услышал об убийстве Талаат-паши, эта история прозвучала скорее как попытка принять желаемое за действительное, чем как исторический факт. Мехмеда Талаат-пашу, одного из правителей Османской империи (предшественницы современной Турецкой Республики) во время Первой мировой войны, убил в 1921 году в Берлине молодой армянин. Изюминка состояла в том, что суд оправдал убийцу, молодого студента-инженера Согомона Тейлиряна, и отпустил на свободу. Высший акт возмездия, по-видимому, оказался прощен. Для большинства армян – совершенно справедливое решение. Талаат был чудовищем, именно на нем лежала ответственность за огромную трагедию, и Тейлирян сразил его, как Давид Голиафа. Как и рассказы деда, история смерти Талаата напоминала эпизод из романа XIX века.

Только когда я в следующий раз наткнулся на упоминание Тейлиряна в книге Питера Балакяна «Черная собака судьбы», а еще несколькими годами позже – в получившей Пулитцеровскую премию книге Саманты Пауэр про геноцид «Проблема из Ада», я понял, что это не просто какая-то армянская городская легенда. Питер Балакян (чей двоюродный дед был свидетелем в суде над Тейлиряном⁶) и Саманта Пауэр описали одну и ту же историю: Тейлирян пережил резню, видел своими глазами, с какой жестокостью турки убили всю его семью. Он случайно наткнулся на Талаата, который после войны скрывался в Берлине. После ареста Тейлирян объяснил полиции, что убить Талаата его вынудили пережитые ужасы. Невероятно, но судья и присяжные встали на сторону молодого убийцы, проявив сочувствие к его страданиям и потерям. Заголовок статьи в New York Times от 4 июня 1921 года резюмировал эту новость так: «ОНИ ПРОСТО ДОЛЖНЫ БЫЛИ ЕГО ОТПУСТИТЬ!»

Я нашел в интернете стенограмму суда над Тейлиряном. Она была наполнена как ужасными подробностями испытаний, выпавших Согомону, так и пошаговым описанием убийства Талаат-паши. Почему, удивился я, нет ни книжки, ни фильма, основанного на его истории? Очевидно, что убийство Талаата и оправдание Тейлиряна – практически готовый материал для кино. Я легко мог представить структуру полнометражного фильма. Часть 1. Депортация и убийства в пустыне. Часть 2. Берлин, убийство. Часть 3. Суд и триумфальное оправдание. Настоящий сюжет, где есть место и пафосу, и неоднозначности. И исторической правде. Наконец я нащупал армянскую тему, достаточно сложную для меня как для писателя, которая к тому же увековечит память моего любимого деда. Я решил посвятить несколько месяцев написанию сценария.

Но стоило мне сесть за черновик, как меня стали одолевать очевидные вопросы. Каким образом студент-инженер убил человека, всю жизнь окруженного телохранителями? Да еще одним выстрелом? На людной улице среди бела дня? Как Тейлирян, едва владевший немецким, достал оружие в послевоенном Берлине? Действительно ли он приехал в Берлин учиться? Никаких доказательств того, что он посещал занятия, или информации о друзьях-студентах не было. А если он не учился, то что, собственно, делал в Берлине? Чем зарабатывал на жизнь? Работы у него, похоже, не было. Я перечитывал стенограмму вновь и вновь. Что-то в этой картинке не складывалось.

Затем я обнаружил «Противостояние и месть» журналиста Жака Дерожи, плотную монографию, изданную во Франции в 1980-х годах и объясняющую, что на самом деле молодой армянин вовсе не был студентом-инженером. Кроме того, не был он и свидетелем резни своей семьи в пустыне. Он даже не жил в Турции, когда его семья была депортирована.

Дерожи изложил еще более потрясающую, почти невероятную историю: убийство не только Талаата, но и многих турецких лидеров, ответственных за геноцид, успешно организовала маленькая группа армянских заговорщиков со штаб-квартирой в Америке, назвавшая себя «Операция „Немезис“»⁷. Ни Питер Балакян, ни Саманта Пауэр не придали значения заговорщикам из «Немезиса» и не привели внушительный список их жертв. Они сосредоточились на Тейлиряне, повторив версию, рассказанную им в суде. Мне необходимо было узнать больше. На следующие семь лет я целиком погрузился в изучение истории и ее ужасов, того, что судья назвал «традицией кровной мести». Я нашел связи с британской разведкой и изучил недавнее исследование о вмешательстве в судебный процесс официальных лиц Германии. Я попросил ученого Арама Аркуна перевести мемуары Тейлиряна⁸, впервые опубликованные на армянском в 1953 году, и проделанная им работа позволила мне глубже понять всю сложность этого заговора.

Эти люди были современниками моего деда, кто-то из них вырос в сотне-другой километров от места его рождения. Но они не были похожи на деда. Мой дед мог ненавидеть турок, но смог бы он когда-либо убить одного из них? Одно дело ненавидеть, желать своему врагу зла, но совсем иное – подойти на улице и пустить пулю ему в лоб. И смотреть, как он умирает.

Мой дед хотел, чтобы я знал о том, что произошло с ним задолго до моего рождения. Он хотел, чтоб я был готов к худшему. Он хотел меня спасти. И поэтому он рассказывал мне все эти ужасные истории и предупреждал о турках. Уверен, что он не мог вообразить, чтоб его младший внук и вправду убил бы турка, но он говорил то, что говорил, и эти слова навсегда остались во мне. Он делился со мной воспоминаниями – самым ценным, что сохранил.

Тейлирян и его соратники были не просто мстителями. Небольшая группа, куда входили редактор бостонской газеты, нотариус из Сиракуз и дипломат из Вашингтона, – своими действиями они пытались в какой-то мере отплатить за сотни тысяч безымянных жертв, за смерти невинных мирных жителей в пустынях, в горах, в их домах. Могилы жертв Талаата и его банды даже не отмечены надгробными камнями. От них ничего не осталось, кроме нашей памяти. Для полутора миллионов армян, погибших от рук турок-османов во время Первой мировой войны, и для их бесчисленных потомков операция «Немезис» стала криком: «Вы существовали. Вы не забыты. Мы вас помним».

На протяжении почти ста лет история этой неоднозначной группы была затуманена мифами. Я написал эту книгу потому, что у меня не оставалось выбора. История «Немезиса» требовала большего, чем простой киносценарий. Я сделал все, чтобы рассказать эту историю как можно более честно и полно. Так я отдаю дань памяти.

Пролог

15 марта 1921 около десяти часов утра из своего многоквартирного дома в Шарлоттенбурге, фешенебельном районе Берлина, вышел грузный мужчина в пальто. В руках он держал трость, а голова его, несмотря на прохладную весеннюю погоду, была непокрыта. В шляпе на европейский манер он чувствовал себя некомфортно. Шляпа казалась ему неподходящей. Но в этом анархическом городе, полном шпионов, он не осмелился бы надеть феску. Привлекать внимание к своему турецкому происхождению – последнее, чего бы он хотел. Ступив на тротуар, человек вдохнул свежий воздух и тут же повеселел. Зима была затяжной и тяжелой, но чувствовался приход оттепели. Уже скоро турецкий изгнанник сможет вернуться домой в Константинополь⁹. Его соратник, младотурок генерал Мустафа Кемаль, добился успеха на востоке; через несколько месяцев война наконец будет позади.

Человек в пальто, Талаат-паша, скрывался в Германии под вымышленным именем, выдавая себя за коммерсанта. В годы, предшествовавшие его переезду в квартиру на Харденбергштрассе, Талаат прославился как политический лидер Османской империи во время Первой мировой войны. Имя Талаата гремело на весь мир, но теперь стало обузой. Занявшие Константинополь британские войска арестовали многих из османской верхушки, правительство султана провело судебные процессы по делам о военных преступлениях, и хотя Талаат и избежал ареста, заочно его признали виновным и приговорили к смертной казни. Так что пока разумнее называться именем поскромнее – «Салих-бей».

Вынужденное изгнание ослабило власть Талаата, но не уничтожило ее полностью. Он все еще считался чрезвычайно важной фигурой, и многие обращались к его авторитету. Однако выбора у него не оставалось; он вынужден был скрываться. Всего несколько дней назад британский агент Обри Герберт спросил Талаата на тайной встрече, не боится ли он, что его убьют. «Я никогда об этом не думаю», – хладнокровно ответил он. Но он думал. Он думал об этом постоянно. Ходили слухи, что армяне охотятся за ним, что за его голову назначена награда. Талаат привык к тому, что само его присутствие внушало людям трепет, но также знал, что ему нужно вести себя крайне осторожно.

Чего Талаат не знал, прогуливаясь по фешенебельной берлинской Харденбергштрассе прохладным весенним утром, так это того, что его псевдоним уже раскрыт. Опасность была куда ближе, чем он думал. Даже в эти самые минуты, когда он неспешно шел в толпе берлинцев по направлению к Уландштрассе, за ним следили. По другой стороне улицы, параллельно с Талаатом, шел молодой армянин, эмигрант из турецкой Анатолии, и отслеживал его маршрут. В отличие от Талаата, Согомон Тейлирян оставался почти невидим, как в переносном, так и в прямом смысле. Никто не знал его имени, никому в Берлине он не был знаком, и он совершенно не выделялся в этом шикарном квартале русских белоэмигрантов¹⁰. Воплощение анонимности. Через несколько мгновений с этой анонимностью будет покончено.

Согомон Тейлирян убил Талаат-пашу в Берлине в марте 1921 года и впоследствии был освобожден немецким судом

Проект SAVE Armenian Photo-graph Archives, Уотертаун, Массачусетс, archives@projectsave.org. Фотография Arlington Studios. Предоставлено Хелен Парагамян

Предвосхищая путь Талаата, стрелок перебежал Харденбергштрассе, затем резко обернулся и направился обратно, навстречу своей жертве. Молодой армянин оказался лицом к лицу с грузным турком. Виски пульсировали от волнения, но Тейлирян сосредоточился на дыхании, стараясь унять его и совладать с собой. Сейчас не время раскисать. Поравнявшись, Тейлирян встретился взглядом с Талаатом. Понял ли он, узнал ли? Если и так, то узнавание длилось всего долю секунды. «В [его] глазах мелькнул страх, – позже напишет Тейлирян, – удивительное спокойствие охватило мою сущность».

Тейлирян прошел мимо Талаата, тот едва замедлил шаг. Молодой солдат вытащил из-за пояса пистолет, поднял к мощному затылку Талаата и нажал на курок. Вероятно, убитый даже не услышал выстрела. Пуля рассекла позвоночник Талаата, вошла в основание черепа, прошла через мозг и вышла из виска чуть выше левого глаза. Удар вызвал обширный инфаркт, его крупное тело содрогнулось. Затем, по словам Тейлиряна, «словно подпиленный дуб, [тело Талаата] с грохотом упало ничком…» Женщина, стоящая впереди на тротуаре в нескольких метрах, вскрикнула и потеряла сознание, а в голове Тейлиряна пронеслась только одна мысль: «С такой легкостью!»

Тейлирян, единственным смыслом существования которого была смерть лежащего теперь перед ним на земле человека, сразу понял, что вторая пуля не понадобится. Ошеломленный двадцатичетырехлетний армянский беженец стоял над трупом, все еще сжимая пистолет в руке, пока «черная густая кровь мгновенно собралась вокруг головы Талаата, словно из поломанного сосуда выливался мазут…» Затем убийца наступил носком ботинка в лужу крови, и тогда вокруг раздались крики: «Он убил человека, держите…» Тейлирян вышел из ступора, инстинкт взял верх, и он кинулся наутек, полностью забыв четкий наказ своего куратора оставаться на месте после выстрела. «Я прошел мимо них, никто не посмел меня схватить». Тейлирян промчался двадцать или тридцать шагов, а затем свернул на Фазаненштрассе.

Сначала толпа не решалась преследовать жестокого и, возможно, невменяемого убийцу, но потом молодого человека все-таки догнали и окружили. Кто-то схватил за плечо, другой ударил по затылку, и вот уже удары и пощечины посыпались градом. Люди накинулись на Тейлиряна, ошибочно полагая, что тот застрелил известного немецкого генерала. Пока его били, Тейлирян почувствовал, как что-то твердое и острое порезало лицо. Позже он понял, что кто-то наносил удары связкой зазубренных ключей. Кровь капала ему на рубашку. Тут вмешался какой-то мужчина и оттащил его в ближайший полицейский участок у ворот Тиргартена. Тейлирян крикнул толпе: «Чего вы хотите? Я армянин, он турок. Какое вам дело?»

Полиция потащила истекающего кровью молодого человека обратно на место преступления. «Из раны у меня на голове струилась кровь. Подошли другие полицейские. Толпа отступила. Меня повели на Харденбергштрассе. На тротуаре в том же положении. Вокруг собрались множество людей, полицейские. Собрались вокруг. Мы прошли…» Толпа устремилась вперед, все еще пытаясь схватить убийцу. Подъехал полицейский фургон, и Тейлиряна затолкали в кузов. Через пятнадцать минут он сидел в камере в полицейском участке Шарлоттенбурга.

Два с лишним месяца спустя состоялся суд. Поразительно, но Тейлиряна оправдали. Еще через несколько недель другой армянин застрелил возле отеля Pera Palace в оккупированном Константинополе мусульманского лидера азербайджанцев Бехбуд-хана Джаваншира. Убийцу, Мисака Торлакяна, тоже освободили из-под стражи после двухмесячного судебного разбирательства. В декабре Саида Халим-пашу, бывшего великого визиря Османской империи при младотурках, застрелили по пути домой всего в нескольких кварталах от садов Боргезе в Риме. Несмотря на гнев толпы, и этот убийца избежал ареста.

Следующей весной в Берлине Аршавир Ширакян, убийца Саида Халима, вместе с Арамом Ерканяном убили доктора Бехаэддина Шакира, бывшего главу «Специальной организации», которая руководила Геноцидом армян в Турции, и Джемаля Азми, печально известного бывшего генерал-губернатора Трапезунда¹¹. Ни Ширакяна, ни Ерканяна не поймали. Наконец, в июле 1922 года Степан Цагикян убил Джемаль-пашу, одного из ключевых членов правительства младотурок, в столице Грузии Тифлисе¹². Цагикян был арестован ЧК и отправлен в Сибирь, где впоследствии и умер¹³.

Все эти громкие убийства – и по крайней мере четыре других – стали ответом на геноцид армян в Османской империи во время Первой мировой войны. По мере того, как война подходила к концу, казалось, что турки, ответственные за массовое уничтожение гражданского христианского населения, предстанут перед судом. В Константинополе и правда состоялись процессы, однако к этому времени ключевые фигуранты успели ускользнуть из Турции и обрести безопасную гавань в Берлине, Риме, Тифлисе и Москве. Президент Вудро Вильсон предложил защитный «мандат» для армянских провинций в Турции, предоставив выжившим возможность вернуться на родину. Мандат так и не был реализован. Вместо этого турецкие националисты под командованием генерала Мустафы Кемаля успешно оттеснили войска, пытавшиеся оккупировать турецкую территорию. Любые идеи о репарациях для армян, об обретении ими государственности или даже о праве на возвращение исчезли в 1920–1922 годах, когда в игру вступила Красная армия, заявив о своих правах на недолго просуществовавшую независимую Республику Армения, крошечный кусок земли на Кавказе, где нашли прибежище сотни тысяч беженцев.

Операция «Немезис» была беспрецедентным заговором, разработанным ради возмездия за беспрецедентный геноцид нового времени. Скромная группка коммерсантов, интеллектуалов, дипломатов и бывших солдат – все недостаточно подготовленные, со скудными ресурсами и практически без опыта в специальных операциях – фактически уничтожила целое бывшее правительство. Члены группы дополняли друг друга: тихие и стойкие участники работали вместе с романтическими визионерами; импульсивные подстегивали осторожных. В эпоху, когда связь осуществлялась по кабелю, а передвижения – либо по железной дороге, либо пароходом, им удалось образовать настоящую международную команду, несмотря на то что им не хватало ни людей, ни денег. Они покрыли своей тонкой сетью Европу и Ближний Восток, а дальше перешли к последовательному и эффективному уничтожению целей. В итоге миссия операции «Немезис» была исполнена, а последствия вышли далеко за рамки необходимого отмщения. Само же маленькое сообщество коммерсантов, редакторов и ветеранов вскоре затерялось в истории, столь же неожиданно, как некогда возникло, – и теперь практически забыто. Это рассказ о них.

Часть 1

Глава первая
Восход империи

Ne mutlu Türküm diyene! [ «Какое счастье быть турком!»]

Кемаль Ататюрк

Я армянин, он турок. Какое вам дело?

Согомон Тейлирян

История армян-христиан и мусульман-османов богата и сложна. Армяне процветали в Малой Азии еще на заре письменной истории. Фактически именно армянский тагавор¹⁴ создал первое христианское государство в 301 году нашей эры¹⁵, а предки турок-османов захватили эту же территорию около семисот лет спустя. К семнадцатому веку мусульманская Османская империя завоевала и поглотила территорию от Европы до Персии, включая древнюю родину армян. На пике своего развития османы демонстрировали в культуре и науке утонченность, не уступавшую величайшим цивилизациям, существовавшим до современной эпохи.

Не будет преувеличением сказать, что оба народа – и мусульманские, и христианские подданные султанов – веками жили в единой цивилизации. Лучшее свидетельство тому – захватывающие дух мечети Стамбула, заказанные семьей султана и спроектированные армянином Мимаром Синаном¹⁶. В этих мечетях отражено величие династии султанов и эстетическое совершенство, воплощенное Синаном. Одно не могло существовать без другого.

Слова «турки» и «армяне», вошедшие в обиход с конца девятнадцатого века, вроде бы просты: турки – жители Турции, а армяне – Армении, верно? На самом деле турки не всегда назывались турками, армяне же были родом отнюдь не только с восточных окраин Малой Азии, но и с российского Кавказа, а также населяли плодородные земли Киликии¹⁷ к северу от Сирии. Если оставить в стороне религиозные различия, у двух народов было много общего в культуре и образе жизни. И те и другие называли своим домом примерно одну и ту же обширную территорию. Фактически за последнее тысячелетие они беспрестанно смешивались путем религиозного обращения, браков и сложной османской практики девширме́ – систематического принудительного обращения в ислам определенного количества христианских юношей. В конце концов, основной идентичностью стала религия.

Интересный пример такого смешения – амшенцы, мусульмане, живущие в горах у Черного моря. Считается, что амшенцы – потомки армян, которые спаслись от мусульманских набегов много веков назад, поселившись в этом регионе и со временем забыв о своих корнях. Теперь они считают себя турками, хотя и говорят на армянском диалекте и сохраняют некоторые христианские ритуальные практики (например, элементы крещения). В двадцатом веке, когда железные дороги и автомобили связали территорию Малой Азии, отдаленные амшенские деревни влились в остальную Турцию. Амшенцы переезжали в более населенные города и, считая себя «турками», были поражены, что какие-то люди говорят на их горном диалекте.

На протяжении тысяч лет армии различных империй вновь и вновь завоевывали полуостров, раскинувшийся от Средиземноморья до Кавказа, от Сирийских пустынь до Черного моря. В разные эпохи эти земли захватывали и селились на них хетты, греки, персы, римляне, византийцы, арабы, сельджуки, монголы, русские и, наконец, османы. Каждая империя приносила с собой свою культуру и перемещала сюда своих подданных. В течение тысячелетий здесь жили не только десятки этнических и религиозных групп, относившихся к курдам, туркам, арабам, персам и грекам, но и евреи, рома¹⁸, албанцы, узбеки, арабы-христиане, амшенцы, лазы, туркмены и юрюки, грузины, халдеи, таджики, зазы, а позже татары и черкесы, помаки, казаки и уйгуры. Трудно поверить, но в какой-то момент истории даже французские норманны вторглись в восточную Анатолию. Захватчики смешивались с теми, кто пришел раньше, и с теми, кто вынужден был бежать сюда из далеких родных краев. До начала современной эпохи в этом регионе чаще, чем где-либо еще на земле пересекались самые разные народы. И насколько мы можем судить, опираясь на самую древнюю письменную историю, на протяжении всех этих захватов и миграций здесь всегда жили армяне: от тагаворов до крестьян.

Малая Азия – это место, где Восток встречается с Западом, Азия – с Европой, что сделало великий город Константинополь точкой, через которую неизбежно проходило большинство путей, вели они на восток или на запад, на север или на юг. Наверняка первые люди шли через эту землю на север из Африки. Согласно Библии, Ноев ковчег нашел пристанище на священной горе Арарат, возвышающейся над самыми восточными пределами Армянского нагорья. Шелковый путь пересекает эту же территорию. Османская империя связала Европу и Ближний Восток, Северную Африку и Балканы. К моменту ее распада примерно треть подданных султана были европейцами, треть – анатолийцами и еще треть – арабами или африканцами. Накануне Первой мировой войны Константинополь был одновременно европейской и ближневосточной столицей. Веками его населяли мусульмане, христиане, а также евреи, и в конце девятнадцатого века это смешение отражало соотношение жителей империи в целом: примерно пятьдесят на пятьдесят – мусульмане и христиане. Малая Азия всегда была местом сближения.

С первых же лет османского завоевания, когда армяне стали подданными султана, вся военная, административная, клерикальная власть была сосредоточена в руках турок-мусульман, наследников огромной военизированной империи. Зачастую работу, которой гнушались мусульмане, выполняли христиане и евреи, став ремесленниками, купцами, торговцами и банкирами. В ранний период Османской империи общество разделялось не столько по религиозному признаку, сколько на «тех, кто воевал в ее войнах, и тех, кто за войны платил». Людей, принадлежавших к военно-административной структуре на службе султана, называли аскеры. Класс же налогоплательщиков, напротив, был известен как райя (от арабского слова, означающего «стадо»). Со временем этим словом стали называть христианское крестьянство.

Задолго до того, как в Малую Азию пришли османы, после смерти Иисуса Христа в первом веке апостолы новой еврейской конфессии, основанной на его учении, путешествовали по отдаленным землям, распространяя «благую весть». Неудивительно, что некоторые из них оказались в Армянском тагаворуцюне, который примерно во времена Христа существовал как автономный, хотя и подчиненный Римской империи регион. По легенде, Святой Иуда (также известный как Фаддей), один из двенадцати апостолов, первым добрался до Армении, а по прибытии обратил в христианство дочерей тагавора. Спустя несколько лет святой Варфоломей также посетил Армению и обратил еще больше народа, включая сестру тагавора. (Кажется, в раннехристианскую эпоху женщины были более склонны к обращению в христианскую веру, чем мужчины.) Эти миссии плохо закончились для апостолов: оба обрели мученическую смерть, Иуда Фаддей в Бейруте, а Варфоломей – в Албане Армянской¹⁹. Последнего в христианской иконографии традиционно изображают распятым вниз головой или же со снятой заживо кожей; так, в «Страшном суде» Микеланджело он сжимает собственную содранную кожу. Поскольку ранние христиане в Армении были обращены непосредственно первыми апостолами, армяне называют свою христианскую церковь Апостольской.

Согласно Тертуллиану (которого многие считают первым христианским летописцем), к 200 году н. э. в Армении образовались многочисленные христианские анклавы. Армянские правители того времени придерживались политики Римской империи, пытаясь искоренить эти тайные общины. Они подвергали последователей Иисуса все более жестоким гонениям так же, как римляне, пытавшиеся уничтожить новый культ, где бы в империи он ни прорастал.

Около 300 года н. э., спустя два с половиной века как апостолы начали обращать людей, император Диоклетиан стал одним из самых активных противников новой веры. Это была эпоха, когда христиан обмазывали смолой и поджигали или посылали на бой с голодными львами в римском Колизее на потеху толпе. Тагавор Армении Трдат, будучи союзником Диоклетиана, следовал его примеру и печально прославился пытками и убийствами христиан.

Ко двору Трдата прибыл странствующий монах по имени Григорий. В этой точке история усложняется, поскольку, согласно преданию, Григорий был не только христианином, но и сыном Анака, убийцы отца Трдата. (Некоторые источники утверждают, что Григорий специально искал Трдата, чтобы искупить грех отца.) Когда Трдат узнал, что молодой монах – сын Анака, он подверг его пыткам и бросил в подземную каменную темницу, усеянную трупами и кишащую змеями. Сегодня над этим подземельем находится армянский монастырь Хор Вирап, и по сей день паломники-армяне, посещающие историческую родину, аккуратно, друг за дружкой, спускаются по крутой железной лестнице в мрачную пещеру.

Легенда гласит, что Григорий находился в одиночном заключении целых тринадцать лет, пока тагавор Трдат продолжал наводить ужас на верующих. Как утверждает историк пятого века Агатангелос, во время заточения Григория тридцать семь христианских дев, спасаясь от римских преследований, прибыли в тагаворуцюн Трдата. Тагавор возжелал одну из монахинь, Рипсимэ, известную своей красотой. Рипсимэ же, давшая обет целомудрия, отвергла ухаживания Трдата. Разгневавшись, тагавор замучил и убил Рипсимэ, а затем и остальных юных дев (одной, впрочем, удалось спастись – это была святая Нино, покровительница Грузинской православной церкви, основателница христианства в Грузии).

Согласно церковной истории, Бог поразил Трдата за злые деяния болезнью, вынудившей его на грани безумия передвигаться на четвереньках. Некоторые рассказывали, что тагавор полностью потерял рассудок, иные утверждали, что Господь буквально превратил Трдата в дикого кабана. Сестра Трдата, христианка Хосровидухт, готова была попробовать что угодно, лишь бы исцелить своего брата, и предложила освободить христианского монаха Григория, который к тому времени провел в подземелье уже больше десяти лет. Григория вытащили из его грязной темницы, отмыли и представили перед Трдатом. Григорий, полный христианского прощения, благословил Трдата, и старый тагавор вмиг исцелился. Преисполненный радостью, Трдат немедленно объявил Армению христианским государством и предложил Григорию возглавить новую армянскую церковь. Святой Григорий, названный Просветителем, занял верховный епископский престол и стал главным проповедником новой веры. Трдат и Григорий требовали от подданных соблюдать новые обычаи, а любое сопротивление жестко подавлялось. По всему тагаворуцюну языческие святилища и храмы сравняли с землей. (Единственный сохранившийся языческий храм в Армении, Гарни, теперь превратился в популярную туристическую достопримечательность.) Были основаны сотни церквей и монастырей, рукоположены сотни священников и епископов.

Обращая языческих жрецов в христианство, Григорий договаривался с ними об условиях, которые обеспечили бы их верность. Так, армянскому клиру разрешили жениться, был сохранен и древний обычай жертвоприношения животных, обеспечивавший значительную часть дохода священника. После того как животное закалывали, жрец (а позже христианский священник) брал себе комиссию в виде куска мяса, который мог отнести домой своей семье. В ранних церковных текстах Григорий формулирует правила для своих священников: «Вам надлежит получить долю от приношения: кожу жертвенного животного, части справа от хребта, ногу с жиром, и хвост, и сердце, и частицу легкого, и внутренности с салом; долю от ребер и голени, язык, правое ухо, правый глаз и все сокровенные части». Этот обычай сохранился до наших дней как мадах²⁰. Все, кто когда-либо присутствовал на армянских похоронах, принимал участие в этом жертвоприношении, получая ломоть вареной баранины на куске хлеба. И в современной Армении ритуальное жертвоприношение овец – не редкость. Также мадах стал частью ежегодной церемонии в День памяти жертв Геноцида армян 24 апреля.

Когда Григорий молился в Вагаршапате, столице тагаворуцюна Трдата, у него было видение: Иисус спустился с небес и ударил оземь молотом. На месте удара вознеслась ввысь огромная церковь, увенчанная массивным крестом. Восприняв откровение как божественный указ, Григорий построил церковь, переименовав город в Эчмиадзин (что означает «место сошествия Единородного»). Некоторым церквям этого храмового комплекса, стоящего и поныне, уже тысяча семьсот лет.

Около 300 года н. э., примерно в то же время, когда была основана армянская церковь и задолго до арабо-мусульманских, турецких или монгольских завоеваний, враг христиан Диоклетиан уступил императорский трон Восточной Римской империи Константину. Мать Константина Елена, верующая христианка, воспитала его более терпимым к новой религии. В 313 году император провозгласил эдикт терпимости к молодой вере на территории Римской империи. Константин также перенес центр Восточной Римской империи в город Византий и переименовал его в свою честь. Константинополис, или Константинополь, сохранял имя Константина вплоть до 1923 года, когда Ататюрк официально переименовал великий город в Стамбул.

Есть не меньше трех причин, почему Константинополь превратился в столицу империи. Во-первых, он располагается по обе стороны Босфора, большого пролива, соединяющего Черное море со Средиземным. Это врата во все тепловодные порты России и Крыма. По этой причине он всегда был важным местом, своего рода горловиной, для российской торговли. (К началу Первой мировой войны половина российской мировой торговли шла через Босфор). Во-вторых, место встречи двух морей венчает одна из величайших в мире гаваней. В некоторых местах ее глубина достигает тридцати метров, а от непогоды ее защищает лежащее чуть южнее спокойное Мраморное море. Дальше на юг располагаются мысы пролива Дарданеллы, а за ним – восточное побережье Эгейского моря, потрясающая россыпь островов и заливов. «Это место не только обеспечивало контроль над торговлей между Черным и Средиземным морями, а также между Малой Азией и Балканами, но и потенциально могло опираться на обширную зону снабжения морским путем, простирающуюся от Крымского полуострова до Египта и далее».

В-третьих, эта великолепная гавань защищена самой природой благодаря высящимся над ней скалам. До появления авиации этот массив был практически неприступным. Константинополь/Стамбул расположен на семи каменистых холмах, окруженных стенами и укреплениями, возведенными римлянами и византийцами, а потом и османскими султанами. Любые входящие сюда военные корабли должны пройти через Дарданеллы или спуститься по Босфору. Галлипольский полуостров, где во время Первой мировой войны погибли десятки тысяч солдат, представляет собой кусок суши, огибающий пролив Дарданеллы.

В период раннего христианства армяне составляли значительную часть растущей мировой церкви. Однако в армянских церквях служили литургию на греческом или сирийском, а не на армянском языке. Священство, как и различные учебные заведения, широко использовало греческий и сирийский. Век спустя после основания армянской церкви армянский тагавор Врамшапух и католикос Саак Партев решили, что для укрепления национальной христианской идентичности очень важно создать армянский алфавит.

Эту задачу поручили ученому монаху по имени Месроп Маштоц, который и изобрел армянский алфавит из тридцати шести букв (еще две добавили позднее²¹) в 405 году. Назвав и упорядочив новые знаки, Месроп попросил знаменитого каллиграфа Ропаноса (Руфина) привнести в начертание букв художественный изыск. Говорят, что первой записанной Месропом фразой на армянском языке стала начальная строка книги Притчей Соломоновых: «Чтобы познать мудрость и наставление, понять изречения разума». В 430 году со списков, привезенных из Константинополя и Эдессы²², был выполнен перевод Библии на армянский²³. До того Библия была доступна только на сирийском, латинском, коптском и абиссинском языках. Появление уникальной для армян письменности положило начало культурному ренессансу. Более того, она объединила народ и установила прочную связь между грамотностью и религией, которая сохранилась до наших дней.

В 451 году, спустя полтора столетия после обращения армян в христианство, их вера подверглась испытанию. В те годы власть византийцев (наследников Восточной Римской империи) в отдаленных уголках империи ослабла, и доминирующей силой в регионе стали персы. Они практиковали зороастризм – религию и философию, основанную на учении пророка Зороастра (Заратустры), и им было не по душе исповедание армянами иной веры. Эти религиозные различия привели к нескольким восстаниям армян против персов.

26 мая 451 года на Аварайрской равнине в Васпуракане²⁴ произошла крупнейшая битва. Тысячи армян сразились со значительно превосходящими силами персидского войска Сасанидов. Хотя большинство армянских князей, включая их предводителя Вардана Мамиконяна, пали в бою, сражение имело важные и далеко идущие последствия. Армяне проиграли битву, но, можно сказать, выиграли войну, потому что после Аварайрского сражения персы сочли, что пытаться управлять армянами себе дороже, и разрешили им исповедовать их веру на собственный лад. Святого Вардана по сей день почитают армяне всего мира.

Армяне участвовали во многих ранних церковных соборах, где главы христианских церквей и сект из разных регионов собирались вместе, чтобы обсуждать вопросы вероучения. Особое значение в истории армянской церкви имел Халкидонский собор, созванный в 451 году, на котором был затронут ключевой богословский вопрос. Суть спора сводилась к тому, обладает ли Иисус Христос двумя «природами» (божественной и человеческой) или же только одной. Важный теологический вопрос, ибо если Иисус не был человеком, то, очевидно, сверхъестественные силы облегчили его крестные муки. Невозможно пытать бога так, как можно запытать человека. Армяне в то время сосредоточились на войне с персами и не были представлены на Халкидонском соборе. Возможно, как раз потому, что они не приняли участия в обсуждении, с выводами собора армяне так и не согласились.

Византийская христианская элита (и Рим) приняла представление о двойственной природе Христа – человеческой и божественной, – благодаря которой его страдания освободили человечество от первородного греха. Армяне (и другие «раскольники»), напротив, склонились к учению о единой природе Христа. Бог – свят, и все тут. В результате армян заклеймили «монофизитами». Теологическое несогласие переросло в политическое сопротивление византийской гегемонии. Такая позиция армян противопоставляла их как христианским собратьям, так и Арабскому халифату, в котором им впоследствии довелось жить.

В течение следующей тысячи лет растущая мощь ислама стала угрозой христианскому миру. Когда арабы завоевали часть Малой Азии во второй половине первого тысячелетия, они истребили селившиеся там греческие и армянские общины. Если сегодня вы посетите Каппадокию, то сможете осмотреть обширную сеть рукотворных подземных пещер, местами достигающих двадцать этажей в глубину; тысячи христиан некогда укрывались в этих временных городах-туннелях от арабских захватчиков. Арабы – последователи Мухаммеда (570–632), всегда считали свои военные походы священными войнами. В первые века существования мусульманской веры именно религия и война определяли новую империю – Арабский халифат. Мир был разделен на два лагеря: территория ислама (dar al-Islam) и территория войны (dar al-Harb). Территория ислама совпадала с территорией халифата (и более поздних халифатов, включая Османскую империю). Все, что находилось за границей империи, считалось территорией войны.

В одиннадцатом веке на смену арабским захватчикам пришли турки-сельджуки. Тюркские племена из центральноазиатского региона на территории современного Казахстана (и восточнее) вторглись в Персию, а затем и Анатолию. Как и монголы, первые тюрки были чрезвычайно ловкими наездниками и мастерски владели композитным луком и стрелами (дерево, рог, сухожилие и клей). Тюркские войска использовали раннюю версию стратегии «шок и трепет», сочетавшую внезапность с ошеломляющей силой: часто армию противника просто сметали. Как и монголы, тюркские силы настаивали на полной капитуляции. Ответом на любое сопротивление зачастую становилось уничтожение всего живого. Подобно арабам и монголам, тюркские племена также исповедовали ислам. Династия Сельджукидов закрепилась в Анатолии после победы над христианской Византией в битве при Манцикерте²⁵ в 1071 году. Затем они приступили к разрушению Византийской империи, проводя набеги на земли, лежащие между крупными городами, и постепенно беря их под свой контроль. Города постепенно оказывались отрезаны, после чего их было легко взять осадой.

Вторжение тюрок-мусульман в Византию и Святую Землю вынудило византийцев просить помощи у христианской Европы. По благословению папы римского рыцари-крестоносцы из Франции и других частей Европы вторглись в Восточное Средиземноморье, пытаясь отвоевать у «сарацин» место Рождества Христова. Папа пообещал своим священным отрядам, что отпустит их грехи и обеспечит жизнь вечную, если они «возьмут на себя этот крест». Для европейских простолюдинов крестовые походы стали одним из способов выбраться из тяжелого, нищенского существования эпохи Средневековья. Таким образом понятие «священного воина», или крестоносца, закрепилось в христианской мысли. Вначале рыцари добились успеха, заняв Иерусалим. Вдоль всего побережья были созданы форпосты, и рыцари-госпитальеры, рыцари-тамплиеры, рыцари Тевтонского ордена осели на Ближнем Востоке. Армяне, будучи противниками византийцев, встали на сторону крестоносцев (которых называли «франками»), явившихся на сцену на заре второго тысячелетия.

Ярость, с которой рыцари-крестоносцы атаковали Восток, отнюдь не всегда была направлена на мусульман. К четвертому походу 1202 года крестоносцы, движимые жаждой наживы и славы, стали самостоятельной мощной политической силой. Во время того похода они так и не добрались до Святой Земли, зато напали на Константинополь, где правили христиане-византийцы, уже ставшие враждебными католикам. Французские и венецианские рыцари разграбили священный византийский город. «Латинская солдатня подвергла величайший город Европы неописуемому грабежу. Три дня напролет они убивали, насиловали, громили и рушили с невероятным размахом, который едва ли бы могли себе представить древние вандалы и готы. Греки были убеждены, что даже турки, если бы они взяли город, не были бы столь жестоки, как латиняне».

Разоряя Константинополь, христианскую столицу Византийской империи, франки и их сообщники убивали священников и насиловали монахинь. Константинопольская библиотека была уничтожена. Древние сокровища – разграблены. Значительная часть города – сожжена. В великолепном соборе Святой Софии, величайшем храме православного мира того времени, захватчики разбили иконы, в клочья разорвали священные книги и осквернили алтарь, жадно выпив вино для причастия из святых чаш. За беспорядками последовала резня. Позже исламские историки будут приводить эти события (наряду с поведением католиков-конкистадоров в Америке) как доказательство, что христиане были ничуть не менее кровожадными, чем любая мусульманская армия.

К 1200 году турки-сельджуки прочно обосновались в Малой Азии. В тринадцатом веке на арену ворвались еще более жестокие монголы и уничтожили все, что создали сельджуки. Спустя несколько столетий монголы уступили свою власть в Анатолии, а стойкие турецкие гази²⁶ вновь окрепли и двинулись на запад, тесня ослабленных византийцев. Особенно расцвело одно племя, основанное человеком по имени Осман (1258–1326). Со временем его потомки из династии Османов взяли под контроль территорию всей Анатолии, вплоть до Балкан на западе. Европейцы называли Османов «Оттоманами».

Затем, около 1400 года, в ходе последнего тюркско-монгольского нашествия в регион, Армению и Грузию завоевал Тамерлан (или Тимур). За следующую пару лет он возвратил под контроль монголов всю Анатолию и разгромил османского султана Баязида в битве при Анкаре. Дальше Тамерлан ударил по Смирне²⁷ и вытеснил остатки крестоносцев, рыцарей-госпитальеров. Пребывание Тамерлана в османских землях было недолгим, но он успел нанести региону – и особенно армянам – серьезный и глубокий ущерб.

Османы восстановили могущество и расширили свою исламскую империю на все стороны света. По мере того, как Османская империя росла и набирала мощь, она распространилась на территории вокруг Константинополя, но саму столицу империи захватить не могла. В 1453 году, после двух лет подготовки, султан Мехмед Завоеватель напал на христианский город. Неделями напролет артиллерия напрасно обстреливала мощные стены; защитники тут же восстанавливали разрушенное. В ходе этой битвы, которая станет одной из самых знаменитых в истории, Мехмед приказал вытащить из воды турецкие военные корабли, перенести по суше и поставить на воду в гавани на другой стороне залива Золотой Рог. Затем он атаковал город с двух сторон одновременно и сумел взять его, положив конец тысячелетнему христианскому правлению. Султан Мехмед заново заселил город, приглашая туда людей, а иногда и переселяя насильно. Среди них были христиане и евреи.

Апогея своей славы Османская империя достигла при Сулеймане Великолепном, почти через сто лет после того, как Мехмед Завоеватель взял Константинополь. Сулейман обладал огромной властью, его армии успешно воевали против Европы, пока их продвижение не остановилось при осаде Вены в 1529 году. Так, османы взяли под контроль большую часть Восточной Европы, а также Аравию и Северную Африку вплоть до (но исключая) Марокко. Эти мусульманские владения населяли турки, но также и балканцы, говорившие на славянских языках. Среди народов империи были и греки-христиане, армяне, ассирийцы, а также евреи, бежавшие от испанской инквизиции. Пожалуй, сильнее всего в османской системе впечатляет то, как успешно она включала завоеванные народы в высшие сословия, обогащая культурную жизнь общества. Рабыня из самого отдаленного уголка империи могла стать матерью султана. Христианин-босниец мог дослужиться до должности великого визиря.

В шестнадцатом веке Османская империя под властью султана Сулеймана Великолепного достигла пика территориальной экспансии. В то время империя контролировала большую часть Ближнего Востока, Грецию, Балканы, Малую Азию и Северную Африку

* * *

Не считая военных столкновений или встреч в открытом море, в первые века существования Османской империи европейцы мало контактировали с ее жителями. Европейцы называли их «мусульманами» и ошибочно считали потомками жестокого монгола Тамерлана. Османы в европейском воображении выглядели весьма карикатурно: разбойники, которые курят кальян, похищают женщин для своих гаремов, кастрируют мальчиков или берут в рабство экипажи захваченных кораблей. Западные люди рисовали себе образ османов, сидящих на подушках, глазеющих на одалисок и одновременно пожирающих жареное мясо с шампуров. (На самом деле именно европейские торговцы познакомили Османскую империю с табаком. Муллы запрещали его, но безрезультатно. Духовенство называло табак, вино, кофе и опиум «четырьмя ножками ложа сатаны»). Запад предавался фантазиям о султанах-декадентах, которые проводили свои дни в уединении, в расточительной роскоши и неге. (Некоторые действительно так и жили.) Но все-таки это был карикатурный взгляд на весьма впечатляющую цивилизацию. Султан Сулейман, правивший дольше всех прочих, отличался умом и храбростью, провел обширные реформы в области права, налогообложения и образования. Великий покровитель искусств, он способствовал расцвету османской архитектуры. Его двор был ничуть не менее сложным и изысканным, чем любые европейские дворы.

В то время, когда Моцарт сочинял свою оперу «Похищение из сераля» (1782), действие которой происходит в османском гареме, «инаковость» османов полностью захватила европейское воображение. Художники и литераторы Европы превратили смутные слухи о дворе султана в пышные фантазии, полные обнаженных рабынь и свирепых евнухов. Можно ли представить больший кошмар, чем попасться в руки турку и стать рабыней в его серале? «Похотливый турок» представал совершенно необузданным дегенератом, эдаким сатиром-садистом с непомерным сексуальным аппетитом (и огромными гениталиями), который еде предпочитает кровь.

Занятно, что при этом в середине шестнадцатого века, когда Османская империя достигла расцвета при Сулеймане, европейские королевства продолжали сражаться друг с другом не на жизнь, а на смерть. Преимущество переходило от испанцев к англичанам, затем к французам и к империи Габсбургов, пока Россия ждала своего часа. Эти войны шли долго и были кровопролитными. (Среди десятков войн, которые велись до, во время и после европейского Возрождения, были Тридцатилетняя война, Наполеоновские войны и война Великобритании против ее североамериканских колоний²⁸.) Более ста лет, пока европейцы тратили силы на вражду, на другом конце континента крепостной стеной возвышалась Османская империя, загадочный враг, постоянно грозивший вторжением. Османов остановили под Веной²⁹, но надолго ли?

С открытием Нового Света Европа укрепилась благодаря награбленному золоту и серебру, а Османская империя уже достигла пика и находилась под бременем огромной территории. Османы не имели доступа к заокеанским сокровищам, которые помогли Европе превратиться из клубка враждующих княжеств в ловко сшитое лоскутное одеяло весьма богатых королевств. Более того, европейцы изобретали новые способы использования новообретенных богатств: современные банковские и транснациональные корпорации вытесняли устаревшую феодальную экономическую систему. Наступившая промышленная революция повлекла за собой бум производства, в связи с чем Европа стала доминировать в военном искусстве. Османы же, напротив, увязли в старых привычках, поставив себя в явно невыгодное положение. Европейцы вкладывали деньги в строительство скоростных кораблей и в новые мощные военные технологии, что делало османскую армию, еще недавно казавшуюся непобедимой, уязвимой и отсталой. По мере того, как империя на своих бескрайних территориях ослабляла свою хватку, баланс сил менялся. Теперь Европа могла дать отпор могущественным туркам.

В культурном отношении османы отличались от своих европейских современников не только религиозной идентичностью, но и сложными традициями и институтами, которые развивались на протяжении столетий. Хотя империей правил султан, власть которого, казалось бы, почти во всем соответствовала положению императора, сходство это было чисто внешним. Династии османов ковались в гареме, а не по западному принципу первородства. Османская армия, наследница военных традиций сельджуков, устрашала, поскольку с первых лет своего существования была выстроена уникальным образом. Наконец, – и это предельно важно для армянской истории – религиозным меньшинствам было разрешено существовать в рамках так называемой системы миллетов, существенно отличавшейся от европейского подавления «еретиков».

Султан был не только верховным политическим правителем; он был также халифом, лидером исламского мира, «тенью Бога на земле» (zill Allah fi'l-alem), и таким образом империя принадлежала ему целиком. Он лично владел каждой унцией золота, каждым акром и каждым рабом. Даже некоторые из высших сановников по закону считались его рабами. Первыми султанами были гази, завоеватели, которые вели войска в бой. В качестве халифа султан символически правил и за пределами империи: он считался вождем всех мусульман, как османов, так и нет.

В Османской империи власть исходила из непостижимого центра. Именно в нем находился султан, там он и содержал свой двор. Непосредственных свидетельств о самых первых султанах практически не осталось, потому что немногим дозволялось находиться в их присутствии – и уж конечно, не западным людям или будущим мемуаристам. Султаны избегали появляться на публике; на правительственных заседаниях они оставались сокрыты за ширмой. Пока султан находился в тени, другие могли распоряжаться властью в рамках сложной дворцовой бюрократии и Высокой Порты, той части османского правительства, которой управлял великий визирь, нередко истинный глава империи.

На пике османского могущества главным дворцом султана служил Топкапы (который сегодня ежегодно посещают тысячи туристов). На протяжении веков во дворце размещалась свита, включая гарем султана. Позже резиденцию перенесли в выстроенный в более европейском духе Долмабахче. И наконец, желая обезопасить свою резиденцию, султан Абдул-Хамид II (1842–1918) перебрался в Йылдыз.

* * *

Исламское мировоззрение, делившее мир на территорию войны и территорию ислама, сделало ведение войны одной из основных задач правительства. Непроходящее состояние войны коренилось в самой основе османской культуры, пронизанной милитаристским духом. В ранние годы самыми элитными легионами османской армии были янычары (от yeniçeri, что на турецком означает «новая сила»). Эти отборные воинские подразделения в основном состояли из христианских юношей, собранных по деревням, как правило, Восточной Европы. Раз в три, пять или семь лет эмиссары из Константинополя посещали с этой целью отдаленные села, особенно в христианской Боснии. Наиболее перспективных подростков отбирали во время девширме', часто с согласия их семей, так как приглашение в султанское окружение было великой честью и открывало большие возможности. Молодых людей обращали в ислам и делили на отряды для интенсивной подготовки. Некоторых отправляли работать в сельскую местность, чтобы укрепить их физическую силу. Других же доставляли прямо в Константинополь для службы во дворце. Наиболее же впечатляющих кандидатов отбирали в преданную султану элитную армию – в янычары.

Паоло Джовио, историк эпохи Возрождения, так объяснил превосходство янычар в бою: «Их воинская дисциплина обусловлена справедливостью и строгостью, в которых они превосходят древних римлян. Они сильнее наших солдат по трем причинам: они беспрекословно подчиняются своим командирам; в бою они, кажется, вообще не заботятся о [собственных] жизнях; они долго обходятся без хлеба и вина, довольствуясь ячменем и водой».

Янычары стали первой в Европе постоянной армией солдат-рабов, посвятивших свои жизни войне, готовых сражаться в любой день и час. В первые годы империи им было запрещено вступать в брак. Фактически для них не должно было существовать никакой жизни помимо солдатских обязанностей. Янычары были ключевой причиной успехов османов на поле боя, они стали зародышем элитного воинского класса, который процветал в империи, покуда они не стали чрезмерно влиятельны в гражданских, коммерческих и политических сферах. Султан Махмуд II около восемнадцати лет тщательно готовил уничтожение янычар, тайно создавая новую армию; в 1826 году он внезапно заманил янычар в ловушку и разгромил. За одну только ночь погибли более десяти тысяч человек, расстрелянные или сожженные заживо в своих казармах. Последние сопротивлявшиеся погибли в рукопашном бою возле огромного мрачного подземного озера, изначально созданного еще римлянами – Цистерне Тысячи и одной колонны³⁰. Их тела еще много дней плавали по Босфору. В османской истории это массовое убийство янычар называется «Счастливым событием» (тур. Vaka-i Hayriye)³¹.

История Османской империи тесно связана с историей ее монархической династии. По сути, история начинается с Османа и заканчивается на Абдул-Хамиде II. (Два последних султана, правивших после Абдул-Хамида, были чисто номинальными фигурами сначала для правительства младотурков, а затем для британского правления³²). Веками преемственность линии обеспечивалась в султанском гареме. Именно здесь разыгрывалась «политика воспроизводства».

Слово «гарем» происходит от арабского haram, «смысл которого приблизительно означает „запрет“ или „табу“ и вызывает ассоциации с ограничением и зачастую с высшей святостью». В мусульманском обиходе так называют часть дома, где живут и работают женщины. Эти внутренние покои закрыты от посторонних глаз. Традиционно мужчины проводят больше времени в передних комнатах, где и разворачиваются более публичные аспекты социальной жизни. В резиденции султана имперский гарем располагался во внутренней части дворцовой территории, в «Доме счастья», куда имели доступ только самые приближенные султану люди из его свиты. Разумеется, озабоченных европейцев интересовала прежде всего та часть гарема, где жили сотни потенциальных сексуальных партнерш султана, лабиринт из небольших комнат, называемый сералем, расположенный рядом с покоями султана, где обитали его многочисленные слуги. Сераль охраняли чернокожие и белые евнухи, которые, в свою очередь, подчинялись кызляр-ага, главному темнокожему евнуху. Кызляр-ага был одним из самых могущественных людей в империи. Как надзиратель за женщинами гарема он отвечал за их благополучие и, если необходимо, за их устранение.

В гареме обитали сотни человек, причем примерно половина из них прислуживали другой половине. Женщины, выбранные, чтобы ублажать султана и вынашивать его детей, были рабынями, приобретенными в основном в отдаленных частях империи, чаще всего в Греции, Восточной Анатолии, на Балканах и Крымском полуострове. По исламскому закону, мусульмане не могут быть рабами других мусульман, поэтому эти женщины были почти исключительно христианками. (Это правило иногда нарушалось в отношении Боснии.) Самые первые султаны брали в жены и высокородных мусульманок, которые также могли рожать им детей, но эту практику впоследствии оставили в пользу более прагматичного отбора молодых женщин, не связанных с обширным кланом султана родственными узами. (Наиболее исключительный случай – наложница Роксолана, которая вышла замуж за Сулеймана и стала самой известной из всех рабынь, поднявшихся из сераля.) В основном султаны предпочитали продолжать династию через наложниц. Когда эти гаремные пленницы оказывались не нужны, их нередко казнили, а тела сбрасывали в мешках в Босфор.

На самом деле большинство из сотен одалисок не проводили с султаном и минуты. Они находились под постоянной охраной и опекой чернокожих евнухов. (Чернокожих евнухов, захваченных работорговцами в Африке, подвергали самой радикальной форме кастрации – удалению всех половых органов, после чего продавали богатым людям. Дворцовых евнухов называли в честь цветов: Гиацинт, Роза, Гвоздика.)

Имперский гарем отнюдь не был местом неуемного сладострастия. Скорее, это была тюрьма, полная скучающих заключенных, учреждение со строгим распорядком: «Машина для воспроизводства династии, даже вопреки воле султана». Со временем фигура султана превратилась во что-то вроде пчелиной матки, уединенной внутри огромного улья, защищенной и избалованной, но не имеющей реальной власти. Идея и сам институт продолжения династии превалировали над личностью любого султана. Его всегда можно было заменить. «За исключением таких могущественных людей, как Мехмед Завоеватель, Селим I или Мурад IV, османские султаны были не более чем шестеренками в механизме». В XIX веке султаны продолжали жить в таком же пузыре, пока империей фактически управляли активные великие визири и другие министры. Среди султанов действительно встречались совершенно опустившиеся личности, даже алкоголики. Однако, учитывая дворы Карла II в Англии или Людовика XV во Франции, где гедонизм был фактически признан официальным институтом, называть турецкий двор развратным было со стороны европейцев несколько лицемерно.

Когда султан желал выбрать девушку, он должен был сначала получить разрешение от своей матери (да, от своей матери!), валиде-султан³³, путем длинного и сложного ритуала. Девушек вели перед ним одну за другой, и после того, как султан делал выбор, избранницу отделяли от остальных и в течение следующего дня готовили к судьбоносной встрече. Ее купали, накладывали грязевую маску из смеси масел и рисовой муки, а затем в течение нескольких часов тщательно терли и умащали кожу. Все ее тело обривали, ногти окрашивали, ресницы подводили лимонной сурьмой; наносили духи и покрывали хной. Интимная встреча происходила при свете двух зажженных свечей, пока другие женщины охраняли двери в опочивальню султана.

Утром султан вставал первым в сопровождении своей обычной свиты. Его секретарь заносил дату свидания в специальный реестр. Девушка возвращалась в свою клетушку, и если девять месяцев спустя она не рожала наследника, то, вероятнее всего, больше никогда не видела султана. Статус же наложницы, забеременевшей от султана, сразу же поднимался. Наиболее, разумеется, ценились наследники мужского пола. Тем не менее матери и принцев, и принцесс имели наивысший статус в гареме. Поскольку у разных детей обычно были разные матери (каждой наложнице позволялось иметь только одного сына от султана), это создавало конкуренцию между матерями. И как только новый султан прочно занимал трон, его мать становилась валиде-султан, самой могущественной женщиной в государстве, просто благодаря тому, что имела власть над сыном.

В силу подобной конкуренции у рождения сыновей для султана была и очень темная сторона. Как только мальчик становился султаном, все его братья оказывались в смертельной опасности. Начиная с Мехмеда Завоевателя, риску подвергались все взрослые родственники-мужчины султана. Их «выкашивание» гарантировало, что конкуренция наследников ни в коем случае не поставит династию под угрозу. Братьев и кузенов душили шелковым шнуром, так как проливать монархическую кровь считалось грехом. Возраст жертвы не имел значения. Младенцев просто душили, взрослых же мужчин казнили гарротой. Оставить в живых других наследников значило бы подвергнуть опасности стабильность государства. Ничего личного. Убийство было важнейшим принципом бесперебойного функционирования империи.

В более позднюю эпоху массовое убийство принцев заменили системой пожизненного заточения в «клетках» – дворцовых покоях, которые они не могли покидать ни при каких обстоятельствах. Такие условия превращали некоторых принцев в тревожных невротиков, отрезанных от внешнего мира и живущих в постоянном страхе за свою жизнь. Были случаи, когда заточенные принцы все-таки становились султанами, но, потеряв рассудок в заточении, оказывались неспособными править и впоследствии теряли власть.

В личные покои султана допускали очень немногих мужчин: как правило, либо евнухов, либо юных, не достигших половой зрелости пажей. В 1566 году на трон взошел Селим, сын Сулеймана. Он пригласил обращенного в ислам венгра Газанфера занять должность ведущего белого евнуха и главы личных покоев. Ценой за эту высокую должность было согласие на кастрацию. Газанфер стал одним из самых влиятельных людей в Османской империи, прослужив султану более тридцати лет.

Особенности милитаризма и династического наследования были не единственными характерными чертами османского мира. Хотя государство было исламским, на протяжении большей части истории население Османской империи процентов на пятьдесят состояло из немусульман: христиан или евреев. Система миллетов, изначально разработанная в рамках арабо-исламского шариатского законодательства, резко контрастировала с религиозной нетерпимостью в Европе, где «еретиков» постоянно пытали и казнили. Осознавая ценность немусульманских меньшинств для империи, султаны из века в век следовали примеру своих арабских предшественников и приглашали христиан и евреев, людей Писания³⁴, жить на территории ислама в относительном мире в качестве подданных второго сорта. Внутри системы миллетов правящий класс состоял из мусульман, в то время как христиане и евреи были райя, подданными, к которым относились терпимо, пока они знали свое место.

Хотя закон не требовал обращения в ислам, на христиан и евреев налагались определенные ограничения. Они платили налог, от которого мусульмане были освобождены. Мужчины не могли жениться на мусульманках. Колокольни их церквей не могли быть выше минаретов мечетей. Громкий звон колоколов не допускался. Они были вынуждены уступать мусульманам во всем и имели ограниченные юридические права в суде. Хозяин-мусульманин мог безнаказанно убить подчиненного-христианина или забрать у него имущество.

Евреям и христианам было «официально запрещено» одеваться как мусульмане или жить рядом с мечетями, строить высокие дома и покупать рабов. За некоторыми исключениями «им… не полагалось носить определенные цвета; их храмы и места молитвы не должны быть пышными; властные позиции были им недоступны». Самое важное – немусульманам запрещалось носить оружие.

Миллеты как системы самоуправления развились и укоренились в каждой религиозной группе; в каждой из них (греки, армяне, евреи) были свои патриархи или главы религиозной общины. Таким образом, миллеты стали политическими субъектами внутри Османской империи, «представителями» общин. Представителей разных миллетов можно было отличить по одежде. «Только мусульмане могли носить белые или зеленые тюрбаны и желтые туфли. Греки, армяне и евреи носили, соответственно, небесно-голубые, темно-синие (позже красные) и желтые головные уборы, а также черные, фиолетовые и синие туфли». Правовые вопросы, касающиеся миллета, решались его главами. Лидеры миллетов имели власть выступать как посредники между Высокой Портой и общинами. Со временем эти отношения развивались, что позволило некоторым армянам стать весьма влиятельными в пределах османского мира.

В Новое время рассеянная и раздробленная армянская община населяла районы, находившиеся под османским, персидским и российским контролем. Эти три враждующие империи по-разному относились к своим армянским подданным. Чрезвычайно важно отметить, что армяне в Османской империи жили как христиане в мусульманском мире. На русских территориях, главным образом на Кавказе (хотя граница постоянно менялась), армяне были христианами в мире, где царь видел себя столпом православия. Дальнейшие внутриармянские разделения проходили по классовым линиям: крестьяне, ремесленники, торговцы, купцы и состоятельная элита развивались внутри своих сообществ. Со временем «турецкие» (западные) армяне и «русские» (восточные) армяне стали говорить на очень разных диалектах и культурно отличаться друг от друга.

Геноцид армян стал не чем иным, как окончательным столкновением двух цивилизаций: древнего армянского народа и Османской империи. Многовековому сосуществованию был положен конец. И хотя на Ближнем Востоке и на Кавказе армянское присутствие все еще осталось существенным, армяне больше не жили на своей родине. Из миллионов людей, обитавших там на протяжении десятков столетий, остались лишь считанные тысячи. К 1923 году, вместе с рождением Турецкой Республики, армянское присутствие в Малой Азии фактически прекратилось.

Глава вторая
Прямиком в современность: 1800–1914

Не может быть революции без широкого и страстного разрушения, разрушения спасительного и плодотворного, потому что именно из него и только посредством него зарождаются и возникают новые миры.

Михаил Бакунин, «Государственность и анархия»

Называли ли они сами себя «современными» или нет, но с середины девятнадцатого века западные люди осознали, что мир меняется. Порожденная индустриальной революцией идея, что цивилизация постоянно стремится вперед к новым и все более головокружительным высотам, завладела умами всех мыслящих граждан. По сути, это и была модернизация. Прогресс оживил все сферы человеческого существования: финансы, медицину, образование, живопись, литературу, музыку и, как ни странно, военное искусство. Боевые действия достигли нового, беспрецедентного и поражающего воображение уровня разрушительности. Совокупно новые технологии способствовали не только вражде между странами, но и росту насилия внутри империй. Как и остальной мир, Османская империя присоединилась к этой гонке модернизации.

Прогресс породил политическую турбулентность. С середины девятнадцатого века и до окончания Первой мировой войны мир сотрясали громкие убийства, революции и войны. В 1848 году революции вспыхнули в Италии, Германии, Дании, Венгрии, Ирландии, Румынии и Молдавии. Затем гражданская война и революция захватили Соединенные Штаты, Мексику, Индию и Китай. Недолговечный социалистический режим, известный как Парижская коммуна, зародился как раз в этот период, в 1871 году, а на Балканах начались восстания против османского владычества. Одна за другой вспыхивали войны между Россией и Османской империей, включая Крымскую войну, принесшую огромные разрушения: с обеих сторон погибли сотни тысяч человек, что значительно ослабило империю турок. Гражданская война в Америке едва отгремела, когда правительство Соединенных Штатов начало тотальную войну на истребление индейцев Великих равнин. Англо-бурские войны в Южной Африке, Ихэтуаньское восстание в Китае, а также мятежи в Индии и на Филиппинах – все это было симптомами меняющегося мирового порядка. Взаимодействие современных политических институтов и механизация войны привели к невиданному прежде размаху уничтожения человеческой жизни.

Что на полях боя под Геттисбергом, что в окопах Эльзаса – теперь люди могли в считанные дни уничтожить друг друга десятками тысяч. Во время Первой мировой войны в одной только битве при Вердене погибло триста тысяч человек, то есть в среднем по тысяче смертей ежедневно на протяжении десяти месяцев. Новые оружейные технологии ускорили и усилили конфликты, делая возможными внезапные вспышки массового насилия. Именно в этот период были разработаны пулеметная и дальнобойная артиллерия. Смертоносный газообразный хлор был изобретен в немецких лабораториях и использовался обеими сторонами в Великой войне³⁵. Колючая проволока и простой, но смертоносный штык углубляли ад позиционной войны, а наземные и морские мины добавляли хаоса. Бронированный танк, ручная граната и дальнобойный карабин были доведены до ума в эту самую начальную стадию современного военного дела.

Индустриальная революция ускорила темпы и увеличила масштабы войны за счет усовершенствований транспорта и связи. Железная дорога, пароходы, моторизованный транспорт и телеграф (а позже и самолет) позволяли военачальникам с беспрецедентной скоростью перебрасывать войска на обширной территории. Перемещать могли не только солдат и припасы, но и местное население. Война нового типа привела в движение огромные потоки беженцев и перемещенных лиц, многие из которых погибли из-за элементарного отсутствия безопасного убежища.

Сама информация превратилась в придаток войны, поскольку получили широкое распространение газеты – СМИ девятнадцатого века. Журналисты той эпохи придавали народам личностные черты, изображая их как действующих лиц, со здоровыми или нездоровыми наклонностями, мирных или воинственных, процветающих или увядающих, с аппетитом и болезнями, способных нажить себе как врагов, так и друзей. В начале Первой мировой войны газетные заголовки часто описывали государство как разумное, имеющее намерение существо: «Австрия выбрала войну»; «Китай опасается военных шагов Японии». Как известно, царь Николай I назвал Османскую империю «больным человеком Европы».

В то же время о мировых конфликтах писали, как если бы они были современными спортивными состязаниями, с целью сплотить местных болельщиков. Стороны либо «выигрывали», либо «проигрывали». Такое восприятие способствовало развитию национализма, нового образа мышления, который определял нацию через язык и культуру. Когда война в Западной Европе наконец достигла своего апогея, многие молодые люди (особенно на Западе) увидели в ней приключение, их тягу к конфликтам подогревали сообщения о войнах по всему миру.

Поскольку смертоносная точность пистолетов и взрывчатки резко возросла, на мировую арену вышло новое поколение убийц. После того как Сэмюэль Кольт в 1835 году получил патент на свой револьвер, полуавтоматический пистолет заслужил широкое распространение на войне и благодаря этому стал легко доступен. Маузеры, браунинги и кольты высоко ценились революционерами во всем мире. Когда в 1875 году Альфред Нобель изобрел гремучий студень, изготовление бомб превратилось в искусство, а сами бомбы стали важнейшей частью революционного арсенала. В 1919 году анархисты отправили по почте политическим деятелям, редакторам и бизнесменам в Соединенных Штатах десятки динамитных бомб. Год спустя атаке подверглась Уолл-стрит; во время взрыва погибли тридцать восемь человек. Теперь политические программы стало можно реализовывать за считанные секунды, поскольку анархистам и другим радикалам достаточно было находиться всего в нескольких метрах от своих жертв, прежде чем нажать на курок или взорвать бомбу.

Во второй половине девятнадцатого века в мире открылся своего рода сезон охоты на первых лиц, который продолжался вплоть до Первой мировой войны. Три американских президента, Линкольн, Гарфилд и Мак-Кинли, были застрелены террористами. Пуля оборвала жизни премьер-министра Испании Хуана Прима, короля Италии Умберто I, короля Португалии Карлуша, короля Греции Георга I и Насер ад-Дин Шаха Каджара из Персии. Были зарезаны императрица Австрии Елизавета Баварская, президент Франции Сади Карно и Ричард Саутвелл Бурк, шестой граф Мейо. Габриэля Гарсиа Морено, президента Эквадора, зарубили мачете. Эпидемия убийств мировых лидеров достигла своего апогея в 1914 году, когда эрцгерцог Австро-Венгрии Франц Фердинанд был застрелен в Сараево сербским националистом Гаврило Принципом, что и спровоцировало Первую мировую войну.

Небольшая группа организованных революционеров была способна произвести масштабную смену режима. Таким образом убийства стали приложением к революции. В 1881 году «Народной воле», русской революционной организации, удалось покушение на императора Александра II. Тридцать семь лет спустя большевики укрепили свою власть в России, убив Николая II, его семью и приближенных. В период между 1919 и 1922 годами, в то время, когда действовала операция «Немезис», в одном только Германском рейхе было совершено более трехсот политических убийств.

В течение ста лет до Геноцида армян армянский миллет состоял из трех пересекающихся групп. В Константинополе и других крупных городах, таких как Смирна и Александрия, процветала экономическая и культурная элита. Среди этих состоятельных семей были и по-настоящему богатые семьи, включая даже мужчин, к которым обращались «паша». Вторая группа, проживавшая в основном в крупных городах Малой Азии, своего рода средний класс, состояла из армян-ремесленников и торговцев. Именно из этой среды вышел убийца Талаат-паши Согомон Тейлирян. Подавляющее же число армян, населявших всю империю, особенно восточную часть Малой Азии и русский Кавказ, были крестьянами, страдавшими от хищных набегов вооруженных курдских племен и бремени бесконечных османских налогов. Опасность их и без того маргинального существования еще больше возросла в период османской модернизации. К концу девятнадцатого века массовые убийства стали обычным явлением.

Глубокая нищета восточных вилайетов, или провинций, где проживало большинство армян, подрывала стабильность региона. Жители этих отдаленных приграничных земель фактически существовали в средневековых условиях. Сельчане делили свои глинобитные хижины с домашними животными. Крестьяне вспахивали поля самодельными плугами, вознося молитвы о дожде; кузнецы ковали подковы из раскаленного железа, точь-в-точь как это делали их отцы, а еще раньше отцы отцов; их матери и сестры корпели над ручными станками и ткали полотно для дома и на продажу. Пастухи пасли своих овец и коз точно так же, как их предки две тысячи лет тому назад. Холодильников не было вовсе, электричество было редкостью, и почти не было моторизованного транспорта. Яркие одежды, обозначающие принадлежность к разным миллетам, стирали и отбивали на камнях вдоль ручьев и рек, точно так же, как ее стирали и отбивали на протяжении последних двадцати поколений.

Индустриальная революция, радикально изменившая жизнь в Европе, почти что не затронула вилайеты за пределами Константинополя. Редкая швейная машинка или керосиновая лампа были лишь отдаленным намеком на современный мир, которым наслаждался Запад. (И керосин, и швейные машины «Зингер» импортировались из Америки, и обычно ими торговали американцы.) К началу Первой мировой войны лишь несколько телефонов (доступных в США с 1890-х годов) использовались за пределами больших городов, их не было даже в крупных населенных пунктах. Только телеграф обеспечивал быструю связь на больших расстояниях. Никакие города не соединялись асфальтированными дорогами. Собственно, легковые и грузовые автомобили были редкостью, а железных дорог почти не существовало. Когда были проложены первые железнодорожные пути, большая их часть представляла собой недостроенные линии, ведущие в никуда. Муниципальных служб не было. Основная задача правительства заключалась в сборе налогов и контроле. Никаких заводов в том виде, в каком их знал Запад, не существовало.

Великие города империи – Константинополь, Салоники, Смирна, Александрия и Бейрут – напоминали лоскутное одеяло кварталов и рынков, где мусульмане, христиане и евреи вперемешку вели свои дела. Сложные лабиринты улиц и переулков были заполнены различными ремесленниками и продавцами всевозможной снеди. Поблизости в гаванях кипела международная торговля, обеспечивая товарами тех, кто мог себе их позволить, и работой хлынувших в большие города бедняков. Вдоль могучего, бурлящего судоходством Босфора высились особняки местной элиты. Султаны и их семьи возводили величественные мечети и разбивали обширные парки, строили бани и разворачивали базары, нередко непосредственно примыкающие к сакральным местам. В эпоху, когда точных карт и внятных адресов еще не было, эти города напоминали огромные организмы, расползающиеся и загадочные.

Хотя земли за пределами крупных прибрежных городов вряд ли можно было назвать богатыми, эти деревни, особенно вдоль Черного моря и в районе, известном как Киликия, или «Маленькая Армения», имели потенциал для изобилия. Сезонные плоды собирали во фруктовых садах, с фиговых, тутовых, ореховых, миндальных и оливковых деревьев, а шелковица давала еще и листья для шелкопряда. Виноградная лоза давала виноград для вина и бастек³⁶ (фруктовая пастила) и, конечно же, листья, которые ошпаривали для приготовления долмы. Из ульев извлекали соты и собирали мед и воск. При правильном орошении легко росли на прогретой солнцем вулканической почве хлопок и табак. Зеленые помидоры и сырую цветную капусту мариновали для турше³⁷. Лепестки роз замачивали для розовой воды. Коз и овец доили для получения мацуна и сыра, а затем забивали ради мяса. Все рынки были завалены грудами абрикосов, снопами мяты, вишней, гранатами, баклажанами и картошкой, соседствующими с корзинами, переполненными специями, кофе и сладким лукумом.

Население некоторых деревень бывало исключительно курдским, армянским или греческим, но случалось, что турки и армяне или же турки и греки жили вместе бок о бок. Все они были «османами», но каждая группа прослеживала свою родословную в далекое, а порой и мифическое прошлое. Города побольше были многонациональными, и разные группы жили в определенных кварталах. В кварталах наиболее крупных городов могли соседствовать различные народы: турецкие и армянские крестьяне, армянские купцы и ремесленники, а также арабы, евреи, курды, татары и даже рома.

Во многих сельских районах тот, кто владел землей, владел также и теми, кто ее обрабатывал, и когда землю продавали, в придачу к собственности шли и крестьяне. Такая система крепостничества поддерживалась законом миллетов. Большинство армянских крестьян-христиан не обладали никаким экономическим влиянием и никакими правами. На востоке эти уязвимые группы жили в окружении мусульманских племен, в особенности курдов, чья религия давала им более высокий социальный статус. Многие курды не жили в своих домах и в городах, как большинство армян, а были кочевниками-скотоводами. В летние месяцы курды пасли свой скот в высокогорье, в то время как оседлые армяне взращивали урожай. Но при наступлении зимы, когда ледяной холод и глубокий снег вынуждал и курдов, и армян сидеть дома, негласное общепринятое правило подразумевало, что армянин обязан предоставить свое жилье любому курду по первому требованию. Кочевникам не только разрешалось селиться в христианских домах (вместе со своими животными), но и пользоваться, как мусульмане, всеми привилегиями главы семьи, включая в некоторых случаях право на жену хозяина.

Когда Абдул-Хамид II стал султаном в 1876 году, он оказался заложником двух противоречивых тенденций. Империя с трудом держалась под гнетом кредитов, данных под высокие проценты, и многие считали, что экономику необходимо модернизировать. Финансовый кризис разрывал империю на части. Отдаленные территории, вдохновленные независимостью, обретенной Грецией в 1829 году, в течение многих десятилетий пытались также отделиться от империи. В то же время устоявшиеся властные блоки предпочитали сохранение статус-кво.

В годы, предшествующие приходу к власти Абдул-Хамида, османские законодатели сумели протолкнуть некоторое количество весьма прогрессивных указов, известных как Танзимат, желая превратить Османскую империю в конституционную монархию. Результатом их усилий стала конституция, принятая в 1876 году (всего за несколько месяцев до воцарения Абдул-Хамида) в надежде привести Османскую империю в соответствие с нормами системы Европейского концерта³⁸. В тот момент, когда Абдул-Хамид стал султаном, империя только пыталась приспособиться к новой системе управления. В том же 1876 году, когда надвигалась еще одна война с Россией, а экономика внутри страны близилась к краху, Абдул-Хамид приостановил действие новой конституции и распустил парламент, положив резкий конец эпохе реформ. В отличие от европейских союзников и идеалистически настроенных «младоосманов», умеренных предшественников младотурок, которые продвигали идею равенства среди всех подданных султана, Абдул-Хамид счел конституцию и систему управления, которую она олицетворяла, непригодной. Будучи человеком придирчивым и бюрократически настроенным, султан боялся потерять власть над окраинами империи. Он решил сильнее натянуть поводья.

В приграничных землях на востоке вышедшая из-под контроля сила курдских вождей ослабила позиции правительства на местах. Султан попытался решить курдскую проблему двумя способами: во-первых, раскалывая наиболее воинственные племена (перемещая их, арестовывая или убивая их лидеров), и, во-вторых, путем кооптации племени, то есть включения его в военизированное формирование под названием Хамидие (названный в честь Абдул-Хамида). Эти курдские отряды были преданы султану и исполняли ту же роль, что и казаки при царе: жестокого авангарда, терроризирующего мятежные районы. Поскольку в целом турецкая армия все равно была более мощной, чем курдские отряды, Хамидие в случае необходимости можно было приструнить. Если они переступали дозволенное, их предводителя могли арестовать, заточить в тюрьму либо казнить.

Эта ситуация, в свою очередь, усилила опасность для армян, проживающих в восточных районах Османской империи, наиболее близких к России и Персии. На протяжении столетий между курдами и армянами сохранялось – пусть напряженное и порой не лишенное насилия – равновесие. Однако к середине девятнадцатого века раздробленные курдские племена стали еще более необузданными. Войска султана не могли присутствовать повсюду одновременно. Кроме того, Высокая Порта не спешила сдерживать курдские нападения на армян.

Плохая ситуация стала еще хуже в 1894, 1895 и 1896 годах, когда Хамидие, с дозволения султана Абдул-Хамида, атаковали армянские деревни, совершив серии кровавых расправ и подавляя любые попытки бунта, как реальные, так и сфабрикованные. Высвободившееся насилие имело террористический характер и привело к гибели сотен тысяч мирных жителей. В новостях, а также в десятках книг той эпохи, описаны сжигания заживо, сдирания кожи, изнасилования, расчленения и массовая резня. В целом основная тяжесть бойни пришлась на восточные вилайеты. Целью террора было подорвать армянскую поддержку русских в их многолетней войне с османами. Эта кровавая история и положила начало тому, что Ваагн Дадрян³⁹ назвал «культурой резни» в Малой Азии, которая действовала вплоть до конца Первой мировой войны.

Хотя армяне проживали на всей территории Османской империи, именно в этих шести вилайетах жило больше всего армян, и именно там они пострадали от массового террора во время правления султана Абдул-Хамида

Не имея возможности противостоять поощряемому властями насилию, в конце девятнадцатого века армяне сформировали революционные общества, в частности, партии «Арменакан» (арм. «Армянский»), «Гнчак» (арм. «Колокол») и «Дашнакцутюн» (арм. «Содружество»), также известную как «Армянская революционная федерация», АРФД или дашнаки. Воодушевленные революционным движением в России, эти организации посвятили себя просвещению крестьянства, сельскохозяйственным реформам и установлению конституционного и/или социалистического правительства. Кроме того, по их собственному признанию, они были террористами.

В конце концов, несмотря на идеалистические цели, изложенные в их манифестах, насилие как средство достижения цели стало определять как гнчаков, так и дашнаков. Обе революционные организации начали свою «работу» с покушений на мелких армянских и турецких чиновников, которых считали предателями. Окровавленные трупы выбрасывались на улицы, а к лацкану пиджака убитого прикреплялась записка, разъясняющая его вину. Убивали подозреваемых в шпионаже. В 1900 году в ходе операции «Буря» (арм. P'vot'vorik) члены армянских состоятельных семей были похищены с целью вымогательства средств для поддержки революционной деятельности. В начале двадцать первого века подобная тактика все еще практикуется на Ближнем Востоке.

Поскольку в Османской империи немусульманам было запрещено носить оружие, гнчаки и дашнаки тайно раздавали огнестрельное оружие сельчанам для самообороны от жестоких курдских племен. Кроме того, армянские революционеры иногда нападали на местных турецких чиновников с сознательным намерением спровоцировать возмездие со стороны турецкой армии. Смысл такого хода коренился в надежде, что резня невинных жителей привлечет внимание Европы. Они поступали так, поскольку знали, что западные газеты трубят о зверских расправах над армянами. Армянские революционные организации, в частности «Дашнакцутюн» или АРФД (из которой родилась «Немезис»), стали реальной силой в Османской империи.

Эти армянские революционные группы вдохновлялись не только российскими большевиками (Сталин, один из первых вождей большевистской революции, изучал богословие в Тифлисе⁴⁰), но также обращались к Французской революции и другим подобным движениям, воспевавшим прогресс, просвещение, социализм, национализм и социал-дарвинизм. Поскольку их штаб-квартира располагалась в безопасном месте вне досягаемости султана и его шпионов, армянские революционные группы посылали своих агентов за границу и затем обратно в империю. Вооруженные отряды фидаинов действовали по всей восточной Турции и Кавказу. Их самоназвание происходило от персидско-арабского слова (fida'i, или «преданный»), под которым понимали «тот, кто предан» или «тот, кого приносят в жертву». «Агентов партий на местах называли „апостолами“; партизан, отказавшихся от мирного существования и пожертвовавших жизнью ради народа, – „мучениками“; священники благословляли воинов накануне крупных сражений». Нападения на представителей османских властей назывались Surp kordz, или «Святое дело».

Армянские революционеры особенно старательно стремились добиться внимания западных правителей. Если бы только европейцы увидели масштаб турецкого варварства, они могли бы оказать давление на султана, чтобы тот ослабил репрессии против армянского крестьянства. Более того, внешнее давление могло бы обеспечить конституционные права османских меньшинств, частично облегчив их судьбу. В изменившемся мире система миллетов больше не работала. Новые экономические связи и торговля с Западом принесли выгоду некоторым армянам, однако для большинства жизнь на восточных окраинах представлялась едва выносимой.

В 1890-е годы любой читающий человек на Западе знал о злодеяниях, творимых «кровавым турком» и «красным султаном». В каждой газете или ежемесячном журнале публиковали страшные истории о мусульманских расправах. Газета New York Times напечатала десятки свидетельств. В одной из статей сообщалось: «Спрятавшийся в дубраве очевидец наблюдал, как солдаты выкололи глаза двум священникам, которые в ужасной агонии умоляли своих мучителей убить их. Но солдаты заставили кричавших от боли плясать и только затем закололи их штыками». Возмущенные американцы и британцы сформировали комитеты, настаивавшие на немедленном прекращении ужасающего насилия. Европейские державы потребовали у Абдул-Хамида «защиты» коренного христианского народа, подданных его империи. Если же султан откажется вести себя так, как желает Запад, то Запад его заставит. К этому времени султан и турки-османы в целом заработали себе крайне скверную репутацию. Еще в 1876 году премьер-министр Великобритании Уильям Гладстон резюмировал мнение Запада о «турке»:

Постараюсь очень кратко представить в главных чертах, чем была турецкая раса и чем она стала теперь. Вопрос идет не просто о магометанстве, но о сложной смеси магометанства с исключительным характером турецкой расы. Турки – не кроткие магометане Индии, не благородные саладины Сирии, не образованные мавры Испании. Они всегда, с той роковой минуты, как впервые появились в Европе, представляли грозный тип людей, отрицающих все человеческое. Куда бы они ни проникали, за ними тянулся широкий кровавый след, и везде, где утверждалось их владычество, цивилизация исчезала.

Несмотря на презрение к восточному варварству, Европа и Соединенные Штаты как хозяева своих колоний уже написали собственную кровавую историю. Используя новейшие пулеметы Максима и не знавшую преград «дипломатию канонерок»⁴¹, к началу XIX века крупнейшие европейские державы и новоявленные Соединенные Штаты насильным путем основывали поселения по всему миру. В Восточной Африке (в Кении) британцы загнали африканцев в резервации и превратили местных жителей в крестьян-рабов, обслуживающих белых поселенцев. Когда местные жители оказали сопротивление, их уничтожили. Народы Центральной и Южной Америки давно были истреблены испанскими и португальскими конкистадорами. Король Бельгии Леопольд совершил ошеломляющие злодеяния, управляя своей личной вотчиной в Конго. Германия целенаправленно уничтожила народ гереро в Юго-Западной Африке (Намибии). Генерал Лотар фон Трота, руководивший этими массовыми убийствами, недвусмысленно заявил: «Моей политикой было и остается применение силы, открытого террора и даже жестокости. Я уничтожу мятежные племена, проливая реки крови». Британское насилие в Индии (названное в 1924 году одним наблюдателем «административной резней») и Китае, американская война против коренного населения своих фронтиров и кампания выжженной земли на Филиппинах, а также покорение французами Северной Африки – вся эта репрессивная политика расцветала в этот период.

Когда Запад подчинял коренные народы, его действия, какими бы жестокими они ни были, объяснялись естественным порядком вещей. «Предначертание судьбы»⁴² и социальный дарвинизм⁴³ заложили фундамент насильственного совершенствования мира. Европейцы видели себя высшими существами, наделенными от рождения правом управлять другими. Они считали, что их господство в отдаленных землях приносит туземцам «цивилизацию». А имперские вожди, в свою очередь, получали выгоду. «Цель колоний заключалась в том, чтобы снабжать метрополию сырьем и обеспечивать рынок промышленных товаров, причем все это на эксклюзивной основе». Можно процитировать министра внутренних дел Великобритании Герберта Моррисона, который даже в 1943 году, комментируя вопрос о предоставлении независимости африканским колониям, заявил: «Это все равно что дать десятилетнему ребенку ключ от замка, банковский счет и дробовик».

Империи постепенно уступали место новой парадигме, идее «нации», согласно которой «народ» имеет общую историю, язык и культуру, которые и составляют основу «национальности». К концу девятнадцатого века Европа, как и весь мир, подпала под очарование национализма. Нация была не чем-то осязаемым, а абстрактной идеей, и в таком виде могла служить различным интересам в зависимости от толкования этой идеи. Великие державы, такие как Великобритания и Франция, в определения наций включали свои обширные колонии. Теоретически представление о нации казалось непреложной истиной, но на самом деле было сложносочиненной идеологической фантазией. Национальная «чистота», столь привлекательное для многих романтическое понятие, редко встречалась в реальном мире. Тем не менее превращение идеи «нации» в катализатор войны было лишь вопросом времени. Понятия национализма, этнической чистки и геноцида взаимосвязаны: всем им свойственно мифическое представление об общем и чистокровном происхождении, и все они служат материальным целям.

Для народов, подвластных стареющим империям, идея «национальности» стала призывом к оружию, особенно в Османской империи. Подстрекаемые великими державами, такими как Россия и Великобритания, более малочисленные группы, такие как сербы, греки, арабы и армяне, также начали осознавать себя «нациями». Вдохновленные этой идеей, они попытались освободиться. Некоторым это удалось; другим – нет. В случае же столкновения армян с Османской империей национализм имел трагические последствия.

Имперский Оттоманский банк в Константинополе был «де-факто центральным банком», поэтому в глазах АРФД символизировал европейские экономические интересы в Османской империи. Двадцатью годами ранее империя официально обанкротилась из-за расточительных расходов предшественников Абдул-Хамида, которые строили роскошные дворцы для себя и своей родни, при этом утопая в разврате. Создание Управления Оттоманского государственного долга в 1881 году положило конец этому сумасбродству. Европейские банкиры предложили взять на себя долг Турции в обмен на контроль за государственными сборами и тратами Высокой Порты. К Франции присоединилась Великобритания, взяв значительную часть долга на себя. Управляя экономикой, европейские банкиры получили жесткий контроль над государством.

Османская империя стала экономической колонией Запада. К началу Первой мировой войны Великобритания, Франция и Германия уже владели или управляли не только финансами империи, но также значительной частью ее инфраструктуры и ресурсов. Прямо или косвенно великие державы имели права на железные дороги, судоходство, добычу полезных ископаемых, табак, хлопок, городское водоснабжение и освещение, банковское дело и лицензии на добычу полезных ископаемых, включая нефть, чье значение стремительно росло. Кроме того, европейцы не находились под юрисдикцией султана, когда вели дела, поскольку на протяжении веков создали параллельную правовую систему внутри империи, особенно в том, что касалось бизнеса. Эти «послабления» представляли собой серию договоров, позволяющих некоторым иностранным подданным уклоняться от суровых законов, основанных на шариате. У европейцев и американцев в Османской империи были свои суды и свои почтовые отделения. К тому же Франция, Великобритания и Германия привозили многочисленных военных советников, что было простым способом внимательно следить за османской армией.

В 1896 году, за двадцать пять лет до убийства Талаата и в год рождения Согомона Тейлиряна, АРФД завоевала международное признание, совершив впечатляющий налет на имперский Оттоманский банк. Нападавшие дашнаки надеялись, что их яростный банковский рейд привлечет внимание к кошмарной резне армян, совершаемой войсками султана и его курдскими Хамидие в восточных провинциях.

Две дюжины хорошо вооруженных фидаинов ворвались в банк. Они бросали бомбы, застрелили охранника, взяли заложников в кольцо и захватили здание. На каждом этаже армянские революционеры заложили динамит и опубликовали список требований, угрожая взорвать здание в случае невыполнения. В ответ султан Абдул-Хамид окружил банк своими войсками, развернул артиллерийские батареи и приготовился превратить здание в руины. Похоже, он без колебаний уничтожил бы и нападавших, и сотрудников банка, и запертых внутри клиентов.

Пока артиллеристы султана заряжали свои орудия, в великую гавань Константинополя заходили иностранные военные корабли. Затем британские послы связались с находившимся в своих кабинетах Высокой Порты великим визирем Абдул-Хамида и объяснили, что если султан уничтожит принадлежащий европейцам банк, то, в свою очередь, дворец Йылдыз, резиденция султана, подвергнется обстрелу. Секретари султана и великий визирь быстро обменялись коммюнике. Абдул-Хамид в мгновение ока отложил оружие. Это было трехстороннее противостояние.

Одним из главных захватчиков банка был двадцатичетырехлетний смутьян Гарегин Пастрмаджян, больше известный под революционной кличкой Армен Гаро. Прежде чем присоединиться к дашнакам, армянин Гаро, родившийся в богатой семье в Эрзуруме, учился за границей во Франции, в городе Нанси. Потрясенный газетными сообщениями о массовых убийствах армян в восточных вилайетах, этот молодой идеалист вместе с группой таких же студентов отправился в штаб-квартиру АРФД в Женеве, чтобы предложить свои услуги добровольца ради правого дела. Гаро и трем другим студентам было велено переехать в Константинополь и ожидать дальнейших указаний. В Константинополе Гаро присоединился к семнадцатилетнему Бабкену Суни (Петросу Парьяну), который и возглавил атаку.

В ходе эффектного налета на банк 150 сотрудников и клиентов сразу оказались заложниками. Двое сотрудников и четверо молодых дашнаков, включая Суни, были убиты. После целого дня зашедшего в тупик противостояния сэр Эдгар Винсент, британский управляющий банком, заключил перемирие между Гаро и властями. Молодых революционеров благополучно вывели из банка, провели мимо окружавших здание турецких войск и препроводили на яхту Винсента. После того, как мятежники покинули Константинополь, их пересадили на греческое грузовое судно, и в конце концов они оказались в Марселе.

Увы, шпионы султана с самого начала знали о планах дашнаков и использовали нападение как предлог для наказания армянской общины. Как только банк оказался занят, на улицах города будто по команде появились сотни вооруженных студентов-мусульман (софты) в белых тюрбанах. Вооруженные утыканными гвоздями дубинками, они нападали на каждого встреченного армянина. Тысячи людей погибли еще до того, как британские войска вошли в город, чтобы подавить беспорядки. Тела лежали «как отбросы в тележках для мусора». Нападения на армян перекинулись на провинции, где погибли еще тысячи.

Армен Гаро и большинство его соотечественников не опустили руки (хотя несколько армянских «сельских пареньков», участвовавших в захвате, депортировали из Франции в Аргентину, и о них больше никогда не слышали). Ни одно из заявленных требований Гаро так и не было удовлетворено. Последовавшую за захватом гибель тысяч армян армянские революционеры объяснили как сопутствующий ущерб в борьбе за правое дело. АРФД сочла банковский рейд успешным, поскольку он поставил конфликт армян с османами, как и саму АРФД, в центр внимания международного сообщества. Они верили, что теперь мир больше не сможет закрывать глаза на тяжелое положение армян. Так зародилась революционная карьера человека, который четверть века спустя основал подпольное движение «Немезис». Именно Армен Гаро станет одной из самых видных и противоречивых фигур в АРФД. Несмотря на кажущийся успех захвата Оттоманского банка, в последующие годы вопрос защиты прав армян едва ли продвинулся вперед. В 1905 году, почти десять лет спустя, разочарованные отсутствием прогресса дашнаки подняли ставки и разработали план убийства султана. Политические убийства были излюбленным инструментом дашнаков с момента создания их партии. В конце девятнадцатого века в шпионов, доносчиков и правительственных чиновников регулярно стреляли прямо на улицах. Эти убийства получили название deror, слово, происходящее от «террора». Убийства считались священными, что позволяло «поднимать народный дух». В опубликованной в 1892 году «Программе Армянской революционной федерации», излагающей цели и средства борьбы, четко говорится, что организация стремится «стимулировать борьбу, терроризируя правительственных чиновников, информантов, предателей, ростовщиков и всякого рода эксплуататоров, <..> подвергать правительственные учреждения грабежам и разрушениям».

Жирайр Липаритян, бывший архивариус дашнаков и государственный деятель постсоветской Республики Армения, развивает эту тему: «Революционеры убивали правительственных чиновников ради демонстрации силы. Чаще всего эти чиновники были жестокими и беспринципными; их устранение приносило облегчение местному населению. Ожидалось, что такие действия также посеют страх среди оставшихся чиновников и предупредят, что подобное поведение не останется безнаказанным». Фактически АРФД направляла своих стрелков как оружие, которое, если уж оно приведено в действие, не будет знать преград.

Чтобы спланировать покушение, армяне заручились помощью бельгийского анархиста Эдварда Йориса. Рассмотрев различные варианты, включая снайперский огонь и кидание гранат по кортежу султана, они сделали выбор в пользу бомбы замедленного действия. Специально построенную карету начинили гремучим студнем, пластиковой взрывчаткой. Заговорщики тщательно следили за распорядком дня султана, рассчитывали его передвижения с помощью секундомеров, точно устанавливая, где он находится в тот или иной момент суток, и решили осуществить покушение во время пятничного намаза, в котором он еженедельно принимал участие.

Из-за одержимости безопасностью султан Абдул-Хамид отнюдь не был легкой мишенью. Худощавый и нервный, с вечной сигаретой во рту, Абдул-Хамид редко употреблял алкоголь и был чрезвычайно осторожен в еде, главным образом из-за своего чувствительного желудка, но также из-за того, что он до смерти боялся отравления. Он всегда скармливал кусочки своего обеда собакам и кошкам, проверяя, нет ли в еде яда, и, говорят, даже нанял евнуха, который затягивался каждой султанской сигаретой. Резиденция Хамида, дворец Йылдыз, окруженный толстыми стенами высотой шесть метров, был специально спроектирован и укреплен, чтобы выдерживать нападения. Надеясь сбить с толку потенциальных убийц, султан каждую ночь ложился спать в разных комнатах. Он даже избегал пользоваться телефоном, опасаясь, что его подслушивают враги. Его повсеместно сопровождали телохранители, он редко появлялся на людях. По словам Джеймса Берилла Энджелла, президента Мичиганского университета, который был в 1897 году назначен американским послом в Османской империи президентом США Мак-Кинли, «султан запретил прежнюю почтовую службу, потому что получал слишком много открыток с угрозами и потому что заговорщики могли с помощью переписки строить опасные планы». Шпионская сеть султана была обширна. Ходили слухи, что в каждом крупном доме в империи один человек шпионил в пользу дворца.

Последний султан, обладавший реальной властью, Абдул-Хамид II правил более тридцати лет, всегда опасаясь покушений. Он создал ополчение Хамидие на востоке страны и поощрял резню на армянских территориях, что привело к десяткам тысяч смертей. Абдул-Хамид был окончательно свергнут младотурками в 1909 году

Universal Images Group / SuperStock

Так как султан играл роль халифа, церемониального вождя ислама, он был обязан посещать общее еженедельное богослужение в мечети Йылдыз Хамидие⁴⁴. Каждую пятницу с утра он покидал дворец в сопровождении многочисленных карет и слуг. Чтобы свести к минимуму свое нахождение на публике, Абдул-Хамид построил мечеть прямо на территории дворца. После убийства короля Италии и нападения на персидского шаха в Париже, европейским гостям было запрещено присутствовать на церемонии без официального разрешения. Армян без сопровождения на территорию не допускали вовсе. Чтобы обойти эти запреты, заговорщики выдавали себя за молодые пары, ищущие благословения для брака.

Каждую пятницу около половины двенадцатого султан в окружении пехоты и кавалерии, а также свиты и своих сыновей входил в мечеть. Пока его шпионы шныряли среди стоявших, султан наблюдал за службой из особо отведенной для него тайной комнаты. Стоило службе закончиться, он быстро выходил из мечети, садился в двухместный фаэтон, запряженный двумя белыми лошадьми, и возвращался во дворец.

В пятницу, 21 июля 1905 года, началась операция «Дракон» (арм. Vishap). Дашнакские заговорщики внедрили в процессию свою карету со взрывчаткой. Поскольку церемония проводилась по определенному графику, бомба должна была взорваться через считанные секунды после выхода султана из мечети. Однако Абдул-Хамид задержался, когда к нему подошел для краткой беседы шейх-уль-ислам, представитель духовенства (и главный духовный авторитет суннитов в османском мире). Они разговаривали всего минуту, но задержка оказалась роковой. Так как дистанционного управления устройства не существовало, таймер бомбы уже невозможно было сбросить. Бомба взорвалась, забрав жизни двадцати шести человек из свиты султана и дашнака, ее изготовившего. Еще пятьдесят восемь были ранены. Султан не пострадал.

Абдул-Хамид арестовал и подверг пыткам сотни людей, пытаясь найти и искоренить заговорщиков, но безуспешно. (Совершенно удивительно, что всего через два года заключения бельгийского участника, координатора Эдварда Йориса, освободили и разрешили вернуться на родину.) Опять же, хотя покушение на султана оказалось безуспешным, слава дашнаков как бесстрашных революционеров распространилась по всей империи. После нападения на Оттоманский банк, а теперь и покушения на жизнь Абдул-Хамида, дашнаки зарекомендовали себя как по-настоящему опасную террористическую организацию. В сельских провинциях они сочетали аграрную политику⁴⁵ с вооруженным восстанием против курдов, но в Константинополе их действия были целенаправленно антисултанскими. Так или иначе, их считали грозными, храбрыми и хитроумными. В глазах молодого армянина, отчаянно нуждавшегося в героях, дашнаки отвечали всем требованиям. Именно на этих людей и равнялся молодой Тейлирян.

Примерно в это же время клика молодых османских военных офицеров, раздраженных неэффективным правлением султана, попыталась восстановить конституцию и парламент. Этих людей назовут младотурками (тур. Jöntürkler, от франц. Jeunes Turcs). Формально они состояли в комитете «Единение и Прогресс» (первоначально комитет «Прогресс и Единение»). Младотуркам с помощью своих будущих врагов, членов АРФД, в конечном итоге удалось свергнуть султана.

Младотурки не меньше, чем революционеры, нуждались в героях. Поэтому им навсегда запомнились события на другом конце земного шара, произошедшие в 1905 года. В мае адмирал Того Хэйхатиро, командующий маленьким японским флотом, уничтожил в Цусимском сражении большую часть российского флота. Япония смогла выиграть войну против России. Впервые в истории неевропейское государство победило одну из великих европейских держав. В этой демонстрации силы младотурки увидели проблеск надежды на будущее для Османской империи. Япония в середине девятнадцатого века стала конституционной монархией, как это в свое время пытались сделать и османы, и именно в этой «модернизации» младотурки почувствовали возможность вырваться из тисков Европы и ее безжалостного поглощения их нации.

Дни султана как всемогущего правителя Османской империи были сочтены. В 1908 году комитету «Единение и Прогресс» («ЕиП»; тур. Ittihad ve Terakki Cemiyeti) с помощью армянских дашнаков и мусульман, не входящих в «ЕиП», удалось свергнуть правительство. (Гнчаки же, опасаясь обмана со стороны турецких националистов, держались на расстоянии.) Вместе «ЕиП» и АРФД совершили бескровный переворот. Абдул-Хамид был вынужден восстановить конституцию, которую отказался соблюдать еще в 1877 году. «Впервые в истории Османской империи в политике доминировала организованная политическая партия».

Революция 1908 года была воспринята всеми как знаменательное событие. Армяне и греки в Османской империи, уверенные, что наступает новая эра равенства, были чрезвычайно воодушевлены. Они верили, что установление представительного правления даст им права, подобные тем, которыми пользуются граждане европейских конституционных монархий. Несмотря на неопытность в управлении, лидеры «ЕиП» (в число которых войдут Талаат-паша, Энвер-паша и Джемаль-паша) были уверены, что они спасли страну. Благодаря новой конституции Османская империя могла модернизироваться и отразить планы Европы по разделу и пожиранию ее территорий. Мусульмане и христиане праздновали победу на улицах и собирались вместе для молитвы на могилах убитых во время правления Абдул-Хамида.

Был избран парламент. Среди новых депутатов, представлявших вилайеты, была и горстка армян, в том числе тридцатишестилетний Армен Гаро, ветеран захвата Оттоманского банка четырнадцатилетней давности. Дашнаки превратились в законную партию и в таком статусе могли участвовать в управлении страной. Теперь Гаро мог вести прямой диалог с руководством «ЕиП», особенно с Талаатом.

Но революция не решила глубоко укоренившихся проблем, стоявших перед Турцией. Едва новый режим конституционного правления вступил в силу, как в отдаленных вилайетах вспыхнуло насилие. «Лидеры „ЕиП“<..> не были готовы к столь внезапному приходу к власти». Сохранять контроль над всей империей было не так-то просто в ситуации, когда устоявшиеся властные блоки хотели сохранить статус-кво. Военачальники на востоке, богатые аги⁴⁶ и даже руководители Армянской церкви не приветствовали зарождение эгалитаризма. Империя не была готова к демократии. Вспыхнул реакционный контрпереворот, призванный положить конец конституционному правлению и восстановить власть Абдул-Хамида как абсолютного монарха. После быстрого подавления этого контрпереворота Абдул-Хамида окончательно свергли и поставили ему на смену султана, который следовал линии «ЕиП». Новый прагматичный и жестокий стиль управления заразил руководство «ЕиП». В авангарде нового подхода в управлении, для которого политические убийства и насилие станут обычным делом, оказался Мехмед Талаат, позже Талаат-паша. В течение следующих четырех лет Талаат, Энвер, Джемаль и младотурки только усилят свою железную хватку. Очевидно, что члены «ЕиП» «не были конституционалистами».

Новому руководству необходимо было отвлечь внимание от отсутствия внятной стратегии. Армянские революционеры стали доступными козлами отпущения. В 1909 году в вилайете Адана в результате многократных нападений на армян погибло от двадцати до тридцати тысяч человек. Многие историки сегодня полагают, что правительство «ЕиП» было соучастником преступления. За этими нападениями вновь замаячил призрак повсеместной резни. Многие армянские лидеры, обретшие законный статус в новом правительстве, встревожились. Неужели их «друзьям» младотуркам нельзя доверять? Накануне Первой мировой войны усилились жестокие репрессии, ставшие ответом на вновь возросшую революционную активность армян. Большинство дашнаков и гнчаков понимали, что медовый месяц с «ЕиП» подошел к концу. В ответ на вспышки насилия вновь возросло давление со стороны европейских держав. Вмешательство великих держав стало неизбежным, но поскольку русские и британцы не доверяли друг другу, они так и не смогли разработать хоть сколько-нибудь четкий план действий. В конце концов, чтобы гарантировать гражданские права армян, в провинции восточной Турции направили европейских наблюдателей, но этого было уже недостаточно и слишком поздно. Спустя несколько недель разразилась Первая мировая война, и система надзора была отменена.

Начиная с 1912 года, одна за другой две Балканские войны закончились поражением Османской империи (т. е. «ЕиП»). Основные османские территории в Восточной Европе были потеряны. Сотни тысяч балканских беженцев-мусульман (мухаджиры) хлынули в Константинополь. Младотурки, увязая во внутренних распрях, понимали, что их авторитет ускользает. Наконец, в 1913 году правительство окончательно перешло в руки наиболее радикально настроенных членов «ЕиП». На этот раз переворот не обошелся без крови. 23 января 1913 года Энвер-паша в сопровождении младотурков ворвался в парламент и застрелил военного министра Назым-пашу. Великий визирь Камиль-паша был вынужден уйти в отставку и, опасаясь за свою жизнь, покинул Константинополь. Другие умеренные деятели, в частности принц Сабахаттин, который лоббировал интересы армян, после переворота также предпочли изгнание за границу. Затем в июне 1913 года противники «ЕиП» убили преемника Камиля, Махмуда Шевкет-пашу. Младотурки теперь обладали полной властью. С этого момента Талаат, Энвер, Джемаль, доктор Бехаэддин Шакир и другие члены Центрального комитета «ЕиП» будут руководить Османской империей. Эксперимент с демократией завершился. Страной управлял Центральный комитет.

Эти люди и были настоящими хозяевами Османской империи во время Первой мировой войны. «Десять лет [1908–1918], до окончания Первой мировой, ЦК оставался центром власти в Османской империи». Состав Центрального комитета был засекречен и с годами менялся. Умеренно настроенных вытесняли и заменяли ярыми расистами и националистами. Большинство историй об Османской империи времен Первой мировой войны характеризует ее руководство как триумвират Талаат-паши, Энвер-паши и Джемаль-паши, но на самом деле комитет находился отнюдь не только в их руках.

Мехмед Джавид отвечал за финансы, включая крупные вливания золота от немцев. Социолог и поэт Зия Гёкальп снабдил младотурков сложной националистической идеологией, насыщенной идеями вроде «в действительности не может быть общего дома и отечества для разных народов… Новая цивилизация будет создана турецкой расой». Генералы Мустафа Кемаль и Кара Кемаль обеспечивали военную мощь. «„ЕиП“ функционировал строго иерархично, с Центральным комитетом наверху и периферией, полностью подчинявшийся центру, если она находилась в пределах его контроля».

Хотя Энвер и Джемаль курировали армию и были хорошо осведомлены о махинациях правительства, именно Талаат-паша, будучи министром внутренних дел, руководил всем. Талаат всегда был в центре событий. Умный и волевой, он легко находил общий язык с иностранными дипломатами, а еще был чисто внешне внушительным человеком. Посол США Генри Моргентау⁴⁷ описывал его с едва скрываемым восторгом:

Физически он был поразительной фигурой. Его могучее телосложение, огромная, широкая спина и крепкие бицепсы подчеркивали природную силу духа и мощь, которые сделали возможной его возвышение. Обсуждая дела, Талаат любил сидеть в своем кабинете, расправив плечи и запрокинув голову, а его руки с запястьями, вдвое больше, чем у обычного человека, уверенно покоились на столе <..> Всякий раз, когда я думаю о Талаате, я сперва вспоминаю не его громогласный смех, не его бурное удовольствие от хорошей истории, не его уверенную походку, с которой он пересекал комнату, не его ярость, не его решимость, не его безжалостность – [нет], вся жизнь и характер этого человека будто воплотились в этих гигантских запястьях.

Талаат-паша был министром внутренних дел Османской империи во время Первой мировой войны. Он был фактически лидером «ЕиП» и нес прямую ответственность за Геноцид армян. Талаат был убит Согомоном Тейлиряном в Берлине весной 1921 года

akg-images

Как и многие вожди младотурок, этнически Талаат не был турком; скорее, он происходил из помаков, то есть из болгар-мусульман. Он родился в 1874 году в семье государственного служащего. К началу младотурецкой революции он уже десять лет проработал в почтовом ведомстве. Он стал министром внутренних дел, и в этом смысле у него было много общего с другими лидерами двадцатого века, поднявшихся из грязи в князи. Природная харизма в совокупности с интеллектом и целеустремленностью Талаата породили безжалостного политического прагматика. Всегда осторожный в принятии стратегических шагов, направленных на укрепление личной власти, он работал сообща со своими коллегами по ЦК, но привык лично держать руку на пульсе. В отличие от остальных членов комитета, Талаат не имел ни военной подготовки, ни высшего образования. Хотя многие из его соратников отличались большей рафинированностью, Талаат был гибок и хитер, что делало его весьма подходящим для международной политики. Он пользовался большим уважением кайзера, который в 1917 году наградил его прусским орденом Черного орла, «одной из высших немецких наград, которая редко предоставляется не немцам».

Хотя Энвер-паше не доставала макиавеллиевского таланта Талаата в политике, его харизма отчасти объяснялась неумеренной импульсивностью. В глазах народа он был известным героем, и в Османской империи считался равным Талаату. Энвер был самым выдающимся военным начальником в Турции, который за несколько лет до начала Первой мировой войны посетил Германию и затем выстраивал свой стиль руководства по прусскому образцу. Во время Второй балканской войны он подтвердил свою репутацию мужественного и находчивого генерала. (По иронии судьбы в наиболее прославившей его битве он на самом деле не участвовал.) Дерзкий и самоуверенный образ завершали его фирменные усы с загнутыми вверх кончиками.

Энвер был не просто знаменитым генералом и модником; брак с принцессой Эмине Наджие-султан делал его членом семьи султана. Прямая связь с халифатом придавала ему значимости в исламском мире. К концу войны особый статус Энвера позволил ему принять руководство Кавказской исламской армией⁴⁸ в Азербайджане и Центральной Азии. Если Талаата публика воспринимала мачистым здоровяком, то Энвер привлекал ее лихими выходками и бескомпромиссным характером. Хитрый политик Талаат не имел ничего против чрезмерной самоуверенности Энвера, понимая, что на самом деле это и делало его главного соперника на высшую руководящую должность более уязвимым. Как бы то ни было, Энвер, как и Талаат, вскоре с энтузиазмом отнесется к решению истребить армян.

Джемаль-паша, третий член триумвирата, также был военачальником. В отличие от Энвера, он был франкофилом, обучался во Франции, и поэтому ему не хватало более жесткого прусского подхода Энвера. Джемаль возглавлял флот и отвечал за южный фланг империи, включавший Сирию, Синай и Месопотамию (сегодняшний Ирак). Кроме того, как командующий сирийским регионом он курировал огромное количество депортированных армян, заполнивших пустыню вокруг города-оазиса Дейр-эз-Зор и другие концентрационные лагеря.

Человеком, который позже возглавит «Специальную организацию», секретное военизированное формирование, которому будет поручено совершить одни из самых ужасных расправ во время геноцида, был доктор Бехаэддин Шакир, в прошлом личный врач османского наследного принца. Разъезжая по городам на большом черном автомобиле, Шакир внимательно следил за ходом депортации, отдавая личные распоряжения командирам и секретарям «ЕиП». В этом смысле Шакир обеспечивал связь между Талаатом в Константинополе и местными вали, то есть губернаторами, правившими отдельными вилайетами. Шакир, как и многие другие видные деятели «ЕиП», происходил из мухаджиров. Он был свидетелем жестоких христианских нападений на мусульманское население в Болгарии. В начале Первой мировой войны Шакир без угрызений совести использовал аналогичную тактику для изгнания армян из турецкой Анатолии.

«ЕиП» с самого начала отличались тотальным пренебрежением к жизни в целом, что в дальнейшем отразилось в их подходе к решению «армянского вопроса». Десятки тысяч бездомных собак свободно бегали по улицам Константинополя, гадили в общественных парках и кидались на людей; стаи диких собак практически захватили городские кварталы. В 1910 году, через два года после прихода к власти, «ЕиП», стремясь повысить популярность партии и ее общественную репутацию, взялась решить проблему собак. Здесь, в отличие от более трудноразрешимых вопросов, они нашли простое решение.

Специальные ловцы поймали одну за другой всех собак Константинополя и заперли в клетках. Затем эти клетки, набитые лающими собаками, отправили на необитаемый остров Сивриада, один из Принцевых островов, расположенных недалеко от города, буквально в нескольких минутах на лодке от побережья; в наши дни это излюбленное туристическое направление. Клетки вытащили на берег, открыли и выпустили около восьмидесяти тысяч собак на волю на скалистый остров, где из-за нехватки пищи сильные стали поедать слабых, пока оставшиеся просто не умерли от голода. По рассказам, с кораблей, пересекающие Мраморное море, можно было слышать их жалобный вой над темными водами. История эта привлекла столько внимания, что, узнав о ней, а еще и о раненных на войне лошадях, некая американка Элис Уошберн Мэннинг приехала в Турцию и основала Турецкое общество по предотвращению жестокого обращения с животными.

Подход «ЕиП» к бродячим собакам был простым и прямолинейным. Вот проблема, вот эффективное решение. Трудно не разглядеть параллель с судьбой армян всего лишь пять лет спустя. Талаат и его коллеги были прагматичны и решительны. Без сухой рациональности, с которой Талаат сосредоточился на «вопросе», на который был найден хладнокровный «ответ», программа депортации никогда бы не состоялась.

Глава третья
И потекла кровь

В конце концов, геноцид – это упражнение по построению общества.

Филип Гуревич

Большая часть наиболее известных работ по истории Первой мировой войны посвящена преимущественно окопной войне Антанты (Великобритания, Франция и Россия) и Германии. Первая мировая – это всегда воздушные бои и применение отравляющего газа, это «Томми» и «пончики»⁴⁹. Ведь это была европейская война, не так ли? События, отраженные в фильмах типа «Галлиполи» и «Лоуренс Аравийский», глубоко проникли в наше сознание, но большинство из нас, вероятно, с трудом сможет объяснить, как эти события вписываются в общую картину Великой войны.

События на южном фланге Первой мировой войны имели для западного мира долгосрочные последствия, поскольку наградой был ни много ни мало контроль над крупнейшими нефтяными месторождениями на планете, над регионами, которые по сей день содержат более половины известных нам мировых запасов нефти. Именно на этом театре военных действий Османская империя окончательно развалилась, растеряв свои арабские территории. И именно под покровом этой войны между Османской империей и союзниками почти незаметно разворачивался Геноцид армян.

Османская империя, в особенности ее военный министр Энвер-паша, восхищались мощью, амбициями и эффективностью Германии, но естественными союзниками эти страны не были. Фактически, хотя кайзер Вильгельм II и клялся в глубокой привязанности к Турции и исламу, интерес Германии к Османской империи был прежде всего стратегическим. В свою очередь и правительство младотурок могло бы с таким же успехом найти союзника в лице Великобритании, хотя исторически было расположено к Франции. Настоящим врагом как Германии, так и Османской империи была Россия с ее протяженной и сложной общей границей с обоими государствами. По меньшей мере на протяжении столетия Россия имела свои виды на Босфор, а значит и на сам Константинополь, который русские любовно называли Царьградом.

Многие историки считают соперничество за обладание этим критически важным перекрестком Европы и Азии частью Большой игры⁵⁰. Если бы Россия (или Германия) получила контроль над Малой Азией, то она оказалась бы в выгодном положении для дальнейшего захвата арабских земель, в частности Леванта, Хиджаза (западной Саудовской Аравии) и Месопотамии. Для Великобритании господство над арабскими землями означало бы контроль над Суэцким каналом и, как следствие, доступ к Персии и Индии. Поэтому центральная часть Османской империи, которую мы сейчас называем Турцией, выступала в качестве огромного буфера между великими державами. Статус-кво не устраивал Германию по различным причинам, и отсутствие у нее нефтяных ресурсов было лишь одной из них. Германия рассматривала османские территории, особенно Малую Азию, как плодородную землю для развития, то, что позже назовут Lebensraum, или «жизненным пространством», – эта концепция маячила в немецком сознании задолго до наступления эпохи нацизма. К началу Первой мировой войны Багдадская железная дорога, финансируемая Deutsche Bank, медленно, но верно продвигалась вглубь Турции.

К лету 1914 года правительство младотурок было истощено двумя войнами на Балканах. Значительные куски османских земель в Европе откололись. Надвигалась война, и было нетрудно предвидеть, что русские войска вскоре хлынут в восточные (армянские) вилайеты, в то время как британские войска будут проверять на прочность побережье Эгейского моря. Младотурки пытались как можно дольше откладывать принятие однозначного решения о вступлении в войну, но к концу июля Уинстон Черчилль захватил строившиеся на английских верфях турецкие суда, очевидно, готовя почву для конфликта между двумя державами. Тайные переговоры привели к союзу между Германией и Османской империей, и наконец, начав обстреливать с османских (бывших немецких) военных кораблей российские черноморские порты, турки вступили в войну.

За полгода боев, когда русские и турецкие войска сражались в восточной Турции, османы потерпели серьезные неудачи⁵¹. Энвер-паша предпринял необдуманный шаг и в декабре вторгся на территорию русского Кавказа, потеряв на ледяных горных высотах у Сарыкамыша более семидесяти тысяч человек. На другой стороне Малой Азии британские военные корабли сосредоточились в Средиземном море, готовясь к удару через Галлиполи и Дарданеллы, сквозь Мраморное море прямо в имперскую столицу. Понимая неизбежное, лидеры «Единения и Прогресса» приготовились покинуть исходные позиции, отступить со всех фронтов и объединить свои силы в центральной Анатолии.

Но крах западного (Константинопольского) фронта так и не состоялся. Напуганный и находившийся под огромным психологическим давлением адмирал Сэквилл Карден не смог найти способ провести британский флот по плотно заминированным Дарданеллам. В последующие месяцы османская армия удерживала фронт в Галлиполи, в то время как британские, австралийские и новозеландские войска несли потери тысячами, а еще десятки тысяч оказались ранены. Как сама угроза вторжения, так и последовавший поворот событий обрекали армян на роковую погибель, потому что лидеры младотурок Талаат-паша и Энвер-паша считали их потенциальной «пятой колонной».

Конечно, на востоке преданные делу армянские фидаины либо с новым рвением саботировали правящий режим, перерезая телеграфные провода и работая на русских, либо занимались нелегальной торговлей оружием. Некоторые перебрались через границу и присоединились к русским войскам в качестве авангарда вторжения, исполняя роль проводников для русских по чужой территории. Опытные армянские вожди из закаленных дашнакских и гнчакских отрядов взяли на себя командование добровольцами, идущими к линии фронта. К ужасу многих армян, османский парламентарий и бывший революционер Армен Гаро присоединился к русским войскам и дошел до того, что сфотографировался в полном русском боевом обмундировании. Однако эти армянские бойцы, которых насчитывалось несколько тысяч, не вполне отражали настроения армянского населения Турции, которое в то время оценивалось примерно в два миллиона душ.

В напряженные недели перед «войной, которая положит конец всем войнам», османская армия отчаянно нуждалась в людях. После двух затяжных Балканских войн молодые османы не питали особых иллюзий относительно уготованной солдатам судьбы. Еще до балканских событий целый ряд войн с Россией опустошали одно поколение крестьян за другим. Властям нечего было предложить людям в награду за жертвы, кроме потерь, голода и свирепых эпидемий. В отличие от разумно и элегантно обмундированных европейских военных, османская армия была скверно экипирована и плохо обучена. Воинская повинность воспринималась попросту как отсроченный смертный приговор. Армейская жизнь означала изнурительную работу, голод и либо медленную смерть от сыпного тифа, либо быструю – от пули или штыка. Роль турецкого солдата точнее всего выразил генерал Мустафа Кемаль в своем знаменитом приказе в Галлиполи: «Я не приказываю вам сражаться, я приказываю вам умереть».

Вследствие политических реформ мобилизации подлежали даже христиане. Традиционно молодые армяне, будучи членами христианского милета, платили налог бедель и были освобождены от призыва. Теперь же, после восстановления конституции, они стали военнообязанными и должны были сражаться. Первые армянские призывники считались полноправными солдатами и, соответственно, были вооружены винтовками. В рядах османской армии иногда даже встречались офицеры-армяне. Но вскоре после официального объявления войны в феврале 1915 года Энвер приказал отобрать у армян оружие. Вместо того, чтобы оставить их служить на фронте, солдат-христиан посылали в «трудовые батальоны» (тур. inshaat taburu). По сути, такие батальоны были отрядами рабов, где солдаты словно вьючные животные работали до упаду. Мужчин в трудовых батальонах эксплуатировали до тех пор, пока они не умирали, а если они вдруг оставались в живых, их отправляли в отдаленные районы и убивали на месте.

Хотя большое число молодежи – турки и армяне – служили в турецкой армии, другие пытались избежать воинской службы любой ценой. В сельской местности мужчины прятались в горах, где жандармы не могли их найти. В Константинополе была создана обширная подпольная сеть, чтоб помочь им скрыться от властей. Молодых людей прятали в погребах, за стенами, в тайных комнатах. Эта так называемая «армия чердаков» (тур. tavan taburu), действующая по всему городу, насчитывала тысячи человек. Спасение юношей-призывников и организация подпольной помощи стали важной миссией армянских революционеров в городе.

Центральный комитет «ЕиП» быстро уверовал, что армянское население представляет для дряхлеющей Османской империи смертельную угрозу. Опутанное войной с Британией и Россией и преследуемое небольшими отрядами армянских фидаинов на восточном фронте, османское правительство постановило решить «армянский вопрос» раз и навсегда, уничтожив всех армян, проживающих в Анатолии. Уничтожение более миллиона человек происходило поэтапно, нередко под маской депортации. Туман войны скрывал все.

Примеры этнических чисток можно найти еще в библейские времена или даже ранее, но резня, которая была уготована армянскому народу в Османской империи в 1915 году, оказалась беспрецедентной по масштабу и по существу. Сама интенсивность насилия и ошеломляющее количество жертв – почти миллион убитых за столь короткий отрезок времени – открыли миру новое явление: геноцид, то есть попытку искоренить народ целиком, физически уничтожив людей и стерев их культуру. Не менее важно, что столь массовое убийство совершалось властями против собственных подданных. Вторжение чужой армии или колонизация далекой страны – совсем другая история. Армяне не были мятежниками или воинственным коренным народом, проживавшим на завоеванной территории. Если не считать небольшие отряды армянских партизан, нападавших на османских солдат во время войны, подавляющее большинство армянского населения держалось подальше от политики и революционных настроений. По большей части это были миролюбивые подданные султана, которые всегда плодотворно трудились в пределах государства. Армяне платили налоги, соблюдали законы и вносили свой вклад в османскую имперскую культуру и ее институты. Уничтожение армян – гибельный шаг общества, считавшего себя «современным» и «цивилизованным», и этот шаг стал первым в ряду систематических и массовых убийств невинных людей, которые спустя всего несколько десятилетий будут практиковать национал-социалистические и коммунистические власти.

Христиане в восточных провинциях империи не первый раз подвергались нападениям. Двадцатью годами ранее с разрешения султана Абдул-Хамида были чрезвычайно жестоко уничтожены более ста тысяч армян. Десятки тысяч погибли в кровавой бане 1909 года, когда власть захватили младотурки. Проливать армянскую кровь стало привычным явлением в восточных вилайетах, что способствовало взращиванию «культуры резни». С началом Первой мировой войны в 1914 году на простодушное христианское население обрушилась куда более упорядоченная и мощная волна террора, сметающая всех армян с земли их предков.

Операция по выселению и окончательному уничтожению армянского населения Анатолии началась одновременно с Первой мировой войной. Это была не случайная, а запланированная, системно продуманная операция, которой руководили из Константинополя. К концу лета 1915 года большинство армян, населявших Анатолию, в результате переселений и чисток больше не жили в своих деревнях. К концу же войны большинство армян, которым не удалось покинуть страну, либо погибли, либо умирали в Сирийской пустыне.

Все началось в районах, наиболее удаленных от Константинополя и наиболее близких к России, а затем с внушающей ужас эффективностью распространялось через Малую Азию на запад. Были случаи, когда армяне в западных вилайетах даже оплачивали собственную депортацию – и нередко в вагонах для скота, – поскольку их везли по платной железной дороге. Больные и умирающие ехали вперемешку со здоровыми. Мертвых выносили на каждой станции, а в некоторых случаях сбрасывали с насыпей. С черноморского побережья жертв вывозили в море на лодках и выбрасывали за борт. Если же мусульманские власти на местах отказывались проводить депортации, понимая, что это попросту плохо замаскированное массовое убийство, то чиновников заменяли на других. А иногда казнили и отказавшихся.

Депортации армян на юг в Сирийскую пустыню были задуманы как несовместимые с жизнью. Депортированных гнали по суровой местности и постоянно морили голодом. Отстающих часто убивали на месте. Армяне, которым удавалось дотянуть до конца пути, была уготована медленная смерть от голода или болезней в окруженных пустыней концентрационных лагерях

Жертв перед убийством часто заставляли раздеваться, потому что по законам шариата с трупа запрещено было срывать одежду и продавать ее на рынке. Многие депортированные прибывали к месту назначения совершенно нагими. Помимо того, что их официально лишили имущества, на караваны депортированных постоянно нападали грабители, отбирая те скудные пожитки, которые армяне смогли взять с собой. Как-то в разговоре с послом Моргентау Талаат-паша потребовал страховые выплаты за жизнь армян, убитых его же режимом! Армянская недвижимость и драгоценности должны были быть инвестированы в политику туркизации, заодно покрывая расходы на сами депортации.

Османская кампания против армян Малой Азии протекала следующим образом:

1) Со времени Балканских войн годные к военной службе армянские мужчины подлежали воинскому призыву. Вскоре армян-солдат разоружили, отделили от регулярной армии и переформировали в трудовые батальоны. Этих недоедающих, плохо одетых людей либо заставляли работать на износ до последнего вздоха, либо казнили на отдаленных территориях.

2) Солдаты или нерегулярные войска (четы⁵²) окружали маленькие деревни и уничтожали их. Всех жителей убивали прямо на месте. Сами деревни нередко сжигали дотла.

В крупных селах и городах, население которых состояло как из христиан, так и из мусульман:

1) Старост армянских общин арестовывали, бросали в тюрьмы и подвергали пыткам. Через нескольких дней их «переводили» из тюрьмы в другое место, подальше от города. Этих мужчин больше никто никогда не видел: их казнили. Такая же судьба ждала и тех мужчин, кто не подходил для армии, но потенциально годились в лидеры: коммерсантов, торговцев, фармацевтов, учителей, священников.

2) После того, как общины оказывались обезглавлены, зачитывалось постановление о переселении оставшихся армян в другое место. Типичное сообщение, процитированное в одном из свидетельств, гласило:

Оставьте все свои вещи – мебель, постельное белье, ценности. Заприте свои магазины и предприятия, оставив все имеющееся внутри. Ваши двери будут специальным образом опечатаны. По возвращении вы получите назад все, что оставили. Не продавайте имущество или какие-либо ценные вещи. В противном случае покупатели и продавцы будут нести ответственность по закону. Свои сбережения положите в банк на имя родственника, который находится за границей. Составьте полный список вашей собственности, включая скот, и передайте его указанному должностному лицу, чтобы все могло быть возвращено вам позже. У вас есть десять дней на выполнение данного требования.

За несколько дней армяне должны были собрать все свои вещи. Затем часто следовала «распродажа», когда семьи были вынуждены, нарушая официальные постановления, продавать за гроши то, что они не могли увезти с собой. Крупные ценные предметы – например, товары со складов, домашняя мебель или ковры – власти брали «на хранение», то есть конфисковали. Депортируемых заставляли переписывать на других лиц документы о праве собственности на недвижимость. Их банковские счета изымали. Купцы, фермеры и торговцы лишились своих запасов, включая продукты питания, животных, сырье и промышленные товары, предназначенные для продажи. Небольшие фабрики, крестьянские хозяйства и шахты конфисковали. Церковное имущество тоже конфисковали, а сами церкви переоборудовали в мечети.

1) Мусульманское население предупредили, что армяне, пытающиеся сбежать или скрыться, будут казнены. Любого мусульманина, который попытается спрятать или иным образом помочь армянину, ждала смерть, их семьи – казнь, а дом должны были сравнять с землей. Всех армян включали в депортационные караваны. Никаких исключений по возрасту или здоровью не допускалось. Разрешали остаться только армянам с надежной работой в консульстве или больнице, а также тем, кто мог принести пользу для фронта (например, работая на мукомольне). Однако со временем каждый армянин, независимо от его трудовой ценности для Турции, был обречен на депортацию. Крестьян убивали или ссылали до того, как те успевали собрать урожай, что приводило к нехватке зерна и голоду.

2) Под охраной солдат, полиции или чет караваны направлялись к границе. Как только они покидали плотно заселенные земли, начинались издевательства и убийства армян. Пытки могли быть самыми разными: мальчишки кидали в караваны камни, людей избивали, грабили, убивали, молодых женщин похищали, насиловали. Нападать на караваны также разрешалось курдам: они умыкали молодых женщин и детей или грабили тех, у кого оставались ценные вещи; мельчайшие нарушения карались поркой, штыками или расстрелом. Самоубийства стали обычным явлением. Самые набожные нередко предпочитали скорее умереть, чем отречься от своей христианской веры, как того требовали их мучители. Иные повредились рассудком.

3) Пока караваны шли по извилистым полупустынным дорогам, голод, жажда и невыносимая жара давали о себе знать. Депортированным часто запрещали пить из источников. Ослабевших, в первую очередь пожилых и совсем юных, оставляли умирать на обочинах. (После многочисленных сообщений о трупах, загромождающих дороги, Талаат-паша отдал строгие распоряжения хоронить всех умерших.) Караваны быстро превратились в разношерстное сборище оборванных голодающих людей, еле волочащих по пустыне свои изможденные тела. Надежды, что кто-то из стариков, немощных или малолетних детей переживет больше недели такой пытки, не было. Девушек забирали в чужие семьи, мальчиков отдавали в рабство (часто на место пастухов). Из мужчин выжили только те, кому удалось сбежать и скрыться.

4) Конечным пунктом пути была череда форпостов в Сирийской пустыне, в частности, город-оазис Дейр-эз-Зор. Здесь, без крова и каких-либо условий для элементарной гигиены, выдержавшие депортацию умирали от голода и болезней. Кроме того, в лагерях регулярно проводились чистки: казни помогали освободить место для вновь прибывших. Тысячи детей остались сиротами.

Всему этому нашлось множество свидетелей. Комиссар Джакомо Горрини, итальянский генеральный консул в Трапезунде, на северо-востоке Анатолии у Черного моря, писал:

В Трапезунде проживало около 14 000 армян – григорианцев, католиков и протестантов. Они никогда не чинили беспорядков и не давали повода для полицейских мер. Когда я покидал Трапезунд, там не осталось и сотни армян. С 24 июня [1915 года], дня публикации печально известного указа, и до 23 июля, дня моего отъезда из Трапезунда, я не мог больше ни спать, ни есть; ужас массовой казни этих беззащитных, невинных существ, происходившей на моих глазах, был столь мучителен, что нервы мои совершенно расстроились и меня одолевала тошнота.

Группы армянских изгнанников, проходившие под окнами и у дверей консульства; их мольбы о помощи, в то время как ни я, ни кто-либо другой не могли ничего для них сделать; осажденный город, охраняемый со всех сторон 15 000 полностью экипированных солдат, тысячами полицейских агентов, отрядами добровольцев и членами комитета «Единение и Прогресс»; причитания, слезы, разлука, проклятия, многочисленные самоубийства, мгновенные смерти, порожденные ужасом, внезапное помутнение человеческого рассудка, пожарища, расстрелы прямо в городе, безжалостные обыски в домах и в селах; сотни трупов, которые ежедневно находят вдоль дороги исхода; молодые женщины, насильно обращенные в ислам или высланные вслед за остальными; дети, оторванные от своих семей и христианских школ и насильно переданные в мусульманские семьи, или же стоящие сотнями в одних рубашках на борту корабля, с которого их выкидывали и топили в Черном море и реке Дермендере, – вот мои последние неизгладимые воспоминания о Трапезунде, воспоминания, которые по прошествии месяца терзают мою душу и почти сводят меня с ума.

Только одна группа осталась преданной делу помощи армянам: христианские миссионеры. Они умоляли американских дипломатов вмешаться. Посол Моргентау, в свою очередь, считал своим долгом лоббировать интересы армян и писал длинные эссе об их бедственном положении, которые в конечном итоге были изданы в виде книг. «История посла Моргентау» долгое время была краеугольным камнем дела против младотурок. Моргентау лично знал Талаата, и к нему стекались доклады из разных источников. «Теперь я понимаю, – писал он, – что в те первые месяцы турецкое правительство было преисполнено решимости как можно дольше держать эти факты в тайне от внешнего мира. Они хотели, чтобы Европа и Америка услышали об уничтожении армянского народа, уже когда все будет кончено». Хотя сам Моргентау находился в Константинополе и не наблюдал лично за выселением и резней армянских крестьян, он не сомневался в донесениях непосредственных свидетелей с передовой. «[Миссионеры] часами сидели в моем кабинете и, не в силах сдержать слезы, рассказывали об ужасах, через которые им довелось пройти. Некоторых из этих людей, и мужчин, и женщин, сцены, которым они стали свидетелями, довели до нервного расстройства».

Миссионеры наводнили регион во второй половине девятнадцатого века, когда об отчаянном положении христианского населения заговорили в печати. Хотя среди миссионеров хватало выходцев из нескольких европейских стран, многие из них были американцами, связанными с Американским советом уполномоченных по иностранным миссиям. Организация была основана в 1810 году на волне так называемого Второго великого пробуждения, после чего по всему миру возникли миссии, движения против рабовладения, кампании за трезвость и пацифизм. Эта организация, связанная сразу с несколькими протестантскими церквями, была придумана группой студентов из Колледжа Уильямса, которые предложили идею Андоверской теологической семинарии распространять веру за рубежом⁵³. В девятнадцатом веке организация переживала свой расцвет и оказала глубокое влияние на ход мировых событий. Ее миссии были основаны не только в Османской империи, но и в Африке, Сиаме (Таиланд), на Цейлоне (Шри-Ланке), в Индии и Сандвичевых островах (Гавайи), где действия миссионеров запустили в движение процессы, которые впоследствии привели к аннексии островов Соединенными Штатами в 1898 году. Организация несла повсюду не только Слово Христово, но и глубокую приверженность идее превосходства американского пути, проникнутой верой в «предначертание судьбы» и социальный дарвинизм. «Целью миссий было моральное обновление мира», – писал Джозеф Л. Грабилл, уточняя, что это обновление несло с собой новый образ жизни, воплощенный в «стеклянных окнах, деревянных полах, фургонах, часах, швейных машинах, органах, хлопкоочистительных машинах [и] телеграфных приборах».