Read the book: «Королева. Последняя биография Елизаветы II»

Name: Королева. Последняя биография Елизаветы II
Author: Эндрю Мортон
ISBN: 978-5-04-230164-3

Эндрю Мортон

Font::

Посвящается моей матери Кэтлин и всему военному поколению

Andrew Morton

THE QUEEN: Her Life

This edition published by arrangement with Grand Central Publishing,

Введение
Странствие с Ее Величеством

Первая встреча с королевой осталась в моей памяти навсегда. Освещение турне британской королевской четы в США стало моим первым важным заданием в качестве корреспондента по королевским делам одной из британских газет. Те несколько февральских дней 1983 года, в течение которых я сопровождал королеву и герцога Эдинбургского, изменили мою жизнь.

Я отлично помню свой восторг, когда королевская яхта Britannia, сияя немыслимой красотой в лучах утреннего солнца, медленно вошла в залив Сан-Диего. Армада из катеров, яхт, катамаранов, моторных лодок и каноэ тут же окружила судно и шумно его приветствовала. Яхта пришвартовалась, и королевский кортеж ступил на берег.

Девятидневное турне королевы по Калифорнии, благословенному краю серфинга и солнца, сияющих глаз и грез, было тщательно спланировано. «Золотой» штат готовился продемонстрировать королеве все самое лучшее – от фантазийного мира Голливуда до первозданной красоты дикой природы национального парка Йосемити. Но если бы по мотивам этой поездки кто-то задумал написать бродвейскую пьесу, ее вполне можно было бы назвать «Путешествие, в котором что-то пошло не так».

В те далекие дни еще была жива такая традиция: приезжая в новую страну, королевская семья устраивала, правда, без особой охоты, коктейльный прием для прессы, следовавшей за ней по пятам. В назначенный час я, одетый в подобающий случаю костюм, также вручил свое приглашение с золотым тиснением морскому офицеру. На кормовой палубе мне предложили джин и тоник в соответствующих морским традициям количествах.

И мне вспомнился октябрьский туманный день 1965 года, когда я, одиннадцатилетний, преисполненный гордости, в свежевыглаженной скаутской форме, стоял посреди толпы на окраине города Лидс. Все ожидали проезда королевы и принца Филиппа на церемонию открытия нового ультрасовременного торгового центра в Сикрофте. Вдруг сквозь липкие пальцы плотного промозглого тумана я вдруг на мгновение увидел пятно яркого света, исходившего из салона «Роллс-Ройса» со стеклянным верхом, а в нем – двух экзотических существ из другого мира. Контраст с реальностью был так силен, что они показались мне инопланетянами, залетевшими к нам, чтобы посмотреть на скучные земные будни. Хотя лица королевы и принца-консорта мне удалось увидеть лишь мельком, я запомнил их надолго.

Королева всегда присутствовала в моей жизни. В детстве Елизавета и ее семья казались мне чем-то вроде белых скал Дувра – незыблемыми и вечными. Они были такой же неотъемлемой частью жизни, как дыхание. Лицо ее величества было многократно растиражировано на почтовых марках и монетах, с укором взирало оно на меня из-за спины директора школы перед очередной взбучкой. В Королевском кинотеатре на Кросс-Гейтс мы заученно бормотали слова из национального гимна «Боже, храни королеву» после еженедельного киносеанса для детей. Фаворитом 1963 года был фильм «Летние каникулы» с певцом Клиффом Ричардом в главной роли, где он в компании друзей, танцуя и распевая песни, путешествовал по Европе на лондонском двухэтажном автобусе. В моем детском восприятии королева была не реальным человеком, а далеким символом, персонажем, который на каждое Рождество, ровно в три часа пополудни, когда мы собирались всей семьей вокруг телевизора, улыбался и говорил на почти недоступном для меня языке. С моей реальностью королеву связывало только то, что она родилась на несколько месяцев позже моей матери и что обе они служили во время второй мировой войны: моя мать Кэтлин – в Женской земледельческой армии, а принцесса Елизавета – во Вспомогательной территориальной службе.

Должен признать, что моя первая встреча с ее величеством тем субботним вечером в Сан-Диего оказалась весьма бледной. Интерес миниатюрной леди в эффектном бело-голубом наряде таял с каждым моим словом по мере того, как я с энтузиазмом говорил о внушительных размерах американского флота в порту. Наконец она кивнула в знак согласия и двинулась дальше.

Однако в течение следующих дней королевская маска немного приподнялась, и я увидел другое лицо, отличное от строгого профиля на моих почтовых марках. Получилось так, что тщательно составленная программа пребывания королевы в США, в которой каждое движение и приветствие были рассчитаны по минутам, сорвалась. Шквальный ветер, морские штормы, наводнения, демонстрации протеста Ирландской республиканской армии, размытые дороги, «перебравшие» знаменитости – чего еще недостает этому списку непредвиденных обстоятельств? Казалось, королева чрезвычайно забавлялась, наблюдая, как программа рассыпалась на глазах. Много лет спустя ее внук, принц Уильям, отметил: «Они обожают, когда планы летят прахом. Обычно, конечно, все идет по заведенному распорядку, но когда регламент нарушается, они первыми начинают смеяться»¹.

Череда провалов началась с королевской яхты. Штормило так, что королева и ее свита вынуждены были сойти с борта Britannia и совершить поездку вдоль побережья на полноприводном автомобиле Chevrolet Suburban. Президент и первая леди ожидали королевскую чету на ранчо del Cielo («Небесном») около Санта-Барбары, где были запланированы ланч в мексиканском стиле и конная прогулка. Но, к сожалению, автомобильная поездка длиной всего семь миль обернулась «американскими горками»: на пути королевы с головокружительной быстротой сменяли друг друга препятствия в виде вышедших из берегов рек, размытых дорог, камнепада и сломанных деревьев. «Ужасно увлекательно», – так прокомментировала поездку королева. В результате предвкушаемая прогулка в живописных горах Санта-Инез не состоялась и мексиканские лепешки такос не пришлось отведать на свежем воздухе.

Затем над Лос-Анджелесом пронесся торнадо, затопивший корабельный док, в котором была пришвартована Britannia, так что яхта не смогла покинуть Лонг-Бич. Единственным средством передвижения в условиях быстро поднимавшейся воды оказался автобус повышенной проходимости, который использовался для перевозки моряков. Королева не захотела никого подводить: она надела галоши и взобралась на переднее сиденье. Агенты секретной службы вздохнули с облегчением, когда высокая гостья не стала претендовать на заднее место: перед поездкой они осмотрели салон и обнаружили в нем немало нацарапанных нецензурных надписей.

Позднее Рейган написал королеве с извиняющейся интонацией: «Я понимаю, что Ваш визит на Западное побережье стал ужасным испытанием со множеством стихийных бедствий. Но Ваше неизменное чувство юмора и снисходительность завоевали сердца нашего народа»².

Принимая во внимание организационные промахи, неудивительно, что Нэнси Рейган сильно нервничала во время устроенного ею вечера с участием звезд Голливуда. Он проходил в павильоне звукозаписи на студии Twentieth Century Fox в Беверли-Хиллз, где снимался сериал M*A*S*H. Хотя Фрэнк Синатра и Перри Комо, возможно, переусердствовали с дуэтами, королеве явно понравились и сам концерт, в котором также участвовали певица Дайон Уорвик и комик Джордж Бернс, и знакомство с такими легендарными актерами, как Фред Астер и Джимми Стюарт. На вечере присутствовал целый штат британских звезд, в том числе Майкл Кейн, Роджер Мур, Джейн Сеймур и Элтон Джон.

Нельзя не отметить еще одну черту, прятавшуюся за королевской маской. Музыкальные и художественные вкусы королевы, обладавшей хорошим слухом, не отличались элитарностью. Елизавета II знала большинство песен из мюзиклов Роджерса и Хаммерстайна¹, но редко посещала концерты и, в отличие от сестры Маргарет, не была страстной поклонницей оперы и балета.

В честь 31-й годовщины своей свадьбы королева и принц Филипп устроили ужин для узкого круга из тридцати гостей, включая президента и первую леди, на борту королевской яхты, стоявшей в бухте Сан-Франциско. На причале оркестр королевской морской пехоты исполнил «Юбилейный вальс», а заместитель главы аппарата Белого дома Майкл Дивер исполнил в честь королевской четы песню «Настоящая любовь» под собственный аккомпанемент на рояле. Растроганный Рейган признался, что на собственной свадьбе он пообещал Нэнси «очень многое, но не смог бы устроить ей такой вечер».³

В числе гостей, приглашенных лично королевой, был баптистский проповедник Билли Грэм с женой. Христианская вера – важный штрих к портрету королевы – заложила основу долгой дружбы Елизаветы II с харизматичным американским пастором.

На следующий день венценосные гости отправились в национальный парк Йосемити. Они остановились в элитном отеле Ahwahnee c потрясающим видом на гранитную гряду Royal Arches («Королевские Арки») высотой 426 метров. Выйдя на прогулку, монаршая чета обнаружила, что за ними по пятам следуют агенты американской секретной службы. Как бы супруги ни ускоряли шаг, агенты не отставали. В Британии телохранители держались на почтительном расстоянии, поэтому такое преследование поначалу вызвало у пары раздражение, но вскоре они решили превратить все в игру. Королева с мужем повернули назад, вынудив агентов сделать то же самое, и стали ходить взад и вперед, пока в конце концов все участники этой сцены не начали смеяться. Вряд ли все это соответствовало протоколу поведения главы государства, но такова была королева, умевшая ценить шутку.

Все в жизни этой женщины отличалось превосходной степенью: она правила дольше всех, больше всех путешествовала и, что необычно для застенчивых людей, больше всех британских монархов общалась с народом, ведь до нее никто из них не встречался с таким количеством своих подданных лицом к лицу. Когда-то на вопрос французского президента, не становится ли ей порой скучно, она честно ответила: «Да, но я не говорю этого вслух»⁴.

В эпоху, когда в чести были звездность и наигранность, Елизавета II предпочитала оставаться прозаичной и прямой. Она неизменно находилась в списке самых богатых людей по мнению газеты Sunday Times, но любила натянуть резиновые перчатки, чтобы убрать остатки еды после пикника в шотландском замке Балморал. Кто-то предложил повесить табличку на ее любимом бревенчатом домике: «Здесь подметала королева Елизавета».

Хотя она жила во дворцах и замках, казалось, ей по душе была более простая жизнь.

Елизавета была совсем молодой женщиной, когда ей пришлось начать играть исключительную роль. Еще будучи ребенком, она стала самой знаменитой персоной на планете. А первые ключи к разгадке того, кем была и кем стала королева, можно обнаружить на верхнем этаже одного городского дома в центре Лондона, вернувшись почти на сто лет назад.

1. Ширли Темпл 2.0

Маленькая девочка с нахмуренными бровями и сердитым сосредоточенным взглядом склонилась над книгой. Она методично переворачивала страницы, пока не нашла то, что искала. Взяв ручку, она начала зачеркивать раздражавшие ее слова. Доктор Симпсон – закрашено. Доктор Симпсон – вычеркнуто. То, что бедняга был всего лишь персонажем одной из ее детских книжек, для рассерженной десятилетней девочки не имело значения.

В то время как принцесса Елизавета занималась своим мрачным и разрушительным делом, ее младшая сестра Маргарет играла с уздечками, хомутами и седлами деревянных лошадок, которыми была уставлена детская. Погруженная в свой воображаемый мир, она не замечала состояния сестры, которая злилась на некую миссис Симпсон, неожиданно ставшую причиной резких перемен в их жизни. Маргарет также не интересовало, почему перед их домом стали собираться люди. Топчась в зимней темноте, толпа следила за всеми, кто входил и выходил из дома по адресу улица Пиккадилли, 145, где девочки жили с родителями – герцогом и герцогиней Йоркскими. Малышки проводили много времени, наблюдая за прохожими из окон своей спальни на верхнем этаже. Те тоже смотрели на девочек, и каждая из сторон гадала о том, что делает другая. Это было начало игры, которая будет продолжаться на протяжении всей жизни сестер.

На этот раз людей за окном было больше обычного, а атмосфера внутри дома с каменным фасадом становилась все более напряженной. Дверные колокольчики, раздельные для домашних и посетителей, звонили все чаще, а толпа любопытных и взволнованных лиц становилась все гуще, так что в какой-то момент пришлось вызывать полицию.

Фамилию Симпсон поначалу произносили шепотом, затем она стала предметом неодобрительных обсуждений, которые внезапно обрывались при появлении девочек. Как ни старались родители оберегать сестер, Лилибет (так в семье звали старшую принцессу) чутко реагировала на настроение окружающих. Старшая из принцесс улавливала смысл разговоров, особенно после того, как по достижении 10 лет получила право завтракать с родителями, а порой и с бабушкой, королевой Марией. Ей не составляло труда собирать по крупицам информацию, которая оставалась недоступной для ее младшей сестры. Конечно, Елизавета была недостаточно большой, чтобы полностью разобраться в происходящем. Она просто знала, что в центре всех треволнений находилась женщина по фамилии Симпсон. Доказательства были под рукой. Отец выглядел по-настоящему больным. Бабушка, королева Мария, обычно властная и надменная, казалась теперь старше и выглядела какой-то съежившейся. Ее обычно веселая мать вдруг потеряла свою жизнерадостность. К тому же в начале декабря 1936 года герцогиня слегла с сильным гриппом. Когда Елизавета спрашивала о том, что происходит, трех женщин, имевших особенное значение в ее детской жизни, – гувернантку Мэрион Кроуфорд, горничную Бобо Макдональд и няню Клару Найт, известную под именем Ала, – их ответы были уклончивы и имели оттенок презрения. Благопристойные замечания и старомодные предрассудки представительниц этого скромного триумвирата оказали влияние на мнения Лилибет и Маргарет. Чтобы отвлечь девочек, Кроуфи стала часто водить их на уроки плавания в Купальный клуб. Имя Уоллис Симпсон находилось под запретом для дочерей Йорков, поэтому Елизавета вычеркивала в своих книгах все, что хоть как-то напоминало о женщине, которая навсегда изменит жизнь ее семьи, включая ее собственную.

Симпсон впервые появилась в Роял-Лодж – одной из королевских резиденций, расположенной в тщательно ухоженном Большом Виндзорском парке. Дядя Дэвид, ставший к тому времени королем Эдуардом VIII, приехал вместе с ней к Йоркам, чтобы похвастаться двумя американскими увлечениями – автомобилем Buick sports wagon и новой возлюбленной, дважды разведенной Уоллис Симпсон из Балтимора. Когда пара уехала, Елизавета спросила гувернантку Кроуфи, что это была за женщина и не из-за нее ли дядя Дэвид стал редко к ним приезжать. Из всех братьев и сестер отца именно он чаще всех навещал их дом на Пиккадилли. После чая дядя Дэвид обычно играл с девочками в карточные игры – «снэп», «счастливую семью» и «скачущего демона». С ним всегда было весело. Елизавета вспоминала, как он в шутку, ко всеобщему удовольствию, обучал герцогиню и девочек нацистскому приветствию в саду замка Балморал. Хотя ответ Кроуфи на вопрос Елизаветы о блестящей американке носил уклончивый характер, про себя гувернантка решила, что ей миссис Симпсон скорее понравилась. Позже она описывала ее как «привлекательную светскую даму, со свойственной всем американкам общительностью»¹. Однако работодателям Кроуфи американка решительно не понравилась. «Если герцог Йоркский заинтересовался американской моделью автомобиля station wagon, то герцогиня не проявила никакого интереса ко второму американскому увлечению короля», – такое впечатление сложилось у самой Уоллис Симпсон после часа оживленной беседы о садоводстве за чаем с Йорками ².

В тот день именно дочери Йорков составляли главный предмет разговора, а не американская тема. «Обе белокурые, с прекрасными манерами, они сияли такой ухоженностью и чистотой, что, казалось, только что сошли со страниц иллюстрированного журнала», – вспоминала Уоллис в своих мемуарах «Сердцу не прикажешь»³. Елизавета и Маргарет, как это часто бывает с детьми, служили живой заменой настольным журналам. Их присутствие становилось темой для нейтральных разговоров, удобным способом обойти обсуждение неприятных «взрослых» проблем. Ко времени встречи с Уоллис Симпсон девочек уже хорошо подготовили к роли детей с безукоризненными манерами, которых представляли взрослым гостям с целью завязать разговор.

Нечто подобное произошло во время их поездки в Шотландию одним судьбоносным летом. Семья остановилась неподалеку от Балморала в скромном особняке Биркхолл-Лодж эпохи Стюартов. Казалось, что время застыло в этом доме с тех пор, как его приобрела королева Виктория. У Йорков остановился архиепископ Кентерберийский Космо Лэнг после того, как король Эдуард, пригласивший его в Балморал, как того требовал обычай, на этот раз оставил главу англиканской церкви мерзнуть на ветру. Сам же король вместе с Уоллис развлекал в замке веселую компанию, состоявшую из английских аристократов и американцев. Среди гостей Эдуарда были его младший брат – принц Джордж, с женой, принцессой Мариной, а также троюродный брат Луис Маунтбеттен.

На второй день, после чая, Елизавета, Маргарет и их кузина Маргарет Роудс «совершенно восхитительно» исполняли для архиепископа песни. Он писал: «Странно было думать о судьбе, которая могла ожидать маленькую Елизавету, ведь она стояла второй в линии престолонаследия. Она и ее забавная младшая сестренка совершенно очаровательны»⁴.

Король, однако, не был столь же очарован. Когда он узнал, что архиепископ Кентерберийский гостил у Йорков, он заподозрил брата в попытке создать конкурирующий двор. В основе зарождающегося конфликта братьев лежало желание короля жениться на Уоллис сразу после того, как та разведется с мужем, агентом транспортной компании Эрнестом Симпсоном. В те времена развод не просто не поощрялся – церковь подвергала прибегшего к нему анафеме. В качестве светского главы англиканской церкви монарх не имел права жениться на разведенной женщине, не говоря уже о дважды разведенной американке без роду и племени. Эдуард VIII грозился отречься от трона, если ему не разрешат жениться на женщине, которой он отдал свое сердце. Английская пресса не распространялась на тему бурно развивающегося романа. Фотографии короля и Уоллис во время летнего морского круиза на борту паровой яхты Nahlin появились повсюду, за исключением Англии.

Однако в начале декабря британский народ узнал о конституционном кризисе. Это повлекло за собой череду злополучных событий, которые поставили принцессу Елизавету в центр драмы. К этому времени Уоллис получила от мужа судебное разрешение о разводе, которое вступало в силу через шесть месяцев. После этого она могла выйти замуж за короля и стать королевой. Несмотря на предупреждение своего личного секретаря Алека Хардинга, поддержанное премьер-министром Стэнли Болдуином, о том, что такой поступок может нанести непоправимый ущерб монархии и даже спровоцировать всеобщие выборы, король принял решение. 16 ноября Эдуард VIII уведомил премьер-министра о своем намерении жениться на миссис Симпсон, как только она станет свободной, или, в случае несогласия со стороны правительства, отречься от трона. Затем король объявил о своем решении матери и братьям, что потрясло их до глубины души. Королева Мария даже прибегла к услугам психотерапевта. Она хотела получить подтверждение своей версии, что ее старшего сына околдовала искусная шарлатанка.

Премьер-министр не был столь категоричен. Он высказал предположение, что возвышение Йорков могло оказаться неплохим выходом из ситуации, так как герцог Йоркский был похож на своего горячо любимого отца Георга V. Однако сам принц Альберт, которого в семье называли Берти, вряд ли был с ним согласен. Постепенно, но неуклонно его затягивали в конституционную сеть, исключая для него возможность бегства. Это напоминало кошмарный сон. Несмотря на то, что вопрос о наследовании трона самым младшим братом, герцогом Кентским, уже имевшим к тому времени сына, также обсуждался, перст судьбы упрямо указывал на незадачливого Берти, появившегося на свет вторым. Тот, однако, всегда считал, что старший брат рано или поздно женится и произведет на свет наследника, будущего монарха.

Застенчивый и неуверенный в себе, к тому же имевший несчастье родиться заикой, герцог был поставлен перед необходимостью принять на себя королевское бремя. Прежде всего он думал о старшей дочери, для которой позиция второго кандидата на трон менялась на статус вероятной наследницы престола и королевы, приговоренной к пожизненному сроку службы и публичному одиночеству. Несмотря на серьезные сомнения в отношении себя и своих собственных способностей взвалить на плечи такое бремя, он в глубине души восхищался старшей дочерью. У нее были твердый характер и другие необходимые для монарха качества. Герцог Йоркский признался поэту Осберту Ситвеллу, что старшая дочь напоминает ему королеву Викторию. Это была очень высокая оценка даже со стороны отца, обожавшего свою дочь. Биограф и друг будущего короля Дермот Морра утверждал: «Ему очень не хотелось обрекать дочерей на непрерывную и пожизненную королевскую службу, исключавшую надежду на пенсию даже по старости, ведь это условие является неотъемлемой частью пребывания на самой вершине»⁵.

Старшая дочь герцога Йоркского отличалась прагматизмом. Когда восшествие отца на престол стало реальностью, а отъезд в изгнание ее любимого дяди – неизбежным, принцесса Маргарет спросила ее: «Это значит, что ты станешь королевой?» Елизавета на это ответила: «Да, полагаю, что стану»⁶.

Больше принцесса об этом не упоминала, за исключением того случая, когда отец заметил, что ей придется учиться ездить в дамском седле для участия в церемонии Выноса знамени, и высказал пожелание, чтобы этого не произошло как можно дольше.

Елизавета постепенно и с неохотой приучалась к мысли о неизбежности наследования короны, но, по воспоминаниям своей кузины Маргарет Роудс, надеялась, что «до этого далеко»⁷.

Чтобы избежать монаршей участи, она добавила к своей ежевечерней молитве горячую просьбу о малютке-братике, который благодаря своему полу обойдет ее и станет наследником. Принцесса Елизавета смирилась со своим новым положением с флегматичной беззаботностью юности, но реакция ее отца отличалась коренным образом. Берти «был раздавлен и рыдал, как ребенок», когда ему в присутствии королевы Марии и адвоката Уолтера Монктона вручили проект Манифеста об отречении ⁸.

В пятницу 11 декабря 1936 года, ставшего годом трех королей, было объявлено об отречении. Бывший король, получивший вместо престола титул герцога Виндзорского, произнес в замке Виндзор свою историческую речь с памятными словами: «Я нахожу для себя невозможным продолжать нести тяжелое бремя ответственности и исполнять королевские обязанности так, как я бы хотел это делать, то есть без помощи и поддержки женщины, которую я люблю». После восхваления многих блестящих качеств младшего брата он отметил: «У него есть бесценное и благословенное преимущество, которое многие из вас имеют и которое не даровано мне, – счастливый семейный дом с женой и детьми»⁹.

Но в тот момент назвать счастливой вышеупомянутую семью было трудно. Бывший герцог Йоркский, став королем, вспоминал это памятное событие не иначе как «тот ужасный день», а его жена, отныне королева, лежала в кровати с тяжелым гриппом. На следующий день герои драмы, прежде находившиеся в тени и вдруг оказавшиеся в самом центре событий, приняли свое новое положение с покорностью, смешанной с раздражением и волнением. Когда принцесса Елизавета увидела конверт, адресованный королеве, ей изменило обычное спокойствие, и она воскликнула: «Это же теперь мама, да?» Ее младшая сестра расстроилась, что теперь им придется переезжать в Букингемский дворец. «Вы имеете в виду навсегда? – спросила она. – Но я же только научилась писать слово “Йорк”!»¹⁰

В день официального провозглашения нового короля, 12 декабря 1936 года, перед уходом отца, одетого в форму адмирала флота, девочки обняли его. Кроуфи объяснила им, что отец вернется уже королем Георгом VI, и с этого момента им придется делать реверанс перед своими родителями, королем и королевой. Но это не было для них большой проблемой, ведь они привыкли приседать перед дедушкой и бабушкой – королем Георгом V и королевой Марией.

Когда в час дня король вернулся, девочки присели в изящном реверансе. Кроуфи вспоминала: «Он на мгновение замер, тронутый и ошеломленный. Затем наклонился и тепло расцеловал обеих. После этого у нас был восхитительный обед»¹¹.

Как и отец, Елизавета теперь превратилась в живой символ монархии, ее имя упоминалось в молитвах, ее поступки и ее собаки описывались в утренних выпусках газет. Вся ее жизнь стала принадлежать нации. А лицо Елизаветы, как и личико маленькой голливудской кинозвезды Ширли Темпл, стало в один ряд с самыми знаменитыми объектами обожания и поклонения по всему миру.

Однако реальная жизнь принцессы походила не на сказку в стиле Диснея, а скорее на страшилку в духе братьев Гримм. Их новая жизнь в Букингемском дворце, с его огромными залами, отдающими эхом, со зловещими тенями, скребущимися мышами и портретами, следившими глазами за каждым, кто на цыпочках проходил мимо, соединяла в себе восхищение, скуку и изоляцию. Дворец был местом, где детские ночные кошмары становились реальностью. Ежедневные обходы крысолова с его ужасными приспособлениями отражали зловещую реальность, замаскированную под королевскую парадную роскошь. Елизавета превратилась в предмет обожания миллионов людей, а сама жила в тесном мирке, состоявшем из сестры, гувернантки, горничной и няни, в котором родители, к большому разочарованию девочек, постоянно отсутствовали.

Впрочем, в каком-то смысле ничего не изменилось в жизни будущей наследницы престола. Елизавета с ее белокурыми кудряшками была национальным символом всю свою жизнь. Она родилась 21 апреля 1926 года в 2 часа 40 минут утра, за несколько дней до всеобщей забастовки, которая подкосила британскую экономику. В разгар национального кризиса она стала символом семейных ценностей, преемственности и патриотизма. Сам факт ее рождения позволил не только забыть на время тяготы ежедневной борьбы за существование в послевоенной Британии, раздираемой конфликтами и нуждой; в нем было нечто средневековое, таинственное и даже комичное. Королевские традиции, существовавшие с XVII века, требовали присутствия при родах министра внутренних дел во избежание подмены наследного младенца в спальне роженицы. В соответствии с требованиями протокола тогдашний обитатель кабинета министра внутренних дел Уильям Джойнсон-Хикс, голова которого в тот момент была занята тревожными размышлениями о том, как справиться с профсоюзами в надвигающемся конфликте, сидел во время родов неподалеку, в особняке по адресу Брютон-стрит, 17, в лондонской семейной резиденции герцогини. После рождения ребенка королевский гинеколог сэр Генри Симсон вручил Джойнсону-Хиксу официальную бумагу с описанием процесса родов, в результате которых на свет появился «сильный и здоровый младенец женского пола». Документ затем был передан специальному гонцу, который спешно отправился к президенту Тайного Совета для официального сообщения. В то же время министр внутренних дел известил о событии мэра Лондона, а тот вывесил новость на воротах своей резиденции Мэншн-хаус. В официальном бюллетене, подписанном Симсоном и личным врачом герцогини Уолтером Джеггером, сообщалось, что в процессе родов «была успешно применена определенная медицинская процедура», что в завуалированной форме означало, что принцесса родилась в результате кесарева сечения ¹².

Спящая новорожденная на тот момент занимала третье место в порядке наследования британского престола после отца и принца Уэльского по Закону о престолонаследии от 1701 года и не рассматривалась как реальная наследница. Ее родословная представляла собой густой замес из королевской, экзотической и самой обыкновенной кровей. Ее прапрабабкой была королева Виктория, а через бабушку королеву Марию ей приходился родственником некий дантист Пауль-Юлиус фон Хюгель, который практиковал в Буэнос-Айресе, столице Аргентины. Со стороны отца доминировала кровь королевских домов Европы, более всего из Саксен-Кобург-Готской и Ганноверской династий, британское же наследие матери было более интригующим.

Гербовый король Ордена Подвязки Энтони Вагнер утверждал, что среди многочисленных аристократических предков Елизаветы насчитывались два герцога, дочь герцога, дочь маркиза, три графа, дочь графа, один виконт, один барон и полдюжины богатых землевладельцев. В ее генеалогическом древе числились не только аристократы, но и представители бизнеса и религии: директор Ост-Индской компании, провинциальный банкир, две дочери епископа, три священнослужителя (один из которых был родственником первого американского президента Джорджа Вашингтона), ирландский офицер и его французская любовница, лондонский мастер игрушек, столичный водопроводчик, а также некий Брайан Ходсон – владелец постоялого двора для кучеров под названием «Джордж» в Стэмфорде, графство Линкольншир.

Хотя родословная новорожденной включала широкий социальный спектр, выбранные любящими родителями имена – Елизавета Александра Мария – намекали на ее королевское будущее. Многие считали это вполне возможным. Газета Daily Graphic провидчески написала: «Перспектива превращения маленькой незнакомки с Брютон-стрит в королеву Великобритании (возможно, даже во вторую блестящую королеву Елизавету) вызывает трепет»¹³.

Впрочем, такой поворот событий в то время представлялся весьма маловероятным, ведь дяде Дэвиду было тридцать два года. Предполагалось, что он женится и произведет на свет наследника. Но несомненным было одно – малышку королевских кровей нация приняла с распростертыми объятьями. Судя по радостному волнению людей, толпившихся около резиденции на Брютон-стрит, в Елизавете Александре Марии было что-то особенное. Возможно, теплое отношение людей к ее матери распространилось и на ее малютку-дочь. Герцогиня спустя всего три года после свадьбы с Берти пользовалась уважением и любовью. В ее авторизованной биографии леди Синтия Асквит писала, что молодая мать представляла собой образец совершенства.

На ранних фотографиях принцесса Елизавета предстает классическим образцом прелестного младенца с голубыми глазами, идеальной бело-розовой кожей и белокурыми локонами. По выражению королевы Марии, она была «очаровательной малышкой с чудесной кожей и прелестными светлыми волосиками»¹⁴.

После рождения Елизаветы ее родители, мирно существовавшие в тихой королевской заводи, вдруг оказались на первых страницах газет и журналов. Новорожденная стала принцессой Дианой своего времени: каждая крупица информации о ней обсуждалась и обрастала домыслами. Газеты просто выполняли заказ широких масс: прошла уже не одна неделя с момента рождения Елизаветы, а тротуар перед лондонской резиденцией Йорков по-прежнему наводняли восторженные толпы почитателей. Порой, чтобы совершить ежедневную прогулку, принцессу вместе с коляской приходилось выносить украдкой из заднего входа. 29 мая, в день крещения Елизаветы, у ворот Букингемского дворца произошло настоящее столпотворение, и толпа, желавшая увидеть малютку, прорвала полицейский кордон. После восстановления порядка нескольким счастливцам, стоявшим близко к машине Йорков, удалось мельком взглянуть на малышку. По отзывам очевидцев, принцесса плакала все время, пока ее крестил архиепископ Йоркский.

Через несколько месяцев Йорки переехали в дом по адресу Пиккадилли, 145, недалеко от Гайд-парка. Резиденция представляла собой пятиэтажный особняк с бальным залом, библиотекой, столовой на 30 персон и электрическим лифтом. Домашняя обслуга насчитывала 17 человек, включая дворецкого, двух лакеев, камердинера и трех нянь для новорожденной. Однако охваченные коллективной близорукостью журналисты с умилением описывали, как Йорки отвергали все чрезмерно вычурное и нарядное и отдавали предпочтение простоте, особенно в детской. В этом миниатюрном королевстве царили аккуратность и раз и навсегда заведенный порядок.

Все с одобрением кивали, когда стало известно, что принцессе, которую пресса называла Бетти, разрешается играть всего с одной игрушкой за раз. Однако, когда ее родители вернулись из полугодового турне по Австралии в 1927 году, они привезли ей три тонны игрушек.

Так проявился извечный парадокс монархии или, точнее, нашего восприятия монархии: с одной стороны, члены королевской семьи были и остаются отличными от нас, но с другой – они такие же люди, как мы. Не подозревая ни о чем, маленькая принцесса спала крепким сном, покрытая своим невидимым приданым – одеялом из легенд и мифов, в ткань которого постоянно вплетались, образуя причудливый узор, новые нити вымысла. С этим одеялом она прожила всю жизнь.

Едва принцесса начала ходить и говорить, ее уже окрестили «самым известным в мире ребенком». Мир узнал ее под именем Лилибет (так малышкой она выговаривала свое имя), когда ее фотография появилась на обложке журнала Time. Изображение Елизаветы штамповалось на почтовых марках, коробках с конфетами, коробочках для чая, чайных полотенцах, кружках и прочих предметах. В ее честь слагались песни, а ее восковая фигурка на пони заняла свое место в музее мадам Тюссо среди других знаменитостей. Австралийцы назвали ее именем часть Антарктиды. Единственным соперником в этом параде обожания был ее дядя Дэвид, принц Уэльский: он превратился в настоящую мировую звезду, с которой мог сравниться в то время лишь голливудский сердцеед Рудольф Валентино.

Герцогиню Йоркскую беспокоила волна неумеренного внимания к принцессе. Во время визита в Эдинбург в мае 1929 года она писала королеве Марии: «Меня почти пугает такая всенародная любовь к ней. Полагаю, что это хорошо, и надеюсь, что она окажется ее достойной, моя дорогая бедняжка»¹⁵.

Шли месяцы и годы, и постепенно начала вырисовываться личность Елизаветы, как настоящая, так и вымышленная. Часто ее называли «херувимом» и «ангелом» и изображали как жизнерадостную и хорошо воспитанную девочку, невинную и смышленую, трогательную и обаятельную.

В 1927 году, когда королевская семья собралась в замке Сандрингем на Рождество, газета Westminster Gazette описывала, как Елизавета «щебетала, смеялась и бросала в гостей кусочки печенья, которые ей давала мать»¹⁶. Она произвела впечатление даже на Уинстона Черчилля. Он писал жене Клемми из Балморала в сентябре 1928 года: «У нее есть авторитет и рефлексия, удивительные для ребенка ее возраста»¹⁷.

Становились популярными различные истории, например о том, как бесстрашная девочка приручила вспыльчивого деда – короля. Георг V, как известно, наводил ужас на своих детей и персонал. В присутствии же Елизаветы из него можно было вить веревки. Архиепископ Кентерберийский вспоминал, как внучка и по совместительству «конюх» важно водила по комнате короля, исполнявшего на четвереньках роль лошади, держа его за бороду. «Он любил обоих внуков, сыновей принцессы Марии, – вспоминала графиня Эйрли, – но Лилибет всегда была его самой большой привязанностью. Он играл с ней, чего я никогда не наблюдала в отношении его собственных детей. Он любил, чтобы она находилась рядом»¹⁸.

Устоять было трудно: Елизавета была ангелоподобным ребенком с естественным и живым воображением, особенно во всем, что касалось лошадей. Обожание короля приняло образ шетлендского пони по имени Пегги, подаренного четырехлетней внучке.

Веру в способность принцессы разгладить насупленные брови монарха можно рассматривать как отголосок средневекового поверья о целительной силе королевского прикосновения. Вся нация обсуждала в феврале 1929 года здоровье короля, отправившегося на курорт в Богноре на южном побережье Англии, чтобы восстановиться после болезни, которая едва не свела его в могилу. Двухлетняя принцесса развлекала дедушку своей болтовней на протяжении всего путешествия, и о ее роли в выздоровлении короля говорилось очень много.

Георгу V нравилось, что маленькая Елизавета стала называть его «Дедушка Англия». Девочка всегда внимательно слушала его разговоры о принципах долга, добропорядочности и трудолюбии. Постоянное пребывание в компании взрослых привело принцессу к раннему и несколько скороспелому взрослению. Как-то, гуляя с архиепископом Кентерберийским Космо Лэнгом в парке Сандрингема, она попросила его не затрагивать тему Бога. «Я уже все о нем знаю», – важно заявила девятилетняя Елизавета ¹⁹.

Первой подругой Елизаветы за пределами узкого семейного круга стала Соня Грэм-Ходжсон. Принцесса встретила дочь рентгенолога короля на прогулке в саду Гамильтон. «Хочешь поиграть со мной?» – спросило Соню грациозное создание голосом, похожим на колокольчик. Они были одного возраста и играли во французский крикет под бдительным надзором своих нянь. После этого они встречались почти ежедневно до тех пор, пока принцесса не переехала в Букингемский дворец. Долгое время Елизавета считала Соню своей лучшей подругой. Она даже посвятила ей свой неоконченный роман «Счастливая ферма», который писала в восьмилетнем возрасте. Дарственная надпись гласит: «Соне, моей маленькой подружке и любительнице лошадей»²⁰. У Сони остались счастливые воспоминания об этой долгой дружбе: «Она была милой девочкой, и с ней было весело. Она обладала хорошим чувством юмора и живым воображением»²¹. Большинство игр не обходилось без лошадей, но иногда они воображали, что их пригласили на большой бал, и тогда девочки серьезно обсуждали, что они наденут. До начала второй мировой войны они вместе брали уроки танцев, и Елизавета присутствовала на 21-м дне рождения Сони в качестве почетного гостя. После того как Елизавета взошла на престол, они не потеряли связь и время от времени встречались на вечеринках или за чашкой чая.

21 августа 1930 года у Елизаветы появилась подруга совсем другого рода. В тот день родилась ее сестра Маргарет Роуз. Произошло это в замке Глэмис – родовой резиденции Боуз-Лайон, графов Стратмор и Кингхорн в Шотландии. Когда с формальностями было покончено и новый министр внутренних дел Джон Роберт Клайнс лично засвидетельствовал факт рождения младенца в северной семейной цитадели, Елизавету привели к новорожденной. Она надлежащим образом выразила свой восторг, особенно когда поняла, что перед ней не кукла, похожая на настоящего младенца, а живая, хоть и спящая сестра. Тысячи людей, в том числе из Глазго и с юга Шотландии, приняли участие в празднованиях в замке Глэмис, где в честь новорожденной устроили праздничный фейерверк ²².

Как и рождение старшей сестры, произошедшее за несколько дней до всеобщей забастовки, появление Маргарет стало светлым пятном на темном фоне экономических проблем, с которыми столкнулась нация после обвала фондовой биржи в октябре того года.

Некоторое разочарование, вызванное рождением второй девочки, а не мальчика, еще раз выявило уязвимость конституционной позиции Елизаветы. Всерьез обсуждались варианты двойной коронации сестер и даже передачи первого места в порядке наследования престола младшей сестре. Это вызвало такой накал страстей, что король назначил формальное расследование этой непростой ситуации. Победил здравый смысл, и право первоочередности осталось за Елизаветой.

Герцогиня Йоркская скоро столкнулась с другой конституционной тонкостью, связанной с привилегией быть членом королевской семьи. Ей пришлось смириться с тем, что окончательное решение о том, как назвать второго ребенка, принимали дед и бабушка, то есть король Георг и королева Мария, а не родители. Первоначально Йорки хотели назвать дочь Энн Маргарет, так как герцогине нравилось сочетание Анна Йоркская. Свекру же и свекрови больше нравились имена Маргарет Роуз, поскольку среди предков семьи была шотландская королева Маргарет. Их мнение оказалось решающим. И это был не единственный случай, когда монархи вмешивались в воспитание принцесс. Матери пришлось прикусить язык и заняться новорожденной. Ей не терпелось рассказать о ней друзьям и родным. В письме к архиепископу Кентерберийскому Космо Лэнгу она писала: «Дочь номер два просто очаровательна. Рада сообщить, что у нее огромные голубые глаза и железная воля, а это самые необходимые качества для леди! И если ей удастся замаскировать волю и в полной мере воспользоваться глазами, то все будет в порядке»²³.

Маргарет Роуз стала еще одним «персонажем документальной пьесы о королевской семье». Превратившись в квартет – «нашу четверку», как говорил о своем семействе герцог, – они стали для британцев символом домашнего очага. В нестабильное время массовой безработицы и бедности они представляли собой идеал простой, порядочной и благочестивой семьи, которая жила скромно и разумно. Несмотря на то что Йорки занимали огромный роскошный городской особняк рядом с Гайд-парком, с бальным залом и электрическим лифтом, тот факт, что супруги предпочитали свой уютный дом модным клубам, снискал им популярность.

Примером сплоченности нации и королевской семьи может служить подарок, приподнесенный принцессе Елизавете по случаю ее шестого дня рождения жителями Уэльса, наиболее угнетенным населением королевства. Это был миниатюрный коттедж с соломенной крышей размером в две трети обычного дома, сконструированный Эдмундом Уиллмоттом. В чудесном «Маленьком домике» (Y Bwthyn Bach) имелись электричество, водопровод и настоящий туалет. А еще там были миниатюрные сковородки и кастрюльки, книги Беатрис Поттер, консервы и даже газовая плита. Домик поставили в Роял-Лодж – резиденции в Большом Виндзорском парке, незадолго до этого переданной Йоркам в сильно обветшавшем состоянии.

Принцессы были в восторге от подарка. Они часами наводили в домике порядок при помощи тряпок и щеток и даже «готовили» там. Елизавета заворачивала серебряные вещи в газеты, чтобы они не почернели. Маргарет обожала бегать вверх-вниз по лестнице, вынимать затычку из ванны и прислушиваться, как шумит вода в трубах.

Официальные фотографии девочек перед коттеджем или в компании обожаемых ими корги в саду приоткрывали публике окошко в их невинную жизнь и еще более укрепляли связь между королевской семьей и ее подданными. Анализируя жадный интерес публики к двум принцессам, личный секретарь короля Алан «Томми» Ласселс называл их «домашними любимицами всего мира»²⁴. Ощущение того, что маленькие принцессы были в определенном смысле дочерями нации, усилилось после публикации иллюстрированной книги «Наши принцессы и их собаки» в 1936 году, за несколько месяцев до отречения короля Эдуарда. В ней с теплотой рассказывалось о восьми собаках, включая двух корги, принадлежавших семье Йорков, а также об их роли в повседневной жизни принцесс. Этот рассказ можно рассматривать аллегорически, как трогательную историю о близких отношениях между монархией и ее подданными, как символ безоговорочного союза, который подвергся испытанию, но не распался в тот памятный год.

Две корги по имени Дуки и леди Джейн постоянно сопровождали девочек, но животными, занимавшими почетное место в детском королевстве принцессы, были лошади – живые, игрушечные и воображаемые. Корги стали неотъемлемой частью жизни и правления Елизаветы, но ее главной страстью можно назвать мир лошадей. Зачитанный томик Анны Сьюэлл «Черный красавчик», лежавший на столике в спальне принцессы, служил тому доказательством.

Елизавета в те годы приняла такое решение: «Если я когда-нибудь стану королевой, я издам закон о запрете ездить верхом в воскресенье. Лошади тоже должны отдыхать»²⁵. Кони играли огромную роль в жизни юной принцессы. Она таскала за бороду деда, изображавшего лошадь; когда же эту роль играла ее биограф, леди Синтия Асквит, уздечкой служила нитка дешевого жемчуга. Принцесса любила играть в цирковых лошадей в Биркхолле со своей кузиной Маргарет Роудс, причем во время игры «приходилось ржать»²⁶. Полученные травмы, когда, выброшенная из седла, Елизавета ударилась о дерево, или в другой раз получила удар в челюсть, не охладили ее энтузиазма. В возрасте пяти лет принцесса выезжала на охоту с гончими Питчли. Отец надеялся, что она пройдет церемонию «приучения к крови» в случае, если на охоте удастся подстрелить животное, но этого не случилось.

Когда в октябре 1933 года новая гувернантка, шотландка Мэрион Кроуфорд, впервые зашла в спальню принцессы в Роял-Лодж, разговор сразу же обратился к двум главным пристрастиям Елизаветы, а именно к лошадям и малютке-сестре Маргарет Роуз. В тот вечер, когда она познакомилась с женщиной, впоследствии названной ею Кроуфи, Елизавете разрешили лечь попозже. Она сидела в своей деревянной кроватке и правила воображаемыми лошадьми по парку. Уздечкой служил пояс от спального халата, который она привязала к кровати. «Вы уже видели Маргарет? – спросила принцесса. – Думаю, она уже спит. Она очаровательна, но иногда очень непослушна. Вы с ней тоже будете заниматься и играть? А вы позволите мне водить вас под уздцы в саду?»²⁷

В течение нескольких лет Кроуфи в качестве компаньонки и учительницы девочек играла роль послушной рабочей лошадки и «возила» еду и разные предметы людям, жившим по соседству. Во время этих игровых эпизодов Кроуфи наблюдала, как развито воображение Елизаветы, особенно когда принцесса сама носила эти передачи. Кроуфи вспоминала: «Тогда завязывались совершенно чудесные разговоры – о погоде, о лошадях хозяев, об их собаках, цыплятах, детях и взрослых»²⁸.

Кроуфи скоро поняла, что интерес Елизаветы ко всему, что связано с лошадьми, был чем-то большим, чем простое увлечение, – он граничил со страстью и стал ее единственной и неувядающей любовью. Принцесса часто повторяла, что если бы она не стала тем, кем стала, то хотела бы жить в деревне в окружении множества лошадей и собак ²⁹. Вторым вариантом могла быть ферма с коровами, лошадьми и детьми ³⁰.

Когда Йорки переехали в Букингемский дворец, самым желанным событием недели для Елизаветы был урок верховой езды с инструктором Хорасом Смитом. Со знанием дела она говорила о потертостях, подпругах, скребницах, демонстрируя, что ее интерес к лошадям распространялся и на уход за ними.

Принцесса так дорожила своими тридцатью деревянными лошадками, заполнявшими ее детскую на пятом этаже, что, когда семья переезжала в Букингемский дворец, она отдала на хранение своего любимца Бена подружке Соне. Его привезли во дворец две недели спустя, когда все другие лошадки уже были распакованы и стояли в ряд в коридоре перед ее комнатой ³¹.

Для Елизаветы конная езда представляла один из способов оставаться собой, держать под контролем ситуацию в привычной обстановке. По большому счету ее ежедневная жизнь ей не принадлежала. Бобо выбирала для нее одежду, Ала составляла меню, Кроуфи организовывала учебный процесс, а родители, дедушка и мужчины в деловых костюмах в Букингемском дворце определяли ее будущее. В юные годы она могла просыпаться по нескольку раз за ночь, чтобы проверить, на своих ли местах сложенные ею перед сном вещи. Это тоже был своего рода контроль.

Образование принцессы было предметом постоянной борьбы за сердце и ум предполагаемой наследницы престола. Если король Георг V лишь рычал на Кроуфи: «Ради всего святого, научите Маргарет и Лилибет красиво писать, это все, что я хочу от вас»³², то королева Мария в гораздо большей степени вовлекалась в образовательный процесс. Она контролировала учебный план. Королевский матриарх настаивала на чтении Библии и изучении династической истории. Часто по понедельникам она брала девочек на экскурсии в Королевский монетный двор, лондонский Тауэр, Английский банк, а также в художественные галереи. Иногда не удавалось соблюсти инкогнито. Однажды во время посещения универмага Хэрродс там собралась толпа любопытных, чтобы взглянуть на принцесс. Елизавету так взволновал вид многочисленной толпы, которая жаждала ее увидеть, что бабушка, не желая, чтобы слава ударила ей в голову, быстро увела девочек через заднюю дверь. Лидер дворцовой фракции, королева Мария при поддержке королевского библиотекаря Оуэна Морсхеда и грозной леди Синтии Колвилл, старшей фрейлины королевы, считала, что образование Елизаветы было слишком дамским и поверхностным. В учебной программе практически отсутствовали знания, необходимые для будущей роли принцессы и связанных с ней обязанностей. Как считала леди Синтия, «никто из рода Боуз-Лайон никогда не думал о духовных ценностях». Такое мнение доверенный королевский хроникер Дермот Морра считал слишком суровым, ведь в этом роду насчитывались три поэта-женщины ³³.

Мать принцесс думала иначе. Они с мужем не слишком беспокоились об академическом образовании дочерей. Им совершенно не хотелось видеть их «синими чулками», для их же блага девочкам не следовало быть слишком умными. По замечанию Кроуфи, родителям принцесс «хотелось дать им настоящее счастливое детство, со множеством приятных воспоминаний, растянутых до дня будущих счастливых замужеств»³⁴.

Сама герцогиня выросла на здоровом свежем воздухе, немного знала французский и еще меньше немецкий. Ее родители, граф Стратмор и Кингхорн и Сесилия Кавендиш-Бентинк, доверили обучение младшей дочери гувернантке, а в лондонскую частную школу отправили ее только в возрасте восьми лет. Внимание уделялось аранжировке цветов в вазах, шитью, танцам, декламации стихов, а не изучению греческого и латыни. Молодую Елизавету Боуз-Лайон научили быть вежливой, заботиться о гостях, забрасывать удочку для ловли лосося, а также тому, когда нужно подбирать убитых птиц на охоте и как правильно держать ружье. Однако интеллектуальной невеждой ее бы никто не назвал. В возрасте всего лишь 13 лет Елизавета Боуз-Лайон успешно сдала оксфордский экзамен в школе. Она особенно преуспевала в литературе и Священном Писании, поэтому нет ничего удивительного в том, что герцогиня настаивала, чтобы ее дочери начинали утро с чтения библейских историй в спальне. Во главу угла герцогиня ставила доброту, учтивость и христианские ценности и верила, что порядочность, моральные принципы и понимание нужд других людей не менее, а возможно, и более важны, чем интеллектуальные амбиции. В письме к мужу, излагая свои принципы, она напомнила Берти, что его собственный отец лишился любви своих детей, потому что кричал на них.

Нанятая в помощь 22-летняя Мэрион Кроуфорд оказалась между двух огней. Она окончила образовательный колледж Moray House в Эдинбурге, в котором впоследствии учились автор книг о Гарри Поттере Джоан Роулинг и олимпийский золотой медалист по велосипедному спорту Крис Хой. Кроуфорд была далека от тонкостей дворцового искусства по перетягиванию каната. Однако Йорки выбрали ее потому, что она была молода и могла с энтузиазмом принимать участие в играх детей. Уроки включали в себя математику, географию, поэзию (особенно вызывало интерес у Елизаветы все, что было написано о лошадях) и английскую грамматику. Занятия проходили по утрам между 9:30 и 12:30 с 30-минутным перерывом на чай и закуски, при этом они часто прерывались на визиты – то к зубному врачу, то к парикмахеру, то к портнихе. Кроуфи понимала, что образование детей не очень заботило герцогиню. Любая ее попытка продлить школьный день отвергалась, так как герцогиня хотела, чтобы девочки больше времени проводили на воздухе. Часто в саду Гамильтон или на заднем дворе дома к дочерям присоединялся герцог, и они вместе играли в классики, прятки или в «сардины». По мере роста доверия к Кроуфи со стороны Йорков география походов расширялась. Они вместе катались на метро, на лодке по Темзе и даже, после настойчивых просьб Елизаветы, на верхей площадке двухэтажного автобуса. Гувернантка быстро поняла, что девочки хотели узнать то, что для их сверстников представляло каждодневную привычку.

Вместе с подружкой Соней Грэм-Ходжсон Елизавета брала уроки танцев у Маргерит Вакани, и будущая королева оказалась прекрасной исполнительницей шотландских танцев. Но особой популярностью пользовалась чечетка в исполнении Фреда Астера и Джинджер Роджерс. В то время Елизавета особенно любила хит 1935 года «Щека к щеке».

Уроки музыки принцессы брали у Мэйбл Ландер, которая училась в Новой венской школе. Иногда Елизавета вместе с матерью пела английские баллады, афро-американские спиричуэлс, а также ирландские напевы, из которых ей особенно нравилась «Песня плывущих на остров Скай». Когда Маргарет подросла, старшая сестра была поражена, как легко она подхватывала мелодию на слух. Уроки французского, которые часто проходили во время отпуска Кроуфи, не пользовались популярностью. Однажды, очевидно в качестве протеста против надоевшего урока, томившаяся от скуки Елизавета взяла серебряную чернильницу и вылила чернила на свои белокурые локоны. «Француженка» мадемуазель Ландерс упала в обморок и, придя в себя, удалилась, предоставив другим разбираться с «чернильным» делом.

Музыка, танцы и уроки рисования, перемежавшиеся с нерегулярными уроками французского, шли по заведенному порядку, но Кроуфи чувствовала, что принцессам нужно общение со сверстниками. «В те дни мы жили в башне из слоновой кости, в абсолютной изоляции от реального мира», – вспоминала она в мемуарах «Маленькие принцессы»³⁵.

Одним из бесспорных достижений Кроуфи можно считать создание в 1937 году двух групп девочек – скаутов и брауни. Наконец сестры могли общаться со своими сверстницами. Тридцать четыре девочки еженедельно встречались в Букингемском дворце. Это были дети дворцовых служащих, друзей и придворных. Елизавета была заместителем своей старшей кузины леди Памелы Маунтбеттен в группе патрулей зимородков. Маргарет в силу малого возраста не могла стать настоящим скаутом, и для нее создали специальную младшую группу патрулей – брауни.

Возможность играть с детьми своего возраста оказалась очень своевременной, так как их жизнь радикально изменилась после переезда в Букингемский дворец весной того года. Куда бы ни пошла Елизавета, ее повсюду сопровождал детектив, имевший способность оставаться невидимкой к большому удовольствию девочек. Елизавета теперь чаще говорила «король и королева», а не «папа и мама». Ей чаще, чем в резиденции на Пиккадилли, 145, кланялись, да и сама она немало приседала в поклонах. Даже детские меню писались здесь на французском, как и те, которые предназначались для короля и королевы. Что касается вечерних боев с подушками и других веселых забав, принятых на Пиккадилли, то они скоро отошли в далекое прошлое. Родители были слишком заняты. Помимо игры в кегли в длинных дворцовых коридорах было еще одно преимущество жизни в статусе дворцовых принцесс: когда они проходили мимо сторожевых постов охраны дворца, гвардейцы брали на караул. Ходить взад и вперед перед охраной стало новой игрой, и Елизавета не уставала в нее играть.

Но волнение перед предстоящей коронацией в мае 1937 года затмевало все. Королева Мария рассматривала это событие как возможность поведать всем о коронации Георга IV в 1821 году и рассказывала принцессам о символизме и значении церемонии коронации. По словам Кроуфи, к моменту церемонии Елизавета стала настоящим экспертом. Вполне возможно, что не менее, чем обряды и ритуалы церемонии, принцесс привлекала возможность впервые надеть длинные платья и легкие короны, которые придумал для них отец. «Они робко подошли ко мне, немного напуганные своим собственным великолепием и первыми в жизни длинными платьями», – вспоминала Кроуфи ³⁶.

В своей серьезной и по-матерински заботливой манере одиннадцатилетняя принцесса больше всего беспокоилась, как поведет себя шестилетняя сестра. Она помнила случай, когда ее пригласили быть одной из подружек невесты на свадьбе дяди, герцога Кентского и принцессы Марины Греческой и Датской в Вестминстерском аббатстве в ноябре 1934 года. Маргарет разрешили тихо посидеть рядом с матерью. Однако, когда старшая сестра появилась в проходе, неся шлейф невесты, Маргарет начала энергично махать ей рукой, возможно, специально, чтобы отвлечь внимание сестры от торжественной миссии. Но Елизавету было не так-то просто сбить с толку. Она строго посмотрела на сестру и неодобрительно покачала головой, пресекая дальнейшие вольности. Елизавета страшилась повторения этого случая на коронации. Но после окончания церемонии она с радостью доложила Кроуфи, что сестра вела себя прекрасно. Девочки были достойны похвалы еще и потому, что им почти не удалось поспать в ночь перед коронацией из-за шума и пения толпы, ожидавшей начала коронации за стенами дворца.

Принцесса Елизавета записала свои впечатления об этом историческом дне в линованной тетрадке, которую она аккуратно перевязала алой лентой. На обложке она сделала трогательную надпись красным карандашом: «Коронация, 12 мая 1937 года. Маме и папе в память о Коронации от Лилибет, написано ее собственной рукой»³⁷. Она описывала, как ее разбудили звуки оркестра Королевских морских пехотинцев, игравшего за окном ее спальни. Затем, закутавшись в пуховое одеяло, они вместе с Бобо Макдональд «прилипли к окну, наблюдая за происходящим в холодном тумане наступающего дня»³⁸. После завтрака они надели платья и продефилировали друг перед другом, а потом пошли показаться родителям, которые одевались для предстоящей церемонии.

Пожелав им удачи, принцессы и королева Мария направились в Вестминстерское аббатство в парадной карете под стук лошадиных копыт.

Обеих принцесс заворожили блеск и красота церемонии, и они были разочарованы, узнав, что их бабушка мало что помнит о собственной коронации. В какой-то момент, когда казалось, что молитвам не будет конца, Елизавета открыла программу, указала бабушке на слово КОНЕЦ, и они переглянулись с заговорщическим видом.

Коронация стала для Елизаветы примером живой истории, творящейся прямо на глазах. Посвящение принцессы в науку королевского церемониала продолжилось на приеме в саду Букингемского дворца. Вскоре пришел черед церемонии Выноса знамени, и, наконец, в часовне Святого Георгия в Виндзорском замке состоялась старинная церемония Ордена Подвязки.

После того как надежда на появление брата исчезла, Елизавету стали обучать королевскому ремеслу более интенсивно. Так, когда в марте 1938 года в Лондон прибыл новый посол Соединенных Штатов при суде Сент-Джеймса Джозеф П. Кеннеди, на обеде в Виндзорском дворце рядом с королем сидела его старшая дочь. Чтобы Маргарет не чувствовала себя обделенной, ей позволили вместе с остальными членами королевской семьи сопровождать чету Кеннеди на прогулке в парке Фрогмор. В марте 1939 года принцесса вместе с отцом сопровождала президента Франции Лебрена по дороге из Букингемского дворца на станцию Виктория, откуда после государственного визита уезжала французская делегация.

С некоторым запозданием новая королева поняла, что образование старшей дочери необходимо расширять. После обсуждения этого вопроса, в том числе с банкиром и членом Итонского колледжа сэром Джаспером Ридли, было решено, что принцессе следует изучать конституционную историю под руководством Генри Мартена, вице-ректора Итона. Поначалу Елизавета неохотно ездила дважды в неделю в колледж, где учились одни мальчики, но вскоре она подружилась с ученым. Ей нравилась взрослая манера, с которой Мартен, одетый всегда с иголочки, знакомил ее с общей и текущей политикой, а также с историей. Современный политический театр разворачивался прямо перед ней, когда в сентябре 1938 года она стояла на балконе Букингемского дворца вместе с родителями, премьер-министром Невиллом Чемберленом и его женой Анной. Отмечали знаменитый Мюнхенский пакт, подписанный с нацистским лидером Адольфом Гитлером, который, как писали, принес «мир в наше время».

Елизавета взрослела. В 13 лет она, по словам Кроуфи, была «обворожительным ребенком с чудесными волосами и кожей, худенькая и высокая»³⁹. Правда, итонские мальчики, казалось, этого не замечали. Если кто-либо из них заходил в кабинет вице-ректора или встречал ее в коридоре, то вежливо приподнимал шляпу и продолжал путь. Для девочки, которая находилась под прицелом множества взглядов всю свою жизнь, это было приятной неожиданностью. Нельзя исключить, однако, что девушке-подростку, впервые видевшую такое количество мальчиков, подобное безразличие могло показаться обидным.

За исключением кузенов Джорджа и Джеральда Ласселсов, сыновей ее тети, принцессы Марии, у Елизаветы в детстве не было опыта общения с мальчиками. Принимая во внимание любовь принцессы к лошадям, не стоит удивляться тому, что ее первым детским увлечением стал молодой конюх Оуэн. Для Елизаветы он являлся олицетворением мудрости, и его мнение не подлежало сомнению, что вызывало смех у родителей, особенно у отца.

Самыми важными оставались отношения с отцом. «Король очень гордился ею, у нее же было врожденное желание делать то, что от нее ожидали», – отмечала Кроуфи ⁴⁰. Их теплые отношения носили немного противоречивый характер. Замкнутому и застенчивому королю нравилось ее раннее развитие, но в то же время он бережно пытался защитить ее от одинокого будущего. Временами казалось, что ему хочется остановить часы и навсегда сохранить дочерей детьми.

Со своей стороны, у Елизаветы отец вызывал материнские чувства, особенно когда он страдал от своих «зубовных скрежетов» – приступов ярости, вызванных неспособностью сладить с постоянным заиканием. Обе девочки умели выводить отца из мрачного настроения. Они также научились держаться подальше во время его приступов, предоставляя маме справляться с ними.

Летом 1939 года, когда перспектива войны уже маячила на горизонте, королевская семья отправилась на яхте «Виктория и Альберт» в Дартмут на юго-западе Англии для посещения Морского колледжа. 22 июля Елизавета встретила молодого человека, которому суждено было изменить ее жизнь. Однако тогда этого ничто не предвещало. Предполагалось, что девочки посетят службу в часовне после осмотра колледжа. Но оказалось, что два кадета заболели свинкой, осложнением которой считалось бесплодие. Поэтому было решено, что принцессы проведут время в доме директора колледжа сэра Фредерика Далримпл-Хэмильтона. Двое его старших сыновей – 17-летний Норт и 19-летний Кристиан – были откомандированы развлекать принцесс. В разгар игры с заводным поездом на полу в детской к квартету присоединился симпатичный юноша, чем-то напоминавший викинга, с пронзительными голубыми глазами, резкими чертами лица и снисходительной манерой общения. Так в жизнь Елизаветы вошел принц Филипп Греческий – похожий на бога Адониса 18-летний племянник королевского военно-морского адъютанта лорда Луиса Маунтбеттена. Принцу вскоре надоели заводные поезда, и он предложил прыгать через теннисную сетку. Хотя Кроуфи решила, что он «пускал пыль в глаза», ее подопечные так не считали. Принцессы с восхищением наблюдали, как высоко прыгал Филипп. Елизавета не сводила с него глаз, а он не обращал на нее внимания. Принц просто исполнял поручение дяди Луиса составить компанию девочкам. Сам бы он предпочел присутствовать на основном мероприятии, где король инспектировал новоиспеченных военно-морских офицеров. Но так как неисправимый королевский сводник дядя Луис поручил ему подружиться с Елизаветой, он равнодушно выполнил его просьбу. На следующий день во время обеда он с юношеским энтузиазмом отдал дань обширному меню, а не светской беседе с собеседницей королевских кровей. Голодный кадет, привыкший к скудному морскому рациону, молниеносно уничтожил несколько тарелок с креветками, десерт «банановый сплит» и все, что было в пределах его досягаемости. «Для маленьких девочек любой мальчик представлял собой неизвестное существо из другого мира, – отметила Кроуфи, которая критично отнеслась к чрезмерной самоуверенности принца. – Лилибет сидела вся пунцовая и чрезвычайно довольная. Для Маргарет любой, кто мог съесть столько креветок, был героем»⁴¹.

Филипп действительно был необычным человеком с невероятной судьбой. Оставив в стороне вопрос о королевской крови, стоит отметить, что прошлое и воспитание принца и Елизаветы очень сильно отличались. Его дедушку убили, отец сидел в тюрьме, а мать, принцессу Алису, насильно поместили в психиатрическую лечебницу. Филипп родился на греческом острове Корфу, на обеденном столе на вилле Mon Repos («Мой отдых»). Вскоре принца, лежавшего в оранжевой коробке, служившей ему колыбелью, вместе с остальными членами семьи вывезли с острова на английском эсминце. Его отца, принца Андрея, отправили в вечную cсылку: смертный приговор, вынесенный военным трибуналом, смягчили благодаря вмешательству Георга V.

С восьми лет принц вел скитальческую жизнь и мало видел отца, который поселился с любовницей в маленькой квартирке в Монте-Карло. Еще меньше он виделся с матерью. В течение 18 месяцев его четыре сестры вышли замуж и переехали к своим аристократам-мужьям в Германию. Филиппа определили в школу-интернат Чим, потом он учился в Салеме в Германии. Принц закончил свое образование на севере Шотландии, в школе-интернате «Гордонстоун», основанной Куртом Ханом, немецким евреем, которому удалось бежать из родной Германии. В школе «Гордонстоун» принца сделали хранителем (старостой), а в Дартмуте он выиграл королевский шотландский кинжал как лучший курсант своего набора. Несмотря на все испытания, Филипп не был склонен жаловаться на судьбу. О принце тех лет вспоминали как о жизнерадостном, любознательном парне и хорошем спортсмене. «Семья распалась, – говорил он своему биографу Джайлсу Брандрету. – Моя мать была больна, сестры вышли замуж, отец находился на юге Франции. Мне пришлось с этим жить. Все с этим примиряются»⁴².

Филипп привлек внимание принцессы, как и всей королевской компании, когда «Виктория и Альберт» покидала порт. Яхту провожала целая флотилия лодок, с которых взволнованные курсанты с воодушевлением приветствовали уезжающих. Некоторые юноши продолжили следовать за яхтой и тогда, когда устье стало расширяться. Король, опасаясь, как бы кто из курсантов не попал в беду, попросил капитана сэра Дадли Норта посигналить им, приказывая отправиться обратно. Постепенно все юноши возвратились на берег, за исключением одного дерзкого сорвиголовы, который игнорировал все призывы. Это был Филипп, за которым пристально в бинокль наблюдала Елизавета. В конце концов молодой принц понял, что его морская бравада никого не впечатлила, и отправился обратно.

Шесть недель спустя, 3 сентября 1939 года, Великобритания объявила войну Германии. Филипп в звании гардемарина был отправлен на линкор Ее королевского Величества – Ramillies. Принцессы впервые услышали новости от священника, доктора Джона Лэма, прочитавшего эмоциональную проповедь в Крати Кирк неподалеку от Балморала. Он сообщил прихожанам, что мир закончился и что Великобритания опять оказалась в состоянии войны. Когда служба окончилась, Маргарет в нервном возбуждении спросила у Кроуфи: «Кто этот Гитлер, который все портит?»⁴³ В скором времени им предстояло это узнать.

2. Ночные бомбардировки

В мае 1940 года, вскоре после того как Уинстон Черчилль стал военным министром, некоему нацистскому шпиону удалось десантироваться с парашютом на территорию Британии. Агент датского происхождения, известный под именем Ян Виллем тер Браак, имел при себе револьвер, радиопередатчик, фальшивые документы и наличные деньги. Приказ, по которому он действовал, был предельно простым: найти и уничтожить Уинстона Черчилля. Какое-то время он жил у семейной пары в Кембридже, но когда деньги подошли к концу, а страх быть разоблаченным достиг предела, агент спустился в бомбоубежище и застрелился ¹.

Это была одна из трех известных самых первых попыток уничтожить английского лидера. Иногда агенты по ошибке убивали другого человека. Как писал сам Черчилль в военных мемуарах, «жестокость немцев может сравниться только с глупостью их агентов»².

Он явно их недооценивал. Немецкие планы по уничтожению или захвату в плен глав государств и членов королевских семей были близки к осуществлению. Георг VI и королева, которую Гитлер позже назвал «самой опасной женщиной в Европе», а также их дочери входили в первоочередной список высокопоставленных лиц, которых нацистское правительство планировало захватить в плен. По одному из планов предполагалось сбросить парашютистов в парк Букингемского дворца и в другие королевские парки, захватить короля и его семью и держать их под «немецкой защитой». Исполнение этого плана возлагалось на Отто Бегуса, которому почти удалось захватить королеву Вильгельмину в период оккупации нацистами Нидерландов. В то время, когда парашютисты спускались в королевскую резиденцию в Гааге, Бегус высадил десант, уничтоживший немало планеров в близлежащем аэропорту Валкенбург. Вильгельмине все же удалось избежать пленения. Бросив все, она спешно выехала в Хук-ван-Холланд, где на рейде стоял британский эсминец королевских ВМС – Hereward, ожидавший королеву с ее семьей и членов правительства с золотом и драгоценностями, составлявшими резерв страны. Операция под кодовым названием «Отряд Гарпун» прошла успешно, несмотря на то что на пути в Англию эсминец подвергся бомбардировке немецкими юнкерсами. В конце концов измученная Вильгельмина благополучно добралась до Букингемского дворца, где король и королева выслушали ее рассказ о своих приключениях.

Бельгийскому королю Леопольду III не так повезло. 28 мая, незадолго до капитуляции Франции, он издал вызвавший неоднозначную реакцию приказ войскам, оказавшимся в окружении, сложить оружие. Всю войну он провел в плену в своем замке около Брюсселя, а затем был выслан в Австрию. Другие члены королевских домов Европы бежали от нацистских захватчиков. Норвежский король Хокон и его сын кронпринц Олаф несколько недель скрывались от преследовавшей их группы нацистов из 100 отборных десантников. Как и королеву Вильгельмину, измученного короля с сыном в конце концов подобрал тяжелый крейсер королевских ВМС Devonshire и отвез в Англию. Прибыв в Букингемский дворец 7 июня, от усталости они заснули прямо на полу. Королева прошла мимо них на цыпочках, боясь потревожить их сон.

Герцог и герцогиня Виндзорские, находившиеся в нейтральной Португалии, едва избежали захвата. В соответствии с планом под кодовым названием «Операция Уилли» Гитлер поручил начальнику своей внешней разведки Вальтеру Шелленбергу возглавить команду по захвату четы в Лиссабоне и тайно перевезти их через границу во франкистскую Испанию. В последний момент Черчиллю донесли о плане, и он организовал отъезд пары на корабле на Багамы, где бывший король неохотно взял на себя обязанности губернатора.

Грандиозный план Гитлера состоял в том, чтобы после захвата Англии посадить на трон марионеточного короля. Он также планировал держать в заложниках членов других королевских домов Европы, чтобы использовать их в качестве марионеток или гарантии безропотного послушания населения. Эта стратегия была стара, как сама война.

Летом 1940 года судьба Британии висела на волоске. В течение нескольких дней в конце мая – начале июня ее экспедиционный корпус с большими потерями был выведен с залитых кровью пляжей Дюнкерка. Гитлер жаждал крови. В августе 1940 года был разработан план захвата британской королевской семьи под кодовым названием «Операция “Морской лев”». По позднейшим показаниям Бегуса ^3, он получил письменные инструкции выполнить особое поручение. Группа десантников, часть которых принимала участие в голландской операции, готовилась к захвату короля, королевы и их дочерей. Венценосных заложников было приказано взять живыми. Десантников даже обучили вежливому приветствию и обращению с ними во время задержания. Амбициозный немецкий план основывался на вере Гитлера в то, что в случае успешного захвата королевской семьи Британия капитулирует. Только поражение немецких военно-воздушных сил Люфтваффе в Битве за Британию остановило исполнение плана захвата. Но все же и королевская семья, и военные стратеги очень серьезно относились к перспективе высадки немецких десантников в Букингемском дворце, лондонском Тауэре и в других королевских резиденциях ⁴.

Королеву преследовал страх быть захваченной в плен, и она училась стрелять из пистолета в саду Букингемского дворца. Она целилась в крыс, которые бежали из-под развалин разрушенных бомбами строений. Кузина королевы Маргарет Роудс вспоминала: «Я уверена, что она решила в случае высадки десанта и захвата в плен по крайней мере застрелить парочку парашютистов»⁵.

Георг VI тоже стал носить ружье и пистолет во время поездок. Кроме того, он лично руководил перевозкой бесценных сокровищ короны из лондонского Тауэра в Виндзорский замок. Там их обернули в вату, положили в кожаные коробки для шляп и спрятали в замковых подземельях. Демонстрируя внешнюю уверенность и храбро улыбаясь, тем роковым летом король и королева чувствовали надвигающуюся катастрофу, равной которой не было с 1588 года, когда стране грозил захват Испанской армадой. В те мрачные и неопределенные дни королева спрашивала в письме старшую сестру Роуз, сможет ли она позаботиться о принцессах, если с ней или королем что-то случится. Роуз охотно соглашалась: «Я обещаю тебе, что сделаю все от меня зависящее и сразу же возьму на себя заботу о них, если что-то случится с вами обоими, не приведи Господь»⁶.

И король, и королева говорили о том, что пойдут сражаться, если нацисты захватят страну, но оставался нерешенным вопрос о том, что делать с их дорогими девочками. Многие друзья из их аристократического круга отправили своих детей в Канаду, другие предпочли эвакуировать наследников в деревню. После того как Германия оккупировала Польшу и Великобритания объявила войну, принцессы оставались в Биркхолл-Лодже на Шотландском Хайленде (нагорье). Балморал рассматривался как одна из целей для немецких бомбардировщиков. Родители же с немногочисленной прислугой находились в Букингемском дворце. В первые месяцы так называемой «Странной войны» девочки продолжали кататься на лошадях, играли в незамысловатые игры, например, ловили падающие листья и загадывали желания, а также продолжали учить французский под неусыпным оком Джорджины Герен. Она впоследствии вернулась во Францию, где сыграла важную роль в движении Сопротивления. Кроме того, Елизавета продолжала уроки истории, переписываясь с Генри Мартеном. Даже примерка противогазов рассматривалась девочками как игра. Принцесса Маргарет, которой исполнилось девять лет, считала резинового уродца странной игрушкой.

Война, казалось, была очень далеко, хотя, несомненно, принцессы, прекрасно чувствовавшие настроение родителей, улавливали их напряжение за непринужденной болтовней во время ежедневных телефонных разговоров в шесть вечера. Конечно, королева хотела уберечь девочек от волнений, и она просила Кроуфи следить за тем, что они слушают по радио и читают в газетах. «Следуйте обычной программе по мере возможности», – приказывал король. Легче сказать, чем сделать, потому что принцессы часто включали радиопрограммы с болтливым пронацистским ведущим лордом Хо-Хо – ирландцем Уильямом Джойсом, проповедовавшим пораженческие взгляды. Часто девочки так возмущались его высказываниями, что забрасывали радиоприемник подушками и книжками.

Затопление линкора Royal Oak в октябре, повлекшее гибель 834 моряков, заставило девочек увидеть войну во всей ее неприглядной реальности. «Кроуфи, но этого не может быть, – сетовала Елизавета, – это же чудесные моряки». Все это волновало и сбивало с толку, особенно если учесть, что родители находились в 520 милях от них. В их детских головках засела мысль о том, что Гитлер мог легко захватить их папу и маму.

Несмотря на то что принцессы жили в идиллической атмосфере королевского поместья Дисайд, щупальца войны добрались и туда. По четвергам стали проходить встречи клуба шитья, который Кроуфи организовала из местных женщин в помощь фронту. Принцессы разносили во время этих встреч напитки. Разрешение короля использовать особняк Крейгоуэн-Лодж для размещения эвакуированных детей из неблагоустроенных жилищ в Глазго, без всякого сомнения, расширило жизненные горизонты принцесс. По настоянию Кроуфи детей, многие из которых приезжали с матерями, принцессы встречали с приветственной чашечкой.

Общение с этими ребятами было для обеих девочек подобно визиту инопланетян. Принцессы выросли на природе, а многие дети, родившиеся в бедном городском районе Горбалс, никогда не видели ни кролика, ни оленя, ни пони. Они никогда не погружались в молчаливую красоту окружающих холмов, да и в горячую ванну тоже. Необычными пришельцами были и канадские лесоповальщики, которые вырубали просеки в парке Балморала, заготавливая древесину для военных нужд. Во время войны завязывались необычные знакомства.

Война ускорила взросление принцесс. Королева любила одевать дочек одинаково, из-за чего Елизавета выглядела моложе своих лет. Но нарушение обычного ритма жизни, отсутствие родителей и неясные перспективы войны изменили ее.

На Рождество девочек ожидала приятная перемена мест. Королева попросила Кроуфи привезти дочек в Сандрингем, несмотря на то что плоское побережье Норфолка рассматривалось как возможное место высадки немцев. В то время как принцессы ехали на юг, дочери соседа по Норфолку, графа Лестерского, владельца Холкем-холла, Анна и Кэри отправились от греха подальше в Шотландию. Но они не были королевскими детьми, а это было существенно. Пребывание принцесс на британской земле рассматривалась как своего рода лакмусовая бумажка твердости и решительности действий руководства страны. Если бы их отправили в Канаду или в нейтральную страну, это нанесло бы ощутимый удар по моральному духу и стойкости британского народа. Когда в конце мая 1940 года премьер-министру Уинстону Черчиллю представили черновой план по эвакуации его самого, правительства и королевской семьи, он категорически заявил о недопустимости «подобных обсуждений»⁷. Королева даже превзошла красноречие Черчилля фразой, которая стала крылатой: «Дети не могут уехать без меня, я не могу уехать без короля, а король никогда не уедет»⁸.

Но все же эта тема обсуждалась, несмотря на твердую позицию Черчилля. Канадское правительство приобрело за $75 000 особняк Хэтли-холл с 40 спальнями в неотюдоровском стиле на острове Ванкувер, готовясь к возможной эвакуации королевской семьи в случае ожидавшегося немецкого вторжения. В своем дневнике канадский премьер-министр писал в мае 1940 года, что король с королевой, возможно, скоро приедут. Подразумевалось, что Британия вскоре капитулирует, и Канада станет прибежищем для свергнутого правительства и остатков вооруженных сил страны ⁹. Вопрос о том, что делать с вероятной наследницей престола и ее сестрой, обсуждался членами правительства и военными независимо от вопроса о короле и королеве. Было решено, что король и королева останутся вместе с силами сопротивления в Британии. Однако если борьба продолжилась бы с территории Канады, то наследнице следовало находиться там как законной главе британского правительства в изгнании. Некоторые высокопоставленные военные опасались, что отсрочка с отъездом ставила под угрозу безопасность Елизаветы и Маргарет. Правительство ничего не хотело слышать об этом, но военные сообщали о распространившихся слухах, будто принцессы уже уехали в Канаду.

Летом 1940 года принцессы, король и королева находились под охраной различных военных подразделений. В июле награжденный Военным крестом майор Джим Коутс набрал из Колдстримского гвардейского полка группу гвардейцев, которую король Георг позже назвал своей «личной армией». Отличный лыжник, скелетонист, бывалый рыбак, настоящий профи, и что самое важное – друг королевской семьи, Коутс возглавил отряд, получивший его имя – «Миссия Коутса». В рамках операции «лошадь-качалка» этот отряд должен был охранять короля и королеву «до последнего гвардейца и до последнего патрона». При возникновении реальной опасности захвата в плен Коутсу предстояло обеспечить отступление королевской четы в одно из загородных поместий в Вустершире, Йоркшире или Шропшире. Специально оборудованные бронированные машины предназначались для переброски короля с королевой в относительно безопасное место на острове. Только в случае угрозы полного поражения предполагалось вывезти монархов через Исландию в Канаду или же отправить по морю в один из доминионов на эсминце, стоявшем на якоре в порту Ливерпуля. Каждого члена королевской семьи попросили подготовить чемодан со всем необходимым и держать его у изголовья кровати на случай возможной эвакуации. Королева Мария, которую благополучно переправили в резиденцию Бадминтон в графстве Глостершир, держала в своем кожаном саквояже не одежду или предметы туалета, а самые ценные ювелирные реликвии.

Стратегия, разработанная для наследницы и ее сестры, которых в самые отчаянные дни в мае 1940 года отправили из Роял-Лодж в Виндзорский замок, несколько отличалась. Обеспечить безопасность принцесс в случае попытки их захвата парашютным десантом по плану Бегуса предписывалось лейтенанту Майклу Томкину из 2-й территориальной добровольческой части Нортгемптоншира. Этот отряд можно с полным правом назвать «личной армией Лиззи». Задаче по охране принцесс придавалось такое значение, что Томкину и его отряду передали четыре из тех нескольких бронированных машин, которые отступающая британская армия оставила на побережье Бельгии и Франции. Военные быстро приспособили две машины для принцесс – убрали автоматы и установили два маленьких кресла для их удобства. По ночам отряд прорабатывал различные варианты отхода в безопасное место. В качестве убежища для королевской семьи и правительства вначале был выбран Мадресфилд-Корт в Вустершире, обозначавшийся как «Учреждение А». Чтобы доставить удовольствие принцессам, Томкин взял их вместе с Кроуфи и собаками корги в пробную поездку вокруг Парка Хоум. По крайней мере для девочек это была приятная увеселительная прогулка.

С «личной армией» Георга VI дела обстояли не столь блестяще. Однажды вечером король обсуждал вопросы безопасности со своим временным постояльцем, королем Хоконом. Тот спросил о подготовке к возможной высадке немецкого парашютного десанта, которой все опасались. Нарочито небрежно король нажал на кнопку сигнала тревоги и пригласил норвежского монарха и свою жену в сад, чтобы посмотреть на быстрое реагирование оборонного отряда. Однако никакого реагирования не произошло. Конюший, которого послали узнать, в чем дело, доложил, что после сигнала тревоги дежурный полицейский сержант уверил гвардейского офицера в отсутствии угрозы нападения. В конце концов после проволочки гвардейцы выбежали в сад. По мнению норвежского короля, такие действия не внушали доверия. Биограф короля Джон Уилер-Беннет писал: «К ужасу короля Хокона, но к огромному удовольствию короля и королевы, они начали прочесывать кусты, как загонщики на охоте, а не как военные, преследующие опасного противника»¹⁰.

Ситуация в стране не давала повода для смеха. Спустя несколько недель, 7 сентября 1940 года, прозвучало кодовое слово «Кромвель», что означало нависшую угрозу немецкого вторжения. Всю ночь звонили колокола в церквях, было взорвано несколько мостов, на дорогах установили противопехотные мины. Отряд «Миссия Коутса» был приведен в состояние полной боевой готовности. Немецкие военно-воздушные силы приступили к «Блицу»: бомбардировщики начали планомерно наносить удары по южным территориям Англии. Первой целью был Лондон, и на него пришелся самый мощный удар. Королевская семья оказалась на передовой. Во время первой атаки пострадал Букингемский дворец, хотя взрывы не вызвали больших разрушений. Вторая атака, произошедшая 9 сентября 1940 года, могла привести к гораздо худшим последствиям, но упавшая рядом с кабинетом короля бомба не взорвалась. Король посчитал ее «пустышкой» и продолжил работу. Однако его поведение можно считать безрассудным, так как бомба взорвалась позже, ночью, и нанесла значительные повреждения северному фасаду дворца: были выбиты все стекла и отбита почти вся штукатурка. Королю, как и всей стране, повезло.

Еще более сильный удар был нанесен 13 сентября. Немецкий бомбардировщик пролетел прямо над центральной улицей Мэлл и сбросил шесть бомб, две из которых разорвались неподалеку от короля и его личного секретаря Алека Хардинга. «Все произошло в считаные секунды, – писал позднее король, – мы не переставали удивляться, как нам удалось остаться в живых»¹¹. Целью этой дерзкой дневной атаки служил, конечно, Букингемский дворец. Король, как и многие другие, подозревал, что пилотом был один из его немецких родственников. Всего во время войны дворец бомбили 16 раз, причем 9 налетов завершились прямыми попаданиями. Благодаря Королевским ВВС и их решающему вкладу в Битву за Британию, опасность высадки вражеского парашютного десанта в сад короля отступила. Фактически авиационные атаки на Букингемский дворец обернулись огромной моральной победой Британии, которая укрепила связь между сувереном и его народом, а также подняла международную волну симпатии к королевской семье, находившейся в бедственном положении, особенно в США. Патриотические чувства той поры хорошо отражает известная фраза королевы: «Я рада, что нас бомбили, теперь я могу смотреть в лицо жителям Ист-энда»¹². Ист-энд представлял собой бедную часть Лондона, особенно пострадавшую от бомбежек.

За сочувственными улыбками короля и королевы во время рукопожатий с жертвами налетов и спасателями скрывалось все нараставшее напряжение. Королева испытывала клаустрофобию в бомбоубежище Букингемского дворца, она страшно боялась ночных бомбежек и постоянно думала о своей судьбе и о судьбе семьи. Война испытывала на прочность все силы – и физические, и духовные. Каждый день напоминал о бренности жизни. Любимый старший брат королевы Фергюс Боуз-Лайон погиб в первой мировой войне, поэтому она остро чувствовала страдания других. Каждое утро приносило новые несчастья. В сентябре 1940 года, например, королева посетила школу в бедном лондонском районе Ист-Хэм, подвергшемся бомбардировке. Среди детей, ожидавших эвакуации, оказались десятки убитых и раненых. «На меня ужасно действуют сцены этого страшного и бессмысленного разрушения. Я думаю, что они ужасают меня больше, чем когда я сама нахожусь под бомбами», – писала она королеве Марии ¹³.

Утешением служило то, что она и король могли видеться со своими детьми большую часть вечеров, приезжая на ночь в Виндзорский замок. Для королевской семьи построили большое укрепленное бомбоубежище под Брансвиком, а позднее у башни Виктории. В первые несколько недель Виндзорский дворец не подвергался интенсивным бомбардировкам, только однажды в Большой Виндзорский парк упал сбитый немецкий мессершмитт. Принцессы и их подруга Алатея Фицалан Говард, жившая на территории парка, нашли останки самолета в лесу и принесли в замок несколько сувениров. Почти каждую ночь звучал набатный колокол, что означало очередной воздушный налет. Сон постоянно нарушался бомбежками и неизбежно следовавшими за ними пожарами. «Казалось, что мы жили в каком-то тускло освещенном подземелье – снова без центрального отопления», – писала Кроуфи ¹⁴.

В первые дни, если принцессы опаздывали в бомбоубежище, где их ждала относительная безопасность, это вызывало сильную тревогу у служащих замка. Они боялись, что девочек ранили или, хуже того, убили. Однажды маленькая 10-летняя Маргарет опоздала из-за того, что не могла найти подходящие панталоны. После этого девочек снабдили «костюмами сирены» наподобие комбинезонов, а все свои «сокровища» они сложили в маленькие чемоданчики, так что время пути от их спальни до убежища значительно сократилось.

В октябре две ночи подряд сестры замирали от ужаса: бомбы-ревуны падали с леденящим душу воем и свистом, а в ответ им раздавались глухие удары противовоздушных орудий, установленных вокруг Виндзора. Хотя замок не пострадал в те ночи, за все время войны на его территории и поблизости взорвались около 300 бомб. В начале октября Алатея, жившая неподалеку, описала в дневнике свои эмоции во время многочисленных взрывов, раздававшихся совсем рядом: «Я лежала в кровати и дрожала от ужаса, подобного которому я никогда не испытывала». Когда через несколько часов взорвалась бомба с часовым механизмом, она «лежала, парализованная страхом, наблюдая, как стены ходили ходуном»¹⁵. Алатея вместе с принцессами еженедельно посещала уроки рисования и танцы, и, вероятнее всего, девочки делились впечатлениями. Стресс от зловещих звуков падающих бомб и постоянного ожидания новых налетов начал сказываться на принцессах. Королева позже писала, что девочки выглядели измученными и «непохожими на себя»: «Хотя они собранны и хорошо держатся, но все время прислушиваются, потом вдруг срываются с места и бегут, что, конечно, отражается на их нервной системе», – жаловалась она королеве Марии ¹⁶.

В том же октябре 14-летняя принцесса Елизавета впервые выступила с радиообращением. Это был трогательный четырехминутный разговор о трудностях, которые выпали на долю многих эвакуируемых детей, оставлявших свои семьи и уезжавших в далекие доминионы ради относительной безопасности. Принцесса бесконечное число раз повторяла свою речь перед тем как обратиться к международной аудитории (ее речь транслировалась и в США). Она отметила, что дети сохраняют жизнерадостность и отвагу перед лицом «опасностей и горестей войны»¹⁷. Заканчивая выступление, она попросила сестру присоединиться к ней и пожелать всем спокойной ночи. Маргарет подала короткую реплику: «Доброй ночи, дети».

Подруга принцесс Анна Коук слушала радиообращение из своего временного дома в Холкем-холле в Шотландии и вспоминала позднее: «Они были нашими героинями… Две принцессы по-прежнему оставались в Англии и подвергались тем же опасностям, что и мы »¹⁸. И тем же самым ограничениям. Король неукоснительно следовал всем правилам карточной системы и режима отопления. Когда девочки подросли, им сказали, что не следует принимать подарков, в особенности такие вожделенные предметы, как нейлоновые чулки. Обычно послушные в вопросе экономии, принцессы иногда все же давали волю своим чувствам. Когда однажды к ним на ужин пришел член кабинета министров сэр Стаффорд Криппс и попросил сделать ему омлет, его просьба пробила брешь в еженедельном рационе девочек. Видя, как он с аппетитом уничтожает их порционные яйца, девочки гримасничали и досадливо хмурились за спиной министра.

Как и жизнь многих в военное время, жизнь принцесс была полна драматических контрастов. В дни, когда Елизавета встречалась со своим учителем истории Генри Мартеном, он приезжал в Виндзорский замок на коляске, запряженной пони. Они сидели и обсуждали историю в месте, которое буквально дышало историей, а в небе над ними рождалась уже новейшая история – там шла битва за независимость Британии. Хотя Мартен был опытным преподавателем, он испытывал затруднение в том, как рассказывать будущей королеве о конституции, ослабившей власть монарха. Когда ученый обратился за советом к Алану Ласселсу, тот ответил: «Ничего не нужно скрывать»¹⁹. В 1945 году король возвел Мартена в рыцарское достоинство за его труды.

Гораздо менее обременительными были уроки мадам Мари-Антуанетт де Белег, которую называли уменьшительным именем Туанон. Она заменила Джоржину Герен, ставшую участницей французского Сопротивления. От нее требовалось одно – научить принцесс свободно говорить по-французски. Позднее она вспоминала: «Во время наших занятий я рассказывала о других странах, о типах мышления и традициях других народов, что иногда смешило принцесс. С самого начала королеву Елизавету II отличал позитивный настрой и здравомыслие. Она была естественной, très naturelle. В ее характере преобладало сильно развитое чувство долга в сочетании с joie de vivre (жизнерадостностью)»²⁰.

Принцесса Маргарет видела во французских уроках возможность петь народные и детские песенки, и ее чистый голосок часто слышался из комнаты с фортепиано, где она сама себе аккомпанировала.

Время, проведенное на занятиях, вносило нотку нормальной жизни в те черные военные дни. Кроуфи старалась знакомить юных принцесс с более широким кругом людей, а не держать их при себе в замкнутом пространстве замка. В мирное время это вряд ли могло произойти. Она гордилась тем, что ей удалось организовать в Виндзоре отряд скаутов. В него вступали и девочки из семей служащих замка и местных жителей, а также проживавшие у них дети из бедного лондонского района Ист-энд, потерявшие дом или родителей. Этим молодым кокни, говорившим так же неразборчиво, как дети из района Горбалс в Глазго, были чужды дворцовые условности. Услышав однажды, как Маргарет назвала принцессу Елизавету ее домашним именем Лилибет, они стали называть наследницу престола именно так. «Маргарет была более живая и смешливая, Елизавета же казалась более замкнутой», – вспоминала морской рейнджер Джоан Скрэгг ²¹.

Как бы то ни было, пусть даже фамильярно, но все дети общались. Когда девочки разбивали лагерь в Большом Виндзорском парке, сам король помогал им натягивать тенты или рыть ямы для туалетов. После приготовления пищи на костре принцессам приходилось, поначалу с большой неохотой, принимать участие в мытье посуды и сборе хвороста для костра. Елизавете в итоге так понравилось мыть посуду, что обязательным рождественским подарком для нее на многие годы стали резиновые перчатки.

Той зимой принцессы провели Рождество вдали от скаутского отряда, в Эпплтон-хаусе на территории Сандрингема, где нашли приют члены норвежской королевской семьи. Здесь они общались с молодыми офицерами из «Миссии Коутса». Этих пылких молодых людей вскоре стали рассматривать почти как членов большой королевской семьи: они присоединялись к семейству монарха во время церковной службы, их приглашали на ужины и чай. Офицеры участвовали в королевской охоте на фазанов в обширных королевских угодьях, хотя генерал возражал против того, чтобы его подчиненных использовали в качестве загонщиков фазанов. Майор Малькольм Хэнкок вспоминал случай, произошедший, когда принцессы пришли к офицерам на чай: «Мы играли в шумную карточную игру “Найди животное”, и Маргарет вошла в такой ажиотаж, что прыгнула на стол»²².

В течение этого длинного зимнего визита принцессы играли в прятки и в искателей сокровищ. Елизавета присоединялась к офицерам, играющим в хоккей на льду озера рядом с Йорк-Коттеджем, где когда-то жил Георг V. Однажды она забила гол, а затем вместе с сестрой с энтузиазмом приняла участие в завязавшейся игре в снежки.

За музыкальные развлечения отвечали гвардейские офицеры. Исполнявший обязанности капитана Ян Освальд Лидделл организовал рождественскую пантомиму по мотивам «Золушки» под названием «Ну так что, или семь придурков». Королевская семья с удовольствием присоединилась к хору, исполнявшему песню «У старика Макдональда была ферма²». Маргарет начала практиковаться в подражании конскому фырканью и другим звукам сельской живности. И уже через несколько дней, на коктейльной вечеринке, устроенной для офицеров «Миссии Коутса» и их жен, эту же песню оживляли голоса фермерских животных в исполнении младшей принцессы.

Неформальный характер отношений между королевской семьей и ее военным эскортом хорошо иллюстрирует подарок, поднесенный офицерами принцессе Елизавете к ее 15-летию 21 апреля 1941 года. Молодые люди сбросились и купили для именинницы коробку шоколадных конфет.

Вернувшись в Виндзорский замок, Елизавета и Маргарет стали организовывать встречи с ранеными офицерами Гвардейского гренадерского полка, а также с летчиками, прибывавшими туда в отпуск. Хотя Георг VI предпочитал Королевский военно-морской флот, его дочери втайне восхищались бравыми пилотами, ведь именно их героизм спас нацию от фашистских захватчиков. Девочки без конца проигрывали на граммофоне популярную в военное время песню «Лечу на одном крыле с молитвой³» о подбитом самолете, который возвращался на базу на одном крыле. Подобно тысячам других детей того времени принцессы знали назубок конфигурацию и характерные звуки каждого самолета, будь он немецкий или британский. В апреле 1941 года Елизавета и Маргарет были счастливы, получив в подарок от чешского пилота модель «Спитфайра», собранную им из фрагментов сбитого бомбардировщика Дорнье. Зная о преклонении принцесс перед Королевскими ВВС, нетрудно представить восторг, с каким они встретили командира эскадрильи, которому надлежало временно заменить конюшего короля. Первоклассный летчик-истребитель, награжденный орденом участник Битвы за Британию, Питер Таунсенд являл собой образец доблестного героя войны. Королева называла его «очаровательным» молодым человеком, который «прекрасно вписался» в их жизнь .

Во время чаепитий и более официальных обедов в честь военных, многие из которых отправлялись затем прямо на фронт, Елизавета отвечала за рассадку, предлагала закуски и завязывала разговор. Ее задачей было поддерживать легкую беседу и отвлекать молодых людей от мрачных мыслей.

В феврале 1942 года Елизавета стала почетным полковником Гвардейского гренадерского полка, и спустя два месяца состоялось ее первое официальное мероприятие в этом статусе: в день своего 16-летия принцесса принимала парад полка в Виндзоре. В качестве полковника Елизавета столкнулась с будничной непредсказуемостью и жестокостью войны. Сухая статистика жестко напомнила принцессе о быстротечности жизни, когда она увидела знакомые имена в перечне убитых.

Так, исполнявший обязанности капитана Лидделл, которого Елизавета помнила по Сандрингемской рождественской вечеринке 1941 года, был убит за несколько дней до победы. За свой героизм он был посмертно награжден Крестом Виктории, высшей наградой за доблесть.

Принцесса писала письма родным погибших и, делясь воспоминаниями об их службе в Виндзорском замке, она заверяла семьи, что павших героев прекрасно помнят. Королева Елизавета понимала, какое воздействие оказывала война на дочерей. В письме брату, Дэвиду Боуз-Лайону, написанному в октябре 1943 года, она сетовала на то, что их взросление пришлось на «жуткое» время: «Лилибет встречается с молодыми гвардейцами в Виндзоре, а затем они погибают. Ужасно это осознавать в таком молодом возрасте. Так много достойных офицеров мы недавно потеряли»²³²⁴.

Одним из положительных моментов возраставшей официальной роли принцессы Елизаветы можно считать преодоление ею своей хронической робости. В этом ей помогла королева. Как вспоминала леди Пруденс Пенн, бывшая другом Елизаветы на протяжении всей ее жизни, «мать советовала принцессе: “Входя в комнату, занимай середину дверного проема”. Королева имела в виду, что двигаться следует не так, словно оправдываешься, а так, будто ты здесь главная. Этот совет очень пригодился Елизавете II, и она пользуется им по сей день»²⁵. Перемену заметила и Кроуфи. Из «довольно застенчивой маленькой девочки» Елизавета выросла в «очаровательную молодую девушку, которая в любой ситуации держалась уверенно, не испытывая неловкости»²⁶ и умела «прекрасно поддерживать разговор»²⁷. Алатея Фицалан Говард, бывшая лучшей подругой принцессы в военные годы, так описывала ее: «Из всех, кого я знаю, она меньше всех интересуется сплетнями. Она спокойна и сдержанна и никогда не стремится получить то, чего у нее нет; она довольствуется общением в семейном кругу, и ей не нужна компания вне этого круга. Она никогда не страдает, потому что сильные желания ей чужды»²⁸.

Ограничения и осознание ответственности своего положения в военное время укрепили стойкость и сдержанность принцессы. Серьезную манеру поведения Елизаветы проницательно подметила первая леди США Элеонор Рузвельт. Во время своего визита в Британию в октябре 1942 года она остановилась в покоях королевы в разбомбленном и страшно холодном Букингемском дворце. Первой леди довелось дважды встретиться с 16-летней принцессой. Та как раз официально вступила во взрослый мир, зарегистрировавшись на бирже труда в Виндзоре. Во время визита Э. Рузвельт Елизавета энергично пыталась уговорить родителей позволить ей разделить трудности военного времени с другими девушками ее возраста, чему те противились. «Если бы она была дочерью кого-то за пределами дворца, я бы сказала, что это очень привлекательная, довольно серьезная молодая девушка с характером. Вопросы, которые она мне задавала о жизни Великобритании, были серьезными, над ними нужно было размышлять. Я не думаю, что ее держали в неведении относительно того, что происходило в стране. Да это было и невозможно – практически все окна в Букингемском дворце были разбиты!»²⁹

Первая леди познакомилась с принцессой в ту пору, когда отец постепенно вводил Елизавету в свой закрытый мир правящего монарха. Происходило это с помощью красных ящиков, содержавших секретные документы, которые в бесконечном количестве присылали королю из кабинета министров и министерства иностранных дел для прочтения и подписи. В отличие от предыдущих монархов, в особенности от королевы Виктории и Георга V, которые очень неохотно допускали своих наследников к государственным делам, Георг VI очень ответственно и серьезно подходил к подготовке своей преемницы. Ф. Дж. Корбитт, проработавший в Букингемском дворце 20 лет в качестве заместителя координатора по снабжению, отмечал: «Я не думаю, что кто-то из английских монархов прошел такую подготовку к своим будущим обязанностям, какую прошла королева Елизавета при помощи отца. Отрадно было наблюдать, насколько хорошо они чувствовали себя в обществе друг друга»³⁰.

Гибель дяди Георга, герцога Кентского, в авиакатастрофе еще раз напомнила принцессам о непредсказуемой и жестокой реальности войны. Это был первый за 450 лет случай смерти члена королевской семьи на военной службе. По жестокой иронии судьбы в ту трагическую неделю августа 1942 года король и королева планировали устроить шотландский бал в его честь.

Смерть герцога, огромные потери на фронтах как в стране, так и за ее пределами, а затем бомбардировки Лондона крылатыми ракетами («дудлбагами»), которых люди боялись больше, чем самого «Блица», заставили короля и королеву задуматься о мерах, которые следовало бы предпринять в случае их гибели. В июне 1944 года такая управляемая «жужжащая» ракета прямым попаданием разрушила Гвардейскую часовню вблизи Букингемского дворца, в результате чего погиб 121 человек, как военных, так и гражданских, а сотни людей оказались в ловушке под обломками. После этого случая королева написала своей старшей дочери письмо с указаниями о том, что следует предпринять в случае, если немецкий «самолет-снаряд» «прикончит» ее величество. Под обычной легкой и веселой манерой письма королевы скрывалась серьезная озабоченность. «Будем надеяться, что этого не произойдет, но я знаю, что ты всегда поступишь правильно, будешь помнить о необходимости держать себя в руках, быть верной своему слову и оставаться любящей и приветливой. Мама»³¹.

Мысли о смерти посещали тогда каждого. В июле того же года, незадолго до секретной поездки в Италию для встречи с войсками, король оставил жене инструкции о том, где ей надлежит жить в случае, если он не вернется.

Спокойный и сдержанный характер принцессы как нельзя лучше соответствовал атмосфере военного времени, требовавшей терпеливости в принятии лишений и способности приспосабливаться к обстоятельствам. В то же время Елизавету все сильнее охватывало желание расправить крылья. Принцесса задыхалась в тисках тех предосторожностей, которыми ее окружили. Друг семьи Вероника Маклин писала: «Спокойная решительность – эта черта ее характера, которая, возможно, передалась ей от терпеливого и твердого отца – начала проявляться уже в то время»³².

Юная принцесса ездила в Лондон на ужины, в театры и на концерты, с сопровождающими или в составе группы. Она впервые услышала оперу в театре Sadler’s Wells – это была «Богема» Пуччини. В другой раз она поехала на концерт в Королевский Альберт-Холл, в котором играли произведения Баха и Генделя. Вместе с сестрой они с удовольствием пели в мадригальном хоре под руководством доктора Уильяма Х. Харриса, органиста часовни Святого Георгия в Виндзорском замке. Началось это увлечение со знакомства на одном из уроков музыки с «Книгой Миледи Невилл» – сборником произведений для вирджинала, написанных композитором XVI века Уильямом Бэрдом. В результате по приглашению доктора Харриса принцессы стали каждую неделю петь в хоре вместе с гвардейцами и студентами Итона.

Елизавета была музыкальна от природы, поэтому не удивительно, что в мае 1943 года, вскоре после того, как ей исполнилось 17 лет, принцесса стала президентом Королевского колледжа музыки.

Случались и неудачи. Поэтический вечер в Виндзорском замке, организованный другом королевы Осбертом Ситвеллом, с треском провалился. Одна из поэтесс оказалась неосторожной в употреблении алкоголя, и ее пришлось вывести со сцены; тщедушного Уолтера де ла Мара во время выступления совершенно скрыла кафедра, а еще один поэт декламировал свои стихи так долго, что в конце концов его попросили закруглиться. Принцессы едва удерживались от смеха. Много лет спустя королева, ставшая к тому времени королевой-матерью, описывала еще один насмешивший всех эпизод биографу А. Н. Уилсону: «Перед нами стоял этот довольно мрачный тип в костюме и читал стихи, мне кажется, они назывались “Пустыня”. Сначала стали хихикать девочки, за ними я, а следом король». Несколько смущенный Уилсон спросил: «“Пустыня”, мадам? А может быть, это была “Бесплодная земля”?» – имея в виду ставшее к тому времени классикой произведение Томаса Элиота. Королева подхватила: «Да, точно. Боюсь, мы все смеялись. Такой мрачный тип, он выглядел как банковский служащий, и мы не поняли ни слова». «Мне кажется, он действительно когда-то работал в банке», – ответил Уилсон ³³.

Гораздо больший успех выпал на долю рождественских пантомим, в которых играли принцессы. Маргарет Роуз, одаренная от природы, на сцене держалась очень естественно. К всеобщему удивлению, наследница также играла уверенно, энергично, не растерявшись перед аудиторией в 500 человек. А чечетка, которую Елизавета непринужденно отплясывала под американский хит «В моих объятьях», завоевала бурные аплодисменты, особенно потому, что этого от нее никто не ожидал. Даже такому цинику, как королевский секретарь Томми Ласселс, эта пантомима очень понравилась, а поставленную в 1942 году «Спящую красавицу» он счел достойной сцены Вест-Энда. «Все прошло так гладко и уверенно, что я поразился», – писал он ³⁴. На следующий год, когда Елизавета блистала в заглавной роли «очаровательного» Аладдина, мнение Ласселса не изменилось. Король, однако, выразил неудовольствие ее бриджами, которые он посчитал слишком короткими и неприличными.

Всем запомнился бал, организованный Георгом VI в честь 17-летия Елизаветы. Гости веселились до рассвета. В военные годы король периодически устраивал небольшие танцевальные вечеринки в зале Bow Room в Букингемском дворце. Однажды он сам присоединился к танцующим и, став во главе хоровода, провел гостей по комнатам и коридорам дворца, оставив оркестр играть в пустом зале.

Одним из постоянных гостей на этих вечеринках был лейтенант Марк Бонэм-Картер, совершивший дерзкий побег из лагеря для военнопленных в Италии. По его воспоминаниям, он дважды танцевал с принцессой Маргарет – в те годы подростком – и охарактеризовал ее как девушку «с характером и очень острую на язык»³⁵. Будучи внуком премьер-министра Герберта Асквита, Бонэм-Картер любил хвалиться знакомыми из королевской семьи. Много лет спустя его племянница Хелена Бонэм-Картер сыграла роль принцессы Маргарет в телесериале «Корона» и роль королевы-матери в фильме «Король говорит». В те годы Бонэм-Картер пользовался популярностью у сестер, забавляя их шутками и спускаясь по перилам лестниц без помощи рук. Он был одним из тех холостых гвардейцев с маячившими на горизонте фамильными поместьями, кто мог составить принцессам компанию. Таких молодых людей король и королева часто приглашали для развлечения дочерей сначала в Виндзорский замок, а ближе к концу войны – в Букингемский дворец. Королева называла их «телохранителями».

Помимо Бонэм-Картера в списке подходящих молодых холостяков состоял также Эндрю Чарльз Эльфинстон, сын леди Мэри Боуз-Лайон, сестры королевы, который после войны стал викарием. Принцесса Елизавета считала, что ее кузен станет идеальным мужем для какой-нибудь счастливицы. В ноябре 1943 года она писала своей кузине Диане Боуз-Лайон: «У меня была краткая встреча с Эндрю на прошлой неделе. Чем больше я его знаю, тем больше мне жаль, что он мой двоюродный брат. Он – тот идеал мужа, о котором мечтает любая девушка. Я думаю, лучше, чем он, не найти»³⁶. Эндрю чувствовал, что отстает от своих приятелей в рейтинге женихов, и как-то раз прямо спросил Лилибет, не посоветует ли она какую-либо подходящую для него партию.

Были и другие потенциальные претенденты, такие как лорд Руперт Невилл, служивший адъютантом у сэра Брайана Хоррокса во время немецкого вторжения, лорд Вайфолд, а также красавец ирландец из Гвардейского полка Патрик Планкет, который позже стал конюшим короля. Присутствие такого количества молодых холостяков давало поводы для спекуляций в американских газетах о скорой помолвке Елизаветы то с Чарльзом Мэннерсом, 10-м графом Ратленд, то с Хью Фицроем, известным как граф Юстон. Однако Мэннерс упустил свой шанс, попытавшись на вечеринке приударить за принцессой, которая сочла это неприличным.

Прекрасным сопровождающим в поездках на такси зарекомендовал себя Генри Порчестер, известный тогда как Порчи, а позднее – как седьмой граф Карнарвон. Его родовой замок Хайклер прославился больше, чем его семья, после того как много лет спустя там начались съемки многосерийной саги о жизни аристократов «Аббатство Даунтон». Порчи разделял страсть Елизаветы к лошадям и не считался серьезным претендентом на ее сердце. Позднее он стал управляющим скачками при дворе королевы.

Родившийся в Южной Африке Хью Фицрой, герцог Юстон, потомок короля Карла II, стал, сам того не подозревая, предметом соперничества между принцессой Елизаветой и ее подругой Алатеей Фицалан Говард. Алатея, двумя годами старше Елизаветы, была влюблена в Юстона, а его постоянно приглашали на вечеринки, организованные королевской четой в Виндзорском замке. К ее досаде, Юстона часто сажали рядом с Елизаветой во время ужина или в кинозале, в паре они открывали танцы на вечерах, так что Алатея подозревала короля и королеву в намерении их поженить. Она писала в дневнике: «Они так явно выделяют его, что невольно думаешь, а что за этим стоит? Он так хорошо ладит со всеми ними, я уверена, что Лилибет ему нравится больше, чем я»³⁷. Елизавете тоже не была чужда ревность. На одном вечере в июле 1941 года она спросила Алатею, сколько раз Юстон танцевал с ней в тот вечер, так как с ней он танцевал только первый танец и, по ее мнению, «по обязанности». Это милое соперничество подошло к концу, когда Юстона назначили адъютантом лорда Уэйвелла, наместника короля в Индии.

Задолго до этого дня принцесса и ее сестра посвятили Алатею в тайну о том, кто действительно заставлял сердце Елизаветы биться быстрее. В апреле 1941 года наследница сказала по секрету, что принц Филипп Греческий и Датский был ее настоящим кавалером, или, как выразилась принцесса Маргарет, ее «парнем». А флирт с Юстоном служил ей только для отвлечения внимания. Тайком, не распространяясь об этом, принцесса переписывалась с Филиппом и даже собирала вырезки из газет, в которых упоминался его корабль. Кузина принцессы Маргарет Роудс вспоминала: «Она писала мне: “Я так волнуюсь. Мама говорит, что Филипп может приехать и остановиться у нас, когда у него будет отпуск”. Она никогда не смотрела ни на кого другого и была по-настоящему влюблена в него с самого начала»³⁸.

Ее кавалер был хорошим офицером. Сначала его назначили на корабль ВМС Ramillies, который сопровождал конвои австралийских и новозеландских военных кораблей в Египет. В самом начале своей службы на корабле он сообщил капитану, вице-адмиралу Гарольду Бейли-Громану, что переписывается с принцессой и что дядя Дики имеет на него виды: «Он думает, что я мог бы жениться на принцессе Елизавете». Несколько удивленный, капитан спросил: «А она действительно вам нравится?» – «О да, – ответил Филипп, – я пишу ей каждую неделю»³⁹. Так как влюбленным было 18 и 13 лет соответственно, то Бейли-Громан посоветовал юноше не распространяться об этой дружбе на корабле. Когда Ramillies прибыл в Сидней, Бейли-Громан, памятуя о возможных супружеских планах в отношении принца, отослал его в отпуск на отдаленную овечью ферму, подальше от соблазнов большого города.

Переписка носила невинный характер, но кузина Филиппа леди Майра Баттер не сомневалась относительно планов амбициозного лорда Маунтбеттена, дяди Филиппа, устроить королевский союз и тем самым прославить дом Маунтбеттенов. Майра вспоминала: «Филипп никогда бы на ней не женился, если бы не любил ее. Я знаю, о чем говорю, ибо видела других его подружек»⁴⁰.

Филипп, пятью годами старше своей подруги по переписке, пользовался большой популярностью у незамужних девиц. Среди его пассий была красавица Осла Беннинг, темноволосая канадка. Много лет спустя ее дочь Джейни Спринг называла Филиппа первой любовью своей матери ⁴¹.

Как с иронией вспоминала принцесса Александра, дочь Аспазии, принцессы Греческой, «блондинки, брюнетки, рыжеволосые красотки, – Филипп с галантной беспристрастностью ухаживал за всеми»⁴². Однако именно принцессе Елизавете он отправлял письма, проходившие через военную цензуру, где описывал свою службу. А рассказать было что.

Филипп принял решение поступить на службу в британский, а не в греческий флот. В новогодний день 1941 года он прибыл к месту службы на корабль ВМФ Valiant в Александрии. Оттуда он отплыл в Афины, где провел некоторое время с матерью Алисой, а также с королем Греции Георгом II. Одним из гостей на коктейльной вечеринке, на которой присутствовал Филипп, был автор известных дневников, выходец из Америки Генри «Чипс» Ченнон. Он описывал Филиппа как «чрезвычайно привлекательного» молодого человека и добавлял: «Он будет нашим принцем-консортом, поэтому и служит в британском флоте»⁴³. Ченнон имел в виду, что решение Филиппа помогло бы ему стать более приемлемой кандидатурой в глазах британцев в случае его брака с принцессой Елизаветой.

Но в то время Филиппа больше занимали морские вопросы, чем матримониальные. В марте 1941 года Valiant принимал участие в трехдневном сражении у мыса Матапан. Имя принца упоминалось в донесениях – он помогал выслеживать итальянские боевые корабли при помощи прожекторов со своего линкора. После этого греческий король Георг II наградил его греческим военным крестом «За отвагу».

В июне 1941 года принц Филипп возвратился в Британию для сдачи экзамена на звание младшего лейтенанта. Он остановился в доме Коппинс у своей кузины герцогини Кентской. Там он впервые танцевал с принцессой Елизаветой, которая, по словам своей подруги Алатеи, накануне «была радостно взволнована» перспективой снова увидеться со своим кавалером.

Филиппа принимали в Виндзорском дворце, где он рассказывал королю и его компании о своих приключениях на Средиземноморье. Его лаконичный рассказ о сражении на мысе Матапан, которое практически уничтожило итальянский военный флот, произвел сильное впечатление на его величество. После этого он писал бабушке Филиппа Виктории, маркизе Милфорд Хейвен: «Что за чудесный малый, я очень рад, что он остался у меня на флоте»⁴⁴.

После сдачи экзамена на звание младшего лейтенанта в июне 1942 года местом службы Филиппа стал линкор ВМС Wallace в заливе Ферт-оф-Форт. Он эскортировал торговые суда вдоль восточного побережья Великобритании. В июне 1943 года Wallace был направлен на Сицилию. Там, вдали от берега, линкор атаковали самолеты люфтваффе. После первой волны самолетов стало понятно, что за ней последует другая. На принятие решения оставалось 20 минут. И тут Филиппу не изменило присутствие духа. Он предложил соорудить плот на воде и прикрепить к нему дымовые шашки, чтобы сымитировать попадание бомбы в корабль: немецкие пилоты могли принять плот за горящие обломки. Линкор отплыл от зажженного плота, и капитан приказал заглушить мотор, чтобы бомбардировщики не увидели кильватерный след. Уловка Филиппа сработала. Следующая волна самолетов пролетела мимо Wallace и атаковала горящий плот. Много лет спустя член команды Гарри Харгривз вспоминал: «Принц Филипп спас нас в ту ночь. Полагаю, что кто-то смог бы выжить, но корабль утонул бы, вне всякого сомнения. Принца всегда отличали смелость, находчивость и умение быстро принимать решения»⁴⁵.

Никого не удивило, когда Филиппа повысили в чине до лейтенанта и он стал одним из самых молодых лейтенантов на королевском флоте. Тогда он смог принять приглашение провести Рождество 1943 года в Виндзорском замке, что очень обрадовало принцессу. «Кто, как Вы думаете, приедет увидеть, как мы играем, Кроуфи?.. Филипп!» – радостно сообщила Елизавета ⁴⁶. Хотя Филиппу из-за простуды не удалось посетить танцы, которые король организовал для дочерей, зато он присутствовал на пантомиме. Там вместе с другими 500 зрителями он смеялся над каламбурами и игрой участников любительского спектакля.

Елизавета, игравшая главную роль, появлялась на сцене, выпрыгивая из бельевой корзины. Потом она танцевала чечетку под популярную американскую песню «В моих объятьях», чем вызвала бурю аплодисментов. Но было совершенно понятно, что старается она только ради одного зрителя. Кроуфи поразилась ее живости, тому, как она светилась, демонстрируя все признаки страстно влюбленной девушки.

Поклонник принцессы больше не был дерзким и хвастливым кадетом, который прыгал через теннисную сетку в Дартмутском колледже. По критическому мнению Кроуфи, он стал здравым, серьезным и учтивым. Военные походы закалили принца, он возмужал.

Филипп присоединился к королевской семье во время празднования Рождества. Вместе они играли в шарады, смотрели фильмы и танцевали под граммофон до самого утра. Этот праздник станет драгоценным воспоминанием для них обоих. Алатея Фицалан Говард наблюдала за развивающимся романом с тайным удовлетворением. Она помнила лето 1942 года, когда Елизавета, обычно не дававшая волю чувствам, вдруг задалась вопросом, выйдет ли она замуж, и приняла решение убежать с мужчиной своей мечты, если это будет необходимо. Теперь, 18 месяцев спустя, казалось, что она нашла подходящего кандидата. «Он кажется очень подходящим для ПЕ [принцессы Елизаветы], и я сегодня спрашиваю себя, не он ли станет ее мужем, – записала она в своем дневнике 18 декабря 1943 года. – Мне думается, что это самый желательный вариант, какой только возможен. Ей бы этого хотелось, и, хотя он и не влюблен в нее, мне кажется, что он не против этой идеи»⁴⁷. Через год, когда Филипп прислал Елизавете к Рождеству свою фотографию, принцесса «от радости танцевала с ней по комнате»⁴⁸.

Война изменила каждого, был ли он на фронте или в тылу. Из маленькой девочки в белых носочках Елизавета превратилась в стройную молодую женщину, которая знала, чего хочет. Она расправляла крылья.

В 1944 году, на свое 18-летие, принцесса получила в подарок от матери бриллиантовую тиару, а от отца – браслет с сапфирами и бриллиантами. В этот год она подстрелила своего первого оленя, поймала первого лосося – гиганта весом в восемь фунтов, приветствовала спуск Vanguard – первого корабля военно-морского флота в Клайдбанке, произнесла первую публичную речь в качестве президента Национального общества по предотвращению жестокого обращения с детьми, присутствовала на первом официальном обеде в Букингемском дворце и исполняла обязанности государственного советника, когда отец тайно летал в Италию по делу особой важности и встречался с войсками.

Маргарет страшно завидовала возвышению старшей сестры, считая, что все значительное и интересное проходит мимо нее. Ранее она протестовала против того, что ей не разрешили посещать уроки истории с сэром Генри Мартеном. А теперь вот Елизавету в 18 лет назначили государственным советником, хотя минимальным возрастом для должности был 21 год.

Еще одним поводом для сестринской ревности стало разрешение родителей на вступление Елизаветы во Вспомогательную территориальную службу (ВТС) в марте 1945 года. Научившись водить машину и получив звание младшего офицера ВТС, она возила своего командира на базу в Кемберли в 15 милях от Виндзорского дворца. Вместе с другими девушками принцесса научилась разбираться в двигателе, менять покрышки, свечи зажигания и масло; теперь она могла читать карты и ориентироваться в темноте. Звездный час Елизаветы наступил, когда она привезла своего командира из Алдершота во двор Букингемского дворца, одетая в форму ВТС. Елизавета выглядела «душкой», по словам Алана Ласселса. Наконец-то ей позволили внести свой вклад в дело обороны страны.

Поэтому она чувствовала, что заслужила право принять участие в массовом праздновании победы после немецкой капитуляции 8 мая 1945 года. Принцессы стояли рядом с родителями и военным лидером Уинстоном Черчиллем на балконе Букингемского дворца и приветствовали толпу, бурно выражавшую радость.

Принцессы провели столько лет, наблюдая из окна на проходившие мимо них парады, что на этот раз они стали умолять родителей отпустить их присоединиться к народному празднованию. Немного поколебавшись, король дал согласие. То, что в такой незабываемый день Елизавета и ее сестра должны были просить разрешения выйти за стены дворца, ярко иллюстрирует ту изоляцию, в которой они жили, где каждый шаг, каждое желание было предметом обсуждения и решалось королем, королевой и придворными.

Девушкам, однако, не разрешили идти в одиночестве. Их сопровождали 16 человек, среди которых были полковник авиации Питер Таунсенд, лорд Порчестер и чопорный королевский шталмейстер Гарольд Кемпбелл, одетый в строгий костюм в тонкую полоску и котелок, со складным зонтом в руке. Он был категорически против этой импровизированной вылазки, которую Елизавета вспоминала как «одну из самых памятных ночей в моей жизни»⁴⁹. Возможно, в чем-то Кемпбелл был прав. Хотя киностудия документальных альманахов Pathé News засняла толпы, веселящиеся в общем хороводе, нашлось место и неприличным сценам. Аристократка и жена офицера Диана Карнеги находилась в самой гуще народного гулянья и позже писала мужу Джеймсу, который все еще находился в Германии, что по пути из Вест-Энда в Букингемский дворец их компания «наткнулась на парочку, совокупляющуюся в темноте»⁵⁰.

Много лет спустя королева говорила военному корреспонденту Би-би-си, ветерану Годфри Тэлботу, что в ту ночь ее переполняли «радостное возбуждение и чувство облегчения». В одном из редких интервью, данном в честь 40-летия победы во Второй мировой войне, Елизавета вспоминала: «Мои родители вышли на балкон, чтобы приветствовать огромную толпу. Мне кажется, мы выходили на балкон каждый час – всего шесть раз. Потом зажглись прожекторы, и радостное возбуждение внизу стало нарастать, но мы с сестрой поняли, что не можем разглядеть, как празднуют люди… поэтому мы попросили родителей разрешить нам выйти на улицу и все увидеть своими глазами»⁵¹.

Принцесса «ужасно боялась быть узнанной», поэтому низко надвинула фуражку на глаза. Но офицер гренадерского полка, сопровождавший ее, отказался идти рядом с офицером, одетым не по форме. «Поэтому я надела фуражку, как полагается. Мы приветствовали короля и королеву, стоящих на балконе, а затем долго шли по улицам. Я помню, как люди брались за руки и живыми цепочками двигались по Уайтхоллу [главной правительственной улице Лондона]. Мы все были охвачены волной счастья и облегчения»⁵².

3. Прогулка по вересковой пустоши

Она совсем не походила на Купидона. Герцогиня Кентская, урожденная принцесса Марина Греческая и Датская, обладала холодной красотой, которая покорила сердце младшего сына короля Георга V, необузданного и упрямого принца Георга. Несмотря на титул герцогини Кентской, самого английского из прилегающих к Лондону графств, она оставалась абсолютной европейкой, гордящейся своими греческими и русскими корнями. Именно поэтому она держалась несколько особняком от английской королевской семьи. Герцогиня презирала американку Уоллис Симпсон, принадлежавшую к среднему классу, с которой она познакомилась в Балморале в 1936 году. Королеву и герцогиню Глостерскую она называла не иначе как «эти маленькие шотландские мещанки»¹.

По отношению к своим европейским родственникам принцесса Марина проявляла бо́льшую снисходительность. Герцогиня и ее муж, принц Георг, регулярно принимали принца Филиппа Греческого и Датского, сына ее дяди принца Андрея, в своем поместье Коппинз в очаровательной деревушке Ивер в Бакингемшире, неподалеку от Виндзорского замка. Именно у герцогов Кентских Филипп проводил каникулы, пока учился в школе-интернате Чим в южной Англии, а затем в Гордонстоуне на севере Шотландии и в военно-морском училище в Дартмуте. Живой ум, энергия и позитивный настрой принца снискали ему популярность в доме герцогини. В трудные дни после гибели герцога Кентского в авиакатастрофе в августе 1942 года чуткость и здравомыслие Филиппа очень поддержали герцогиню. Когда миновал первый шок от трагедии, она не только взяла на себя королевские обязанности мужа, но и записалась на курсы медсестер. Марина сыграла роль «наставницы», когда принц и «некая молодая леди» гостили у нее на Пасху 1944 года. Присутствие там короля и королевы говорило о родительском одобрении. Вне всякого сомнения, романтический дух витал в воздухе.

После того как принц похвалил голубое платье принцессы, на следующую встречу в Коппинсе Елизавета надела платье похожего фасона и расцветки. Как позднее писал историк сэр Стивен Рансимен, друг и доверенное лицо принцессы Марины и королевы-матери, «посредником в вопросе бракосочетания королевы и принца Филиппа был не [Луис] Маунтбеттен, а принцесса Марина»².

Действительно, в первые месяцы королевского романа Маунтбеттену хватало других забот в районе военных действий в Японии: он служил верховным главнокомандующим войсковой группировкой в Юго-Восточной Азии. Однако в период наездов в Лондон Маунтбеттен продолжал гнуть свою линию в отношении племянника. Он писал влиятельным людям, включая независимого члена парламента Тома Дриберга, и делал упор на английский дух Филиппа. Временами его неугомонная энергия в отношении своего протеже раздражала короля. «Я понимаю, что вы хотите немедленного разрешения вопроса, раз он засел у вас в голове… но я пришел к выводу, что мы движемся слишком поспешно», – сказал ему король. Его беспокоило, что старшая дочь еще молода и неопытна, поэтому способна остановить свой выбор на первом подходящем холостяке, который ей повстречался ³.

Даже принц Филипп понимал, что слишком активное продвижение его кандидатуры было палкой о двух концах. Он откровенно писал дяде: «Пожалуйста, я прошу не слишком усердствовать в отношении моих сердечных дел, а то мне придется свататься через посредника»⁴.

Несмотря на поддержку влиятельного дяди и непоколебимую преданность принцессы, никто не дал бы твердых гарантий, что кандидатура Филиппа в качестве претендента на руку принцессы получит одобрение. Королевская семья и придворные не скрывали опасений, когда вдруг возник этот нищий и довольно плохо воспитанный выскочка, который к тому же, как многие полагали, будет изменять принцессе. Как и следовало ожидать, появилось множество грязных слухов о целой флотилии девушек, с которыми он якобы имел дело. Большинство из них были связаны с пребыванием принца в Сиднее и Мельбурне в Австралии, где он провел три недели на берегу. В мае 1945 года корабль королевских военно-морских сил Whelp стоял там на ремонте, и принц много времени проводил на вечеринках, где недостатка в привлекательных девушках не ощущалось. Там его особое внимание привлекли две девушки – светская красавица Сью Озерджи и певица и модель Сандра Жак. Принц много лет поддерживал дружеские отношения с Озерджи. У нее даже сохранился альбом, в котором отмечались их периодические встречи. Что касается Сандры Жак, то кинопродюсер Робин Далтон, познакомившийся с принцем во время войны, вспоминал, что с ней у принца был «сумасшедший роман, самый настоящий любовный роман»⁵.

Более того, автор многочисленных любовных романов и бывшая любовница Маунтбеттена Барбара Картланд утверждала, что в результате любовной связи с неназванной женщиной у принца в Мельбурне родился ребенок. Она никогда не раскрывала других деталей ⁶. На его титул, чрезвычайно привлекательную внешность и харизму слетались рои светских девушек. Но те, кто хорошо его знал, отзывались о нем не как о склонном к беспутству гуляке, а как об осторожном и расчетливом парне, который держал свои чувства при себе.

В этом отношении он походил на Елизавету. Даже члены семьи описывали ее как «кошку, которая гуляет сама по себе». Друг и сослуживец принца австралиец Майк Паркер отзывался о нем как о «замкнутом» молодом человеке, который не имел привычки волочиться за женщинами. «Мы были молоды, мы веселились, мы выпивали, порой танцевали, но этим дело и ограничивалось»⁷.

Возможно, король искал любого предлога, пусть даже и выдуманного, чтобы отказать претенденту на руку дочери. Признавался ли себе в том отец Елизаветы или нет, но он ревновал. Георг VI обрел полноценное счастье в семейной жизни, которого был лишен в своем суровом детстве. Он также понимал, что дочь, которой еще не исполнился 21 год, была слишком молода, чтобы принять такое ответственное решение, коренным образом менявшее ее жизнь.

Грозная мать Георга VI, королева Мария, была другого мнения. Она говорила своей доверенной подруге леди Эйрли: «Елизавета всегда знает, что делает. В ней есть что-то непреклонное и решительное»⁸. Что же касалось королевы, то она желала счастья своей дочери, но беспокоилась, что уверенному в себе, независимому и честолюбивому Филиппу будет трудно приспособиться ко второй роли, неизбежной в браке с будущей королевой. Королева Елизавета предпочла бы видеть в роли мужа своей старшей дочери кого-то из гвардейских офицеров из хорошей семьи – в идеале герцога, но граф тоже был бы неплох, лишь бы у него в перспективе виднелось приличное родовое гнездо. Брат королевы Дэвид Боуз-Лайон был с ней согласен. По его мнению, иностранец с родней, связанной с нацистами, не шел ни в какое сравнение с британским аристократом.

В этом важном вопросе королеву поддерживал также влиятельный личный секретарь короля Алан «Томми» Ласселс, который был категорически против брака принцессы Елизаветы с принцем Филиппом ⁹. По словам Эдварда Форда, в то время только что назначенного помощником его личного секретаря, Ласселс считал лучшей кандидатурой Хью Фицроя, графа Юстона, позднее ставшего герцогом Графтоном. Похоже, что у Алатеи Фицалан Говард, подозревавшей, что король, королева и придворные целенаправленно подталкивали Елизавету и Хью друг к другу, имелись основания. Хью Фицрой остался другом и принцессы, и Алатеи. Возможно, он и не подозревал о романтических волнениях, возникавших при каждом его посещении Виндзорского замка во время войны. Алатея тоже примирилась с тем, чему не было суждено случиться, и граф Юстон в конце концов избежал предназначавшейся ему чести. Дверь романтических возможностей окончательно захлопнулась в октябре 1946 года, когда он женился на Энн Фортуне Смит, дочери капитана Эвана Кадогана Смита из знаменитой династии банкиров. Позднее избранница Хью Фицроя будет служить при дворе королевы Елизаветы II в роли правительницы гардеробной⁴. Впрочем, на момент женитьбы графа Юстона собственный роман Елизаветы переживал расцвет.

Принц Филипп вернулся в Британию в январе 1946 года, вскоре после подписания японским правительством акта о капитуляции, состоявшегося 2 сентября 1945 года в заливе Токио на борту американского авианосца Missouri. В свой последний морской переход принц доставлял британских военнопленных на родную землю. Затем он занимался списанием личного состава Whelp в резерв. Только спустя несколько месяцев Филиппа направили обучать младших офицеров морскому делу в Коршем, графство Уилтшир, в 100 милях к западу от Лондона. На выходных или во время увольнительных Филипп выпрашивал у сослуживцев талоны на бензин (его потребление было все еще ограничено) и на бешеной скорости мчался в Лондон на своем маленьком черном спортивном автомобиле марки MG. Там он останавливался на Честер-стрит в Белгравии, лондонской резиденции Маунтбеттенов. Филипп стал регулярным и желанным гостем в покоях Елизаветы в Букингемском дворце. Как она позже писала журналистке Бетти Шью, «мы стали впервые регулярно встречаться, когда Филипп получил двухлетнюю работу в школе для младшего офицерского состава ВМС в Коршеме. До этого мы едва знали друг друга. Он проводил у нас выходные, а когда школа закрылась на каникулы, он прожил в Балморале шесть недель. Какое это было счастье, что он наконец получил работу на берегу! Мы оба любили танцевать и ездили в Ciro’s, или Quaglino’s, или на вечеринки». Во время визитов принца Филиппа в Букигемский дворец Кроуфи выступала в роли «дуэньи» и снисходительно наблюдала за расцветающим на ее глазах романом. Ей нравилась веселая и неформальная манера поведения Филиппа, и она сочувствовала молодой паре, которая слишком мало времени проводила наедине, ведь за ними часто увязывалась Маргарет. Младшая принцесса не отставала от них ни на шаг, если только Кроуфи не придумывала какую-то причину, чтобы оставить молодых вдвоем.

Присутствие Филиппа в жизни Елизаветы сказалось на ней самым лучшим образом, и ее окружение сразу подметило эти перемены. Принцесса приобрела уверенность, научилась ценить шутку. На вечере, устроенном семьей Гренфелл в своем доме в Белгравии в феврале 1946 года в честь наступления мира, принцесса поразила хозяйку дома живостью разговора и точностью наблюдений. Елизавета насмешила присутствующих рассказом о часовом, который сбил свой головной убор ружьем, беря на караул и отдавая честь. Наследница замечала неприметные и смешные детали, что впоследствии ей пригодилось.

Многие одобряли выбор принцессы. На ужине в доме Элфинстонов в Биконсфилде один из гостей, сэр Майкл Дафф, назвал принца Филиппа «очаровательным» и утверждал, что тот обладает всеми качествами, необходимыми для популярности консорта при будущей королеве, – привлекательной внешностью, умом и смелостью моряка. То, что принц не знал никакого языка, кроме английского, Дафф также считал «превосходным и необходимым» качеством, «если принять во внимание мышление среднего англичанина с его врожденным предубеждением против любого языка, кроме собственного»¹⁰¹¹.

Это было метко подмечено. Несмотря на то что мать принца родилась в Виндзорском замке, а сам Филипп получил образование в Англии и доблестно служил в королевском флоте, в некоторых придворных кругах его считали слишком европейским и пренебрежительно называли «варваром» и «немчурой Чарли Краутом». Эту инстинктивную враждебность вполне можно понять. Один из зятьев Филиппа, принц Филипп Гессенский, был арестован союзными войсками, а другого, принца Кристофа Гессенского, многие считали, хотя и ошибочно, организатором дерзкой дневной бомбежки Букингемского дворца.

По воспоминаниям Елизаветы, принц Филипп провел несколько недель в Балморале в течение первого лета после возвращения с войны. Хотя устроенный ему в замке экзамен не был таким строгим, как для курсантов в Коршеме, этот проверочный тест был и остается важным этапом в оценке будущих членов королевской семьи. В неформальной обстановке королевская семья хотела проверить, насколько принц-моряк сможет вписаться в их привычный образ жизни на природе, включавший охоту на оленей и тетеревов, рыбалку на лосося, а также многочисленные переодевания в течение дня. С последним у Филиппа вышла осечка. Его гардероб был так же скуден, как и его кошелек. Все наследство, оставленное ему умершим в 1944 году отцом, принцем Андреем, состояло из нескольких костюмов, кисточки для бритья с ручкой из слоновой кости и перстня с печаткой. Для визита в королевское поместье площадью 50 000 акров Филипп одолжил килт, который был для него немного коротковат. Желая обернуть свой промах в шутку, при встрече с Георгом VI Филипп, вместо того чтобы наклонить в приветствии голову, присел в поклоне. Однако король, который, как и его братья, весьма ревностно относился и к правильной форме одежды, и к соблюдению формальностей, совершенно не оценил шутки. Поведение Филиппа еще раз убедило его дворцовых недоброжелателей в том, что он представлял собой совершенно невоспитанного и чрезмерно самоуверенного молодого человека без гроша за душой, не имевшего ни кола ни двора, не говоря уже о королевстве, и мало чем отличался от обыкновенного европейского проходимца.

Охотничьи навыки принца так же мало впечатляли, как и его одежда. Егеря и загонщики называли его стрельбу «беспорядочной и лишенной меткости»¹².

Однако Филипп метко попал в сердце принцессы, а это было самым главным. Однажды принц решительно и уверенно усадил принцессу в машину для прогулки по поместью и на пустынной вересковой пустоши под аккомпанемент отдаленных криков кроншнепов спросил, согласна ли она стать его невестой. Принцесса, заполнявшая свой альбом изображениями принца и многие месяцы державшая фотографию бородатого моряка-поклонника у себя на столе, тут же согласилась.

Получив согласие принцессы, Филипп официально попросил ее руки у короля. Согласие монарха требовалось в соответствии с Законом о королевских браках от 1772 года, который был принят парламентом в целях предотвращения неподобающих и неправомерных браков, способных подорвать положение королевского дома.

В течение шести недель пребывания в замке молодого принца король проникся к нему симпатией. Как и любой отец, он радовался, когда видел, как расцветала его дочь, чувстовавшая любовь и поддержку будущего мужа. В династическом отношении, если отбросить все оговорки, жених расценивался как вполне подходящий. Король дал свое согласие, но потребовал соблюсти одно условие.

В начале 1947 года должно было состояться королевское турне по Южной Африке, которое планировалось уже в течение многих месяцев. Георг VI попросил молодых подождать с официальным объявлением о помолвке до возвращения из поездки, которая должна была окончиться в мае. В сентябре дворец даже выпустил заявление с опровержением слухов об обручении.

Промедление подействовало на принцессу угнетающе. Она недоумевала, ведь она твердо знала, чего хочет. А родители проявляли нерешительность и использовали поездку в Южную Африку, чтобы подвергнуть чувства пары испытанию на прочность. Но на самом деле до объявления о помолвке принцу еще надлежало стать натурализованным гражданином Великобритании, что представляло собой непростую процедуру.

С большой неохотой пара согласилась подождать и продолжила скрывать свои чувства на публике. В благодарственном письме королеве Елизавете от 14 сентября 1946 года принц, обычно осторожный в проявлении эмоций, дал волю чувствам. Он писал: «Я уверен, что недостоин всех тех замечательных событий, которые со мной произошли. Я остался жив в войну и увидел победу. В сравнении с моим безоговорочным и всеобъемлющим чувством любви все другие личные и даже мировые проблемы кажутся мелкими и ничтожными»¹³.

Несмотря на то что пара согласилась держать свое обручение в секрете, романтические отношения между наследницей престола и морским офицером не укрылись от внимательных глаз гостей на свадьбе кузины Филиппа, Патрисии Маунтбеттен, и капитана лорда Брабурна в Ромси в графстве Гемпшир в октябре 1946 года. Чувствовалось, что Елизавета и Филипп не просто друзья. Он не только сопровождал королевскую семью в церковь, но и заботливо помог принцессе Елизавете, подружке невесты, снять шубу. В последующие несколько месяцев королевские апологеты, внимательно следившие за сплетнями о молодых в прессе, стали спрашивать: «А где же Филипп?», когда Елизавета появлялась в общественном месте, что ее сильно смущало и раздражало.

В конце января 1947 года, за несколько дней до отплытия королевской яхты Vanguard в Южную Африку, некоторые посвященные получили приглашения от лорда Маунтбеттена на небольшой ужин в узком кругу в его резиденции на Честер-стрит. Ноэль Кауард развлекал гостей, поднимавших бокалы с шампанским за Филиппа и Елизавету, к ним присоединялся король со своим обычным стаканом виски. Семья отправлялась в путь на четыре месяца, и по крайней мере два гостя на вечеринке уже начали отсчет дней до возвращения.

Одной из главных фигур в поездке был журналист газеты Times Дермот Морра, страстный монархист. В четырехлетнем возрасте он разразился слезами, услышав о смерти королевы Виктории, о чем поведала его няня. Математик, знаток античности, историк, член колледжа всех душ, получивший титул герольда арундельского, Морра стал одним из ведущих авторов, пишущих для Times. Если требовалась латинская метафора, цветистая фраза или высокопарное изречение, Морра был к вашим услугам. Его приметил король во время войны, когда научился справляться с заиканием и смог более свободно выражать свои мысли. Морру часто приглашали во дворец, если требовалось написать или подработать тексты для выступлений его величества. В составе группы журналистов он сопровождал королевскую семью и в поездке по Южной Африке, занимаясь подготовкой речей для короля.

Белый поезд на несколько недель стал домом для всех участников королевского турне. Во время путешествия протяженностью 11 тысяч миль они проехали сотни городов и деревушек. Официальная цель поездки состояла в выражении благодарности южноафриканцам за их поддержку и помощь во время войны. Вместе с тем все надеялись, что солнце и благодатный климат восстановят силы короля, сильно исхудавшего за время военных невзгод. Однако внешней стороне визита придавалось большое значение. Прежде всего надеялись на то, что присутствие королевской семьи укрепит позиции правительства умеренных, которое возглавлял генерал Ян Смэтс, против расистски настроенных националистов.

Кроме того, во дворце рассчитывали, что кульминационным моментом турне станет трансляция речи принцессы Елизаветы в день ее совершеннолетия. В этом обращении наследница затрагивала такие освященные веками монархические ценности, как служение, лояльность и традиции, и подчеркивала непреходящее значение института монархии в быстро меняющемся современном мире. Речь должна была стать манифестом послевоенной монархии, поэтому ее следовало хорошо продумать и облечь в соответствующие слова. Личный секретарь короля поручил эту деликатную миссию Морра, и тот без устали работал над проектом речи в течение всей поездки. Однажды драгоценный манускрипт затерялся где-то в поезде, но в конце концов его нашли среди бутылок с алкоголем в баре Protea вагона-ресторана. На Алана Ласселса, обычно всем недовольного, речь произвела сильное впечатление. «Я перечитывал черновик в течение многих лет, – писал он Морра. – Я не помню ни одной речи, которая бы столь полностью меня удовлетворила, в ней я не стал бы менять ни одного слова. И я, прожженный циник, был ею очень тронут. В ней слышались как величественные отзвуки речи другой Елизаветы в Тилбури, так и бессмертная простота слов королевы Виктории: “я буду справедливой”»¹⁴.

Но не все разделяли его высокую оценку. На этот раз король не согласился со своим личным секретарем. По словам корреспондента Би-би-си Фрэнка Гилларда, монарх считал, что речь, написанная Морра, была «слишком помпезной и полной банальностей»¹⁵. Выступлению принцессы Елизаветы надлежало стать одной из самых важных когда-либо произнесенных королевских речей, поэтому к ней отнеслись с особым вниманием. В одно воскресенье, после церковной службы, король, королева и принцесса Елизавета вместе с Фрэнком Гиллардом вынесли стулья в сад отеля Victoria Falls и в течение двух часов работали над речью: страница за страницей, строчка за строчкой. Принцесса зачитывала текст по параграфам, и тут же вносились изменения, оттачивавшие и пояснявшие каждую мысль. Так как именно Елизавете предстояло озвучить эту «декларацию о намерениях», ее голос играл решающую роль, как в буквальном, так и в переносном смыслах. Когда все остались довольны конечным результатом, принцесса стала репетировать финальный вариант под пристальным наблюдением Гилларда. Опытный радиожурналист назвал Елизавету «собранной, уверенной и всегда готовой к сотрудничеству»¹⁶, в отличие от ее заикающегося отца. В том же саду, под деревьями, была проведена аудиозапись речи. За процессом внимательно наблюдала группа любопытных бабуинов.

В день рождения принцессы, 21 апреля, речь принцессы передали по радио, представив ее как живую запись из Дома правительства в Кейптауне. Слушателями Елизаветы стали более 200 миллионов человек по всему миру, включая Америку. С первых слов принцесса Елизавета дала понять своим слушателям, что добровольно посвящает свою жизнь служению и расширению Содружества наций, а не исключительно представителям белой расы. «В мой 21-й день рождения я приветствую возможность обратиться ко всем народам британского Содружества наций и империи, где бы они ни жили, к какой бы расе ни принадлежали и на каком бы языке ни говорили». Кульминацией семиминутной речи стало обещание целиком и полностью отдать свою жизнь служению короне и ее подданным. Эти слова походили на монашеский обет, и Елизавета не смогла сдержать слезы, когда прочитала их в первый раз. «А теперь я хочу дать вам обещание. Все очень просто. Я заявляю перед всеми вами, что вся моя жизнь, будь она длинной или короткой, будет посвящена служению вам и нашей великой имперской семье, к которой мы все принадлежим. Но у меня не хватит сил одной, без вашей поддержки, исполнить это обещание, и я призываю вас оказать мне помощь. Я уверена, что непременно получу ее от вас. Господь да поможет мне выполнить мой обет, и да благословит Бог всех, кто захочет присоединиться ко мне»¹⁷.

Множество людей во всем мире прервали свои дела, чтобы услышать речь принцессы, которая явно шла от сердца. Король и королева прослезились, как и королева Мария, которая записала в дневнике: «Конечно, я плакала»¹⁸. И они не были одиноки. Черчилль, романтик до кончика своей сигары Romeo y Julieta, признавался, что речь Елизаветы тронула его до слез. Важный деятель консервативной партии виконт Темплвуд, известный как сэр Сэмюэль Хор, написал в газете Times: «Возможно, Корона поможет расширить существующий ныне круг Содружества свободных людей различных рас»¹⁹.

В своем радиообращении принцесса отметила, что находилась в тот момент за 6 000 миль от места своего рождения, но что это совсем не означало, будто она была в 6 000 миль от дома. Это был завуалированный комплимент южноафриканским хозяевам, хотя и не совсем правдивый. Хотя преданная Бобо Макдональд, как всегда, принесла утренний поднос с чаем, а сестра и родители за завтраком преподнесли свои подарки, но свой 21-й день рождения Елизавета отметила в компании совершенно незнакомых людей. Они желали ей всяческого благополучия, но не были ее друзьями или родными. В день своего совершеннолетия принцесса поняла, что в предстоящей жизни, посвященной долгу, личное счастье и удовольствия занимали незавидное второе место. Весь день у нее болела голова. Она провела его в окружении порой навязчиво любезных незнакомцев, в то время как человек, которого она любила, находился на расстоянии многих тысяч миль от нее.

Последней каплей стало то, что на первом из двух балов в ее честь неуклюжий, хотя и симпатичный регбист по имени Неллис Болус не только отдавил ей ноги своими огромными ботинками 13 размера, но умудрился чуть не загнать ее на каминную решетку. Последние гости, покидая зал, видели, как сестры, скинув бальные туфли, сидели на лестнице, растирая уставшие лодыжки и хихикая ²⁰.

Однако Елизавету ждала блестящая компенсация. На втором балу, устроенном в Доме правительства, генерал Ян Смэтс подарил принцессе великолепное ожерелье из двадцати одного бриллианта идеальной огранки в 52 грани. Позже она называла их своими «лучшими бриллиантами»²¹.

Речь в день совершеннолетия стала личным триумфом Елизаветы, но эмоциональный призыв к социальной инклюзии и расовой интеграции упал на бесплодную почву, по крайней мере в Южной Африке. Через год к власти пришла национальная партия, и жестокая система апартеида была возведена в ранг закона. Неофициально политика расовой сегрегации уже действовала во время пребывания в стране королевской семьи.

Короля возмутило, что ему не дали вручить медали черным ветеранам и пожимать старейшинам руки. Во время прогулок или поездок королевской семьи местное черное население стояло по одну сторону улиц, а белое – по другую. Для принцесс это стало шокирующим открытием. Елизавета уже научилась видеть то, что скрывалось за официальными протокольными фасадами, и во время поездки у нее начали открываться глаза на реалии жизни в Южной Африке. Она понимала, почему отец, которого бесил контроль со стороны организаторов поездки, называл их белое полицейское сопровождение «наше гестапо». Принцесса писала королеве Марии: «Зулусы сегодня – это сломленные люди, совсем не такие, которых ожидаешь увидеть после рассказов об “огромных зулусах” (из военного фольклора). Союзное правительство уничтожает их традиции и обходится с ними безжалостно, что печально»²².

В течение поездки король не только не оживился и не расслабился, но наоборот, становился все более раздражительным. Даже Смэтса беспокоило ухудшающееся здоровье короля и участившиеся вспышки неконтролируемого гнева. Во время «зубовных скрежетов», как называли такие припадки в семье, король – и это хорошо знали его приближенные – пинал ногами корзины для бумаги и рвал на мелкие куски банные мочалки. Однажды Белый поезд сделал остановку у уединенного залива Индийского океана, чтобы король мог там поплавать в одиночестве. «Самый одинокий человек в мире», – так описал монарха журналист Джеймс Камерон в те дни ²³.

Лечение покоем во время путешествия совершенно не удалось. После поездки король похудел на 16 фунтов⁵ и выглядел еще более изможденным. Трудности турне, казавшегося бесконечным, и постоянная боль в ногах расстраивали короля, но он находил утешение в семье. Тому был постоянным свидетелем Питер Таунсенд, сопровождавший королевскую семью в качестве конюшего: «Волны любви шли от отца к матери, от сестры к сестре, от родителей к дочерям и обратно». Он даже полагал – несколько оптимистично, принимая во внимание враждебность со стороны национальной партии к королевскому визиту, – что любовь членов королевской семьи друг к другу оказывала влияние на весь мир: «Эти волны (любви) выплескивались во внешний мир, они трогали тысячи миллионов сердец, что, в свою очередь, порождало обратную гигантскую волну любви к монаршей семье».

Этот романтический взгляд скорее всего соотносился с его собственными чувствами в отношении членов королевской семьи, вернее, к одному из них. Именно во время поездки в регион, который он описывал как «рай», Таунсенд, в то время женатый и имевший двух сыновей, влюбился в принцессу Маргарет, шестнадцатью годами его младше. Их любовный роман начался на глазах королевской семьи, придворных и сопровождающих журналистов. Ежедневно утром и вечером принцессы в сопровождении Таунсенда и помощника личного секретаря Майкла Адина катались верхом по саванне или вдоль морского берега. «Мы неслись в прохладном воздухе через пески, через вельд, и это были самые прекрасные минуты дня», – писал Таунсенд. Именно во время этих восхитительных и с нетерпением ожидаемых ежедневных ритуалов 16-летняя принцесса «страстно влюбилась»²⁴²⁵ в своего спутника по конным прогулкам, как она позднее признавалась.

Будучи благоразумной, старшая сестра вначале считала увлечение Маргарет женатым полковником простой блажью молоденькой девушки. Однако позднее ей пришлось более серьезно отнестись к их растущей близости.

Елизавета имела огромный успех во время поездки, ее нашли здравомыслящей, проявляющей заботу о других, искусной собеседницей с хорошим чувством юмора и с энергичным деловым подходом к повседневным королевским делам. Ее стиль, который можно описать как «давайте покончим с этим делом», отличался от стиля матери, которая любила оттягивать решение дел и имела склонность к театральности. У Елизаветы вошло в привычку подталкивать мать зонтиком, если та задерживалась. Принцесса даже могла сделать «выговор» отцу, если он становился слишком невыносим, недаром некоторые придворные называли ее полковником. Но вообще Елизавета была, что называется, «мечтой подчиненных», всегда внимательной к нуждам других. Фанатичный приверженец наследницы Дермот Морра рассказывал, как на его глазах она взбиралась по гранитному холму в одних чулках, отдав свои туфли матери, когда та сломала каблук ²⁶. Томми Ласселс писал жене о «потрясающей» трансформации принцессы Елизаветы. «Она удивительным образом изменилась, и в совершенно правильном направлении»²⁷.

Король сделал горькое и проницательное замечание о своей любимой дочери во время посещения могилы бывшего премьер-министра Сесила Родса. Один из сопровождавших его министров спросил, пойдет ли их величество вместе с дочерью к могиле. Покачав головой, король посмотрел на удаляющуюся от надгробия фигуру дочери и произнес: «Вот она идет, бедная и одинокая девочка, и она останется одинокой всю свою жизнь»²⁸.

В мае, когда королевский корабль отправился в обратный путь, вряд ли принцесса думала о том, что вернется в Южную Африку спустя почти полстолетия. Однако невероятные краски, бескрайнее небо и экзотическая кухня произвели на нее неизгладимое впечатление. Это была страна, где некоторые люди жили как короли, заключила принцесса.

Однако дома ее терпеливо ожидало собственное сокровище.

На подходе к Портсмуту Елизавета, по словам очевидцев, пустилась в пляс на палубе Vanguard. Она предвкушала, что час помолвки не за горами. Отец отдавал должное мужественному терпению дочери и позднее признавался ей в письме: «Я опасался, что ты посчитаешь меня жестокосердным, но я так хотел, чтобы ты поехала в Южную Африку, ты же знаешь»²⁹.

Вернувшись в Англию, королевская семья поняла, что все их злоключения в долгой поездке не шли ни в какое сравнение с испытаниями, которые выпали на долю их подданных из-за катастрофических холодов. Во время самой лютой за всю историю наблюдений зимы страну захлестнули наводнения и снежные заносы, что привело к транспортному коллапсу, а также к ограничениям в снабжении углем и продуктами питания даже более суровым, чем в военное время.

На военно-морской базе в Коршеме принц Филипп, одетый в теплый китель, проводил занятия в промозглой аудитории при свечах. До отъезда королевской семьи в Южную Африку он согласился с доводами короля о необходимости отсрочить помолвку. Теперь ему не терпелось покончить с секретностью. Он не сидел сложа руки во время отсутствия Елизаветы. Филипп хорошо понимал, что его экзотическая фамилия и семейная история давали повод для критики. Для того чтобы пресечь нападки, в феврале он стал натурализованным гражданином Великобритании. Больше не существовало принца Филиппа Греческого и Датского, а был простой лейтенант королевского военно-морского флота Маунтбеттен. Все формальности завершились как раз к возвращению королевской семьи. Потребовалась легендарная способность его дяди дергать за нужные нитки, чтобы заставить суд и гражданский административный аппарат, совершенно безразличные к судьбе избранника принцессы, вставить необходимые документы в скоросшиватель, на котором красовалась надпись «британский гражданин».

Однако прошло еще два досадных месяца, прежде чем помолвка была официально объявлена. Король и королева по-прежнему пребывали в сомнении. Королева выразила свою нерешительность в письме Томми Ласселсу: «Можно только молиться за то, что она сделала правильный выбор. Полагаю, что да, но он по-прежнему темная лошадка»³⁰.

Наконец 9 июля помолвку объявили. Официальной датой бракосочетания назначили 20 ноября 1947 года. Это известие оказало тонизирующее воздействие на нацию, которая вновь вернулась к унизительной карточной системе распределения и жила за счет продуктовых посылок от сочувствующих граждан из доминионов. Великобритания, возможно, выиграла войну, но она быстро теряла мир. Повсеместно действовал режим жесткой экономии, и это бросало длинную тень на подготовку к свадьбе.

Если у королевской семьи и придворных имелись сомнения относительно «темной лошадки», то есть принца, то по мере приближения дня свадьбы самого жениха тоже начали одолевать сомнения относительно собственных перспектив в качестве мужа будущей королевы. Неделю спустя после объявления помолвки Филипп поехал с принцессой в Эдинбург, где ей присвоили звание почетного гражданина. Во время благодарственной речи принцессы он стоял, почтительно отступив от нее на два шага. Это стало неукоснительным правилом, закрепившим его общественную позицию на многие годы.

После пары холостяцких вечеринок накануне свадьбы, во время завтрака в Кенсингтонском дворце принц спросил свою кузину Патрисию Маунтбеттен: «Я не знаю, назвать ли свою настойчивость в отношении этой свадьбы смелостью или глупостью?» Его кузина, понимая, что вопрос риторический и вызван нервным напряжением, ответила: «Я совершенно уверена, что это смелый поступок»³¹. Позднее она вспоминала: «Мы понимали, что он не просто приобретает близких родственников, но в придачу получает все составляющие придворной жизни. Он очень хорошо понимал, что впереди его ждут трудности»³².

Королева Нидерландов Вильгельмина считала, что Филипп «входил в королевскую клетку»³³, о чем она не замедлила ему сообщить. Летом, которое принц впервые проводил в Балморале в качестве жениха принцессы, ему дали почувствовать, что его ждет. Многие из гостей, включая брата королевы Дэвида Боуз-Лайонс и членов аристократических семейств Элдон и Солсбери, не одобряли этот брак. Принц, понимая, что находится в недружелюбном стане, возможно, проявлял большую агрессивность и «задиристость», чем обычно. Придворные пристально наблюдали за парой и решили, что Елизавета была влюблена, но относительно жениха у них такой уверенности не было. Они сочли, что Филипп не слишком-то с ней церемонится. Со своей стороны, принц посчитал, что придворные, в особенности этот кривой страшила и дворцовый интриган Томми Ласселс, ведут себя надменно и презрительно. По мере приближения дня бракосочетания принц все более убеждался в том, что его считают ничтожеством, хотя и не лишенным привлекательности. Филиппа отстранили от всех приготовлений к свадьбе. Несмотря на то что он доблестно сражался во время войны, король счел слишком преждевременным приглашать на свадьбу сестер Филиппа, которые были замужем за аристократами-нацистами. «Здесь не может быть гуннов, война слишком недавно закончилась», – без обиняков заявила леди Памела Хикс ³⁴. Филипп так же, как и его сестры, был разочарован, хотя он прекрасно понимал аргументацию короля.

В торжественный день в свадебной суматохе нацистская семья Филиппа была совершенно забыта. Когда принцесса Елизавета выглянула из окна своей спальни, находившейся на втором этаже, ее потрясла развернувшаяся внизу сцена. В тусклом ноябрьском свете сотни людей заполнили улицу Мэлл. Некоторые лежали на матрасах и одеялах, намокших под ночным дождем.

В Кенсингтонском дворце Филипп Маунтбеттен провел последнюю ночь в качестве холостяка. Офицер королевского военно-морского флота казался удивительно спокойным для человека, только что отказавшегося от курения по просьбе своей невесты. На церемонию он решил надеть свою довольно поношенную морскую форму, что понравилось королеве и ее друзьям. Несмотря на заштопанные носки, которые были на нем в этот день, теперь он мог себе позволить купить новые, так как его недельное морское жалованье в £11 ($600 в сегодняшних ценах) возросло до £10 000 в год в соответствии с «Цивильным листом», определявшим размер денежного содержания для членов королевской семьи. Но это был не единственный подарок жениху. За день до свадьбы король пожаловал ему Орден Подвязки. А в день свадьбы по распоряжению короля Филипп стал герцогом Эдинбургским, бароном Гринвичским и графом Мерионетским. В этом вопросе королю, который никак не мог решить, какой титул присвоить будущему зятю, вновь пришел на помощь Дермот Морра. Он составил список титулов в порядке их исторической значимости и соответствия конкретному случаю, три из которых король и выбрал.

Невесте Филиппа правительство назначило £50 000 годового содержания, а также разовое пособие размером £50 000 на ремонт Кларенс-хауса, в который попала бомба во время войны и который теперь отдали молодоженам в качестве их лондонской резиденции.

По контрасту со скромными приготовлениями жениха невесту и ее восемь подружек одевала целая команда во главе с модельером Норманом Хартнеллом. Одно только облачение принцессы в платье цвета слоновой кости заняло два часа. Это произведение швейного искусства создавалось в течение семи недель командой из 350 портних. Платье и его тема – возрождение и обновление – обсуждались в правительстве, так как лейбористский премьер-министр Клемент Эттли выразил сомнение по поводу «лионского шелка», который, вполне вероятно, производился в стране, только что воевавшей с Великобританией. На это Хартнелл ехидно заметил, что шелковые черви были выходцами из националистического Китая, союзника Британии ³⁵.

В то время как Елизавета облачалась в свадебный наряд, среди дворцового персонала распространялась тихая паника. Исчез свадебный букет. Спустя некоторое время один лакей вспомнил, что цветы поместили в холодный шкаф для сохранности. На этом волнения не кончились. Когда на принцессе закрепляли вуаль, отломился ободок сверкающей тиары, одолженной Елизавете матерью. К счастью, рядом оказался придворный ювелир. В сопровождении полиции он отправился в свою мастерскую, чтобы произвести ремонт. А затем пропала любимая двойная нитка жемчуга Елизаветы, подарок короля и королевы. Кто-то из придворных вспомнил, что ожерелье находится на выставке вместе с другими 2583 свадебными подарками в Сент-Джеймсском дворце. Личный секретарь принцессы Джок Колвилл помчался туда на официальном автомобиле, ранее отданном в распоряжение норвежского короля Хокона. После трудных переговоров с полицейскими, охранявшими подарки, ему удалось заполучить драгоценное ожерелье ³⁶.

В то время как решались эти маленькие проблемы, в Вестминстерском аббатстве собиралось общество титулованных особ, какого тут не видали с довоенных времен. Кронпринцесса Джулиана из Нидерландов, бросив взгляд на присутствующих королевских гостей, многие из которых были довольно скромно одеты, прокомментировала: «Какие у всех грязные драгоценности»³⁷. Помимо сестер Филиппа, на церемонии отсутствовали еще три примечательные фигуры: герцог и герцогиня Виндзорские, а также королевская принцесса, сестра короля. Она отказалась присутствовать в знак протеста, так как считала несправедливым и нехристианским поступком не приглашать на свадьбу Виндзоров. Этот случай стал правилом, оставшимся неизменным до конца их дней: герцог и его американская жена были навсегда изгнаны из страны, где он когда-то правил.

Зато друга бывшего короля, Уинстона Черчилля, сыгравшего значительную роль во время кризиса, связанного с отречением, приветствовали как непобедимого героя. Он специально опоздал и на время затмил церемонию, так как все присутствующие, включая членов королевских семей, встали, приветствуя его вклад в дело победы, освобождения и мира в Европе. Как и предсказывал военный лидер, свадьба стала «вспышкой света на трудной дороге, по которой мы должны идти»³⁸.

Более 200 миллионов слушателей прильнули к радиоприемникам, транслирующим церемонию бракосочетания, а тысячи поклонников принцессы выстроились вдоль улиц, ведущих к аббатству. Для многих это был шанс хотя бы на день забыть о тяжелой нужде и однообразности серых будней. Кто-то вновь почувствовал свою историческую связь с древним институтом монархии. Для нации это была возможность одобрительно похлопать себя по спине и отдать дань древнему ритуалу, который символизировал устойчивость, любовь и надежду.

Виновница торжества прибыла в Вестминстерское аббатство под звуки фанфар и гимна «Славь, душа, Творца и Бога». Вместе с отцом Елизавета медленно прошла по красному ковру (подержанному, в целях экономии) к алтарю, где ее ждал Филипп со своим шафером, Дэвидом Милфордом-Хейвеном. «Я был горд и счастлив, что ты находилась так близко от меня во время этого длинного прохода по Вестминстерскому аббатству, – писал король дочери позднее. – Но когда я передал тебя архиепископу, я почувствовал, что потерял что-то очень ценное»³⁹.

На свадебном завтраке Филипп произнес короткую речь, в которой подчеркнул: «Я горд – горд за свою страну и за мою жену». Елизавета же высказала заветное желание, чтобы «Филипп и я были так же счастливы, как мои отец и мать, как королева Мария и король Георг»⁴⁰.

В подтверждение того, что «наша четверка» теперь превратилась в «нашу пятерку», новый член дома Виндзоров обратился с теплым письмом к королеве, уверяя, что ее дочь находится в хороших руках: «Лилибет является единственным существом в мире, представляющим для меня абсолютную ценность, и все, о чем я мечтаю, – это соединить нас в новое единое целое, что не только поможет противостоять всем ударам, но и окажет положительное влияние на нашу жизнь во благо страны»⁴¹. Возможно, подозрительные придворные не разгадали в принце романтика королевских кровей.

Несмотря на то что Елизавета находилась «на вершине блаженства», первые несколько дней медового месяца в загородном поместье Бродлендс и особенно посещение воскресной службы показались ей «вульгарными и мерзкими»⁴². В аббатстве Ромси собралась толпа любопытных, прибывших пешком или приехавших на машинах, чтобы увидеть королевских молодоженов. Те, кто не сумел протиснуться внутрь, взбирались на могильные плиты или прислоняли лестницы к стенам, чтобы поглазеть на пару через церковные окна.

Это было предвестием будущих событий: монаршие персоны в качестве поп-звезд, а монархия – как популярное шоу.

4. Босоногая принцесса

Брак изменил Елизавету. Она стала более женственной и более уверенной в себе. Расстановка сил внутри семьи тоже изменилась. Теперь мир принцессы концентрировался вокруг мужа, а не вокруг родителей и сестры. Хотя первое время в сложных ситуациях она по инерции обращалась за советом к матери, и только потом к мужу. С этой привычкой было непросто покончить, да и королева поощряла дочь обращаться к ней, так как Филипп подрывал ее авторитет семейного матриарха. Принц выжидал. Профессор истории Джейн Ридли считала, что королева рассматривала зятя «скорее как врага». Она писала, что «первые годы можно рассматривать как время перетягивания каната и подспудной борьбы» за внимание Елизаветы ¹. Как бы ни был принц прямолинеен и бестактен, он не спешил вступать в схватку с таким грозным противником, как теща. Наверное, это неизбежно в каждой семье, будь она королевской или самой обыкновенной. Приход нового члена в «нашу четверку», превратившуюся в «нашу пятерку», нарушил существовавший прежде баланс сил.

Повседневной домашней жизнью руководил Филипп. Он выбирал меню, отдавал распоряжения слугам, руководил расстановкой мебели и организовывал частные встречи. По вопросам, связанным с королевскими обязанностями, государственными делами и официальными подписями, Елизавета консультировалась со своим личным секретарем Джоком Колвиллом.

Филипп не вмешивался. Он также избегал вступать в конфликт с «третьей стороной в браке» – компаньонкой и управляющей гардеробной принцессы Бобо Макдональд. Она сопровождала принцессу во время медового месяца в Бродлендс, а потом в поместье Биркхолл по соседству с замком Балморал. Суровая шотландка одевалась так же, как и ее хозяйка, и решала, какую одежду ежедневно надевать принцессе. Бобо вела учет сумок, шляп и туфель наследницы и следила за тем, чтобы все это сочеталось и подходило друг к другу. Каждое утро она приносила принцессе поднос с чашкой чая и, что самое важное, передавала ей все дворцовые сплетни. Порой ее присутствие раздражало принца, но в целом он терпел.

Принцесса с радостным нетерпением обсуждала свой переезд из Букингемского дворца, чтобы начать замужнюю жизнь в Саннингхилл-парке – разваливавшемся загородном особняке, расположенном на 665 акрах земли на границе Большого Виндзорского парка. Для молодой женщины, которая намеревалась жить в окружении собак, лошадей, а в дальнейшем и детей, особняк начала XIX века представлял собой идеальное место. Однако незадолго перед переездом эта груда камней, которую облюбовали местные сквоттеры, сгорела. Подозревали поджог, хотя проведенное полицейское расследование пришло к выводу, что пожар начался во время ремонтных работ. Лондонская резиденция Кларенс-хаус в ту пору тоже реконструировалась, поэтому бездомная молодая пара сначала обосновалась в Кенсингтонском дворце, а потом вернулась в покои Елизаветы в Букингемском дворце. У молодоженов были отдельные спальни, и они оживленно болтали по утрам, пока Филиппа одевал его камердинер Джон Дин, а принцессу – неизменная Бобо. Конечно, молодые находились под постоянным надзором молчаливых лакеев, лукавых придворных и сопровождавших их полицейских телохранителей. Но все же, если сравнивать это с более поздним временем, тогда они жили в относительно спокойной обстановке.

Принц Филипп по утрам отправлялся пешком по Мэллу к Адмиралтейству, где работал под руководством начальника оперативного управления ВМС. Днем он часто отлучался, проверяя, как идет ремонт в Кларенс-хаусе. Именно Филипп распорядился установить там технические новинки, такие как стиральные машины, телевизоры, интерком и электрический пресс для глажки брюк. Когда ремонт подходил к концу, подключилась и Елизавета. Она сама смешивала зеленые краски для стен в столовой, решенной в неоклассическом «стиле братьев Адам».

Личный секретарь принцессы тоже активно участвовал в процессе «смешивания»: он организовывал встречи и визиты, на которых знакомил молодую пару, совсем еще новичков в королевском деле, с различными сторонами общественной жизни, чтобы у них возникла подлинная картина современной Великобритании. Молодые посещали дебаты в палате общин и суд по делам несовершеннолетних. Они были на ужине, организованном премьер-министром Клементом Эттли, с участием молодых политиков и их жен. Конечно, по-настоящему серьезными государственными делами они не занимались.

28 февраля 1948 года вся королевская семья приехала в лондонский Палладиум на выступление американского комика Дэнни Кея. Впервые монарх и его близкие сидели в первом ряду партера, а не в королевской ложе. Король подхватывал мелодии вместе со всеми, а во время скетча о пропущенном перерыве на чай он даже выкрикнул подсказку комическому герою. Вся семья любила смешные, часто импровизационные шутки Кея. В течение многих лет он был постоянным и желанным гостем в королевских резиденциях. Елизавета так им восхищалась, что американский поэт Делмор Шварц написал стихотворение «Водевиль для принцессы» с подзаголовком «Идея подсказана восхищением принцессы Елизаветы талантом Дэнни Кея».

Первым официальным зарубежным турне молодоженов стала поездка в Париж в мае 1948 года. Она позволила принцессе попрактиковаться в навыках, полученных на уроках французского языка. Посещая скачки в Лонгшамп и танцуя в модном ночном клубе, принцесса хранила свой секрет. Она находилась в самом начале беременности, и по утрам ее мучила тошнота. Несколько раз ей с трудом удавалось сохранить самообладание. Но все принимали ее недомогание за чрезмерную чувствительность.

В это же время супружеская пара назначила своим финансовым управляющим генерала сэра Фредерика «Боя» Браунинга, героя битвы за Арнем и мужа романистки Дафны дю Морье. Тот начал с того, что арендовал для них загородный дом Уиндлшем-Мур, расположенный на 50 акрах в живописном графстве Суррей. Филипп тут же распорядился переоборудовать теннисные корты в поле для крикета и летом стал проводить матчи с друзьями и местными жителями. На вилле пару обслуживали восемь человек, включая лакея, единственная задача которого заключалась в том, чтобы ровно в 16:30 приносить собакам корги еду на серебряном подносе.

В доме часто гостил близкий друг Филиппа по флоту Майкл Паркер с женой Айлин, которая, как и Елизавета, была беременна, но уже вторым ребенком. Хотя женщины ранее не были знакомы, у них нашлась общая тема для разговоров – дети. Айлин Паркер вспоминала, что принцесса часто говорила о своих мечтах в отношении будущих детей. В частности, она хотела, чтобы их жизнь не имела столько ограничений, сколько было у нее. Айлин писала: «Она хотела бы воспитывать их в “нормальных” условиях, как она выражалась: “Я бы хотела, чтобы они жили нормальной жизнью”»². Слово «нормальный» в дальнейшем вошло в лексикон последующих поколений матерей в королевской семье. Понимание Елизаветой счастья заключалось в спокойной жизни в окружении детей, собак и лошадей. Но это были несбыточные мечты.

Как только дворец объявил о беременности Елизаветы, ее буквально завалили бельем для новорожденных, пинетками, одеяльцами и игрушками. Принцесса оставила королевские обязанности в конце июня и проводила дни в традиционных заботах будущих матерей того времени, обустраивая детскую в Кларенс-хаусе. Тогда же она страстно полюбила шоколадный торт, ставший ее фаворитом.

Принцесса настояла на том, чтобы рожать в собственных апартаментах в Букингемском дворце. Она обрадовалась, когда министр внутренних дел Джеймс Чутер-Эде сообщил ей, что присутствие правительственного чиновника при родах уже не требовалось. Как оказалось, это касалось и присутствия мужа, который играл в сквош с Майклом Паркером на дворцовом корте в то время, когда принцесса рожала в присутствии четырех докторов. Игру прервал Томми Ласселс, сообщивший герцогу, что в 9:14 утра 14 ноября 1948 года он стал отцом младенца мужского пола. Сына назвали Чарльзом Филиппом Артуром Джорджем.

Молодые родители праздновали рождение сына с цветами и шампанским, а в это время над дворцом собирались тучи. Король, становившийся все более и более слабым и раздражительным, скрывал серьезное недомогание. Во время беременности дочери он постоянно страдал от мучительных болей в ногах. Он с трудом мог стоять, а ведь это была неотъемлемая часть его официальных обязанностей. Мужественный король не хотел поднимать шума и терпел до тех пор, пока боль не стала невыносимой. Он полагался на лекарства, прописанные его доктором-гомеопатом Джоном Вейром. Подозревали, что этот сомнительный курс лечения отсрочил настоящее обследование.

30 октября, за две недели до рождения первого внука, доктора пришли к выводу, что король серьезно болен. После обращения к традиционной медицине измученный и подавленный король проспал двое суток подряд. Дальнейшее обследование показало, что он страдал от болезни Бюргера, хронического воспаления главных кровеносных сосудов. Существовала опасность начала гангрены правой ноги, и хирурги даже обсуждали возможность ее ампутации. В эти тревожные дни все проблемы короля держались в секрете, чтобы не расстроить принцессу, которая была уже на сносях. Состояние короля скрывалось и от общественности до родов принцессы. Двумя днями позже, 16 ноября, ему пришлось отсрочить долгожданную поездку в Австралию и Новую Зеландию. Он дал разрешение обнародовать медицинский бюллетень о своем здоровье и объявил, что отменяет все свои встречи, назначенные на ближайшее время. Однако 15 декабря он почувствовал себя достаточно хорошо и присутствовал на крещении принца Чарльза в Букингемском дворце.

Кроме членов королевской семьи на крещении присутствовала бывшая гувернантка Елизаветы Мэрион Кроуфорд с мужем Джорджем Бутлеем, за которого она вышла в сентябре 1947 года. Наблюдая, как архиепископ Кентерберийский окропил головку младенца водой из реки Иордан в Музыкальном салоне Букингемского дворца, чета Бутлеев уже обдумывала план, который привел к разрыву многолетних отношений с Елизаветой.

Новоиспеченная миссис Бутлей решила написать мемуары о времени, проведенном с принцессами и их родителями. Идея была чревата неприятностями, особенно после того, как стала ясна позиция королевской семьи. Монархи категорически возражали против того, чтобы бывшие или настоящие члены их персонала распространялись о жизни их семьи в письменном или устном виде. В адресованном миссис Бутлей письме, датированном апрелем 1949 года, королева четко выразила их общее мнение: «Я совершенно определенно полагаю, что Вы не должны писать и подписывать статьи о детях, так как люди, облеченные нашим доверием, должны держать рот на замке»³, то есть молчать.

Однако миссис Бутлей не последовала рекомендации своего бывшего работодателя и написала серию статей в американский журнал Ladies’ Home, а потом опубликовала мемуары. Это чрезвычайно разгневало и шокировало королевскую семью. Хотя в своей книге, названной «Маленькие принцессы», Кроуфорд описывала Елизавету, Маргарет и их родителей как добродетельную семью, олицетворявшую семейные ценности, такие как долг, любовь и верность, семья сочла, что бывшая гувернантка обманула их доверие. Несмотря на то что, на взгляд современного читателя, воспоминания написаны в чрезвычайно комплиментарном и умиротворяющем духе, принцессу Маргарет «тошнило», а ее сестра была глубоко потрясена «предательством» их гувернантки. Елизавета обвинила Кроуфи в том, что она «втерлась в доверие, как змея», то есть предала семью. Она посоветовала фрейлинам из предосторожности брать щипцами получаемые от миссис Бутлей письма. Королевскую семью возмутило не то, что именно написала Кроуфи, – гувернантка создала образ живой и благородной семьи, для которой долг, любовь и послушание были неотъемлемой частью жизни. Они не могли простить акта нелояльности. В шестистраничном письме, обращенном к леди Нэнси Астор, королева жаловалась: «Наша последняя и пользовавшаяся абсолютным доверием гувернантка сошла с ума»⁴. Выражение «поступить как Кроуфи» стало использоваться при дворе в качестве нарицательного для тех случаев, когда кто-то из королевского персонала продавал историю о своей службе.

Этот печальный случай живо иллюстрирует характерную особенность королевской семьи: при любом намеке на опасность ее члены занимают круговую оборону. Вызови гнев кого-то одного из них, и немедленно обидятся все остальные – это Кроуфи познала на собственном печальном опыте. В случае потери доверия обратной дороги не было: некогда работавший при дворе служащий предавался полному забвению.

Вскоре после публикации книги «Маленькие принцессы» Кроуфи вынуждена была освободить пожалованный ей монархом коттедж на территории Кенсингтонского дворца и переехать в Абердин, находившийся всего в нескольких ярдах от дороги, ведущей в Балморал. Она жаждала примирения, но оно так и не состоялось. В дальнейшем Кроуфи дважды пыталась покончить с собой. Перед одной из попыток она оставила записку с такими словами: «Мир прошел мимо меня, и я не могу вынести того, что те, кого я люблю, проходят по дороге, минуя меня»⁵.

Наверное, бывшей гувернантке следовало предвидеть жесткую и безжалостную реакцию молодой женщины, которую она любила и лелеяла, как собственную дочь. Когда Джок Колвилл, бывший личным секретарем Елизаветы в течение двух лет до того, как перешел на службу к Уинстону Черчиллю, спросил принцессу, можно ли ему написать воспоминания о своей работе в качестве ее личного секретаря, он получил вежливый, но твердый отказ. Этот эпизод омрачил последние месяцы его работы на королевскую семью в 1949 году. Елизавета была на 100 процентов предана семье и институту монархии, и она ожидала такой же полной преданности от тех, кто на нее работал. Случай с Кроуфи заставил ее на многие годы дистанцироваться от подчиненных независимо от степени их лояльности. В случае кризиса члены королевской семьи замыкались в себе.

Король в марте 1949 года перенес операцию на позвоночнике, чтобы восстановить циркуляцию крови в ногах. И если случай с Кроуфи означал конец эры детства и детского простодушия, то недееспособность больного короля выдвинула принцессу на первую линию. Пока Георг VI переживал послеоперационный восстановительный период, Елизавета взяла на себя многие его официальные обязанности, и ее авторитет все возрастал. В июне 1949 года король из открытой коляски наблюдал за церемонией Выноса знамени, в то время как его старшая дочь во главе конного парада объезжала войска.

Состояние отца очень беспокоило Елизавету, но в то же время она уже вошла в роль независимой замужней женщины, особенно после того, как летом ее семья переехала из Букингемского дворца в Кларенс-хаус. За несколько месяцев до парада принцесса отмечала свой 23-й день рождения в модном Café de Paris на Ковентри-стрит. Перед этим гости смотрели спектакль «Школа злословия» с Лоуренсом Оливье и Вивьен Ли в главных ролях. Знаменитые актеры присоединились к королевской компании в ночном клубе, где все танцевали танго, квикстеп и самбу. На балу в Виндзорском замке молодые затмили всех. Чипс Ченнон отметил, что они были похожи на «сказочных персонажей»⁶.

В июле супруги появились на летнем костюмированном балу, устроенном американским послом Льюисом В. Дугласом. На Елизавете был костюм горничной эдвардианской эпохи, а на ее муже – форма официанта. Младшая сестра Елизаветы блеснула, нарядившись в кружевные панталоны и черные чулки парижской танцовщицы канкана. Возвратившись в Букингемский дворец после бала, принцесса, «впав в экстаз», снова облачилась в костюм и повторила свой танец перед матерью ⁷. В своем благодарственном письме Маргарет писала Дугласу: «Я чувствовала такое волнение перед тем, как объявили канкан, что едва дышала». Дочь посла Шарман стала с того дня закадычной подругой младшей из принцесс.

Король поправлялся, и улучшение его самочувствия совпало с завершением кабинетной работы Филиппа. В ранге старшего лейтенанта и первого помощника капитана корабля он был назначен на эсминец Chequers, базировавшийся на Мальте. Принц уехал на остров в октябре 1949 года. С благословения короля Елизавета присоединилась к нему спустя месяц. Георг VI вспоминал Мальту с теплым чувством: в апреле 1942 года во время жестокой блокады острова он наградил доблестных защитников Георгиевскими крестами, а сам посетил остров в июне. Фотография короля, прибывшего на Мальту, стояла у королевы на столике в спальне. Она вспоминала, что «король стремился на Мальту, чтобы выразить свою признательность и восхищение храбрым жителям острова за их стойкость во время бесконечных атак»⁸.

Эти теплые чувства были взаимны: тысячи людей выстроились вдоль улиц, чтобы посмотреть на приезд старшей дочери короля и будущую королеву. Их восхищение и обожание достигло таких масштабов, что владелица газеты Times of Malta Мейбл Стрикленд в специальной статье попросила сограждан оставить пару в покое.

Принцесса прибыла на остров на вторую годовщину свадьбы, 20 ноября. У нее почти не оставалось времени, чтобы отпраздновать это событие вместе с мужем, так как она сразу с головой окунулась в целую череду официальных встреч. Во время своего 6-недельного пребывания на Мальте она посетила соборы, национальную библиотеку, доки, средиземноморский флот, промышленную выставку и многочисленные больницы. Елизавета стала председателем детского праздничного чаепития, проводившегося ежегодно во дворце, а также открыла памятник жертвам двух войн.

1.Композитор Ричард Роджерс (1902–1979) и поэт-песенник Оскар Хаммерстайн II (1895–1960) составляли знаменитый авторский тандем 1940–1950-х годов, специализировавшийся в жанре мюзикла.

2.Old MacDonald Had a Farm – детская песня о фермере по фамилии Макдональд и различных животных, которые живут у него на ферме. В каждом куплете упоминается новое животное и звучит издаваемый этим животным звук. (Прим. ред.)

3.Comin’ in on a Wing and a Prayer – популярнейшая американская песня 1943 года о британских и американских бомбардировщиках. В том же году в Советском Союзе песню перевели Т. Сикорская и С. Болотин, а записали Леонид Утесов в дуэте с дочерью Эдит под названием «Бомбардировщики». (Прим. ред.)

4.Правительница гардеробной (Mistress of the Robes) – старшая придворная дама при британском королевском дворе, которая по предварительной записи должна была присутствовать при королеве (будь то правящая королева или королева-консорт). (Прим. ред.)

5.16 фунтов – семь килограммов. (Прим. пер.)

The free sample has ended.