Read the book: «Анна. Биография самой влиятельной женщины Vogue»

Посвящается Рику

«Люди обычно подгоняют других людей под клише».

– Анна Винтур, New York, 18 октября 2018 года

Мода. TRUESTORY

Amy Odel

ANNA: The Biography

Copyright © 2022 by Amy Odell All

Gallery Books, a Division of Simon & Schuster Inc., is the original publisher.

Перевод с английского И. Ю. Крупичевой

© Крупичева И., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

«Множество любопытных деталей… Взгляд Оделл на то, как работают (или работали) журналы мод, просто поражает. Вы станете свидетелем каждого шага и каждой ошибки знаменитого восхождения Винтур к вершинам журнального бизнеса».

— The New York Times

«Новая книга Эми Оделл – это увлекательная прогулка по миру Винтур: кутюр в самом сочном его исполнении. Но это и нечто большее: сокровенный путь к тому, как королева моды создавала и управляла своим волшебным королевством».

– The Washington Post

«Разбор одной из самых противоречивых фигур мира моды и открытое окно в глянцевые страницы Vogue. Исчерпывающая биография Анны Винтур от Эми Оделл балансирует между критикой, пониманием и историями о настоящем садизме: представьте, что вы просите Опру сбросить 20 килограммов для обложки».

– Rolling Stone

«Опросив более 250 источников (многие из которых сами являются культовыми и цитируемыми персонажами)… Оделл проводит читателей через всю любовь Винтур к моде, ее личную жизнь и романтические отношения и, прежде всего, ее многолетнюю карьеру… Несмотря на легкость слога автора, масштаб исследования делает эту книгу сокровищем для всех почитателей моды и любителей издательской индустрии, поскольку карьера Анны задает перемены в глянцевой журналистике».

– Booklist, Starred review

«Секрет несокрушимого влияния [Анны] – тема биографии Оделл, взявшей интервью у самого близкого окружения Винтур. Учитывая, что она известна своей закрытостью и недоступностью, участие близких людей в написании книги означает зеленый свет от самой Винтур. Но Оделл беспристрастна: она детально описывает амбициозный взлет Винтур и безжалостный захват власти, приправляя повествование большим количеством эксклюзивных фактов и красок».

– Bloomberg Businessweek

«Что поражает… так это интимные подробности о знаменитой недосягаемой персоне… а также смелое исследование наиболее противоречивых сторон Винтур. Это завораживающий взгляд на загадочную фигуру».

– Publisher’s Weekly

«Самая полная биография медиаиконы… Оделл очаровывает читателя хорошо документированным рассказом о широком влиянии Винтур».

– Library Journal

«Биография «Анна» – уникальная работа. Это всесторонний и взвешенный взгляд на долгую, богатую историями и часто противоречивую карьеру Винтур.

– Texas Monthly

«Потрясающе подробный портрет одной из самых влиятельных женщин мира моды и бизнес-лидеров Америки… Собрав информацию более чем у 250 источников и внимательно изучив письма и журналы, Оделл дает нам бесценное количество сочных и ярких деталей, которые читаешь с упоением».

– The Cut

«Максимально подробное и откровенное описание одной из самых скрытных фигур мира моды».

– CNN.com

«Завораживающий портрет самой неприступной королевы моды. Дьявол кроется в деталях».

– Эндрю Мортон, автор бестселлера The New York Times «Диана. Ее истинная история»

«Подробности жизни Анны Винтур всегда были так же тщательно скрыты, как и ее глаза за фирменными солнцезащитными очками. Эта книга впервые рассказывает ее поразительную историю. Необычайно масштабное, тонкое и не оставляющее равнодушным исследование».

– Шейла Веллер, автор бестселлеров The New York Times Carrie Fisher: A Life on the Edge и Girls Like Us

«Анна» блестяще написана и глубоко исследована, полна подробностей, которые мы всегда хотели знать о ранней жизни Винтур и о том, как она использовала свои выдающиеся таланты, чтобы добиться поразительной и столь продолжительной власти и влияния».

– Лори Вулевер, автор книги Bourdain, The Definitive Oral Biography

«Анна» показывает Винтур в мельчайших подробностях. Ошеломительное и исчерпывающе глубокое погружение в безжалостный сверкающий мир модных СМИ и в жизнь одной из его самых культовых императриц».

– Лиза Наполи, автор книги Susan, Linda, Nina, & Cokie: The Extraordinary Story of the Founding Mothers of NPR

«Оделл знакомит своих читателей с миром культовой прически боб и солнцезащитных очков Винтур, погружая их в этот рассказ-исследование и предлагая взглянуть на самую влиятельную женщину в мире моды крупным планом».

– Сара Гэй Форден, автор книги «Дом Гуччи. Сенсационная история убийства, безумия, гламура и жадности»

Вступление

Разумеется, на ней были солнечные очки.

Около 10:30 утра Анна Винтур вошла в зал заседаний и посмотрела на сотрудников, собравшихся вокруг стола. Накануне многие из них допоздна работали над статьями, чтобы прокомментировать беспрецедентное событие. Другие только что пришли, заплаканные, испуганные, в шокеⁱ. Анна могла повлиять на очень многое, но результат этих выборов оказался ей неподвластен.

9 ноября 2016 года, несмотря на проигрыш Хиллари Клинтон при полномасштабной поддержке Vogue – журнал впервые пошел на это за всю его 124-летнюю историю, – Анна начала свой день как обычно. Она всегда вставала в 5 утра, в 5:30 или в 6:00 начинала заниматься спортом (время зависело от того, играла ли она в теннис дважды в неделю или проводила тренировку со своим инструктором). Потом профессиональная укладка и макияж, это еще полчаса. Затем водитель отвозил ее в офис во Всемирном торговом центре, где ее уже ждали три личных помощника и обычный завтрак – латте с цельным молоком и маффин с черникой из «Старбакс», который обычно оставался нетронутымⁱⁱ.

Когда Анна появилась в редакции тем утром, в высоких сапогах из кожи питона и красном платье с принтомⁱⁱⁱ, первым делом она велела ассистентке объявить общее собрание сотрудников. Анна постоянно чего-то требовала от своих ассистенток, днем и ночью, в рабочие дни и по выходным, и эти требования отправлялись к ним в виде электронных писем с пустой графой «Тема». Ее расписание тщательно планировалось, но о том собрании было объявлено в последнюю минуту, и Анна попросила своих ассистенток присутствовать на нем, что было необычно. Никто не знал причины экстренного собрания, но все помнили, что если ты не явился заранее, ты опоздал^iv.

Филипп Пикарди, главный редактор сайта Teen Vogue, разрешил своей команде в этот день работать удаленно. Они впервые в истории журнала освещали выборы в прямом эфире, поэтому работали допоздна, пытаясь объяснить победу Трампа девушкам-подросткам, которым требовались доказательства того, что и они могли стать кем угодно, как это сделала Анна.

В 7:30 утра, всего через три часа после того, как Филипп Пикарди лег спать, ему сообщили об экстренном собрании, которое созывает Анна. Он позвонил своим измученным сотрудникам и велел им приехать в офис^v.

Кресла вокруг белого стола заполнились, сотрудники заняли весь конференц-зал. Ждали Анну^vi. Безупречный внешний вид сотрудников Vogue уже вошел в легенду, но, как вспоминает Пикарди, в то утро все, кроме Анны, выглядели ужасно.

Одним из самых значимых достоинств Анны как деловой женщины и лидера было то, что она никому и ничему не позволяла замедлить ее движение или встать у нее на пути – ни рождению детей, ни эмоциям, ни корпоративным дрязгам, ни проигрышу. Она правильно поняла, что в этот момент ее сотрудники нуждаются в том, чтобы она поделилась с ними своей силой.

«Сегодня вышла статья, обвиняющая меня в том, что я слишком далеко зашла в поддержке Хиллари Клинтон, первой женщины в истории, сумевшей стать кандидатом на пост президента от Демократической партии», – начала Анна, встав так, чтобы ее все видели. Она имела в виду статью, опубликованную тем утром в Women’s Wear Daily, которую обычно называют WWD, под заголовком «Не слишком ли далеко зашли Анна Винтур и Vogue в поддержке Хиллари Клинтон?»^vii.

«Горечь выборов уже в прошлом, и появилось множество вопросов, касающихся Vogue, женских журналов и индустрии моды, – продолжал автор статьи. – Назову лишь некоторые из них. Перестали ли читательницы верить Vogue? Стоит ли женским журналам освещать новостную повестку? Не слишком ли далеко зашла Анна как главный редактор журнала?»^viii

Считалось, что Винтур добивается места посла, что положило бы конец ее царствованию в Vogue. Хотя Клинтон полагала, что Анна стала бы великолепным послом, и такое назначение было возможным, по словам ее советников, она не начинала формального процесса по замещению этих должностей. Ни у босса Анны, ни у тех, кто занимался предвыборной кампанией, не было четкого понимания того, что она в этом действительно заинтересована^ix. Бойфренд Анны в то время, Шелби Брайан, заметил: «Если бы ей предложили пост посла в Великобритании, считаю, она бы серьезно задумалась об этом варианте»^x.

Стоя лицом к сотрудникам, Винтур продолжила: «Мне бы хотелось сказать всем собравшимся сегодня здесь, всем, кто работает на меня, что если поддерживать права женщин, поддерживать работающих женщин, поддерживать иммигрантов и поддерживать равенство для всех жителей нашей страны означает заходить слишком далеко, то я надеюсь, что все вы будете заходить далеко каждый день»^xi.

Когда она говорила, у нее срывался голос^xii. Это случалось редко, но было достаточно заметно, чтобы бывшая сотрудница Стефани Уинстон Волкофф нашла для этого название – «голос хрустнул»^xiii. Команда Vogue понимала, что Винтур глубоко ранил проигрыш Клинтон, но они не ожидали подтверждения этого от самой Анны, которая практически никогда не демонстрировала свои эмоции на работе и испытывала такое отвращение к этому, что бо́льшую часть жизни носила темные очки как завесу между любым намеком на чувства и остальным миром. В одном из интервью CNN она назвала их «невероятно полезными» в тех случаях, когда ей хочется скрыть то, что она на самом деле думает или чувствует, «своим костылем»^xiv. Но в этот раз ее броня упала и она сделала то, чего не делала почти никогда^xv.

Она заплакала^xvi.

Анна всегда двигалась вперед, не тратя времени на сожаления о том, что могло бы быть, и не изменяла этой привычке. «Но он президент, – сказала Анна, – и нам нужно найти способ, чтобы продолжать идти вперед»^xvii.

Сделав это заявление, Анна вышла. Сотрудники разразились аплодисментами^xviii, а затем отправили сообщение всем тем, кто по какой-либо причине – фотосессия, поездка, рабочее задание – не присутствовал в офисе: «Боже мой, Анна только что плакала на глазах у всех»^xix.

_________

До инаугурации Трампа, пока ее сотрудники пытались сформулировать свои чувства по поводу его победы, Анна без особого энтузиазма готовилась с ним увидеться. В прошлом Трамп был желанным гостем на многих мероприятиях, которые она проводила, и он явно был заинтересован в ее влиянии и одобрении, как и она была заинтересована в его чековой книжке. Винтур договорилась о встрече с ним в Башне Трампа через его дочь Иванку^xx, с который была знакома давно^xxi. Дональд сообщил об этой встрече Мелании. Та не получала никаких сообщений от Винтур о предстоящем визите и была до такой степени оскорблена, что даже не поздоровалась с Анной, когда та пришла. Мелания не понимала, что ее приглашали на мероприятия Анны не потому, что она была ее подругой, а потому, что она появилась на февральской обложке Vogue в 2005 году^xxii.

Анна договорилась о том, чтобы Трамп пришел на встречу с другими главными редакторами Condé Nast во Всемирном торговом центре. Как отлично известно всем в ее окружении, мотивы Анны могут быть непонятны в конкретный момент, но у нее всегда есть план. Те, кого пригласили на встречу с Трампом, подумали, что Анна решила: Кто же откажется от встречи с только что избранным президентом?^xxiii Ее команда дважды пыталась сфотографировать Меланию для Vogue, один раз до инаугурации, другой раз после. Но так как они не гарантировали обложку, Мелания не согласилась на съемку: «Мне наплевать на Vogue»^xxiv.

Ей не было наплевать на Vogue. Она просто хотела снова появиться на его обложке^xxv.

_________

Анна Винтур с 1988 года была главным редактором Vogue и одной из самых влиятельных фигур в средствах массовой информации. «Я не знаю точно, что такое есть в Анне, – сказала Лори Шехтер, одна из ее первых помощниц, – но если она за что-то бралась, то делала на этом миллион, миллиард долларов, это всегда было как по волшебству»^xxvi. И все же многим из тех, у кого я брала интервью для этой книги, было трудно объяснить, почему она обладает такой властью и как далеко эта власть простирается.

На протяжении более трех десятилетий, пока Анна выпускала Vogue и его сопутствующие издания, она определяла не только модные тренды, но и стандарты красоты, говорила миллионам людей, что покупать, как выглядеть и кого любить. Анна решала, каких знаменитостей и моделей фотографировать, в какую одежду их одевать. Если она хотела, чтобы у дизайнеров было больше влияния, она рекомендовала им возглавить известные лейблы и могла им в этом помочь. Мировые бренды ждали от нее советов и следовали им. Вот что сказала о влиянии вкусов Анны ее бывший креативный директор Грейс Коддингтон: «Она очень ясно обозначает свои предпочтения. Все настолько очевидно, что не стоит продолжать тему, которая ей не нравится, потому что иначе ей скорее всего не понравятся фотографии. А если ей не понравятся фотографии, то их, возможно, и опубликуют, но в значительно меньшем количестве»^xxvii.

«Я никогда не слышала от нее: „Не делай это, сделай вот это”. И так легко понять, что человеку что-то нравится или не нравится, стоит только взглянуть на него», – сказала Тонн Гудман, модный редактор, работавшая с Анной начиная с 1999 года и посещавшая вместе с ней предпоказы коллекций^xxviii. Сэлли Синджер, работавшая на Анну в течение 20 лет, призналась: «Никто никогда не считал Vogue исключительно издательским проектом. Это была интервенция в мир моды»^xxix.

Интервенция оказалась очень успешной, учитывая силу ее авторитета. Том Форд, гигант модной индустрии и один из ближайших друзей Анны, давно обладает статусом «бренд Vogue». У фаворитов существуют привилегированные отношения с Анной и ее командой редакторов, которые дают советы не только относительно создаваемой одежды, но и касательно бизнеса. В свою очередь бренды Vogue получают освещение в журнале и, что более важно, личную поддержку и советы Анны. Она не ждет появления следующего поколения дизайнеров, она финансово поддерживает их через фонд моды Vogue в Совете модных дизайнеров Америки (Council of Fashion Designers of America (CFDA) /Vogue Fashion Fund). И эта поддержка может обеспечить разницу между громким успехом и банкротством. «Если бы я был в числе ее фаворитов, я бы тревожился, – признался Андре Леон Телли, в прошлом один из ближайших друзей и сотрудников Анны, говоря об опасности перспективы лишиться ее расположения. – Она любит талантливых людей, но если она вас невзлюбит, то вы в беде»^xxx.

Эта интервенционистская стратегия не ограничивается исключительно миром моды. Анна использовала имена своих обладающих властью друзей, чтобы собирать деньги на благотворительность. Наиболее известный проект – это Институт костюма Метрополитен-музея, который сохраняет и показывает предметы моды как произведения искусства. Для него она собрала более 250 миллионов долларов^xxxi. Винтур организовала мир моды так, чтобы собрать деньги для кандидатов от Демократической партии, тем самым явно политизировав бизнес. Ее влияние распространяется на Бродвей, индустрию развлечений и спорт, и это лишь малая часть. (Брэдли Купер, не раз просивший у нее совета ^xxxii, прислал ей сценарий «Звезда родилась», чтобы узнать ее мнение по поводу выбора актрисы на главную роль, которую в результате получила Леди Гага)^xxxiii.

Редакторы Vogue и до нее обладали властью, но она существенно расширила это влияние, превратив журнал и себя саму в бренд, и обладающие властью люди хотят, чтобы их с ним ассоциировали.

«Удивительно то, что обычные люди знают, кто такая Анна, – сказал Форд. – Вы показываете им фото, и они говорят: „Это Анна Винтур из Vogue”»^xxxiv. Особую благодарность за это нужно выразить роману и фильму «Дьявол носит Prada»: то, как Анна говорит, как нанимает и увольняет сотрудников, ест и совершает покупки, является одновременно объектом одержимости и пристального внимания. Ее считают «холодной» и «ледяной», обладающей редкой способностью включать и выключать привязанность как к предметам, так и к людям. Когда она идет по коридорам Condé Nast, сотрудники в ужасе вжимаются в стены, чтобы не попасться ей на пути ^xxxv, и проверяют, что выведено на экраны их компьютеров^xxxvi. Но при этом они преданы ей. В самом деле, многие бывшие сотрудники считают себя обязанными защищать Анну, поскольку работать на нее было одновременно как суровым испытанием, так и невероятным опытом. Она определенно не облегчала им жизнь. Обязанности сотрудников выходили далеко за пределы Vogue, как отмечал Марк Холгейт, ставший старшим автором отдела моды в конце 2003 года: «Это и еще „составьте список дизайнеров для того, кто хочет нанять нового креативного директора”. Это и еще „не взглянете ли вы на этот сценарий, поскольку такой-то обратился к Анне с идеей”… И еще тонна всяких вещей, которые поступали в Vogue каждый день». А когда Анна о чем-то просит, то она хочет, чтобы это было сделано немедленно. И хотя иногда сотрудники получали от нее электронные письма раньше 6 часов утра, добавил Холгейт, «это своего рода адреналин»^xxxvii. Другие превозносят ее прямоту. С ней всегда понятно, на каком вы месте. И это лучше, чем работать на того, кто интересуется, как прошел день рождения вашего ребенка, но не может придумать заголовок.

Те, кто работал с Анной, часто задаются вопросом, почему ей нужно участвовать во всем и как ей удается с этим справляться. Анна контролирует все, что может, вплоть до ингредиентов блюд для Met Gala. Но, несмотря на ее перфекционизм, она совершила немало ошибок. Для человека, принявшего прогрессивные принципы, подобные тем, которые она упомянула на встрече с сотрудниками после выборов, в ее досье хватает темных пятен. Ее неоднократно осуждали за публикацию фотографий и статей, оскорбительных с точки зрения культуры или расы, а также за то, что ей не удавалось охватить различные темы.

В девяностых на обложках Vogue годами появлялись только белые женщины. Она рекламировала мех. Она не признавала бодипозитив. Ее сотрудники были в большинстве своем белыми, она явно выбирала их за личный стиль, внешний вид и родословную, а не только за их умения и заслуги.

У многих Анна вызывала восхищение и зависть. (Одна из ее старых подруг Аннабел Ходин заметила: «На самом деле всегда хотелось только одного – быть ею»^xxxviii). И все же при упоминании ее имени прежде всего вспоминается ее вселяющая ужас репутация. Слишком мало женщин достигли уровня Анны, поэтому не существует модели поведения, которой следует придерживаться фигуре подобного масштаба. Но есть ощущение, что к демонстрации власти стоило бы добавить больше тепла, чем обычно проявляет Анна. Хотя если бы ее работу выполнял мужчина и вел себя аналогично, его дисциплина и преданность делу, скорее всего, вызывали бы восхищение.

Говорят, что за пределами офиса Анна совсем другая. Она любит собак. По словам друзей, она предана детям и внукам (да, она меняла им подгузники^xxxix). Они добавляют, что по выходным в своем доме на Лонг-Айленде она расслабляется. Ей нравится принимать у себя всю большую семью и кормить до 50 человек. «Она очень семейный человек, – сказала Эмма Сомс, ее давняя подруга. – Она стала матриархом»^xl. А Стефани Уинстон Волкофф, которая давно помогает Анне планировать Met Gala, говорит о Винтур так: «Она очень человечная»^xli.

В офисе многие думают о ней так же. Джилл Демлинг, в течение 20 лет договаривающаяся со знаменитостями, которые потом появятся на обложке, сказала: «Анна сыграла важную роль в моей жизни, не только как наставник, но и как фигура матери»^xlii. И все же она остается полной противоречий. Анна не занимается пустой болтовней, но при этом ей нравятся люди, которые не боятся заглянуть к ней в кабинет и задать вопрос. Она очень серьезно относится к работе, но ей нравится шутить с сотрудниками.

Больше всего Анне хочется, чтобы к ней относились как к человеку, и на это она откликается лучше всего. Как и знаменитые очки от солнца, ее культовый статус стал для нее одновременно и красивой маской, и препятствием.

Идут споры о том, насколько Анна креативна как редактор. Некоторые из тех, кто работал с ней рядом, считают, что ее сила заключается в двух умениях: во‑первых, она управляет творческими людьми и творческим процессом, а во‑вторых, она создает политически грамотные союзы, чтобы усилить свою власть. Ее ближайшие друзья говорят, что она бесконечно любит моду^xliii, хотя это не всегда было очевидно тем, кто работал с ней бок о бок. Они задавались вопросом, не стала ли мода для нее – как для женщины, строившей свою карьеру в те времена, когда это начала делать Анна, – всего лишь способом достичь положения с реальной властью^xliv.

Все годы ее правления в Vogue регулярно появлялись слухи о ее уходе или отставке. Но несмотря на острую общественную критику, власть Анны со временем лишь увеличивается, потому что она лучше других понимает экосистему, в которой действует. Можно сказать, что Анна сама ее и придумала.

Глава 1
Происхождение

Урожденная Элеанор Бейкер, будущая Нони Винтур, родилась в 1917 году в Гаррисберге, столице штата Пенсильвания, в богатой квакерской семье. Она была светской девушкойⁱ. Ее отец, Ральф Бейкер, был адвокатом. Он оставил частную практику, чтобы стать преподавателем Гарвардской юридической школыⁱⁱ. Он специализировался на трастахⁱⁱⁱ и перед смертью владел внушительным фондом, которым его потомки, включая внучку Анну, пользовались на протяжении нескольких десятилетий^iv.

Окончив учебу в колледже Рэдклифф (Массачусетс) в 1938 году, Нони записалась в Ньюнэм-колледж для женщин Кембриджского университета и познакомилась с будущим мужем, Чарльзом Винтуром, который тоже учился в Кембридже. Их познакомил общий друг Артур Шлезингер^v. Сын генерал-майора, Чарльз родился в 1917 году в Дорсете на юго-западе Англии^vi. Миниатюрная и изящная Нони укладывала волосы короткими темными волнами и закалывала их сзади, открывая лицо с кожей цвета сливок и идеальными чертами^vii. Чарльз носил очки и имел меланхоличное выражение лица, производя впечатление компетентного человека^viii.

Оба проявляли интерес к журналистике и писательству. В Кембридже Чарльз был одним из редакторов Granta, престижного литературного журнала студентов последнего курса^ix. Лето после окончания колледжа Нони провела, работая репортером газеты Daily Republican в Фениксвилле, Пенсильвания^x. Необходимая газетному репортеру лаконичность, должно быть, повлияла на ее прямую и немногословную манеру речи, которая порой сводила Чарльза с ума, так как зачастую он не мог понять, особенно в переписке, о чем она на самом деле думает^xi.

Окончив университет первым по академической успеваемости – а это высочайшее университетское отличие из всех возможных – Чарльз отправился в Лондон, где начал работать в рекламном агентстве Дж. Уолтера Томсона. Нони вернулась в Штаты. Их любовь не вызывала сомнений, чего нельзя было сказать об их будущем^xii.

_________

Среди минимальных последствий германского вторжения в Польшу 1 сентября 1939 года^xiii была потеря Чарльзом работы в рекламном агентстве Томсона^xiv всего лишь через два месяца после того, как он туда пришел. Как и многие его ровесники, Чарльз быстро записался в армию^xv. Он еще не знал, куда его направят, но уже отправил письмо Нони, в котором просил ее как можно скорее приехать в Лондон и выйти за него замуж. Несколько недель спустя он начал подготовку для поступления на должность младшего офицера и вскоре получил известие о том, что Нони приняла его предложение и приедет в феврале^xvi.

Нони приехала в Лондон в тот самый день, когда первый вражеский самолет был сбит в Великобритании^xvii. Увидев ее, Чарльз испытал такой восторг, что едва не потерял сознание^xviii. Эйфория Нони была несколько меньше, но она все равно верила, что они отлично поладят^xix.

Они поженились 13 февраля 1940 года в церкви в Кембридже^xx, а потом отпраздновали это событие с друзьями. Они радовались, что наконец вместе, но война приводила в уныние, и никто из них не знал, куда пошлют Чарльза. Нони вскоре забеременела. Она оставалась в Лондоне несколько месяцев, а потом вернулась в Бостон^xxi.

Оставшись один, Чарльз впал в депрессию. Он был в ужасе от возможного вторжения немцев в Британию и подумал, не станет ли интрижка на стороне антидотом. Для него это не было столь шокирующим решением. Чарльз чувствовал, что ему «необходимо быть с женщиной», и с первых же недель их брака Нони поняла, что он не относится к числу верных мужей^xxii. Решив, что главное правило установлено и принято, Чарльз предположил, что Нони согласится с тем, что роман на стороне пойдет ему на пользу^xxiii. (Связи Чарльза продолжались на протяжении всего их брака, что стало болезненным открытием для Анны в ее подростковом возрасте^xxiv.) Нони, в тот момент на седьмом месяце беременности, дала согласие на интрижку из Бостона. Хотя Чарльза волновало, что это может быть ей неприятно, он начал проводить вечера с разведенной женщиной 23 лет, чей новый жених так удачно был в это время в Родезии^xxv.

В конце ноября, через 40 недель и один день после свадьбы, Чарльз получил телеграмму от Шлезингера, в которой сообщалось, что у него родился сын. Мальчика назвали Джеральдом в честь отца Чарльза^xxvi. Пройдет пять лет, прежде чем он впервые встретится со своим сыном^xxvii.

_________

Для Анны одним из самых тяжелых периодов ее личной и профессиональной жизни станет жизнь с новорожденным ребенком отдельно от мужа на другом берегу Атлантики. Ее родителям пришлось столкнуться с этой ситуацией в самый разгар войны. Их терзала тревога, что Чарльза могут убить в любую минуту.

Спустя всего несколько недель после рождения Джеральда Нони, вопреки желанию родителей, снова отправилась морем в Европу, чтобы быть с Чарльзом. Сына она оставила в безопасности со своими родителями. Чарльз знал, что Нони едет против своей воли. Он вынудил ее приехать, хотя ей было очень больно расставаться с Джеральдом^xxviii. Но он также понимал, что варианта действий, который бы полностью устроил каждого из них, нет. Чарльз считал, что, если они не увидятся до окончания войны, их молодость останется позади – то есть если он вообще доживет до победы^xxix.

Хотя поначалу Нони тосковала по родному дому и злилась, она осталась с Чарльзом на несколько лет, решив быть при муже, даже если это означало, что они с сыном отдалятся друг от друга. Она переезжала вместе с Чарльзом, пока тот менял места службы в Великобритании и поднимался по карьерной лестнице. Они оба обрадовались, когда его перевели на офисную работу после обучения в штабном колледже^xxx. В середине 1944 года Нони вернулась в США. Для сына она стала чужой. Когда жена оказалась на другом берегу Атлантики, Чарльз завел новую любовницу, о чем опять уведомил Нони^xxxi. Она на несколько лет оставила ребенка ради мужа, а Чарльз, как оказалось, был готов снова ей изменять.

Хотя условия войны были экстремальными, и Чарльз и Нони как будто обладали способностью забывать о благополучии других, если речь шла об исполнении их сиюминутных желаний.

Зимой Чарльз обосновался в Версале, в роскошной гостинице «Трианон Палас отель» с хрустальными люстрами, черно-белыми плитами на полу и белыми колоннами^xxxii. Сидя в мансарде, Чарльз и его сослуживцы, младшие офицеры, обсуждали, чем бы они хотели заниматься после войны. Чарльз сказал, что хотел бы стать журналистом. Артур Грэнард, адъютант верховного главнокомандующего Королевскими ВВС маршала Теддера, ответил: «Если тебе понадобится рекомендация для лорда Бивербрука, дай мне знать»^xxxiii.

Лорд Бивербрук был состоятельным канадцем. Он стал миллионером в 27 лет благодаря слиянию цементных компаний^xxxiv, а потом переехал в Лондон в поисках не только новых возможностей для бизнеса, но и культурного и политического влияния. Во время войны он давал советы Уинстону Черчиллю и издавал целый ряд газет, включая The Evening Standard и Sunday Express, у которой после Второй мировой войны был самый большой тираж в мире. Лорду Бивербруку не удалось стать премьер-министром, поэтому он использовал свои газеты, чтобы продвигать друзей, атаковать врагов и выступать за изоляционизм Британии^xxxv.

Как только война закончилась, Чарльз написал Грэнарду и попросил о встрече с Бивербруком. К его удивлению, Грэнард сдержал обещание и познакомил их^xxxvi.

Бивербрук славился своей эксцентричностью, но Чарльз нашел его обезоруживающе сердечным, когда они встретились в квартире лорда на Парк-Лейн^xxxvii в понедельник 1 октября 1945 года^xxxviii. Бивербрук попросил Чарльза написать статью о различиях в стилях работы англичан и американцев. Статья понравилась, и Чарльзу предложили место помощника автора редакционных статей в The Evening Standard с испытательным сроком и заработком 14 фунтов в неделю. Этой работе предстояло изменить его жизнь^xxxix.

С карьерой Чарльз разобрался. Теперь он должен был остепениться. Он провел последний вечер с любовницей как холостяк, а потом нашел жилье для себя и своей семьи неподалеку от лондонского Хэмпстеда^xl. Ему даже в голову не приходило, что его счастье с Нони окажется таким коротким.

_________

Джеральду было пять лет, когда Нони привезла его в Лондон в начале 1946 года. Чарльз практически сразу понял, что жизнь с ним пойдет мальчику на пользу, поскольку он рос «в преимущественно женском окружении»^xli.

Второй сын, Джеймс («Джимми»^xlii), родился у Нони и Чарльза в мае 1947 года^xliii, а два года спустя Нони снова забеременела. 3 ноября 1949 года она родила дочь, которую назвали Анной^xliv. Малышка заболела коклюшем весной следующего года, но в общем и целом дети в семье Винтур были благополучны и счастливы^xlv.

Так было до вторника 3 июля 1951 года. За четыре месяца до второго дня рождения Анны Джеральд надел форму и отправился в школу^xlvi. Ему уже исполнилось десять, и он давно умел ездить на велосипеде. В тот день произошла трагедия: автомобиль сбил Джеральда по дороге из школы домой. Он получил травму головы. Его отвезли в больницу Нью-Энд в Хэмпстеде, но спасти не смогли. В шесть часов вечера, через двадцать минут после поступления в больницу, сообщили о смерти Джеральда Винтура^xlvii.

В кругах британских журналистов говорили, что эта личная трагедия повлияла на движение Чарльза по карьерной лестнице. Ему не терпелось уйти из газеты, чтобы зарабатывать больше денег. Но когда во время его встречи с Бивербруком Чарльзу сообщили о несчастье, он не бросился домой, а вернулся к делам и продолжил разговор с Бивербруком, не упомянув о сыне^xlviii. Такая преданность профессии перед лицом одной из самых страшных трагедий в жизни произвела неизгладимое впечатление на его босса.

Тем не менее Чарльз разделял глубокое горе Нони. Ее отчаяние было так велико, что врач выписал ей лекарства, чтобы помочь пережить самые тяжелые дни. Оба родителя терзались чувством вины. Ситуацию усугубило и то, что мужчину, сбившего насмерть ребенка, обвинили не в убийстве, а всего лишь в опасном вождении^xlix. Хотя по решению суда он получил максимальный срок – два года тюрьмы, – штраф ему выписали всего лишь в 10 фунтов^l.

Позднее в этом же месяце Винтуры собрали чемоданы и отправились в Америку на корабле «Королева Елизавета», чтобы навестить семью Нони^li. Чарльз был из тех, кто никогда не брал отпуск целиком, поэтому он быстро вернулся в Великобританию. Только осенью семья воссоединилась^lii. Путешествие не смогло облегчить их страдания.

Анне было всего лишь год и 8 месяцев к моменту смерти Джеральда, и она была слишком мала, чтобы запомнить это событие или ощутить трагедию потери. Но ее семью это несчастье преследовало долгие годы. В доме не было ни одной фотографии ее брата, и в какой-то момент тревожность Нони достигла такого уровня, что она приказала поставить на окна решетки из страха, как бы кто-то из детей не выпал^liii.

Возможно, дух Чарльза был сломлен, но в новом году он получил повышение и стал политическим редактором в The Evening Standard. Бивербрук написал об этом в Newsweek и назвал Чарльза «блестящим»^liv. Нони гордилась успехами мужа, но ее возмущал тот факт, что они были результатом преданности Бивербруку, которая иногда превосходила преданность ей и детям^iv. И больше всего она ненавидела консервативную политику Бивербрука^lvi.

После Анны у Чарльза и Нони родились еще двое детей, Патрик и Нора. Нони было скучно сидеть дома, ухаживая за четырьмя детьми, которым еще не исполнилось и десяти, поэтому она брала подработку: писала рецензии на телевизионные шоу, читала сценарии для Columbia Pictures^lvii и даже стала кинокритиком. Когда она смогла снова работать полный день, «она решила, что хочет заниматься социальными проблемами», позднее говорила Анна. Нони начала совершенно новую карьеру как соцработник. Она помогала беременным девочкам-подросткам найти приемных родителей для их детей. Нони посвятила себя этому с тем же пылом, с каким Чарльз относился к своей работе в газете. «Это было очень важное для нее дело, и, я полагаю, вдохновляющее для всех нас», – сказала Анна^lviii. Она часто говорила в интервью об отце, о том, что он вдохновлял ее, но практически никогда на протяжении всей карьеры не обсуждала мать, хотя они были очень близки. Она не делала этого даже с близкими друзьями^lix. И все же характером Анна очень походила на Нони. Возможно, Анна была в большей степени экстравертом¹, чем ее мать, но, как и Нони, она отличалась невероятной силой воли и такими же твердыми политическими убеждениями.

С другой стороны, профессиональные амбиции и безжалостность Анна, кажется, унаследовала от отца^lx, чья власть в «конюшне» Бивербурка росла с каждым шагом по служебной лестнице: политический редактор The Evening Standard, помощник редактора Sunday Express, заместитель редактора The Evening Standard, управляющий редактор Daily Express и, наконец, в 1959-м^lxi он, к своему облегчению, снова вернулся в более престижный The Evening Standard^lxii.

Должность редактора The Evening Standard была не только престижной, она была финансово выгодной. Винтуры купили просторный трехэтажный особняк в сельской местности. Когда Анна не ездила верхом и не играла в теннис, ей очень нравилось читать книги^lxiii, устроившись в кресле, обитом ситцем с типично английским рисунком из махровых роз.

Друзья и коллеги впоследствии восхищались тем, с какой жадностью Анна читает^lxiv. Летний отпуск семья проводила обычно на Средиземном море, в Испании или Италии^lxv.

Чарльз придерживался жесткого рабочего графика. Он вставал в 7 утра и в 8 уже был в офисе, где каждый день отвечал за выпуск по меньшей мере пяти различных тиражей каждого номера газеты^lxvi. Если новости приходили, когда его не было в офисе, Чарльз бросал все и мчался на работу, даже если семья отдыхала за городом. «В семье все знали, что он очень нас любит, но мы также знали и то, что он поглощен газетой. Он ни в коем случае не был отсутствующим отцом. С другой стороны, он показал нам всем, что такое рабочая этика и как важно любить то, чем ты занимаешься в жизни», – сказала Анна. Она была непосредственной свидетельницей отцовской страсти к работе, когда приходила к нему в офис, видела журналистов и то, как печатают газеты, чувствовала исходящий от печатных машин запах свежей типографской краски^lxvii.

«Всегда было ощущение дедлайна, – вспоминала Анна. – Возбуждение, вызванное новостями»^lxviii. Во время воскресного ланча чаще всего говорили о том, что пишут в газетах^lxix. «В нашем доме евангелием была газета», – сказала она^lxx.

Хотя Нони была близка со своими родителями и радовалась их обществу ^lxxi, Анна рассказывала, что ее отец «получил викторианское воспитание. Я не уверена, что его мать вообще разговаривала с ним»^lxxii. Нони и Чарльз хотели воспитывать детей на американский манер, что означало участие в их жизни. В британских семьях представителей свободных профессий дети часто ужинали отдельно от родителей. В доме Винтуров дети ужинали вместе с родителями и принимали участие в вечеринках, что открыло Анне доступ в профессиональный мир Чарльза^lxxiii. С раннего возраста гламурный и интеллектуальный круг, множество вечеринок были для Анны нормой. Если к ужину не приходили знаменитые журналисты, семья и без них вела за столом высокоинтеллектуальные беседы^lxxiv.

При Чарльзе влияние The Evening Standard доказало, что таблоид может быть одновременно популистским и изысканным, и это издание стало самой известной лондонской вечерней газетой. («На первой странице нужен обезглавленный труп, найденный у реки, – говорил Чарльз, – но внутри должна быть по крайней мере одна статья, которую не сможет пропустить постоянный заместитель министра финансов»^lxxv.) Он нанял иностранных корреспондентов и освещал политические события в либеральном духе, при этом уделяя столько же внимания искусству и культуре. Его главной целью было привлечь молодых читателей. На вопрос коллеги о секрете его успеха Чарльз ответил: «Я брал на работу молодых»^lxxvi. Он ценил вклад неопытных сотрудников и был известен тем, что мог войти в отдел новостей только для того, чтобы спросить молодого автора, какое фото выбрать для первой страницы^lxxvii. Неудивительно, что столько журналистов хотели на него работать.

Для редактора с Флит-стрит того времени Чарльз был необычайно внимателен к талантливым женщинам. «Это было начало второй волны феминизма, поэтому права женщин были в некоторой моде, но в реальности их не было», – сказала Селия Брейфилд, которая получила работу с четвертой попытки. Она обратила внимание на то, что в The Evening Standard, куда она пришла после Daily Mail, ей никто не свистел вслед, когда она проходила по редакции. Эта культура сдержанности могла быть только спущена сверху. Селия была фрилансером, когда забеременела, и Чарльз настоял на том, чтобы она получила такой же отпуск по беременности и родам, как и постоянный сотрудник, хотя технически она не имела права на такие привилегии. То, что женщинам платили меньше, было данностью, но Чарльз ценил их талант, в отличие от многих его коллег^lxxviii.

Хотя сотрудники поддерживали и уважали Чарльза, его ни в коем случае нельзя было назвать легким в общении человеком. Все знали, что его нельзя беспокоить, пока первый тираж не будет отпечатан утром^lxxix. В ежедневном общении он был спокойным, холодным и требовательным. Чарльзу постоянно приходилось принимать решения, и делать это быстро^lxxx.

Раз в год он приглашал всех сотрудников на ланч и приходил на него с блокнотом, чтобы сверяться со списком тем для разговора^lxxxi. Чарльз говорил так, как говорили представители британского высшего класса, и как будто ставил точку после каждого слова: «Теперь. Давайте. Обсудим. Вот что»^lxxxii. Исключением была его фирменная фраза, произносимая как одно слово, если кто-то допустил ошибку: «Радивсегосвятоговследующийразсделайвсеправильно!»^lxxxiii Когда авторы приходили в его огромный офис, чтобы показать набросок статьи, он усаживал их подальше от своего стола, подпирал лоб рукой и читал всю статью, не произнося ни слова, заставляя сотрудника нервничать и чувствовать себя максимально некомфортно. Сотрудники – мужчины средних лет, обращавшиеся к Чарльзу «сэр», съеживались от страха на ежедневных встречах, когда он рвал выпуски предыдущего дня и требовал сказать ему, почему одна статья резко обрывается, а другая похоронена. Когда он проходил мимо рабочих мест, рассказывала Брейфилд, «он был настолько пугающим, что люди пригибались к столам, как пшеница под ветром. Они съеживались за печатными машинками от исходящего от него ощущения власти»^lxxxiv. Сотрудники приходили в восторг, если под их статьей он оставлял одно лишь слово «великолепно»^lxxxv.

Но каким бы наводящим ужас ни был Чарльз, он вызывал уважение, и сотрудники хотели ему угодить. «Он завораживал, и мы все были очарованы им», – сказала Вэлери Гроув, писавшая для него^lxxxvi. Несмотря на то каким он выглядел в глазах других, Анна считала отца «сердечным и замечательным» и не понимала, почему на работе его прозвали «Ледяной Чарли». «Это не имело ничего общего с тем, каким человеком он был», – сказала она^lxxxvii. Впоследствии Анна вызывала у многих такое же ощущение.

Вне работы Чарльз не казался таким грозным, особенно на званых ужинах. Он любил сплетни, и достаточно часто история о знакомом вызывала у него неожиданно громкий и довольный смех. По вечерам они с Нони часто оставляли детей с няней^lxxxviii и уходили на вечеринки, в театр или в оперу. Чарльз считал, что появление в обществе было обязательной частью его работы.

Успешный редактор, полагал он, обязан «принимать больше приглашений, чем ему хочется, и знать больше людей, чем ему нравится»^lxxxix. В конце концов Нони стала выходить в свет реже, и Чарльз посещал мероприятия без нее^xc.

Хотя сотрудники считали успех Чарльза абсолютно заслуженным, поговаривали, что его карьера – это награда за его стоицизм, уровень военной дисциплины, который сотрудники называли «винтурианским»: сдержать поток слез, справиться с шоком и продолжать работать, как будто только что не случился самый страшный кошмар любого родителя. Сотрудники Чарльза впоследствии заметят такую же пуленепробиваемую дисциплину у его старшей дочери^xci.

И все же было бы ошибкой утверждать, что подход Анны к работе был исключительно результатом влияния ее отца. Шлезингер описывал Нони как «яркую, остроумную и критичную», «легко подмечавшую слабости других», отмечал ее цинизм как «форму самозащиты, потому что я считаю, что она была в высшей степени уязвимой». И все же он добавил: «С ней было очень весело, если вы не становились ее мишенью»^xcii. Друзья и коллеги Анны говорили о ней то же самое.

Глава 2
Вне рамок школьной формы

В шестидесятых годах все самое классное происходило в Лондоне. К тому времени, когда Анна стала подростком, тон в городе задавала молодежь, карточная система и уныние уступили место гедонизму, развлечениям и, разумеется, битломании. Анна жила в самом сердце веселья, в Сент-Джонс-Вуде, в Лондоне, где находилась штаб-квартира студии звукозаписи Abbey Road. «Невозможно было оставаться в стороне, не испытывать восторга и не чувствовать, что мир принадлежит молодым», – сказала Аннаⁱ.

В центре этой культурной трансформации находилась мода. В бутиках, появлявшихся всюду, наконец начали продавать одежду для женщин, не желавших носить сковывавшие движения юбки до середины икры и жакетыⁱⁱ. Ничто так явно не демонстрировало эти изменения, как мини-юбка. Даже самые ранние модели длиной на пару дюймов выше колен считались скандальными. После того как Мэри Куант начала продавать шокирующе короткие юбки – на 3 дюйма выше колен, – Daily Mail заявила, что «лучшие друзья девушки – это красивые колени»ⁱⁱⁱ.

Барбара Хуланики, по образованию модный иллюстратор, в 1964 году увидела огромный интерес к новому стилю, когда создала розовое хлопковое мини-платье в клетку, чтобы продавать эту модель за 25 шиллингов через газетные объявления. Она получила 17 000 заявок на платья, которые выпускались только в размерах S и M^iv. Хуланики открыла первый бутик^v, который назвала Biba, чтобы продавать еще больше своей доступной по цене одежды. Она создавала всего лишь 500 экземпляров каждой модели, и каждое субботнее утро девушки выстраивались в очередь у магазина, чтобы успеть купить, пока все не распродали^vi. Анне не хватало терпения стоять в очереди, но ей все же удалось попасть в бутик и купить желаемое^vii.

_________

Мода завораживала Анну, а вот школа ровно наоборот. Хотя она, по словам отца, «могла бы, вероятно, стать спринтером олимпийского масштаба»^viii, она делала только то, что хотела, поэтому не занималась бегом^ix.

В 1960 году она сдала экзамены в одну из лучших частных школ Лондона для девочек. «Queens College был заведением для таких девочек, как я и Анна, которые не хотели поступать в университет, но чьи родители об этом мечтали», – рассказала Эмма Сомс, подруга Анны, которая тоже училась в этой школе, но не одновременно с Анной^x. Школа отличалась высокими требованиями к учебе (Анна блистала в английском) и дисциплине. Ученицам не разрешалось болтать с подругами в коридоре, говорить, если к ним не обращались, задавать слишком много вопросов и носить любую часть одежды для тепла, если она не являлась частью формы. Температура в здании Queens College намеренно держалась низкой с целью поддержания дисциплины, и замерзающие ученицы регулярно падали в обморок во время утренней молитвы. Стейси Ли, подружившаяся с Анной, отморозила ноги. Вскоре Анна решила перейти в другую школу, явно не испытывая никаких сожалений об оставшихся там подругах. «Она просто продолжала идти вперед, – вспоминала Ли. – Она не зависела от людей и не привязывалась к ним»^xi.

В 1963 году Анна начала учиться в замечательном учебном заведении North London Collegiate School. Одноклассницы приняли ее не слишком тепло: почти все они учились вместе с первого класса и оказали ей настолько ледяной прием, что даже не помогли Анне сориентироваться в здании школы^xii.

Еще одной новенькой, столкнувшейся с теми же проблемами, была Вивьен Ласки. Ласки приехала в Лондон из Берлина^xiii, где ее отец Мелвин, уроженец Нью-Йорка, издавал влиятельный проамериканский журнал Encounter. Впоследствии выяснилось, что его финансировало ЦРУ. Вивьен сочла Анну сдержанной в истинно британском стиле.

Анна, как и ее отец, подчеркнуто четко выговаривала каждое слово^хiv. Ласки поняла: Анна хотела, чтобы на нее обратили внимание, но на ее собственных условиях. Она стояла как модель с модного разворота – спина округлена, плечи подняты, – демонстрируя определенную модную уверенность^xv.

Хотя Ласки стала ее подругой, Анна могла быть излишне резкой. Она отпускала при подруге безжалостные комментарии по поводу внешности других людей. Больше всего ей были ненавистны кудрявые от природы волосы и соученицы, которые, по заключению Анны, провели все детство в коричневой форме и поэтому не имели «ни малейшего представления о цвете или стиле»^xvi.

Но подобная критика не касалась семьи Анны. Ее отец каждый день ходил на работу в типичной для Флит-стрит униформе – белая рубашка с закатанными до локтей рукавами и галстук^xvii. Волосы ее сестры Норы не были такими идеально прямыми, как у Анны, и она не прилагала никаких усилий, чтобы это исправить^xviii. Мать Анны покупала одежду в магазине среднего ценового сегмента. Впоследствии, когда Анна начала работать, она купила матери темно-синюю юбку в Browns, дизайнерском магазине в Мэйфэйре. Нони узнала, что плохо сидевшая юбка обошлась в 100 фунтов, только когда пришла в магазин возвращать ее^xix.

_________

Бо́льшую часть дня Анна проводила в школьной форме, но следила за новинками и трендами, с жадностью читая книги, газеты (по субботам до восьми изданий), глянцевые и литературные журналы^xx. Анне особенно нравился журнал Seventeen, который ей присылала американская бабушка. На обложке всегда была изображена красивая девушка, зачастую с развевающимися на ветру волосами и в платье с графическим принтом или дерзком наряде. Заголовки на обложке касались моды и красоты, но внутри было намного больше информации, включая советы по питанию и интервью с тогдашним генеральным прокурором Робертом Ф. Кеннеди, которое у него взяли корреспонденты-подростки. «[Seventeen] был просто моей мечтой, – призналась Анна годы спустя. – Я не могла дождаться нового номера»^xxi.

Анне было недостаточно просто хорошо выглядеть, ей хотелось, чтобы ею восхищались как самой хорошо одетой девушкой в комнате^xxii. Для Анны это было самым важным, и в этом проявлялось противоречие. Жизнь дома обеспечивала ей элитный комфорт, а благодаря Чарльзу она получила определенную власть. Когда Анна стала подростком, куда бы она ни пошла в Лондоне, ее везде узнавали как дочь знаменитого главного редактора газеты Чарльза Винтура. Тем не менее за пределами дома она часто чувствовала себя невидимкой: одноклассницы игнорировали ее, а одинаковая для всех форма душила ее индивидуальность. И это касалось не только школьной формы, но и общего тоскливого впечатления, характерного для большинства одежды в Британии. Попытка выделиться была не просто тактикой для обеспечения мгновенной узнаваемости, а еще и подтверждением того, что человек может избежать бежевого и коричневого, и, в случае Анны, созданием основ стиля Винтур. В ее ритуалы красоты входили дрожжи в таблетках от Филипа Кингсли, а также приемы у трихолога, к которому обращался ее отец, чтобы не допустить потери волос (хотя ее волосы были великолепны от природы)^xxiii. Анна посещала дерматолога, хотя у нее была практически безупречная кожа. Она покупала дорогой крем от бренда Charles of the Ritz, чтобы справляться со случайными прыщами, хотя она никогда не использовала много декоративной косметики^xxiv. Когда Анна жила в Северном Лондоне, она посещала салон Vidal Sassoon, где была придумана стрижка боб, эмблема той эпохи^xxv. Анна коротко стригла прямые от природы волосы, оставляя челку длиной до ресниц. Главными были свежеподстриженные кончики волос и челка, что требовало частых визитов к парикмахеру. У Анны не было с этим проблем. Она регулярно посещала салон Leonard of Mayfair, куда перешли некоторые мастера Sassoon. Этот стиль стал ее фирменным, но не привлекал никакого внимания в Лондоне, где у многих девушек была такая стрижка.

Анна обычно не говорила прямо, что не согласна с выбором человека: что носить, что есть, как поступить. Но у нее была способность вызывать у людей ощущение, что им следует поступить определенным образом, то есть действовать так, как поступила бы она.

В то время модно было быть худыми.

«Нам хотелось быть такими же худыми, как Твигги, – вспоминала Ласки, – то есть по-настоящему тощими»^xxvi. В школе Анна и Ласки съедали лишь по одному яблоку. Анна пригласила Ласки к себе и приготовила свои любимые блюда, например чизкейк, но сама не съела ни кусочка. У Ласки появилось ощущение, что она поступает неправильно – это ощущение часто возникало у тех, кто был близок с Анной, – и что ей не следует отставать от Анны не столько ради внешнего вида, сколько ради одобрения Анны^xxvii. Когда образ вышел из моды в 1964 году, Анна стала следовать правилам «Диеты пьющего человека: Как потерять вес с минимальным усилием воли». Принцип питания заключался в одной фразе: «Каждый день ешьте меньше 60 граммов углеводов»^xxviii.

Анне нравилось приходить домой к Ласки и разговаривать с ее родителями. Мать Ласки – красивая, стройная бывшая балерина – носила дизайнерскую одежду и кормила девочек изысканными блюдами. «Нони знала об этой увлеченности Анны моей матерью, – вспоминала Ласки. – Они были полной противоположностью друг другу. Моя мать никогда не выходила из дома, не надев кутюрный костюм. Она носила многочисленные нити жемчуга. Она никогда не весила более 85 фунтов (38,5 кг)»^xxix.

Хотя Анна безжалостно судила других, жестче всего она относилась к самой себе. Однажды она купила дорогой наряд – розовую юбку и жакет с цветочным узором, – чтобы пойти к родственнице на свадьбу. Получив фотографии с торжества, Анна расстроилась. «Я никогда не обращала внимания на свои ноги», – сказала она. Потом Анна нашла сантиметр и проверила толщину коленей у себя и Ласки и пришла в ужас, когда колени подруги оказались стройнее. Она словно почувствовала себя навеки проклятой из-за крошечной разницы. Ласки утверждает, что вес Анны, судя по всему, не менялся с восемнадцати лет^xxx.

_________

Даже когда Анна освоилась в школе, круг ее подруг ограничивался Ласки^xxxi. В интервью Анна говорила, что в детстве была застенчивой^xxxii, но друзья расходятся во мнении, была ли она такой на самом деле. По крайней мере, они согласны в том, что она была молчаливой^xxxiii. Ласки не считала ее застенчивой. «Она не хотела быть частью существующей группы, – сказала Ласки. – Она хотела жить в собственной разреженной атмосфере». И добавила: «Анна не прилагала особых усилий, чтобы общаться с тем или другим, если в этом не было необходимости. Это придавало ей загадочности»^xxxiv.

_________

В подростковом возрасте Анны брак Нони и Чарльза дал трещину. Причиной, вероятно, были многочисленные интрижки Чарльза, но скорее всего непоправимый ущерб их отношениям нанесли последствия смерти Джеральда. Семейные ужины стали невероятно напряженными, гости боялись, что супруги начнут ссориться в их присутствии. По словам Мэри Кенни, работавшей в то время на Чарльза, их перебранка за ужином была очень резкой, и у нее сложилось четкое ощущение, что Чарльз и Нони на самом деле старались поставить друг друга в неловкое положение. «Находиться с ними рядом было просто ужасно», – сказала она^xxxv.

Но, по крайней мере, гостям нечасто приходилось быть свидетелями их испортившихся отношений. Анна же вынуждена была с этим жить. Ласки и Анна обожали своих отцов и пришли в ужас, поняв, что те неверны их матерям. Как могли их отцы, замечательные отцы, перед которыми они преклонялись, быть способными на измену?^xxxvi Более того, Анна увидела, что женщины, которые производят впечатление на ее любимого отца, не посвятили себя, к примеру, помощи беременным подросткам, а были выдающимися личностями в издательском деле, как и он сам^xxxvii.

Когда Анне было пятнадцать, Винтуры переехали в более просторный дом в Кенсингтоне, где она получила собственную квартиру с отдельным входом в цокольном этаже, совершенно изолированную от остального дома.

Одну длинную стену квартиры занимал забитый книгами белый книжный шкаф, который ее родители купили в трендовом магазине предметов интерьера Habitat. Просторная спальня была отделана полотном в голубую и белую полоску. Квартира не только стала святилищем личного вкуса Анны, но и избавляла ее от возможности слышать ссоры родителей^xxxviii.

_________

На втором году обучения в школе отсутствие у Анны интереса к учебе стало очевидным. Она брала уроки рисования у Пегги Ангус ^xxxix, знаменитой художницы, чьи работы выставлены в Национальной портретной галерее^xl. Это еще больше подогрело интерес Анны к искусству, который повлияет на нее как на молодого модного редактора и в конце концов поможет ей получить собеседование в Vogue. Но школьные предметы в большинстве своем наводили на нее скуку^xli. Время от времени они с Ласки подделывали записки от родителей, объяснявшие их отсутствие болезнью или необходимостью посетить врача, и отправлялись на Лестер-сквер за покупками. В общественном туалете они переодевались, снимая ненавистную школьную форму^xlii. В конце учебной недели Анна не могла дождаться, когда можно будет красиво одеться и пойти развлекаться. Они с Ласки ехали на метро домой, мылись, надевали вечерний наряд (обычно мини) и смотрели музыкальное шоу в прямом эфире Ready Steady Go! Слоганом шоу было: «Уикенд начинается здесь!»^xliii В 11 вечера подруги садились в такси и отправлялись в один из любимых клубов^xliv. Как Анна описывала в статье для школьного журнала, в клубе Garrison’s толпа молодых блондинок пыталась произвести впечатление на бизнесменов (скучно). В клубе Scotch of St. James было повеселее, но слишком много народа (некомфортно). В клубе Dolly’s, где «титулованные и богатые любезно болтают со знаменитыми и известными, а дебютантки и герцоги танцуют рядом с поп-звездами и их фанатами», были самые «необычные наряды» и «самые экстравагантные аксессуары… С одним или двумя парнями из „Битлз“ или „Стоунз“ и Кэти Макгоуэн [ведущая Ready Steady Go!] можно ли желать большего?»^xlv

Вышибалы не проверяли документы^xlvi, но Анна и Ласки не пытались напиться. Они пили коктейль Ширли Темпл или колу^xlvii и уходили через час или раньше^xlviii. Этого времени было достаточно, чтобы на других посмотреть и себя показать, а потом выспаться, чтобы на следующий день с утра пораньше быть в Biba. «Наши семьи доверяли нам. Мы не были неразборчивыми девушками. Мы не были без тормозов», – сказала Ласки^xlix. Что касается Анны, то для нее вечерние выходы никогда не предполагали безумств. Она ходила по клубам не ради всякого рода излишеств, а ради того, чтобы ее узнавали. Среди толпы модно одетых людей она училась.

Глава 3
Как наняли, так и уволили

Формальное обучение Анны закончилось, когда ей было 16 лет. Она бросила школу, не отучившись последний год²ⁱ. Университет был важной частью жизни ее родителей, но у нее не было никаких причин поступать в Оксфорд или Кембридж, раз она хотела работать в области моды. Поэтому она не считала нужным тратить еще год на обучение в школе North Londonⁱⁱ. Много лет спустя Анна сказала своему близкому другу, драматургу Дэвиду Хэйру: «Мне отчаянно хотелось выйти в мир и заняться делом»ⁱⁱⁱ. Она хотела работать^iv.

В те времена среди британских подростков не было ничего необычного в том, чтобы рано бросить школу. Некоторые девушки шли учиться в пансион благородных девиц, чтобы подготовиться к семейной жизни, или в школу секретарей^3v. Понятно, почему Нони и Чарльз были недовольны решением Анны. «Это был не столько снобизм, сколько ощущение Винтуров, что образование… было инструментом, который может в корне изменить вашу жизнь, – сказала Ласки. Но родители Анны приняли ее решение, насколько Ласки могла судить. – Они никогда напрямую не упрекали ее за это»^vi.

С другой стороны, братья и сестра Анны разделяли интерес родителей к политической и социальной тематике и выбрали престижные университеты. Анна чувствовала себя белой вороной в семье. «На фоне успехов в учебе моих братьев и сестры я ощущала себя неудачницей. Они были суперумными, и я сосредоточилась на том, чтобы стать декоративной. Большую часть времени я пряталась за своими волосами, а застенчивость вводила меня в ступор. В семье надо мной вечно смеялись. Они думали, что я в высшей степени легкомысленная.

Моя сестра обычно звонила и спрашивала: „Где Анна? Она в парикмахерской или в химчистке?”» «Это был не их мир», – позднее вспоминала Винтур^vii. Но хотя братья и сестра не понимали интереса Анны к моде, Чарльз в целом одобрял его. Мода была частью культуры, о которой писала The Evening Standard, поэтому ему приходилось за ней следить^viii. И ему не было безразлично, что мода так много значит для Анны, которая, по мнению многих, была его любимым ребенком^ix.

Чарльз отрицал, что подталкивал Анну к карьере в средствах массовой информации. «Анна говорила, что ее приводит в восторг то, чем я занимаюсь», – сказал он^x, но на самом деле дочь знала, что отец хочет, чтобы она занялась журналистикой^xi. Иногда он спрашивал Анну, читала ли она те или иные статьи и что она о них думает, как будто тренировал ее для будущих обязанностей^xii.

И все же Анна осторожничала и сомневалась. «Определенно, я выросла со знанием того, что мне бы хотелось заниматься издательским делом, – сказала она журналисту Джорджу Уэйну, – но выбрала глянцевые журналы, потому что они не были его миром»^xiii. После двадцати лет на руководящем посту в Vogue Анна сказала, что основное влияние на нее оказал Чарльз. «Думаю, отец действительно решил за меня, что я буду работать в моде. Не помню, какую анкету я должна была заполнить, возможно, это было какое-то разрешение и внизу была строчка „карьерные цели”. Я спросила: „Что мне делать, как это заполнить?“ И он сказал: „Что ж, напиши, что ты хочешь стать главным редактором Vogue”. Так была определена цель»^xiv.

Стремление Анны вспыхнуло словно спичка.

_________

Через несколько месяцев после того, как Анна закончила свое образование, умер ее дед, Ральф Бейкер. Он оставил состояние своей вдове, Анне Бейкер, а когда в сентябре 1970 года умерла и она^xv, трастовый фонд оценивался в 2,28 миллиона долларов. Нони, ее сестра и дети начали получать выплаты. Многие были целевыми, как, например, обучение Патрика в Гарварде и оплата прислуги для сестры Нони.

Анна, которой не требовались деньги на учебу, получала кругленькие суммы на неопределенные цели. За первые шесть лет ее карьеры в журнале она получила более 19 000 долларов, что по ценам 2021 года составило бы почти 119 000^xvi. Эти деньги не только позволили ей начать работать в плохо оплачиваемой издательской сфере, но и рисковать ради будущего успеха. Анна могла покупать красивые вещи, как, например, автомобиль Mini, в котором она разъезжала по Лондону^xvii. Но если Анна хотела всю жизнь носить дизайнерскую одежду и купаться в роскоши, деньги трастового фонда были только подспорьем. Обеспечить все это могла только карьера.

Разумеется, отец был в силах помочь ей в самом начале. Однажды Чарльз вызвал к себе в кабинет Барбару Григгс, модного редактора The Evening Standard.

– Хочу попросить тебя об услуге, – сказал он.

– Конечно, Чарльз. Чем я могу помочь? – ответила Барбара.

– Я буду тебе очень благодарен, если ты сводишь на ланч мою дочь Анну. Разумеется, я все оплачу. Думаю, она нацелилась на карьеру в моде. Может быть, ты смогла бы как-то ее направить.

Григгс пригласила Анну на ланч. На нее сразу произвело впечатление то, какой уверенной в себе, стильной и собранной была девушка. Анна была еще подростком, но с манерами, ухоженностью и целеустремленностью взрослого человека.

«Она хотела получить от меня кое-какую не слишком важную информацию. А вот в моих подсказках или советах, как построить карьеру, она совершенно не нуждалась», – сказала Григгс. Она пришла к выводу, что у сидящей перед ней девушки-подростка блестящее будущее в моде и что бы она ни задумала, она этого добьется^xviii.

Григгс позвонила Барбаре Хуланики и спросила, не могла бы Анна поработать у нее в бутике, чтобы набраться опыта.

Хуланики не была знакома с Чарльзом Винтуром, но знала, что его газета была невероятно влиятельной и выходила огромным тиражом. К тому же Григгс хорошо написала о бутике Biba в его газете. Разумеется, она возьмет на работу его дочь^xix.

_________

Как дочь Чарльза Винтура, Анна получила работу даже без предварительного собеседования. В каком-то смысле в этом не было ничего удивительного: работа в Biba не требовала никакой квалификации, нужно было только быть красивой и модной. В шестидесятых годах продавщицы модных бутиков входили в число лондонских it girls. Стильные и дерзкие, они появлялись на страницах газет и журналов и были настолько классными, насколько это было возможно. Но Анна не стала одной из них. «Она не отличалась особой красотой. Она была невзрачной и заурядной, не из тех девушек, которых мы обычно нанимали, если честно», – сказала Ким Уиллотт, помощник менеджера^xx. Анна, тихая и обходительная, была полной противоположностью продавщицам-экстравертам. «Уверена, что она была напугана», – сказала Хуланики^xxi. Персоналу велели обращаться с ней деликатно, так как она была дочерью влиятельного Чарльза Винтура, поэтому ей не поручали ничего сложного^xxii.

Обстановка в Biba напоминала то, что происходит за кулисами рок-концерта. Такие знаменитости, как Брижит Бардо и Барбра Стрейзанд, вместе с обычными покупательницами искали самые короткие юбки^xxiii. Если у бутика иногда и не стояла очередь, то отпечатки носов приходилось стирать с витрины каждый день. Хотя Хуланики обычно использовала продавщиц, чтобы они демонстрировали модели в каталогах Biba – их снимали знаменитые модные фотографы, такие как Хельмут Ньютон, – она никогда не просила об этом Анну, поскольку та казалась слишком зажатой^xxiv.

Частью реальности Biba были постоянные кражи, которых становилось все больше. Отсутствие системы охраны, плохое освещение и общие примерочные с большим количеством покупательниц облегчали воровство, и многие этим пользовались^xxv.

В 2002 году в интервью для Independent Александра Шульман, тогда главный редактор британского Vogue, вместе с журналисткой вспоминали воровство в Biba. И Шульман рассказала, что когда полиция пришла к ним в школу, чтобы поговорить об этом, они «все сидели и слушали в украденных в Biba шарфах»^xxvi.

Анна проработала в бутике всего две недели, когда Рози Янг, одна из менеджеров, получила приказ от вышестоящего начальства уволить ее, так как стало очевидным, что Анна тоже воровала одежду^xxvii. Воровство было настолько обычным делом, что она, должно быть, даже не задумалась об этом.

У Янг определенно не сложилось впечатление, что Анна расстроилась из-за увольнения^xviii, но теперь ей надо было найти другое занятие. Летом 1967 года, в надежде на получение прибыли от бутиков, Harrods открыл на четвертом этаже магазин Way In площадью 20 000 квадратных футов (1858 м ²). Темно-голубой интерьер, приглушенное освещение, полы в голубую и черную полоску^xxix, собственный диджей – магазин был похож на ночной клуб. Все продавщицы были одеты в белые мини-платья^xxx.

Атмосфера понравилась Анне, и она получила работу в торговом зале ^xxxi, где среди ее коллег были дебютантки и безработные актеры^xxxii. По мнению Ласки, Анна никогда не считала работу продавщицы ниже своего достоинства. Это не значит, что она была в восторге от того, что приходится начинать с самого низа. «Мы учились в North London и думали, что нам не придется тяжело работать в не самом престижном месте, что мы сразу попадем на вершину», – сказала Ласки^xxxiii. Но и работа с низов открывает новые возможности.

_________

Примерно в то время, когда Анна работала в Harrods, Ласки нашла место в Petticoat, еженедельном журнале для девочек-подростков, основанном Одри Слотер. Та уже успешно запустила журнал Honey, рассчитанный на чуть более взрослую аудиторию. Работа Ласки заключалась в том, чтобы арендовать одежду и аксессуары у дизайнеров и ритейлеров для модных съемок, а затем упаковывать их и отправлять обратно. Но в какой-то момент редакторам не хватило моделей. «Вивьен, займись этим, – велела ее начальница. – Приведи подругу». Ласки пригласила Анну.

Анна случайно оказалась свободной в тот день. Она предсказуемо не получила полного представления о работе модного редактора, но, вероятно, самым важным уроком стало понимание того, как много требуется усилий для проведения фотосессии^xxxiv.

Вместе с несколькими молодыми женщинами они позировали в розовых и серых мини-платьях и в туфлях, которые были им велики. Фото опубликовали на развороте. Это был дебют Анны Винтур в мире, которым она в конце концов будет править. Подруги выглядели так, словно забрались в шкаф взрослой женщины и, играя, переодевались в ее наряды^xxxv.

_________

Для человека, который впоследствии будет близко общаться с политическими тяжеловесами и иностранными лидерами, Анна не слишком интересовалась социальными беспорядками 1960-х годов. Она была одержима модой. Однажды у нее было свидание на большом марше против войны во Вьетнаме, собравшем 8000 человек, которые прошли полторы мили от Трафальгарской площади до Гросвенор-сквер. Но ее привлекал, скорее всего, не сам антивоенный протест: в тот день для молодых людей в Лондоне было круто побывать именно там, поэтому у Анны и возникло такое желание. Ее мучил только один вопрос – что надеть. Перемерив бесчисленное количество нарядов, она остановилась на чем-то кожаном^xxxvi.

В совместном интервью почти двадцать лет спустя Чарльз поддразнил дочь по поводу того дня. «Она провела два часа, решая, что надеть на демонстрацию. Потом я услышал, как она пронеслась по лестнице вниз, развернулась и бегом поднялась наверх. Я открыл дверь, и она спросила: „Папочка, я за Камбоджу или против?” Думаю, теперь все изменилось. Я практически уверен, что она в курсе, что в американской политике действуют две партии», – сказал он^xxxvii.

Анна, единственный аполитичный член семьи, могла воспринять комментарии отца как вызов. На протяжении всей карьеры она доказывала, что она лучший в мире модный редактор и серьезная политическая фигура.

После того как Анна возглавила Vogue, она настаивала на том, чтобы в каждом номере публиковались политические статьи^xxxviii. Она твердо верила, что если ее читатели обожают дорогую одежду, это не свидетельствует об их интеллектуальной ограниченности. По словам Анны, «если вам нравится надевать красивое платье от Carolina Herrera или джинсы от J Brand, а не базовые вещи из K Mart, то это не означает, что вы тупой»^xxxix. Ее отец помещал трупы без головы на первую страницу газеты, а статью о постоянном заместителе министра финансов внутри, и в Vogue Анна следовала собственной версии этой формулы^xl. Но на тот момент ее интересовали тренды, а не революция.

_________

Анна предприняла последнюю попытку получить формальное образование, когда записалась на модные курсы. Она почти не разговаривала с Ласки о занятиях, а в тех редких случаях, когда она это делала, было понятно, что ей там скучно. Во время одного из таких редких разговоров Анна объяснила, что один из предметов слишком напоминает химию, которую обе они не изучали в школе. «Мне это не слишком хорошо дается, – сказала она Ласки. – Мы тестировали ткани, и я подожгла образец»^xli.

Но курсы не были пустой тратой времени. Они дали Анне возможность исследовать модную сцену в Америке, чтобы написать работу о трендах ритейлеров в методах закупки. Она планировала посетить все крупные универмаги Нью-Йорка и хотела поехать в Даллас, чтобы побывать в Neiman Marcus. Это встревожило Нони, которая не хотела, чтобы дочь жила там одна. Анна много раз бывала в США, пока росла, но эти путешествия она совершала не в одиночестве. В апреле 1968 года, когда Анне было 18 лет, она отправилась в Нью-Йорк на несколько недель. Она остановилась у кузины Нони в ее квартире на Парк-авеню, в шаговой доступности от дорогих бутиков и ресторанов на Мэдисон-авеню^xlii.

Чарльз написал Шлезингеру, чтобы он присмотрел за Анной, и по настойчивой просьбе Анны попросил его показать ей ночную жизнь Нью-Йорка^xliii. Шлезингер – известный в Нью-Йорке человек, бывший специальный помощник президента Джона Ф. Кеннеди в начале шестидесятых годов, впоследствии ставший профессором городского университета Нью-Йорка, – был счастлив услужить и ввел Анну в гламурный социальный круг Манхэттена^xliv. Никто из них не знал, что через семь лет Анна решит навсегда обосноваться в Нью-Йорке.

_________

Шестидесятые годы заканчивались. У Анны начались отношения со Стивом Боброффом, модным фотографом. Семейные деньги позволили ему открыть собственную фотостудию и жить в просторном бывшем каретном сарае с плавательным бассейном^xlv.

Уже тогда ее тянуло к творческим людям, особенно успешным, но, насколько могла судить Ласки, Анна действительно была без ума от него. Эти отношения открыли для подруги совершенно новую Анну, которая наслаждалась взрослой жизнью у домашнего очага, обустройством общего жилого пространства и приглашением на ужин своих родителей^xlvi.

У Боброффа были связи, но был и талант. Сделанные им снимки появлялись в крупных журналах, таких как Queen, который писал о моде в свингующем Лондоне^xlvii. Анна и Стив вместе работали над стильной черно-белой серией фото для журнала Student, основанного будущим магнатом Ричардом Брэнсоном. Серия появилась в летнем выпуске журнала за 1969 год. На развороте на две страницы поместили фото Анны в связанном крючком мини-платье без рукавов. Она лежала на боку, как будто спала, прижав руки к груди. Еще на одном фото Анна в брючном костюме, а еще на одном она стоит на коленях, одетая в трикотажные шорты с высокой талией и треугольный топ в тон, открывающий живот. Короткий текст знакомит читателей с облегающими и простыми дизайнами этого сезона^xlviii.

Было и еще кое-что: Анна с фамилией Винтур появилась в выходных данных Student как «модный редактор и модель». Она больше никогда не будет моделью, но это стало началом ее карьеры редактора.

Глава 4
Анна Винтур, модный ассистент

И снова помогла фамилия Винтур.

Когда Анна пришла на собеседование в Harper’s Bazaarⁱ, журнал готовился к слиянию с Queen, чтобы стать Harpers & Queen. Сидя перед редактором Дженнифер Хокинг, бывшей модельюⁱⁱ, Анна намеренно преувеличила свой ограниченный опыт организации фотосъемокⁱⁱⁱ. Поняла это Хокинг или нет, значения не имело: ее боссу, Вилли Ландельсу, главному редактору и одновременно арт-директору, было все равно^iv.

Ландельс – художник, переехавший в Англию из родной Италии^v почти двумя десятилетиями ранее, – знал отца Анны. И, что более важно, он знал, что The Evening Standard – великолепная газета. Этого было достаточно, чтобы Ландельс предложил двадцатилетней Анне место ассистента в отделе моды^vi, отдав предпочтение ей, а не более квалифицированной претендентке^vii.

_________

После бесполезных курсов моды и работы в ритейле именно работа в Harper’s станет фундаментом для всей карьеры Анны. Здесь, наконец, было то, что она любила и делала хорошо. Это место позволило ей окунуться в волшебный мир ее отца.

Первым, что Ландельс заметил в Анне, была ее молчаливость, как у Чарльза. Она всегда пряталась за волосами и солнечными очками^viii. Очки, казавшиеся эксцентричным аксессуаром, на самом деле имели предназначение, не имевшее отношения к моде^ix. Отец Анны страдал от макулярной дегенерации^x, наследственного заболевания, при котором поражается желтое пятно в центре сетчатки, что приводит к проблемам со зрением^xi. Анна утверждала, что ее близорукость сочетается с острой чувствительностью к свету и поэтому ей требовались темные очки^xii. Но ее близкая подруга и многолетний редактор Vogue для Западного побережья Лайза Лав говорит, что Анне просто нравилось, как она выглядит в солнечных очках (которые она будет постоянно терять). Они определяли ее канонический образ и усиливали ауру загадочности.

Ласки вспомнила, что в школе Анна неохотно носила очки от близорукости, но она не помнит, чтобы она надевала солнечные очки. «Думаю, она стала делать это потому, что если на вас темные очки, люди не догадываются, что они с диоптриями», – сказала она^xiii.

И Анна, и ее отец были в восторге, когда девушку приняли на работу^xiv и в марте 1970 года она дебютировала в выходных данных журнала как ассистент отдела моды^xv. В этом случае фамилия не помогла ей выделиться, поскольку соседствовала с фамилиями герцогов и лордов, что было типично для лондонских дорогих модных журналов, в которых сотрудникам очень мало платили^xvi. Анна останется в журнале на пять лет, и это станет самым долгим сроком работы вне Condé Nast.

Так как у модных страниц был маленький бюджет и вели их всего три сотрудника, Анна никогда не чувствовала себя таким ассистентом, которые позже будут служить ей, – легко заменяемым подчиненным, который стерпит походы за кофе и сортировку чеков. «Я научилась выбирать одежду у брендов. Я научилась выбирать таланты. Я научилась сотрудничать. Я научилась делать макет. Я научилась писать заголовки. Меня с головой окунули в работу, о которой я, честно говоря, ничего не знала, – сказала она. – Нужно всему учиться, нужно делать все, нужно уметь выполнять несколько задач одновременно. Думаю, то, что вы не ограничены строго определенными обязанностями, дает вам преимущество. Я только приступила к работе редактора, как мне велели отправляться на съемку»^xvii.

Из всех должностей начального уровня, которые Анна могла занимать в моде или средствах информации, именно для такой работы она подходила лучше всего. Успех модной фотосессии зависит от вкуса, креативности и организации. В сотрудничестве с художественным отделом отбирают моделей, нанимают фотографа, выбирают место съемки. Редактор, который ходит на модные показы и в дизайнерские шоу-румы, чтобы быть в курсе последних коллекций, решает, какую одежду снимать и как это сделать.

Ассистент арендует одежду и аксессуары для съемки. Когда все это доставляют, он распаковывает вещи и выкладывает их так, чтобы редактор мог быстро просмотреть все и выбрать нужное.

Работа творческая, но тяжелая. Съемки планируют заранее, чтобы на месте не тратить время на принятие решений. У модели могут быть свои идеи по поводу позирования. Фотограф может по-своему представлять съемку. Но в конечном итоге редактор отвечает за то, чтобы вернуться в офис с серией фотографий, которые нужны боссу, поэтому редактор должен руководить процессом.

Анна перфекционист, и она не относилась к тем, кто забывает платья или теряет украшения. Она знала, как выбирать одежду. Она умела соединять таланты. Она никогда не меняла свое мнение, поэтому людям не приходилось гадать, что делать^xviii.

Ирония в том, что, в отличие от большинства людей, попадавших в орбиту Анны, Ландельсу не нравилось, как она одевалась. Он считал, что она одета слишком нарядно и продуманно. Но Ландельс предпочел не обращать на это внимания, поскольку ее работа – информирование публики о моде – не будет зависеть от ее собственного стиля^xix. Анна как будто согласилась с ним в интервью 1986 года, называя ошибкой то, что она раньше «шла в магазин и покупала наряд полностью – от Bill Gibb или Missoni: шляпу, гетры, юбку, все»^xx.

На Ландельса произвели впечатление съемки, которые она сделала с молодым иллюстратором Эриком Бауманом^xxi. Он пытался прорваться в фотографию, когда Анна, работавшая с сегментом нижнего белья, впервые наняла его в 1971 году, чтобы фотографировать купальники. «Анна держалась скорее в стороне», – вспоминал Бауман, который сделал успешную карьеру и работал для Vogue задолго до того, как туда пришла Анна^xxii. «Она умела находить одаренных людей», – сказал Ландельс^xxiii.

Работа не только избавляла Анну от самых унизительных аспектов позиции ассистентки, но и позволяла ей развивать редакторский взгляд.

В конце ноября 1971 года в развороте с подарками, которые сотрудники Harpers & Queen хотели получить к Рождеству, в полной мере проявилось стремление Анны сочетать высокое и низкое, которое станет ее фирменным стилем в Vogue. «Анну» изображала профессиональная модель, на которой были только бриллианты и длинная пушистая белая шуба, небрежно соскользнувшая с обнаженных плеч. Большая пиренейская овчарка (которую тогда можно было купить в магазине Harrods) лежала у ее ног. «Анна Винтур, ассистент отдела моды, 21 год, хотела бы в следующем году побывать в Санкт-Морице… в этой длинной шубе из песца, 1930 [фунтов] в Harrods», – гласит подпись под самой первой опубликованной работой Анны в качестве стилиста. Цена кольца с бриллиантом и украшения для волос была слишком высока, чтобы ее раскрывать, но соломенный стул от Biba стоил всего 29 фунтов^xxiv. Какими бы роскошными ни стали впоследствии жизнь и привычки Анны, она как будто никогда не забывала, что была одной из девушек, стоявших субботним утром в очереди в Biba, чтобы купить платье за несколько фунтов.

_________

Чарльз и Нони в личную жизнь Анны не вмешивались. Это не значит, что отец не замечал многочисленных бойфрендов дочери^xxv или того, что она относится к «необычайно привлекательным, но в высшей степени нестабильным» личностям^xxvi. Многие из мужчин, с которыми она ходила на свидания, были старше, многие были литераторами. Казалось, ее привлекали люди с жизненным опытом, интеллектом и амбициями^xxvii.

Когда отношения с Боброффом закончились, Анна вернулась в свою квартиру в цокольном этаже родительского дома^xxviii. Интерес Чарльза к личной жизни дочери усилился, когда появился Ричард Невилл.

Невилл, хиппи с гривой темных волос, приехал в Лондон в 1966 году из Сиднея, где он выпускал контркультурный журнал Oz. В дебютном номере опубликовали интервью с врачом, который делал аборты, и статью о поясах верности. К четвертому выпуску газетные киоски отказывались брать журнал на реализацию, а типографии отказывались его печатать.

Невилла дважды обвинили в непристойном поведении. Во второй раз он избежал тюрьмы, заплатив залог. Прочитав о «свингующем Лондоне» в журнале Time, Невилл решил переехать^xxix и публиковать Oz там.

Писатель Энтони Хейден-Гест представил Невилла Анне^xxx на вечеринке в 1969 году, когда ей было около 20 лет. Они продолжали сталкиваться на разных мероприятиях, и у них завязался роман. Они часто уходили в квартиру Анны в цокольном этаже после ужина с ее родителями^xxxi.

Невилл продолжал использовать Oz, чтобы привлекать внимание прессы неоднозначным и шокирующим контентом. На обложке номера, который редактировали приглашенные редакторы-подростки, были две обнаженные женщины. Это привело к очередному обвинению в непристойном поведении, а также в попытке нанести вред общественной морали, наказанием за что являлось тюремное заключение^xxxii.

В конце концов команду Oz признали невиновной в разложении общества^xxxiii. Проведя почти неделю в тюрьме, Невилл вышел, обжаловав приговор^xxxiv. Однажды Чарльз попросил Анну привести Невилла к ним домой. Много лет спустя она упомянула об этой встрече как о самом худшем свидании в своей жизни. «Беседа была в высшей степени некомфортной, но в конце отец сказал моему молодому человеку: „Я знаю, что вы интересуетесь политикой. Не хотели бы вы отправиться в Америку, чтобы освещать грядущие выборы?“ – вспоминала Анна. – Он, разумеется, невероятно удивился и сразу же ответил согласием. Он уехал на следующий же день, и я больше никогда его не видела. Так что мой отец был достаточно коварным»^xxxv.

_________

Клэр Хастингс стала помощницей Анны в Harpers & Queen в конце 1971 года, когда ту повысили до помощника модного редактора после ухода сотрудницы, занимавшей следующую ступеньку карьерной лестницы. Для Хастингс не стало помехой то, что с Анной было непросто разговаривать и она никогда не давала подробных объяснений, как действовать.

Клэр быстро училась и каким-то образом «завоевала» Анну. У нее появилось ощущение – хотя они никогда не обсуждали ее достижения, – что Анна заинтересована в ее успехе. «По тому, как она говорила или обращалась со мной или включала меня в разговор, я поняла, что не абсолютно безнадежна», – сказала Хастингс.

Анна, как считала Хастингс, производила впечатление во многих отношениях. Она очень бережно относилась к предметам одежды, взятым в аренду журналом. Все взятое следовало отослать обратно точно в таком же состоянии, в котором оно было доставлено, вплоть до оберточной бумаги, и передать тем, кто вещи отдавал. Производили впечатление и стиль Анны, и то, как она ухаживала за собой, – как будто она каждый день была звездой журнального разворота. Три раза в неделю ей укладывали волосы и подстригали челку, она носила одежду от модных дизайнеров, часть которой покупала сама, часть получала в подарок от лейблов, что было привычным делом для этой индустрии. Как и в самом журнале, в гардеробе Анны было много меха, который тогда не являлся табу. («Анна любила мех. У нее было очень много меха. У нас у всех было очень много меха», – вспоминала Хастингс.) Анна часто приносила лишние вещи другим молодым сотрудницам, но особенно щедрой она была с командой отдела моды. Однажды плавучий дом, в котором Хастингс жила со своим бойфрендом, загорелся. Сгорело все ее имущество. На следующий день Анна принесла на работу полный новый гардероб для нее.

Хастингс видела, как придирчиво Анна ко всему относится, от содержимого собственной сумочки до того, что она ест^xxxvi. Она никогда не ела много, но то, что она ела, должно было быть самым лучшим. Иногда она раз за разом возвращала стейк на кухню, пока ей не приносили идеальный стейк с кровью, и только тогда она съедала несколько кусочков^xxxvii. В течение некоторого времени она платила Хастингс за то, что та приносила ей йогурт, который сама делала дома, так как Анна считала его лучше тех, что продаются в магазине.

Было и еще кое-что в ее боссе, что производило впечатление на Хастингс, нечто такое, что не удавалось точно определить. Анна обладала способностью добиваться от людей желаемого взглядом или одной фразой.

«Даже тогда она могла контролировать всех собравшихся за ланчем. Если за столом сидели восемь человек, то каждый думал: „О, я выпью бокал вина“ – потому что в те дни все пили, – и „Я выкурю сигарету”. Но потом Анна говорила: „Мне только йогурт, пожалуйста”. Все начинали оглядываться и нервничать: „Боже, нам не следовало есть“, „Боже, нам не следовало пить”»^xxxviii.

А еще у Анны была насыщенная светская жизнь. В то время она не была знаменитой, но была привлекательной и интересной, ее окутывала аура таинственности. Кроме обычных деловых звонков, Анне каждый день поступали личные звонки от мужчин. Они были очарованы ею и хотели пригласить на свидание (среди них был и актер Теренс Стамп), но она перезванивала лишь некоторым. Иногда она просила Хастингс лгать и говорить, что ее нет в офисе.

Частью ее светской жизни были и посещения таких модных мест, как Tramp и Club Dell’Aretusa^xxxix. («Вы из числа избранных? – однажды задала вопрос The Evening Standard. – Это легко проверить: вас пустят в Dell’Aretusa?»^xl)

За ужином Анна молчала, ее лицо полускрыто волосами. Эмма Сомс работала специалистом по пиару в сфере моды, когда познакомилась и подружилась с Анной в начале семидесятых годов. «Власть Анны в те годы, когда она была модным ассистентом, заключалась в ее молчании», – сказала она^xli. В команду Анны входили светский колумнист Найджел Демпстер, почти на десять лет старше ее, с которым она встречалась (хотя позднее Анна это отрицала), и его друзья, журналисты Джон Брэдшоу и Энтони Хейден-Гест. Последний никогда не считал Анну застенчивой. Молчание Анны было сродни «молчанию Чеширского кота, – сказал он. – Вы понимали, что в ее голове много всего крутится. Просто она этим не делилась»^xlii.

«Я знаю, что пили много, – сказала Анна, которая никогда не любила алкоголь и пила исключительно белое вино, обычно не более половины бокала. – Но я всегда уходила первой. Утром мне надо было рано вставать и идти на работу. А они были фрилансерами и могли вставать позже»^xliii. К 23:30 она всегда была дома.

_________

В обязанности Анны входили поиски лучших фотографов, моделей и дизайнеров. Они нескончаемым потоком шли в офис Harpers & Queen на «смотрины». Маноло Бланик, дизайнер обуви, ставший особенно известным благодаря любви Кэрри Брэдшоу к его творениям в сериале «Секс в большом городе», был одним из них и одним из первых дизайнеров, получивших поддержку Анны. «Я помню этого безумца, который вошел и вывалил всю эту обувь со словами: „Вот моя новая коллекция, это моя новая коллекция”», – рассказала Хастингс.

Анна не утруждала себя любезностями, если портфолио фотографа ей не нравилось. Она никогда не говорила, что подумает, и не пыталась щадить чьи-то чувства. Она просто отводила взгляд в сторону, закрывала альбом и говорила: «Благодарю»^xliv.

Одним из фотографов, которые понравились Анне, был Джеймс Уэдж, самоучка, в прошлом шляпник. Он смог перейти к карьере фотографа благодаря тому, что Анна постоянно давала ему работу. Между ними начался роман^xlv, и они обсуждали не только съемки, но и цели на будущее. Анна откровенно говорила о своих амбициях, хотя занимала всего лишь должность младшего модного редактора. «Она по-настоящему хотела получить работу в американском Vogue», – сказал Уэдж.

Анна нарабатывала репутацию, и фотографы начали стремиться к сотрудничеству с ней в Harpers & Queen. Одним из них был Джим Ли, молодой талант, которому нравилась свобода съемок за пределами студии.

В то время Анна экспериментировала и предложила альтернативу тренду на романтику с размытым фокусом. Ли следовало сфотографировать одежду в морском стиле на серо-стальном боевом корабле, стоявшем на Темзе, который нравился Анне.

Ли решил, что это дурацкая идея, и ему было непросто ее осуществить, тем более что снимать на корабле сложно. Неудивительно, что получившиеся фото ему не понравились. Он настаивал на том, что их нельзя публиковать, и предложил Анне бесплатно сделать другие снимки.

«Сними еще раз, где хочешь и как хочешь. У меня нет возражений, – сказала Анна. – Я понимаю». Ли решил снимать одежду на Брайтон-Бич с теми же моделями, но без Анны. Новые фото ей понравились, и они были опубликованы^xlvi. Учитывая, что Анна тогда только начинала и обладала очень небольшой властью, она, возможно, почувствовала, что ей не по силам спорить с таким фотографом, как Ли, и следует позволить ему сделать так, как он считает нужным. Но этот подход она будет использовать не всегда.

Новая должность Анны предполагала, что она будет посещать модные показы. Для индустрии моды они представляют собой проходящие два раза в год собрания редакторов, стилистов, фотографов, моделей и дизайнеров – этого элитного стада, пришедшего на эксклюзивный водопой. Если гости и не знакомы между собой, они слышали друг о друге. Анна, всегда безупречно одетая, посещала показы с Хокинг, следуя за ней по пятам, как и положено помощнице.

Надо сказать, что в те времена средства массовой информации не интересовались ни редакторами, ни тем, как они одеты. Более того, у фотографов был лимит пленки и они не хотели тратить ее на зрителей. Но что-то в Анне привлекло Монти Коулса, газетного фотографа, на одном из показов от-кутюр.

Коулс никогда не видел, чтобы белокожая, миниатюрная, всегда прячущаяся за волосами Анна с кем-то разговаривала или кто-то обращался к ней. Но она странным образом притягивала, и он сделал несколько ее снимков, когда она проходила мимо, чтобы занять свое место в зале. Анна локтем прижимала к себе сумку, в которую мог поместиться альбом для набросков^xlvii. Она решила делать наброски понравившихся нарядов с подиума, хотя не умела как следует рисовать. Именно так топовые модные редакторы отмечали одежду, фотографии которой хотели бы получить^xlviii.

К началу 1970-х годов имя и фото Анны время от времени появлялись не только в журнале WWD, но также в газетах и глянцевых журналах в маленьких заметках о лондонских вечеринках. Это не сделало Анну знаменитостью, но ее имя было на слуху.

_________

В 1972 году Анна начала пятилетние отношения^lix с Джоном Брэдшоу, американским журналистом, который незадолго до этого развелся со своей первой женой. Друзья звали его только по фамилии. Это был бесшабашный, много пьющий любитель азартных игр на двенадцать лет старше Анны. Он переехал в Лондон из США и писал для Harpers & Queen, когда Анна там работала. «Таких людей, как Брэдшоу, немного, – сказала она. – Он выделялся. Он входил в комнату, и вся комната была его. Американец, живущий в Лондоне, – это был дополнительный штрих к его ауре. Полная противоположность английскому миру высших классов, который я знала, пока росла. Он был не слишком вежливым и не слишком заботливым, носил джинсы, у него была роскошная улыбка, и он просто был более открытым. И да, немного опасным. Он будоражил»^l. Они съехались, и, как с Боброффом, Анна красиво обставила новую квартиру^li.

Как и отец Анны, Брэдшоу был человеком, который мог много рассказать куда менее опытной Анне об издании журнала и задействовать свои связи, когда ей требовалась помощь. Что он, собственно, впоследствии и сделал.

_________

Работая с рынком нижнего белья, Анна часто сталкивалась с Лиз Тилберис, молодым редактором отдела нижнего белья британского Vogue. Много лет спустя Тилберис станет одной из самых главных конкуренток Анны. «Мы быстро признали друг в друге однополчан, солдат армии моды (хотя она всегда была одета лучше меня). Вместе сидели на скучных бизнес-ланчах и встречались в шоу-румах у стоек с бюстгальтерами Maidenform и фланелевыми халатами. Два амбициозных неофита, довольные тем, что могут составить друг другу компанию и поговорить, – написала Тилберис в мемуарах 1998 года. – Она была серьезной, но не без чувства юмора, решительной, но без коварства, явно такой же разочарованной, какой была я»^lii.

Анна действительно быстро устала от организации съемок и поняла, что не хочет «работать в поле», создавая контент, а хочет быть человеком в офисе, который принимает решения, как ее отец. «Я была ужасной на съемках. Я плохо справлялась и была так счастлива оставить это. Это было не мое, но помогло мне понять, что происходит на съемках и что нужно быть намного терпеливее, чем когда-либо была я», – сказала она^liii.

В 1974 году в Harpers & Queen открылась более высокая вакансия, когда Ландельс уволил Дженнифер Хокинг, чтобы отдать ее место человеку, умеющему писать статьи. Анна решила, что ей следует занять место Хокинг. В конце концов, к этому времени они с Хокинг вместе делали большие модные развороты, включая съемки для обложки. Помощница Анны, Клэр Хастингс, всегда считала, что это заслуженное повышение^liv.

Чтобы помочь дочери, Чарльз позвонил Ландельсу и попытался пролоббировать ее кандидатуру. Но на этот раз Ландельс оскорбился. «Я никогда не говорю вам, как управлять The Evening Standard, поэтому не говорите мне, как руководить моим журналом», – сказал он Чарльзу. Ландельса беспокоило, что молчание Анны, которое придавало ей такой вес в обществе, помешает ей общаться с другими сотрудниками. Задним числом Хастингс гадала, не считал ли Ландельс Анну угрозой для себя.

Место получила Мин Хогг⁴, писавшая статьи для журнала^lv. Анна получила утешительный приз: ее повысили до «заместителя модного редактора». («За пять лет я постепенно поднялась от помощника в отделе моды до заместителя модного редактора, что нельзя было назвать впечатляющим взлетом по карьерной лестнице», – позднее сказала она^lvi.)

Хогг резко отличалась от своей предшественницы Хокинг, продолжившей карьеру модели. Хогг была экспертом в области тканей и дизайна интерьеров. (Позднее она поможет начать издание солидного журнала The World Interiors, посвященного домашним интерьерам.) Хотя Ландельс оправдал это назначение, сказав, что ему нужен был автор на посту модного редактора, Анна и Хастингс не понимали, почему они вдруг стали обязаны отчитываться перед человеком, которого мода как будто не слишком интересовала.

Анну обошли, и она возненавидела Хогг, но открытая вражда была не в ее стиле. На протяжении всей карьеры она избегала и продолжает избегать конфронтации. Но скрывать свои чувства она не стала. «Мин довольно быстро поняла, что Анна не в восторге от ее работы, – сказала Хастингс. – Анна не собиралась оставаться в журнале и подчиняться той, которую считала менее достойной, чем она сама»^lvii.

Как вспоминает Майкл Ходжсон, который работал в художественном отделе и делал макет страниц Анны, Хогг тоже могла быть неуживчивой. «У них очень разные характеры. Анна была молодой и пробивной. Мин была старой и в определенной степени косной»^lviii. Это не способствовало взаимопониманию. Анна «могла быть ужасной по отношению к тем, кто ей не нравился»^lix, – сказала Хастингс. Однажды отношения между ними настолько испортились, что Ландельса вызвали на показы в Париже, которые Анна и Хогг посещали вместе, чтобы разрядить обстановку и, по его словам, «велеть Анне вести себя надлежащим образом»^lx.

Проработав несколько месяцев с Хогг, Анна поняла, что с нее хватит. Однажды она отвела Хастингс в сторону.

– Возмутительно, что меня не сделали модным редактором. Я увольняюсь. Ты остаешься? – спросила она.

– Хм, нет, – ответила Хастингс, лояльная своему боссу. Она осталась верна и уволилась в знак солидарности, хотя не имела ни малейшего представления о том, что она будет делать дальше^5lxi.

В тот момент у Анны не было конкретного плана относительно карьеры, но^lxii выбор у нее был больше, чем у большинства, так как благодаря матери у нее был американский паспорт. Она обратила свой взор на другой берег Атлантики и стала инициатором их с Брэдшоу переезда в Штаты.

Обдумав вариант с Сан-Франциско^lxiii, Анна выбрала Нью-Йорк, собираясь там остаться, если найдет работу. «Она считала Нью-Йорк центром вселенной», – воспоминает Эмма Сомс^lxiv. В четверг, 13 марта 1975 года, семья дала в ее честь прощальный обед в Лондоне. Чарльз поддержал решение дочери, но ему было грустно, что она уезжает так далеко^lxv.

Анна не будет скучать по Лондону, но она даже не представляла, как трудно ей будет работать в Нью-Йорке.

Глава 5
Новый старт в Нью-Йорке

Анне было 25 лет, когда она переехала в Нью-Йорк. Работы у нее не было. Она начала с фриланса, включая одно задание от американского Vogue. Звучало оно куда более впечатляюще, чем оказалось на самом деле.

Анну наняли, чтобы она осуществляла контроль за пересъемкой одного фото для ноябрьского номера 1975 года. Грейс Мирабелле, главному редактору Vogue, не понравились серьги, которые были на модели Рози Вела, поэтому она отправила целую команду на ту же самую песчаную дюну в Хэмптоне, чтобы сделать новый снимок.

Анна прибыла к месту сбора для 100-мильной поездки. Она, как всегда, выглядела шикарно и элегантно. В руках у нее была крошечная сумочка с другими серьгами. Когда фургон доехал до нужной дюны, все вышли, сделали фото, собрали оборудование и проехали 100 миль обратно. Совершенно неэффективная и напрасная трата денег, но Vogue мог себе позволить так работать. Это не могло не удивить Анну, работавшую до этого в лондонском журнале с маленьким бюджетом. И в результате фото так и не было опубликованоⁱ.

_________

Несмотря на то что ее отец назвал «достаточно депрессивным стартом» в качестве фрилансера, Анна наслаждалась новым городомⁱⁱ. Она и Брэдшоу въехали в квартиру в Верхнем Ист-Сайде и посещали модные места, такие как Maxwell’s Plum и джаз-клубы на 52-й улицеⁱⁱⁱ. Там никто не знал ее как дочь Чарльза Винтура и никогда ничего не говорил о ее отце. «Я чувствовала себя в некоторой изоляции, когда росла в Англии, не из-за семьи, а из-за классовости в культуре. Одна из реалий, которые мне нравятся здесь, это то, что дело не в том, к какому классу вы принадлежите, в какую школу ходили, чем занимаются ваши родители. В Нью-Йорке все откуда-то приехали, и это создает очень позитивную энергетику», – сказала Анна^iv. Но при этом много лет спустя она все же придавала слишком большое значение происхождению и образованию, когда нанимала сотрудников для Vogue^v.

После собеседования с Кэрри Донован, одной из топовых модных редакторов Америки, Анна получила работу в Harper’s Bazaar, у которого была та же материнская компания, что и у Harpers & Queen. В качестве младшего редактора съемок она должна была организовывать съемочный процесс и руководить им, но при этом она практически ничего не решала. Это был лучший после Vogue журнал, на который Анна могла работать в Нью-Йорке. Она будет получать знания, правда, ценой потери творческой свободы.

_________

«Неужели наняли не того человека?» – гадала Мишель Маццола, редактор специальных проектов Harper’s Bazaar, глядя на 26-летнюю Анну, нового младшего редактора на площадке^vi. Команда находилась на пятизвездочном курорте «Ямайка Инн» в Очо-Риос, чтобы сделать фото с супермоделью Шерил Тигс в купальниках и кафтанах для майского номера 1976 года. Мишель прилетела на курорт в отпуск вместе с мужем Тони Маццолой, главным редактором журнала.

Эта команда уже много раз работала вместе. Анна была новенькой, и она понравилась членам съемочной группы по той же самой причине, по которой начальство беспокоилось на ее счет: она не лезла в их работу^vii. Но все же Мишель была немного расстроена. Анну взяли в поездку, чтобы она уверенно руководила всей командой и фотосъемкой, а она держалась на заднем плане и молчала, как всегда делала на совещаниях в офисе^viii.

Это было необычно для американской модной индустрии, где экспрессивность и властность считались доказательством компетентности. Полли Меллен из Vogue плакала, если ей нравился снимок^ix. Глория Монкер из Harper’s Bazaar однажды швырнула туфлю в сотрудника и сказала: «Вы пытаетесь вызвать у меня приступ тошноты, принося эти кошмарные туфли?»^x

Анне пришлось серьезно приспосабливаться к работе в американском модном журнале. В Лондоне ее креативность и идеи имели значение в Harpers & Queen, но в Harper’s Bazaar ей нужно было сражаться с семейством Маццола, чтобы получить то же влияние на процесс съемок. Модный редактор при одобрении Тони решала, какую выбрать одежду. Редактор по кастингу и арт-директор выбирали моделей и фотографов. Ви`дению Анны как младшего редактора по фотосъемкам не было места на страницах Harper’s Bazaar. Эстетику журнала определял Маццола, а его концепция не отличалась высоким художественным уровнем или актуальностью с точки зрения моды. До этого он был главным редактором Town & Country. Анна и ее молодые коллеги считали, что журналу следует больше внимания уделять парижским подиумам, а не Парк-авеню^xi.

В первую очередь Маццолу интересовали финансы^xii. «Он всегда капитулировал перед финансистами из Hearst», – сказала Алида Морган, модный редактор, работавшая вместе с Анной. Ее семья, в отличие от семьи Анны, была против того, чтобы она работала за гроши. Маццола управлял расходами в ручном режиме, а они обычно очень быстро растут на фотосъемках. Он проверял все чеки и задавал вопросы по поводу такси и курьеров. Не всегда хватало денег на то, чтобы отправить ассистента редактора на съемки в далеких уголках. А съемки бывали изнурительными. В студии они могли продолжаться с 9:30 утра до 2–3 часов ночи^xiii. Тем временем в их главном конкуренте Vogue никакие расходы не считались чрезмерными, включая вызов всей команды на один день, чтобы переснять фото только из-за серег.

Хотя Тони одобрил^xiv кандидатуру Анны, сотрудники журнала считали, что она никогда ему по-настоящему не нравилась^xv. А вот им она нравилась. Возможно, Анна была молчаливой и закрытой, но она была милой и много работала. И потом, она была такой стильной! Каждый день Анна приходила на работу в элегантной европейской одежде – трикотаж от Missoni, костюмы с шортами от Kenzo и платья в цветочек от Sonya Rykiel^xvi – и выглядела нарядней всех. Венди Гудман, которую Донован наняла в качестве ассистента Анны и другого модного редактора, Джун Канаи, сказала, что никогда не видела Анну небрежно одетой. Она была с Анной на съемках в Хэмптоне, и ее поразили туфли на каблуках и кружевное платье от Sonia Rykiel, которое напомнило ей фильм «Эльвира Мадиган» о канатной плясунье, покинувшей семейный цирк в 1889 году^xvii. Анне нравилась одежда, которая открывала ее ноги, натренированные в студии балерины Лотты Берк, где та работала у балетного станка со всеми желающими^xviii. Когда одежда ей надоедала, Анна приносила ее в офис и отдавала сотрудницам журнала. Гудман однажды схватила рубашку от Sonia Rykiel, которая оказалась ей мала в проймах. «Я была в ней как дельфин Флиппер, – рассказала она. – Не могла даже руками пошевелить. Но я думала: „Плевать. Я буду носить рубашку Анны Винтур. Я ее надену”»^xix.

И был еще британский акцент Анны, вызывавший зависть у всех сотрудников. В то время в издательской индустрии Нью-Йорка бритты были редкостью, и изысканное произношение Анны затмевало даже ее гардероб в создании ауры шика^xx.

В редакции у Анны завязалась долгая дружба^xxi с ее первым американским боссом Кэрри Донован. Она пользовалась уважением как редактор и успела побывать редактором Vogue до того, как присоединилась к команде Тони^xxii. Донован была сильной личностью и носила акцентные аксессуары, которые это подчеркивали, включая тюрбаны, крупные круглые очки в черной оправе и золотые браслеты на обоих запястьях. Она была известна тем, что развивала молодые таланты, и в дальнейшем она будет поддерживать Анну в течение десятилетий.

«Анна – это воплощение человека моды, – сказала Донован и добавила: – Она может не тратить время на то, чтобы быть вежливой»^xxiii. В самом деле, когда Анна работала, она думала только о работе, а не о том, чтобы быть по-американски дружелюбной. Зазель Ловен, еще один модный редактор, сказала, что сосредоточенность Анны была особенной: «Она четко знала, чего хочет, и делала все так, как, с ее точки зрения, было лучше»^xxiv.

Работать становилось все труднее, поскольку супруги Маццола «были против новых моделей. Они были против новых фотографов. Они были против всего, что отличалось от тех страниц, которые они изначально делали в Town & Country», – сказала Морган. Модные редакторы раз за разом работали с одним и тем же фотографом, и это означало, что, в конце концов, они не знали, что еще с ним можно сделать^xxv. Жена Тони, Мишель, усугубляла ситуацию. Как редактор специальных проектов, она влияла на содержание модных страниц, но при этом одевалась небрежно^xxvi и явно не была человеком моды. Ее коллеги не смогли забыть свой ужас, когда она посещала показы от-кутюр в Париже в белой футболке^xxvii. Гудман полагала, что она одевалась так намеренно, а не по недомыслию. «Думаю, это был сознательный выбор, чтобы заявить всем: „Я не человек моды. Я серьезная работающая женщина… Мне есть чем заняться, вместо того чтобы беспокоиться о моде»^xxviii.

Анна обладала более тонким вкусом. Ей нравился Хиро, легендарный модный фотограф-сюрреалист, который определял новаторский характер Harper’s Bazaar при главном редакторе Нэнси Уайт десятилетием ранее. (Среди его запоминающихся образов – рыба в дорогих украшениях и стоящие модели, снятые сверху.)

К тому моменту, когда Анна пришла в журнал, времена Хиро давно миновали. На обложки номеров, над которыми работала Анна, помещали сильно обрезанные крупные планы моделей, и Тигс, любимица Маццолы, появилась более чем на половине из них. Маццола и его художественный отдел размещали текст поверх фото, чтобы представить рекламодателей, что, по мнению редакторов, разрушало презентацию и красоту одежды. Чтобы лучше контролировать результат своей работы над разворотами, Анна и Морган придумали уловку.

Когда приносили пленку, Анна встречалась с фотографами в вестибюле, чтобы отобрать снимки, которые им нравились больше всего. И только эти снимки она показывала супругам Маццола. Если они спрашивали, где остальное, Анна говорила: «Сожалею, больше ничего нет». Морган объяснила: «Поэтому им приходилось либо платить за пересъемку, либо принять то, что вы им дали». А так как бюджет был очень ограниченным, Анна часто добивалась того, чего хотела^xxix.

Гудман восхищалась рабочей этикой Анны. «Она не переживала из-за необходимости быть полностью сосредоточенной и иногда казалась резкой, даже грубой по отношению к людям, потому что у нее просто не было времени. Анна просто хотела делать то, что нужно, и точка, – сказала она. – В редакции люди кривляются, устраивают перерывы, сплетничают. Анна никогда не делала ничего подобного. Она была там не для веселья и игр, а для того, чтобы работать».

Но Анна и Тони так и не поладили. Как сказала коллега Мэрилин Киршнер, «Тони был боссом, но и Анна была лидером по характеру, и она не готова была просто выполнять приказы»^xxx. Когда Анна и Тони сталкивались и Тони кричал на нее, она никогда ему не отвечала. Анна по природе была неконфликтной, она вообще не спорила^xxxi. По словам Морган, это было частично связано с застенчивостью Анны, но также с ее позицией: «Иногда не стоит тратить силы на отпор, и я думаю, что она знала, что может пойти дальше. И она чертовски хорошо знала, что хочет руководить Vogue»^xxxii.

_________

В Нью-Йорке отношения у Брэдшоу и Анны складывались очень хорошо. Сумасшедшая работа в Harper’s Bazaar помогла Анне подружиться с небольшой группой модных редакторов, и иногда они вместе ходили ужинать со своими бойфрендами.

Им нравился Брэдшоу, он был дружелюбным и всегда поддерживал Анну. «Сделай это, Анна», – говорил он, когда у нее появлялась идея по поводу работы. Рядом с ней он сиял^xxxiii.

Брэдшоу время от времени заходил в редакцию, чтобы увидеться с Анной, которая сидела в маленькой шумной комнате вместе с Гудман, Морган и их коллегами. «Мы все были влюблены в него, он приходил в офис, и мы все с ним флиртовали», – вспоминала Гудман. Внимание было одной из причин, по которой он заходил, но была и другая причина. Брэдшоу был игрок, и Анна контролировала их финансы, поэтому он и заходил к ней за наличными. Гудман тогда думала: «О боже, она контролирует все»^xxxiv.

Весной 1976 года Брэдшоу пригласил Анну на одно из четырех шоу Боба Марли в театре «Бикон», билеты на которое были распроданы. Анна никогда не пропускала ничего классного, поэтому она пошла. На следующее утро Анна пришла на работу и рассказывала о концерте так, словно это было нечто сверхъестественное. «У меня такое чувство, словно я встретилась с Богом», – сказала она Морган, и для нее это была необычно высокая оценка^xxxv. (Эту историю впоследствии извратили, рассказывая, что Анна исчезла на две недели ради романа с Марли. Она позднее назвала эти слухи фейком и сказала, что никогда с ним не была знакома^xxxvi.)

Несмотря на то что они очень хорошо ладили, Брэдшоу часто бывал в отъезде, выполняя задания для журнала New York, где он был пишущим редактором. Тем временем Анну назначили работать с Джеймсом Муром, который делал фото для Harper’s Bazaar в его славные дни в шестидесятых годах. Анна начала работать с ним через несколько месяцев после своего прихода в журнал. Супругам Маццола понравилась их первая совместная съемка, поэтому Анну часто ставили с ним в пару. Это означало, что Анна долгие часы проводила в студии с Муром. Их рабочие отношения переросли в любовные и привели к расставанию с Брэдшоу^xxxvii. Примерно в то же время Анна встречалась с Кристофером Хитченсом, от которого, как она говорила, «была без ума»^xxxviii.

«Она умела очень ловко жонглировать отношениями», – сказала Гудман. Сама она встречалась с парнем, когда другой мужчина проявил к ней романтический интерес, и Гудман не знала, как быть. Анна рассмеялась и сказала: «Ты действительно не знаешь, как это делается, верно?»

«Она не издевалась надо мной, – объяснила Гудман. – Она просто такая: „О боже, Венди, я могла бы тебя кое-чему научить”. Но никогда этого не делала»^xxxix.

В конце концов отношения Анны и Мура тоже закончились, что серьезно повлияло на работу Анны.

_________

Маццола любил тематические номера, потому что они нравились рекламодателям. Январский номер был посвящен здоровью, февральский – «независимой женщине». Для мартовского номера Донован предложила следующее: «Давайте соберем всех красивых одиноких сотрудниц журнала и посвятим номер одиноким женщинам». Она собрала всех одиноких женщин в редакции и отправила их в студию позировать для группового фото Билла Кинга, одного из наиболее часто работавших с Harper’s Bazaar фотографов^xl.

Новоиспеченные модели в одинаковых черных футболках с длинными рукавами и с белым логотипом Harper’s Bazaar на груди пришли в возбуждение от того, что им сделают прическу и макияж. Все, но только не Анна. Она единственная надела жакет поверх футболки с логотипом. После долгих уговоров коллегам Анны все-таки удалось заразить ее своим настроением. Кинг включил большой вентилятор, и разлетевшиеся волосы открыли лицо Анны. Она широко улыбнулась, но сложила руки на груди. Лишь она одна намеренно закрыла логотип работодателя на финальной фотографии. Анна ясно дала понять, что она не зазывала для Harper’s Bazaar^xli.

В середине 1976-го трения между Анной и Тони достигли пика, хотя она не проработала в журнале и года. Ему не понравились фото, сделанные Джеймсом Муром, которые, как думала Морган, выглядели слишком сексуальными на вкус Тони^xlii.

Для Анны ситуация едва ли могла улучшиться. Журнал не обнаруживал никаких признаков того, что станет передовым и современным в области моды, как этого хотелось бы Анне. Бывший директор универмага Уильям Файн только что начал работу в Hearst в качестве директора издательства Harper’s Bazaar и еще двух изданий и намеревался исключить «моду» из своих журналов^xliii.

Донован, поддерживавшая Анну, ушла из журнала в универмаг Bloomingdale’s. Ее место заняла Эльза Кленч, ранее работавшая журналистом (много лет спустя она станет вести передачу «Стиль с Эльзой Кленч» на CNN). Кленч и Анна сразу не поладили. «Думаю, Эльза ненавидела Анну по всем возможным причинам. За то, что та была молода, за то, что была привлекательна, за то, что принадлежала к высшему классу, за то, в каких условиях она выросла, – за все», – сказала Морган. При Кленч у Анны не было никакой защиты от супругов Маццола.

Конец наступил после того, как Анну отправили в Париж на съемки вместе с Муром. Она вернулась с серией фотографий, на которых, как вспоминала Морган, волосы моделей были собраны в африканские косички вместо утвержденных волн в стиле Фары Фосетт. В наши дни это не приветствуется, но в то время прическа была вполне приемлема для белых моделей. (У Бо Дерек были такие белокурые косички в фильме 1979 года «10».) Модным редакторам, включая Анну, было практически невозможно убедить Тони снять для журнала цветных моделей. Как вспоминает Морган, супругам Маццола снимки не понравились именно своей сексуальностью. «Мы все считали, что это красиво, – сказала она. – Но для них это было чересчур. Они просто ничего не поняли. А это выглядело очень эротично и соблазнительно. Эротично не в вульгарном смысле, а как игра света и тени».

Тони пришел в ярость, когда увидел фото. Как он делал раньше, он вызвал Анну в свой кабинет, только на этот раз атмосфера была более зловещей. Когда Анна вернулась к себе в отдел, она тяжело опустилась на стул и сказала: «Вот и все». Тони ее уволил^xliv. «Она была очень расстроена», – сказала Гудман. Они с Морган повели ее через улицу в отель «Сент-Реджис», чтобы выпить в середине дня^xlv.

«Меня уволил главный редактор, который сказал мне, что я слишком „европейская“, – позднее говорила Анна. – В то время я не понимала, что он имеет в виду, но задним числом могу предположить смысл его претензий – я очень упрямая, мной невозможно руководить, и я совершенно игнорирую задачи редактора. В его глазах я не была профессионалом и не имела коммерческой ценности, – сказала она в интервью 1997 года, через девять лет после того, как стала главным редактором Vogue. – Вспоминая эту главу моей жизни, я нахожу самым любопытным то, что с тех пор мало что изменилось: талантливые, но полностью поглощенные собой молодые англичанки регулярно приходят ко мне, и с такой же регулярностью они склонны, как и я сама в прошлом, проявлять абсолютное равнодушие к читателям. С некоторым сожалением я понимаю и то, что позиция редактора, который меня уволил, стала мне ближе»^xlvi.

Много лет спустя Тони отрицал, что уволил Анну, и обвинял в этом Кэрри Донован, которая в то время даже не работала в журнале^xlvii. Возможно, он забыл детали. А возможно, ему было неловко, поскольку к тому времени Анна стала самым успешным модным редактором всех времен. Тони Маццола остался одним из тех, кто не смог этого предвидеть.

Глава 6
Журнал Viva

У Анны появилось ощущение, что Нью-Йорк сделал ее еще более амбициозной. Работа в журналах в Лондоне была спокойной, но в Штатах аудитория была шире, на кону стояло больше денег, и редакторы относились ко всему серьезнее. Анне нравилась такая атмосфера, так как она сама работала очень интенсивно. Но ее проба пера в столице модных средств массовой информации оказалась, по ее собственному признанию, «катастрофой»ⁱ. Снова ей не удалось поладить с менеджментом и продвинуться по карьерной лестнице. На своем первом рабочем месте в Нью-Йорке ей так и не удалось проявить себя.

А в Лондоне бурный брак ее родителей наконец завершился разводом. Чарльз считал, что с Нони становится все труднее жить вместе, хотя на протяжении всех 36 лет их отношений она мирилась с его изменами. Хотя разрыв был ожидаемым, Нони расстроилась, когда они наконец разошлись в декабре 1976 года. Чарльз попытался организовать для нее поддержку семьи и друзей и особенно радовался тому, что ее окружили вниманием детиⁱⁱ.

Если верить друзьямⁱⁱⁱ Анны, то она тяжело пережила развод родителей, и ситуация не стала легче от того, что примерно в то же время она потеряла работу. Но верная своей привычке не падать духом, она приняла это. Анна была близка с родителями, но видела, что им лучше порознь^iv.

59-летний Чарльз отправился прямиком в Айлингтон, в дом своей подружки Одри Слотер, редактора на десяток лет моложе его. Она была из тех женщин, которыми он восхищался. Слотер основала несколько журналов, включая Petticoat, для которого Анна поработала моделью много лет назад^v. Анне эта женщина не нравилась, но она знала, что ничего не может поделать с их отношениями^vi.

Пока Чарльз начинал новую жизнь с новой партнершей, Нони переехала в скромный собственный дом^vii. Она отказалась брать деньги у Чарльза и больше никогда не вышла замуж^viii.

_________

Журнал Viva, клон Penthouse для женщин, основал Боб Гуччионе, хвалившийся тем, что в его издании впервые «полностью показали клитор»^ix. Гуччионе считал себя не порнографом, а художником. У него не получилось зарабатывать на жизнь искусством, поэтому он решил скопировать формулу, использованную Хью Хефнером для Playboy. Penthouse принес Гуччионе миллионы долларов. Он приобрел особняк площадью 22 000 квадратных футов в центре Манхэттена^x с бассейном в подвальном помещении и основал компанию, которая будет издавать более 15 журналов.

Чтобы привлечь солидных рекламодателей ему нужен был правильный модный редактор.

Получилось, что Джон Брэдшоу идеально выбрал время позвонить Питеру Блоку, знакомому редактору из Penthouse, чтобы узнать, нет ли в Viva вакансии для Анны. Их роман закончился^xii, но они остались в хороших отношениях. Поэтому Брэдшоу, бывший на вершине своего успеха в Нью-Йорке, помог ей. Блок спросил Альму Мур, редактора Viva, не нужен ли ей сотрудник, который будет заниматься модой^xiii. Как оказалось, Мур только что рассталась со своим модным редактором и искала замену. Мужской обнаженки не было на страницах Viva уже шесть месяцев, но журнал так и не изменился к лучшему.

Как только Анна переступила порог кабинета Мур, чтобы пройти собеседование, она сразу понравилась редактору. Ей понравились и брюки-галифе, которые Анна надела на собеседование, и ее манера поведения. «Она была дерзкой. Она была смелой», – вспоминала Мур.

Мур поняла, что Анна, в отличие от многих других кандидатов, просмотрела номера журнала, и Альме понравилось, что у нее отличное чувство стиля. Мур провела свое расследование перед встречей с Анной и знала, что ту уволили из Harper’s Bazaar, и предположила, что это было связано с ее желанием руководить всем журналом, будучи младшим редактором.

Мур знала, что рискует, принимая Анну на работу. «Эта женщина знает, чего она хочет, и с ней будет трудно». Но все-таки она предложила Анне работу. Мур удивилась, когда Анна приняла предложение^6xiv.

«Мне нужна была работа, и в Viva мне предложили очень много свободы», – позднее сказала Анна^xv. И хотя работа в Viva станет для нее вызывающим неловкость этапом карьеры, предоставленная автономия позволит ей преуспеть.

Журнал Viva был своеобразным изданием и местом работы. Странность частично заключалась в том, что нужно было выпускать якобы феминистский журнал на деньги Penthouse. Несмотря на публикацию статей о серьезных женских проблемах, включая неадекватность американской судебной системы в отношении женщин, если речь шла об изнасиловании или домашнем насилии^xvi, журналу так и не удастся преодолеть стигму порнографического происхождения.

Другим труднообъяснимым для Анны аспектом было то, что ей пришлось работать на подружку Гуччионе Кэти Китон^xvii.

Он поставил Китон руководить журналом, хотя она не разбиралась ни в моде, ни в издательском деле^xviii. Это было отголоском структуры управления, с которой Анна столкнулась в Harper’s Bazaar. Китон хотела, чтобы Viva конкурировал с Vogue и Glamour^xix, но журнал все еще нельзя было продавать в супермаркетах и аптеках. В газетных киосках его место было на верхней полке рядом с порножурналами, не рассчитанными на целевую аудиторию, к которой обычно обращались глянцевые журналы^xx.

Бывшая танцовщица, белокурая длинноволосая Китон говорила негромко, сильно красилась и, как и ее бойфренд, носила рубашки расстегнутыми до пупа, чтобы демонстрировать грудь (у него волосатую, у нее – увеличенную, но обе увешанные украшениями). В число ее излюбленных аксессуаров входил и «головной убор кольчужного плетения, который словно достался ей от комедиантов „Монти Пайтон”⁷», – сказал Джо Брукс, много лет проработавший в художественном отделе Penthouse^xxi. У сотрудников сложилось впечатление, что Китон уважала модный вкус Анны, но, как и многие другие, боялась ее^xxii. Анна, определенно не хотевшая потерять и эту работу, сумела справиться с этим с помощью должной дозы уважения^xxiii.

Придя на работу в Viva, Анна первым делом обустроила свой офис, скудно оформленное и обставленное помещение с одним лишь рабочим столом, расположенное рядом с кабинетом Китон^xxiv. (Кэти приводила в редакцию двух родезийских риджбеков⁸, так что это не всегда было самое тихое место на этаже^xxv.) Анне, как и другим сотрудникам, выдали канцелярские принадлежности с логотипом Penthouse^xxvi. Она прикатила в кабинет стойку для одежды и в поисках идей начала покупать номера Elle, Vogue и итальянского Vogue по 20 долларов за номер^xxvii. Ей хотелось создать европейский образ, и здесь, в отличие от предыдущего места работы, ей это удалось, поскольку никто в Viva не занимался модой, а Альма Мур оставила ее в покое.

Свободный распорядок дня полностью устраивал Анну. Ее работа предполагала, что она будет уезжать из офиса на встречи и съемки, поэтому никто не интересовался, где она. В те дни, когда Анна приезжала в редакцию, она быстро проходила к своему столу^xxviii, клала на стол ноги в тяжелых ботинках и болтала по телефону, а длинная юбка в цветочек свисала вниз.

Ванда ДиБенедетто, сидевшая на ресепшн возле офиса Анны, сказала: «Она всегда была сама по себе. Никогда по-настоящему никого не слушала. Потому что она всегда была главной, так это было или нет»^xxix.

_________

Гуччионе редактировал все, от заголовков до подписей, как будет делать и Анна, когда станет главным редактором^xxx. Хотя в выходных данных Viva он значился как штатный фотограф и издатель, как владелец журнала, он полностью все контролировал, а его слово было решающим. Ему нравилось работать по ночам и спать днем, и он заставил своих сотрудников, включая Анну, подстраиваться под его график. Люди часто ждали по сорок минут в его особняке, чтобы увидеть его в 10 часов вечера^xxxi. Встречи проходили за огромным мраморным столом в его библиотеке. Его собственная свора родезийских риджбеков (семь штук) ела филе-миньон, словно это был собачий корм, рядом с полотнами Дега и Тулуз-Лотрека, сложенными в штабель на полу^xxxii.

Его сын, Боб Гуччионе-младший, допоздна сидел на совещаниях, посвященных журналу, вместе с отцом и Китон, которые хотели, чтобы когда-нибудь он начал управлять компанией. Боб-младший мог сказать, что его отец уважал Анну. «Она часто добивалась своего. Думаю, когда она говорила, что нам следует что-то сделать, он это делал», – сказал он^xxxiii. Гуччионе приходилось полагаться на Анну, поскольку, несмотря на большое количество денег, вкус он купить не мог (о чем свидетельствует колонна в его доме с вырезанным на ней его изображением^xxxiv). Хотя он не всегда был уверен в тех авангардных фото, которые приносила Анна, ее работа была, пожалуй, ближе всего к искусству в журнале, что он издавал.

При минимальном контроле Анна стала экспертом в манипулировании ситуациями в свою пользу. Чтобы получить одежду для съемок, она отправляла ассистента в дорогой бутик Diane B. на Манхэттене.

Чтобы гарантированно получить одежду, она велела ассистентке говорить, что наряды используют для фото на обложке, а о магазине напишут на первой странице журнала. Зачастую ни один наряд из 10 или 20 взятых в аренду не фотографировали, но это никогда не мешало Анне продолжать брать одежду напрокат. Возможно, она набралась смелости и стала менее осторожной, чем во времена работы редактором в Лондоне пятью годами ранее, поэтому возвращала брюки с испачканной кромкой штанин. Вполне вероятно, она носила их сама.

Анна понимала и то, как можно расположить к себе рекламодателей: нужно было сфотографировать предлагаемую ими одежду, и они купят одну или две страницы в журнале. Она знала о проблемах Viva с бюджетом, поэтому, если она сумеет заполучить больше рекламы моды, ее будут считать незаменимой. Это не только даст ей больше власти, но и поспособствует тому, чтобы ее взяли работать в такое место, как Vogue. Это не значило, что все сфотографированное точно атрибутировалось. Если предметы одежды обычно можно легко отличить друг от друга, то косметические средства даже современные редакторы часто приписывают своим рекламодателям, хотя они использовали другую продукцию. Именно это и делала Анна^xxxv.

Она пользовалась и тем, что у нее не было фиксированного бюджета. Вот что рассказала Мур: «Я не думала о деньгах, как, вероятно, не думала и она. Я понимала, что для успеха журнала нужно тратить деньги».

Поэтому Анна руководила своим отделом так, как делали это в большинстве модных журналов. Она платила курьерам, которые забирали и возвращали одежду, ездила на такси на встречи и обратно в редакцию. А если она чувствовала, что фото будут выглядеть лучше при съемках на тропическом пляже, она собирала команду и летела туда^xxxvi.

Одна съемка с особенно серьезными расходами прошла в Очо-Риос. Фотографом был Артур Элгорт, который останется фаворитом Анны в годы ее правления в Vogue.

Анна попыталась создать улучшенную версию неудавшейся съемки, которую она проводила для Harper’s Bazaar с Шерил Тигс примерно годом ранее. Перед Элгортом стояла задача соединить реальный пейзаж с дорогим стайлингом и разнообразной дизайнерской одеждой. Предсказуемо, это была собственная линейка одежды для тенниса Penthouse и Viva. Две женщины и мужчина позировали, сплетясь в страстных объятиях. На одном фото девушки пробирались к берегу сквозь пену прибоя, на другом одна из них изображала оргазм в белом кафтане под уличным душем. На вечернем фото они наслаждались напитками, сидя в купальниках и распахнутых банных халатах у бассейна. Еще на одном снимке в качестве статиста появился чернокожий капитан катера^xxxvii.

Мур, фанатка Анны, сочла снимки «нелепыми»^xxxviii. Лоск, обычно очевидный в историях Анны, отсутствовал. Не было ни плавного перехода от сцены к сцене, ни единства предметов одежды, ни ощущения того, что оказаться на месте девушки с фото – это круто.

Возможно, все случилось из-за того, что самой Анны на съемках не было. Она вместе с Китон отправилась на косметическую конференцию во Флориду. Частью ее работы было общение с брендами, чтобы попытаться привлечь рекламодателей. Но хотя Анна не руководила Элгортом, у нее возникли неприятности с Китон из-за расходов на недельную поездку. Расходы, в частности, выросли из-за стилиста-визажиста, которого наняла Анна. Женщина настаивала на том, чтобы питаться в номере, так как она не хотела есть перед другими членами команды. Из-за этого счет за обслуживание в номерах оказался огромным^xxxix. Анна обвинила свою ассистентку в непомерных расходах^xl.

После этого фамилия ассистентки больше не появлялась в выходных данных.

_________

Стефани Браш также начинала в Viva со скромной должности помощника редактора. В один из ее первых дней в офисе «в комнату вплыло странное создание», вспоминает она.

«О, это модный редактор. Это Анна», – сказала ей одна из коллег.

Анна часто приходила на работу, задрапированная в творения Ива Сен-Лорана, включая меховые шапки и прочие аксессуары. Браш выразилась так: «Она выглядела как какая-нибудь сибирская крестьянка». Анна была молчаливой, держалась особняком, избегала встречаться взглядом с людьми, когда проходила по коридорам, прячась за своими волосами^xli. И хотя Мур не нравилось, что Анна отказывается находиться в офисе и делать все то, что должны были делать другие сотрудники, она не давила на нее, поскольку Анна хорошо работала и делала все вовремя^xlii.

Браш вспоминала: «Было множество мелких деталей, которые говорили: „О, будь осторожна. Она не одна из нас, она особенная”. И я говорю это без всякого сарказма. У Анны был редкий дар, не знаю, как его назвать, но она могла сразу заставить людей поверить, что она особенная. Если бы вы сказали мне, что Анна родилась где-нибудь на стоянке грузовиков, я бы не удивилась, потому что она, возможно, просто придумала себя»^xliii.

Анне понравилась Браш^xliv, что было необычно, поскольку, по словам Мур, «она предпочитала общество мужчин»^xlv. Анна ходила в местный бар P.J.Clarke’s с коллегами-мужчинами. Она не снимала солнечные очки, даже если было темно, и сидела там, хихикая и обрывая обертку с кубиков сахара^xlvi. Но Анна начала приглашать Браш в свой кабинет поболтать, брала ее на вечеринки и познакомила со своими друзьями-британцами. Когда Браш отправилась в Лондон, Анна дала ей длинный список людей, которым можно было там позвонить, но Браш на это так и не решилась^xlvii.

Хотя Анна не разгуливала по редакции, она частенько стремительно проходила по коридорам до отдела Роуэна Джонсона^xlviii. Арт-директор Viva Джонсон имел репутацию таланта и кошмара редакции, а его злоупотребление алкоголем было очевидной и трагической проблемой. Однажды он покрасил из пульверизатора весь свой кабинет и все, что в нем находилось, в черный цвет: стены, письменный стол, карандаши, все, что лежало на виду, предварительно закрыв дверь. Но Китон его обожала и раз за разом оплачивала ему реабилитацию в клинике^xlix.

Союз с Джонсоном был хорошим шансом для Анны. Его уважали лучшие модные фотографы.

Даже если они боялись работать с Viva из-за ассоциации журнала с Гуччионе и Penthouse^l, они доверяли Джонсону, а заодно и малоизвестной Анне Винтур.

_________

За год работы в Viva Анна уволила как минимум двух ассистенток и наконец наняла Джорджию Ганн^li, тоже британку, которая будет верно служить ей долгие годы в трех журналах, в которых будет работать Анна. Ганн упорно трудилась и была дружелюбной с остальными сотрудниками. Когда бесплатная одежда и косметика скапливались в отделе моды, она организовывала их раздачу коллегам. Ганн «была очень милой. Когда вы заходили в офис [Анны], она была там, и вы начинали разговаривать с ней, потому что Анна ни с кем из нас на самом деле не разговаривала», – рассказала Патрисия Линден, редактировавшая статьи и писавшая тексты для некоторых модных разворотов Анны^lii.

Альме Мур очень нравилась Ганн, но не то, как с ней обращалась Анна. Она могла обвинить Ганн в том, что во время съемки или поездки что-то пошло не так. Мур не считала справедливым такое обращение с человеком, который всегда тебя прикрывает. Когда Анны не было в офисе, а Мур не знала, где она, именно Ганн находила оправдания, истинные или ложные. Ганн отправлялась на встречи и съемки, если Анны не было на месте или она не хотела ехать туда сама^liii. Коллеги предполагали, что на самом деле Ганн делала большую часть работы стилиста вместо Анны, но оставалась в тени. «Она всегда казалась верной сообщницей Анны, даже если у нее были претензии к своей начальнице из-за того, что та не признавала ее заслуг, – сказала ДиБенедетто. – Казалось, они хорошо ладили»^liv. В самом деле, насколько могли судить сотрудники, Ганн стала для Анны больше чем ассистенткой. Анна прислушивалась к ее мнению о фотографиях, и Ганн даже смогла подписать своим именем некоторые тексты. Она, со своей стороны, никогда на Анну не жаловалась^lv.

_________

Китон многое беспокоило в Анне, включая и то, как она проталкивала собственные модные идеи в журнал. Как молодой талант с растущей узнаваемостью в индустрии за пределами редакции, Анна резко возражала против идей Кэти. Та в свою очередь отправляла Анну на съемки сюжетов, не вызывавших у нее никакого энтузиазма, как, например, банальная идея запечатлеть преображение сотрудниц Viva^lvi. Но самые жаркие дебаты происходили не из-за курьеров, расходов на поездки или тем съемок, а из-за штатных моделей. Эти девушки за 176 долларов в неделю работали на все издания Гуччионе, позируя и для центральных разворотов, и для рекламы нижнего белья под брендом Penthouse. Китон хотела, чтобы они работали и для Viva.

Когда Кэти смотрела на штатных моделей, она видела сэкономленные деньги. Но когда на них смотрела Анна, она видела девушек, которые не были моделями высокой моды и поэтому не подходили для ее историй. Когда Китон попыталась уговорить ее провести кастинг штатных моделей, Анна просто ответила «нет» и вышла из кабинета оскорбленная. Глава департамента рекламы шутила с моделями: «Держитесь подальше от конца коридора, там Анна и Кэти ругаются из-за девушек». Но они сидели достаточно близко, чтобы слышать, как хлопает дверь каждый раз, когда Анна врывалась в кабинет Китон и выскакивала оттуда.

Работа с центральными разворотами «не отвечала ее амбициям», как сказала Шерил Риксон, одна из штатных моделей, до просмотра которой снизошла Анна. «Мы все знали, что она хочет стать модным редактором Vogue и ищет более крупные проекты».

Анне понравилась Риксон, потому что у нее был опыт модели на подиуме и она не выглядела неуместно рядом с манекенщицами из таких агентств, как Ford. Плюс у Шерил была рабочая этика, которую ожидала Анна: она приходила рано, задерживалась допоздна, работала во время ланча и выполняла инструкции.

К тому же она была тем редким человеком, который не боялся Анны. «Она никогда не бывала в хорошем настроении, и все приближались к ней на цыпочках. Она редко улыбалась, если это не был ехидный сарказм. Но я выросла в Австралии и привыкла к мрачным британцам», – сказала Риксон.

Когда Шерил встречалась с Анной, чтобы примерить одежду перед фотосъемкой, та всегда уже стояла возле длинного стола у стены, готовая провести примерку со скоростью конвейера. Все образы были спланированы заранее, и наряды висели на стойке, готовые к примерке. Риксон надевала то, что говорила Анна, и примерка проходила быстро, потому что Анна действовала решительно. Она никогда не говорила «великолепно смотрится» и не приходила в восторг от того, как выглядит Риксон в той или иной одежде. Риксон надевала наряд, Анна смотрела на нее, говорила «ОК» и отпускала модель. На съемочной площадке Анне незачем было подходить к Риксон. Иногда она даже не приезжала, присылала вместо себя ассистентку, поскольку все спланировала заранее^Ivii.

_________

Модные развороты, созданные Анной, обычно были одновременно содержательными и гламурными, рискованными и нежными. На ее страницах начал проявляться фирменный почерк. Там были сельские сцены, которые выглядели точно так же, как впоследствии развороты в Vogue. Модели позировали в траве или на старых фермах, с развевающимися волосами, в толстых свитерах и рядом с реквизитом (лук и стрела, скутер или только что пойманная мертвая рыба), который казался странным, если вы не вдумывались в его символическое значение^lviii.

Иногда фото были очень рискованными. В октябрьском номере 1977 года была представлена коллекция фотоиллюстраций Жан-Поля Гуда в духе садо-мазо. Этот уважаемый модный фотограф был известен стилизованными обложками музыкальных альбомов и музыкальных видео, которые он создавал с Грейс Джонс. В этой серии модель, одетая в детское платье и чепчик, стояла на четвереньках, а мужчина, стоявший над ней, кормил ее молоком из бутылочки. Жидкость образовывала на деревянном полу лужицу прямо под грудью модели.

Патрисия Линден сказала: «Все было с большим подтекстом. Никто ничего подобного не делал. Теперь это выглядит банально, но не тогда! Это был прорыв»^lix.

Когда Мур еще работала в Viva, у нее состоялась встреча с редакционным директором Condé Nast Александром Либерманом, одним из самых влиятельных людей в глянцевой индустрии, который годы спустя возьмет Анну на работу в Vogue. «Мне нравится Viva. Я заметил, что в выходных данных журнала есть англичанка», – сказал он, имея в виду Анну. Очевидно, что работа давала ей именно то, в чем она нуждалась, – Анна создавала себе имя^lx.

А теперь это стало важно как никогда. Анна проработала в Viva три года, практически половину жизни журнала, но издание так и не избавилось от своей порнографической репутации. «Было ясно, что журнал долго не протянет», – вспоминала Дебби Диктер, управляющий редактор^lxi. «Журнал терял столько денег, что они не знали, что делать. Единственное, чего им хотелось, это избавиться от Анны», – сказала Мур^lxii.

Но отпустить ее было непросто. Модные страницы от Анны были настоящим сокровищем с точки зрения размещения рекламы и придания журналу веса в мире нью-йоркских средств массовой информации. Редакторы Vogue и Harper’s Bazaar просматривали Viva только для того, чтобы видеть, что делает Анна. В результате Анна сохранила работу, потому что ее защищал тот же человек, который защищал Китон, – Боб Гуччионе.

В это время Вивьен Ласки тоже жила в Нью-Йорке. Однажды она спросила Анну, как она выносит работу с Гуччионе, раз он такой грубиян, как о нем многие говорят. «Она считала, что это даже интересно», – вспоминала Ласки^lxiii. «Анна на него не обижалась, – сказал Боб-младший. – Это было бы политически недальновидно»^lxiv.

В начале 1978 года Ганн отправилась на встречу со своим другом Майклом Зилха в отеле «Плаза» вместе с Анной. Зилха ухаживал за Ганн и попросил своего друга Майкла Эстебана, с которым он только что основал ZE Records, тоже прийти. Эстебан мгновенно увлекся Анной. На следующий день он пригласил ее на ланч. «Она сказала, что ни один мужчина в Нью-Йорке так не одевается, – вспоминал он. – Я воспринял это как комплимент».

У них начались отношения, и Анна пригласила Эстебана переехать в ее квартиру в городском особняке, которую она снимала на паях с приятелем, ресторатором Брайаном Макнелли. Тот, разумеется, выехал. Анне и Эстебану нравилось ходить вместе в рестораны, художественные галереи и музеи. Ходили они и на концерты артистов Эстебана, но «это было не ее»^lxv.

Она была много занята на работе. Несмотря на финансовые проблемы Viva, Анне удавалось снимать материал по всему миру – в Японии, на Ямайке, в Гваделупе и Пуэрто-Рико. Недостатки компании ее не смущали, в то время это была отличная должность для нее, поскольку она в ней нуждалась. Журналу так и не удалось собрать достаточно большую аудиторию, и ко второй половине 1978 года тираж Viva упал до половины тех 700 000 экземпляров, которые печатали в 1976 году. Китон винила в этом предубежденность владельцев газетных киосков, которые продолжали подальше прятать журнал, словно издание с непристойными картинками^lxvi.

В четверг 17 ноября 1978 года сотрудникам объявили, что со следующего дня журнал прекращает работу. Анна горько заплакала, слезы потекли по ее лицу. Линден была шокирована ее реакцией^lxvii. Отношение к работе без особого пиетета и частые отсутствия заставили коллег поверить, что Анна не дорожит своим местом. Дорогая одежда намекала на то, что она не нуждается в зарплате. Наверное, Анна оплакивала не журнал, а саму работу – гибкий график, первое место, которое она смогла превратить в свое королевство. И вот все это закончилось.

Но возможно, что реакцию Анны спровоцировало и то, о чем ее коллеги не знали, так как она никогда не обсуждала с ними личные дела. Всего лишь неделей раньше ее отец женился на своей подруге Одри Слотер и устроил званый ужин в честь этого события^lxviii.

Пройдет полтора года, прежде чем Анна снова найдет работу в журнале.

Глава 7
Переход в Savvy

После того как журнал Viva закрылся, Анна принялась развлекаться на пару с Эстебаном. Они путешествовали по миру, побывали и на юге Франции, и на Ямайке, и в Лондоне, но бо́льшую часть времени они провели вместе в Парижеⁱ. Там Анна сблизилась с Энн Макнэлли, балетной танцовщицей и моделью. Они познакомились, когда Анна еще была в Harpers & Queen и иногда работала с тогдашним бойфрендом Макнэлли, фотографом Андре Каррарой. «Это все равно что любовь к шоколаду. Я не могу это объяснить, – сказала Макнэлли. – Мы просто понравились друг другу». Однажды они пришли на премьеру Барышникова в одинаковых нарядах от Тьерри Мюглера – в тунике и легинсах, – но разных цветов. (Хотя это случалось не раз, когда они бывали в одном и том же месте, по словам Макнэлли, Анна никогда не делала из этого проблемыⁱⁱ.)

Для Анны тот период стал ее первым с подросткового возраста настоящим отдыхом от работы. Но, как вспоминал Эстебан, это не умерило ее амбиции. «Мы, французы, называем это reculer pour mieux sauter»⁹, что можно перевести как «стратегическое отступление»ⁱⁱⁱ.

Весной 1980 года Анна была готова вернуться в Нью-Йорк и на работу. Она нашла место в журнале Savvy^iv.

Вскоре после этого Анна и Эстебан разошлись, так как он не хотел жить в Нью-Йорке, но они остались друзьями^v. Тем временем в Нью-Йорк переехала Макнэлли, и их дружба с Анной только укрепилась. Вскоре после ее переезда они с Анной были на Лексингтон-авеню рядом с универмагом Bloomingdale’s. Они были одеты в шубы и туфли на высоких каблуках. Внезапно уличный грабитель вырвал у Анны сумку. С юности она сохранила талант спринтера и, невзирая на каблуки, бросилась за грабителем вдогонку и схватила свою сумку. «У парня не было шансов», – прокомментировала Макнэлли^vi.

Вскоре Анне предстояло проявить такую же прыть в карьере.

В начале 1980 года вышел первый номер журнала Savvy с заголовком на обложке: «журнал для женщин-руководителей».

«Другие журналы, такие как Cosmo, всегда говорили, что увлекаться мужчинами – это ОК. А мне хотелось раскрепостить женщин и сказать, что увлекаться работой – это ОК», – сказала его основательница и главный редактор Джудит Дэниелс, работавшая ранее в New York и The Village Voice. При рождении ее назвали Джуди, но, став взрослой, она начала называть себя Джудит, так как этот вариант казался ей более серьезным^vii. Тридцатилетней и нуждавшейся в работе Анне подумалось, что у них возникнет хороший тандем. Без долгих раздумий она согласилась на весьма скромную зарплату в 1000 долларов в неделю^viii.

Но взгляды на мир у Анны и Savvy не совпадали. Журнал был предназначен для женщин, которые на протяжении семидесятых годов боролись за то, чтобы получить руководящие роли в юридических фирмах и банках. Помимо амбиций у Анны не было с ними ничего общего. В отличие от целевой аудитории журнала, она работала в индустрии, где ее женственность считалась преимуществом, а не гандикапом¹⁰. Потребности юристов в моде сильно отличались от потребностей it girls, подобных Анне. На первых редакционных совещаниях сотрудники Savvy обсуждали, нужно ли вообще освещать моду и стоит ли размещать рекламу косметических брендов^ix. Запрет на освещение моды и рекламу косметики был неслыханным для женских журналов, которым нужны были эти деньги, чтобы выжить.

Дэниелс потратила много лет, чтобы запустить Savvy, и она знала, что не сможет позволить себе настолько оторваться от реальности. Женщин-руководителей с высоким доходом будет интересовать одежда, и это хорошо^x. Но все же Дэниелс чувствовала, что те модные истории, которые раньше создавала Анна, здесь не сработают.

Дэниелс хотела видеть «реальных людей» вместо моделей и практичную офисную одежду по разумным ценам вместо подиумных нарядов. Ей нужно было краткое пособие для стремящихся на руководящие посты женщин, читающих такие статьи, как «Что ваша визитка говорит о вас» и «Как выбрать самые перспективные акции компьютерных фирм»^xi.

Но Анна пришла в Savvy не для того, чтобы поддерживать миссию журнала по продвижению женщин на высоты корпоративной Америки. Ее задачей было продолжение собственной миссии. Ей нужно было заполнить свое портфолио историями, которые ей нравились и которые позволят ей получить следующее, лучшее место в Vogue или там, откуда она сможет попасть в Vogue. «Анна была очень целеустремленной, и она делала то, что хотела», – сказала Сьюзен Эдмистон, исполнительный редактор Savvy.

Дэниелс станет третьим боссом подряд, который захочет уволить Анну^xii.

_________

Анна начала работать в Savvy и стала столь же загадочной личностью в редакции, какой была в Viva.

Она взяла с собой Ганн в качестве ассистента, но было неясно, как Анне удавалось оплачивать ее работу. Она могла использовать деньги из крошечного журнального бюджета на моду или платить ей из собственного кармана^xiii.

Ганн взаимодействовала с другими сотрудниками, как делала это в Viva. Коллеги считали ее дружелюбной, а Анну недоступной. Они обе приходили и уходили, когда было нужно, и работали в задней комнате, куда нескончаемым потоком шли фотографы и модели, чтобы показать свои портфолио Анне^xiv. Она общалась в основном с Дэниелс, своим боссом, арт-директором Кэрол Дивайн Карсон и ее ассистентом Дэном Тейлором. Анна обожала Тейлора, одного из немногих мужчин в офисе, и называла его «тонким человеком», потому что он напоминал ей звезду одноименного фильма 1934 года Уильяма Пауэлла. Тейлор тоже занимался фотографией и хотел, чтобы страницы Анны выглядели красиво^xv.

Коллеги видели, что Анна много работает, хотя она обращалась к ним только в том случае, если ей что-то было нужно, например текст для ее истории.

В это время Анна переехала в лофт своего нового бойфренда, писателя Майкла Стоуна^xvi, в Верхнем Ист-Сайде. У него были деньги^xvii, и он был ровесником Анны. В новой квартире она поставила большой белый стол, и если не была в офисе, то по 18 часов работала за ним, хотя, судя по всему, немалую часть времени она проводила в поисках новой работы^xviii. В офисе она всегда выглядела эффектно в джинсах или брюках-бананах (это были 80-е годы), блузках от Liberty of London и солнечных очках. Люди гадали, почему Анна работает на Savvy практически бесплатно, возможно даже теряя деньги. Зачем этой очевидно талантливой, знающей себе цену европейке с собственной ассистенткой рассказывать о моде женщинам, чей день начинался с бежевых колготок и подплечников?

_________

У Savvy, как стартапа, бюджет был очень скромный. Это означало, что всем, включая Анну, нужно было сводить концы с концами. Анна сама возила стойку с одеждой по длинным коридорам и просила об одолжении, чтобы провести съемки^xix. Для одной фотосъемки на Ямайке она пригласила Энн Макнэлли в качестве модели. «Мы просто получали от нее фотографии. Она управляла всем. Я не была для нее арт-директором, она руководствовалась собственным ви`дением», – сказала Карсон, которой нравились страницы Анны, даже если Дэниелс или другие редакторы сомневались в них^xx.

Неудивительно, что расходы Анны, как и в Viva, были поводом для недовольства^xxi. Но, в отличие от Viva, в Savvy недовольство вызывал и ее креативный подход. В истории, которую она сделала для февральского номера 1981 года, участвовали шесть женщин-предпринимательниц, включая Норму Камали и дизайнера обуви Мод Фризон, которая появилась еще и на обложке.

Анна снимала их творения на модели, лицо которой было хорошо видно только на одном из семи снимков. На остальных фото девушку снимали со спины или с опущенной головой. На одном из снимков для обложки Анна закрыла лицо модели темно-розовой шляпой, и Дэниелс отказалась его публиковать^xxii.

Для следующей истории Анна сфотографировала Тину Чоу. Она была именно той деловой женщиной, которые нравились Анне, потому что Тина была частью мира моды – модель, дизайнер украшений и такая же it girl. Чоу вместе с ее сестрой Адель Лутц сняли в стильном китайском ресторане Mr. Chow, который принадлежал ее мужу. Она была одета в замшевый жакет за 650 долларов от Ron Leal, Адель была в кардигане за 300 долларов от Issey Miyake. Ги Ле Боб, модный фотограф, снимавший для Анны в Viva, сделал эти фотографии. Хотя его гонорар составил малую толику обычной его ставки и он считал эту съемку концептуально незамысловатой (то есть пустой тратой его времени), ему нравилось работать с Анной, которую он считал умнее, чем большинство тех, кто работал в моде. Плюс Ле Боб ничего не знал о самой моде, его больше интересовал свет, и он полностью доверял Анне в выборе одежды. «Анна была в высшей степени изысканной, у нее был красивый необычный акцент, и она знала, чего хочет», – сказал он. Ле Боб обратил внимание на кое-что еще: из человека, «чьим достоинством были знакомства» со знаменитостями, Анна превратилась в того, кто может их «создать»^xxiii.

_________

Хотя страницы Анны саму Анну вполне устраивали, они разочаровывали читательниц журнала. Они писали: «Я никогда не смогу найти деньги, чтобы это купить» или «Я не надену это и через миллион лет»^xxiv.

Дэниелс это настолько встревожило, что она задумалась о том, чтобы избавиться от Анны, и не только из-за ее предпочтений в моде, но и из-за того, что она делала что хотела, не считаясь с бюджетом и читателями. Однако с тем же пылом, который она привносила в свою креативную работу, Анна уговорила Дэниелс позволить ей остаться^11xxv.

Клэр Группо, ответственный редактор, сказала: «Это была хорошая работа для нее. Была ли она достаточно гламурной или достаточно престижной? Разумеется, нет. Поэтому она занималась ею ровно столько, сколько ей было нужно»^xxvi.

Оставшись в Savvy, Анна выиграла время. Она могла искать новое место, продолжая работать. В среду 18 марта 1981 года Анна зашла в редакцию Interview, журнала Энди Уорхола, чтобы показать редактору Бобу Колачелло идею, над которой она работала три месяца. «Он секунду смотрел на ее работу и сказал, что это полная дрянь. Она заплакала. А она такой крепкий орешек, что я даже представить не мог ее плачущей, – написал Уорхол в своих дневниках. – Но думаю, что это вышла наружу ее женственность»^12xxvii.

Однако, если Анна во что-то верила (даже если в тот момент она верила только в себя), ничто не могло помешать ей добиться своего. Она все еще пыталась доказать своей интеллектуальной и образованной семье, особенно отцу, что она чего-то стоит. Анна вышла из редакции Interview и отправилась на следующее собеседование.

Глава 8
В Vogue

Когда Лори Джонс впервые увидела Анну, та сидела на полу в редакции журнала New York. На голове у нее была шляпа, и она была настолько худощавой, что Джонс сначала приняла ее за мальчика. В то время Анна встречалась с Джоном Брэдшоу, одним из авторов журнала. Ему нужно было срочно сдать материал, а ей было негде его подождать.

Около пяти лет спустя, в начале 1981 года, когда Анна работала в Savvy, Джонс, управляющий редактор New York, пригласила Анну на собеседование на новую должность модного редактора.

Это была тяжелая работа. Редактору нужно было создавать модные истории вместе с командой, посещать показы, отбирать одежду, договариваться с фотографами, парикмахерами, моделями и визажистами, и делать все это практически в одиночку. К тому же истории должны были выходить в каждом еженедельном номере журнала и иметь культурную привязку к Нью-Йорку, а не просто демонстрировать трендовую одежду.

Джонс провела собеседование с сотрудниками из Vogue, но ни один из них не произвел на нее впечатление человека, способного справиться с работой. Она была в таком отчаянии, что позвонила в Лондон Грейс Коддингтон, ведущему модному редактору британского Vogue, которая уже стала легендой в бизнесе, но ее это предложение не заинтересовало. Потом один из авторов New York, Энтони Хейден-Гест, хроникер светской жизни Манхэттена, порекомендовал свою подругу Анну.

Она сразу же понравилась Джонс, которая сочла ее энергичной, преисполненной энтузиазма и явно сведущей в моде. Джонс попросила Анну прийти еще раз с идеями историй. Та ушла и вернулась с подготовленными макетами страниц, включая сделанные «Полароидом» фото одежды. Идеи были разнообразными, оригинальными и в высшей степени хорошо разработанными.

«Анна, это потрясающе, – сказала Джонс, когда увидела ее работу. – Мне нравится каждая из этих историй». Она сразу же отнесла макеты главному редактору Эду Коснеру, руководившему журналом около года. До этого он издавал Newsweek. «Эд, это удивительная женщина. Когда-нибудь мы все будем на нее работать», – сказала она ему. Коснер засмеялся и взял Анну на работуⁱ.

Работа Анны в New York положила конец череде нестабильных заработков в Америке, и она наконец получила звездный статус, к которому стремилась.

Анна вновь выглядела эксцентрично-гламурной на фоне других журналистов редакции. Тогда она носила в основном одежду японских дизайнеров и приходила на работу в нарядах от Kenzo, которые обычно у нее были в двух разных цветах. Своей коллеге она объяснила это так: «Я не могу устоять, просто не могу устоять»ⁱⁱ. Стрижка боб закрывала ее лицо, одежда висела в несколько слоев на тонкой фигуреⁱⁱⁱ. Она каждый день носила туфли на высоких каблуках от Suzanne Bennis/Warren Edwards, и это ее не беспокоило, поскольку, по ее словам, «от парадной двери до лимузина не так далеко»^iv.

Анна поставила в офисе собственный большой белый стол Parsons вместо обычного дешевого рабочего стола, которыми довольствовались все остальные. («Я предпочитаю рассматривать одежду и аксессуары на большой белой поверхности», – сказала она^v.) Также она привезла стойку для одежды^vi и шикарный шезлонг с амортизирующей спинкой^vii. Она попросила установить в ее кабинете белые доски, чтобы прикреплять к ним фотографии. Анна создала идеальное святилище^viii, отличающееся от всей остальной редакции, заваленной газетами^ix, несмотря на то что работала в помещении с крошечным шкафом для одежды, которую брала в аренду^x.

Хотя Анна стремилась к тому, чтобы жить той жизнью, которую она демонстрировала в съемках, на самом деле она жила жизнью руководителя, которым планировала стать. Несмотря на неудачу с Savvy, Анну мотивировал подъем по карьерной лестнице. Теперь она была одним из топовых модных редакторов в Нью-Йорке – изящной, красивой и утонченной, – но при этом вела себя как генерал армии или исполнительный директор.

Коллеги описывали ее как «деловитую» или «профессиональную», хотя и не особенно приветливую^xi.

Сотрудники New York были командой друзей, которые много работали, но при этом любили и выпить вместе, и подурачиться. Анна так до конца и не стала своей в коллективе, но подружилась с редактором отдела мужской моды Генри Постом. Когда он слег со СПИДом, Анна навещала его в больнице и массировала ему ступни^xii. Еще одним другом Анны среди коллег был Хейден-Гест, но их отношения сошли на нет вскоре после того, как он помог Анне получить работу. Он сказал: «Я не считаю ее эгоисткой или чем-то подобным, думаю, это просто такой характер. Она не оглядываясь идет дальше»^xiii.

Хотя многие, возможно, считали ее неприступной, Анна чувствовала себя отверженной только потому, что была модным редактором. «В журнале New York в то время были невысокого мнения о моде, поэтому я в основном работала в дамской комнате», – сказала она^xiv. И все же, как это уже бывало раньше и как будет потом, Анна не шла навстречу коллегам, чтобы установить дружеские отношения, которые помогли бы ей смягчить ощущение остракизма. Шутки, задуманные как веселые, воспринимались ею как обидные. Иногда она собирала волосы в крошечный пучок на макушке в стиле самураев, скрепляя его резинкой^xv. Первый раз, когда сотрудники это заметили, они один за другим стали делать такую же прическу, даже мужчины, у которых практически не осталось волос. Когда Анна оглядела комнату и увидела, что происходит, она расплакалась и вышла^xvi.

Шутки на ее счет, вероятно, еще больше лишали ее желания общаться. Как-то раз Анна попросила Нэнси Маккеон, старшего редактора, которая работала в New York над служебными страницами, сопровождать ее на встречу с редактором в книжном издательстве Clarkson Potter. Анна хотела выпустить историю об интерьерах, над которой она работала, в формате отдельной книги. По дороге в издательство Анна молчала.

– Тебе не хочется поболтать? – спросила Маккеон.

– Я болтаю только с друзьями, – ответила Анна, обрывая на этом разговор^xvii.

Ее ближайшими друзьями были европейцы-экспаты, такие как Энн Макнэлли и Джоан Джулиет Бак, британские журналисты Галли Уэллс и ее муж Питер Фоджес^xviii. Она оставалась дружна с Эммой Сомс, приехавшей в Нью-Йорк с женихом примерно в то же время, когда Анна начала работать в New York. Однажды они пошли ужинать в ресторан. Жених рано ушел. После его ухода Анна повернулась к Эмме и сказала: «Ты не можешь выйти замуж за этого мужчину».

«О, Анна, я знаю», – ответила Сомс, у которой тоже были сомнения на этот счет. Она сделала какое-то неловкое движение, и бокал с красным вином упал на стол, забрызгав белую блузку Анны от Yves Saint Laurent. По словам Сомс, «она ничего не сказала по поводу блузки и оказалась права насчет мужчины»^xix.

_________

Журнал New York пользовался уважением и был известен такими материалами, как статья 1976 года, ставшая основой для фильма «Лихорадка субботнего вечера». Как и The Evening Standard при Чарльзе, это издание охотно читали журналисты, и многие из них хотели бы там работать. Но рекламодатели, связанные с модой, шли к конкуренту The New York Times Magazine, где модным редактором была Кэрри Донован, бывший босс Анны. Задачей Анны было изменить ситуацию^xx. Она убедила Коснера, что для ее историй следует приглашать только лучших фотографов и моделей, чтобы журнал вошел в число лидеров и, следовательно, стал более модным. Это была самая большая статья расходов журнала, но, в отличие от предыдущих боссов Анны, Коснер, бредивший тем, чтобы New York воспринимали как элитное издание, пошел на это^xxi. Но и он все же однажды пожаловался Хейден-Гесту, что Анна предпочитает фотографов, которых он находил странными^xxii.

«Он высоко ценил ее, – сказала Патрисия Брэдбери, заместитель арт-директора. – Думаю, он обожал ее, потому что она была красивой и очаровательной. Мне кажется, он был в нее немного влюблен. Все были ею увлечены, включая меня».

Коснер сразу начал считать Анну очень талантливой и сделал все для ее успеха, хотя, казалось, он бросает вызов собственной логике. Брэдбери присутствовала на встречах, когда Анна бомбардировала своими идеями Коснера. «Она готовилась. Она приходила с тем, что нелегко было отклонить», – сказала она^xxiii. Анне очень хотелось использовать в модных съемках зарождающийся арт-потенциал деловой части Нью-Йорка. Она обратилась к Майклу Будро, работавшему в Музее современного искусства и галерее Grey Art, чтобы он помог ей определиться, с какими художниками стоит работать. «Она не хотела, чтобы в студии были просто модели, – сказал Будро. – Она хотела сделать что-то другое»^xxiv.

Над своей первой историей для New York Анна работала с Ле Бобом. Они снимали летние платья с Энди Макдауэлл и еще одной моделью. Ле Боб хотел, чтобы они выглядели так, будто находятся на крыше нью-йоркского дома жарким вечером, а Эмпайр-стейт-билдинг как будто «танцует» позади них на фоне темно-синего ночного неба. Достигнуть такого эффекта в то время было трудно, так как невозможно было изменить вид готового снимка. Ле Боб нашел здание, с крыши которого открывался вид на Эмпайр-стейт-билдинг. С помощью деревянных полок он создал наклонную платформу, на которой предстояло позировать моделям. Повернув камеру в соответствии с углом наклона платформы, он получил желаемый результат: здания на заднем плане наклонились^xxv. Анна усадила на платформу Макдауэлл в ярком шезлонге за 1750 долларов. Снимки опубликовали под заголовком «Ночная жара»^xxvi.

Хотя они часто работали вместе, Ле Боб не чувствовал, что они хорошо ладят. На съемках Анна была «словно ястреб, словно хищная птица, – вспоминал он. – Она подмечала все детали и могла в любой момент решительно и авторитетно вмешаться».

Ему это не всегда нравилось. На площадке царило «вечное несогласие», – сказал он. Атмосферу разряжала Джорджия Ганн. Она снова стала работать с Анной после того, как Мелани Скржек, первая ассистентка, которую та наняла, ушла, не проработав и года.

Помогал миролюбивый характер Ганн и то, что она «хотела, чтобы все было хорошо, – сказал Ле Боб. – Мы с Анной никогда не пытались угодить друг другу».

Но Ле Боб был готов мириться с их сложными отношениями на площадке. Ему нравилось снимать для Анны, потому что это было намного лучше, чем снимать для других редакторов. Когда Ле Боб работал для Vogue, не было никаких гарантий, что его фото опубликуют. Анна же его время напрасно не тратила, и было видно, что ей очень не нравится, когда кто-то тратит зря ее время^xxvii.

Коснер понимал, что если журнал стремится стать элитным изданием, необходимо время от времени погружать читателей в атмосферу безудержной роскоши. В четвертом по счету номере, над которым работала Анна, она сделала разворот с мехами, включая шубу из соболя за 20 000 долларов и шубу из бобра за 8000 долларов^xxviii. В одном из номеров 1982 года она сделала разворот с багажом из сафьяна. «Цены варьируются от 750 долларов за несессер до 9000 за пароходный кофр», – гласила подпись^xxix. Редактор Нэнси Маккеон считала, что кофр красивый, но слишком дорогой, чтобы журнал New York мог рекомендовать его в качестве багажа. А в следующем за багажом обозрении десертов Коснера беспокоил покрытый шоколадом пирог от Sylvia Weinstock, стоивший 600 долларов. Он вызывал сотрудников к себе в офис одного за другим, включая Маккеон, не имевшую к этой истории никакого отношения, и спрашивал, каким образом пирог за 600 долларов оказался на страницах журнала.

– Тебе не кажется это странным? Почему ты не обратила на это мое внимание? – спросил он.

– Но, Эд, ты же согласен на кофр за 9000 долларов, – сказала Маккеон.

– Ну, это другое – ответил Коснер. – Это не еда^xxx.

_________

Какой бы толстой ни была кожа у Анны, а она определенно нарастила ее, чтобы выжить в мире глянца, у нее все же были чувства, и в редких случаях она их проявляла. В пятницу вечером Анна задержалась в офисе с фоторедактором Джорданом Скэпсом, фанатично любившим оперу и руководившим созданием обложек журнала, чтобы встретиться с фотографом Оливьеро Тоскани. Тоскани прилетел из Лондона и хотел зайти в редакцию, чтобы увидеть выбранную Анной одежду до того, как начнет снимать на следующей неделе серию фотографий, посвященных весенней моде. Анна выбрала для моделей дизайнерские наряды, в которых им предстояло позировать рядом с реальными нью-йоркскими архетипами, например водителем такси, курьером на велосипеде и официантом из дорогого ресторана Le Cirque.

Скэпс вспоминал, что вся выбранная Анной одежда удостоилась единственной оценки Тоскани – «полный отстой». Встреча на самом деле была устроена фотографом не ради просмотра одежды, а чтобы потешить свое эго, показать свою власть. Хотя это было предсказуемо, пренебрежение Тоскани расстроило Анну до слез. «Я считал, что было очень великодушно со стороны Анны расстелить для этого зазнавшегося типа ковровую дорожку и позволить ему зайти в офис в 9 часов вечера посмотреть одежду, – сказал Скэпс. – Он оказался натуральной свиньей… Не было никаких причин доводить ее до слез»^xxxi. Тоскани сказал, что не помнит эту встречу, но что, «возможно», и заставил ее плакать. Однако, когда начались съемки, все были так заняты, что не осталось времени мериться властью, и все прошло спокойно. Тоскани восхищался эффективностью работы, интеллектом и чувством юмора Анны^xxxii. Впоследствии она еще много раз работала с Тоскани^xxxiii.

Но профессиональные разногласия не всегда так легко сглаживались. Первая ассистентка Анны в New York, Мелани Скржек, посещала Школу дизайна Парсонс и только начинала карьеру. Она не высовывалась и делала то, что должна была делать: забирала билеты Анны на модные показы, покупала ей йогурт и бананы на ланч. Казалось, работа ее устраивает.

Когда ассистентка проявила себя, Анна позволила ей заниматься стилем и планировать съемку. Они сошлись на том, что моделью станет подающая надежды комедийная актриса Сандра Бернхард, а фотографом – молодой модный иллюстратор Стивен Мейзел, начавший заниматься фотографией. Получив снимки, Анна без объяснений зарубила фотосессию. Не имело значения ни то, что это была первая съемка ее ассистентки, ни то, что они пригласили в качестве модели известную персону^xxxiv.

На протяжении своей карьеры Анна сделает это еще не раз. Если она принимала решение, то практически не существовало способов заставить ее передумать. Анна знала, что отвергать материал, как это постоянно делал Vogue, необходимо, чтобы показать людям, что у вас есть свои стандарты и применительно к конечному результату, и применительно к происходящему на съемочной площадке. Вы зарубили материал, и пострадавшая сторона поймет, кто тут главный и что надо сделать в следующий раз, чтобы история появилась в журнале.

Мейзел, столь же взыскательный в своей работе, как и Анна, был недоволен. Впоследствии он станет одним из величайших модных фотографов всех времен, но пройдут годы, прежде чем он снова будет работать с Анной Винтур^xxxv.

_________

Что бы ни происходило на площадке, неудачных фотосессий у Анны не было. Она не проработала в New York и года, когда ее повысили до старшего редактора. Коснер расширил сферу ее деятельности, добавив колонку «Стильно» (In Style), которая позволила ей рассказывать не только об одежде, но и об интерьерах и инфлюенсерах^xxxvi. С каждым номером журнала она привлекала все больше внимания индустрии моды – и дизайнеров, и моделей, и редакторов. В Vogue она перейдет еще только через год, но о ней уже заговорили.

Грейс Мирабелла была главным редактором Vogue с 1971 года. Она славилась своей любовью к бежевому цвету, о чем свидетельствовали и ее наряды, и интерьер офиса. Анна еще вводила свои новшества в New York, когда у модного редактора высшего ранга в Vogue Полли Меллен^xxxvii появилось ощущение, что журнал становится «скучным». Сказать так о самой Меллен никому не пришло бы в голову. В 1981 году, чтобы спасти съемку, которой, по ее ощущениям, не хватало блеска, Меллен нашла дрессировщика животных. Она наняла его в последнюю минуту, чтобы он привез на площадку крупного боа-констриктора¹³. Позировала с ним модель Настасья Кински. Фотограф Ричард Аведон попросил Кински снять одежду и лечь на пол со змеей, которая подползла к ее лицу и лизнула языком в ухо. В эту секунду «съемка была закончена, и я заплакала», – сказала Меллен^xxxviii. В результате появилась одна из самых знаменитых фотографий Vogue.

Меллен восхищалась личным стилем Анны с тех пор, как начала встречать ее на модных показах в начале 1970-х годов, когда та работала в Harpers & Queen. И теперь она задумалась, сможет ли Анна, подобно змее с фотографии, оживить Vogue. На Меллен произвела впечатление работа Анны в New York^xxxix, и она устроила для нее встречу с Мирабеллой. Мирабелла спросила Анну, какое место она хотела бы занимать в Vogue, и та в «неожиданном для себя самой приступе откровенности», как она впоследствии это описывала, ответила: «Ваше»^xl.

На этом встреча закончилась.

_________

В начале лета 1982 года отношения Анны с Майклом Стоуном испортились. Анна отправилась на съемки в Хэмптон, Стоун поехал с ней. Группа остановилась в доме, который Стоун арендовал у модели Чайны Мачадо. Было очевидно, что Анна и Стоун не ладят.

Ассистент Ги Ле Боба считал, что причиной разлада был романтический интерес Анны к Ле Бобу^xli. Но при этом она вслух заявляла о своей неприязни к Ле Бобу, у которого, по ее мнению, был роман с моделью, приглашенной на съемки. («Он возомнил себя Хельмутом Ньютоном», – в какой-то момент не удержалась от колкости Анна, сравнив Ле Боба с влиятельным фотографом, известным своими полными эротики образами.) Она не терпела непрофессионального поведения^xlii.

Когда подошло время съемок, на площадке царила напряженная атмосфера. Ле Бобу не нравилась поза модели. Анна, обычно такая уверенная, на этот раз словно не знала, чего сама хочет, и критиковала все попытки ассистентки помочь. Всё настолько не заладилось, что они решили закончить и отправиться домой^xliii. В результате получились отличные снимки, но это был последний раз, когда Анна и Ле Боб работали вместе.

Хотя Анна ожидала безупречности суждений и поведения от своих коллег, иногда она и сама совершала промахи. Для сдвоенного номера 1982 года «Летние удовольствия» Скэпс захотел поместить на обложку «купающуюся красотку». Его вдохновили иллюстрации Альберто Варгаса в Esquire. На встрече Анна сказала: «Почему бы нам не пригласить Рэйчел Уорд? Я с ней знакома, и она согласится позировать для нас». Эта английская актриса лучше всего известна заглавной ролью в фильме «Поющие в терновнике» 1983 года.

Скэпсу идея понравилась. Анна снова жила в доме Мачадо в Саутгемптоне, и было принято решение снимать там под открытым небом при солнечном свете. Так как дом фотографа Патрика Демаршелье был неподалеку, Скэпс нанял его, чтобы снизить дорожные расходы. Для Уорд и некоторых членов команды сняли номера в отеле. Скэпс и Анна жили в арендованном ею доме.

Начало съемок вышло неудачным. Дождь лил без перерыва. Время уходило, и Скэпс предложил вынести мебель с закрытого крыльца и устроить импровизированную студию там. Наконец начали снимать. Уорд позировала в купальном костюме на фоне серого неба и выглядела великолепно. Скэпс пришел в восторг.

Он попросил своего ассистента во время перерыва принести на подпись актрисе стандартное модельное соглашение. Но подписанный документ к нему так и не вернулся, хотя он спрашивал о нем три или четыре раза. «Мы не уедем, пока она его не подпишет», – сказал Скэпс. Когда он спросил об этом снова, ассистент ответил: «Анна об этом позаботилась».

В офисе Скэпс размещал отобранные фото на доске, когда вошла Анна и попросила дать ей копии, чтобы Уорд их одобрила.

«Анна, мы так не делаем», – напомнил ей Скэпс. Это был журналистский принцип: Коснер не разрешал моделям утверждать то, как они получились на фото.

Анна ушла к себе и вернулась с подписанным соглашением, в котором говорилось: «Мы даем Рэйчел Уорд право одобрения фото».

«Анна, думаю, тебе лучше показать это Эду», – сказал Скэпс.

Она пошла в кабинет к Коснеру и закрыла за собой дверь. «Когда дверь была закрыта, ты выходил оттуда либо с одним яйцом, либо с тремя», – сказал Скэпс. Когда Анна вышла, она плакала.

«Я лечу в Лос-Анджелес, чтобы получить согласие Рэйчел», – сказала она Скэпсу. Он отдал ей фото, и она купила билет на свои деньги.

Когда Уорд увидела снимки, она тоже заплакала. По ее словам, она выглядела толстой, ужасной и эта обложка разрушит ее карьеру. Скэпс был с ней совершенно не согласен, но по телефону сказал актрисе, что все в порядке, он уничтожит обложку. После этого ему пришлось что-то придумывать в последнюю минуту. Он вспомнил, что Анна незадолго до этого делала съемку в купальниках, встретился с двумя моделями и выбрал одну из них для новой обложки. Анна ничем не могла помочь, так как летела обратно из Лос-Анджелеса после неудачной встречи с Уорд. Скэпс решил, что купальные костюмы, которые выбрал заменивший ее стилист, не подходят, и попросил модель оценить снимок.

«Ну, у меня есть бикини в сумочке», – сказала она и надела его. У Скэпса появилась новая идея. Он позвал ассистента: «Беги и раздобудь чертову кучу пионов». Он снял модель с охапкой пионов, валящихся у нее из рук. У него наконец была обложка.

В редакции в его кабинет зашла Анна, вернувшаяся из Калифорнии. «Мне нравится твоя обложка», – сказала она. Как и ее отец, она редко говорила комплименты в офисе, поэтому если она так оценивала чью-то работу, человек знал, что это правда, и ощущения были великолепные.

Скэпс посмотрел на нее и, единственный раз коснувшись катастрофы с Уорд в разговоре с Анной, сказал: «Это наша обложка»^xliv.

_________

Как и на предыдущих местах работы, Анна полагалась на пунктуальную ассистентку, которая выполняла ее задания. Когда Скржек ушла, Анна привела Джорджию Ганн, чтобы та помогала ей, когда Анну повысили после нескольких месяцев работы. На свое предыдущее место она пригласила Лори Шехтер, которая будет работать с ней следующие десять лет. Шехтер начала свой путь в моде с работы на Дайанну Бенсон, основательницу бутика Dianne B, где Анна покупала себе одежду от Comme des Garçons и часто брала в аренду наряды для съемок. Прежде чем оказаться в журнале New York, Шехтер встречала Анну в магазине во время ее субботнего шопинга.

В первый день Шехтер на новой работе Анна сказала: «Я не слишком организованная, поэтому тебе придется заниматься всем». На самом деле Анна была в высшей степени организованной, и Шехтер вскоре поняла, что это была такая тактика руководства, чтобы подчиненные не расслаблялись. (Единственным, за чем Анна, казалось, не могла уследить, были ее очки Wayfarers с диоптриями. Их делали на заказ в Spring Street Optical в Сохо, чтобы оправа подходила к ее узкому лицу, и Шехтер регулярно ходила туда, чтобы забрать новые очки^xlv.)

Сотрудники Vogue впоследствии говорили, что Анна «третировала их» и придиралась по мелочам, когда они только начинали, будь то организация фотосъемки или выбор ошейников для ее собак. Они считали, что она таким образом утверждает свою власть. Те, кто привык с ней работать, говорили новым сотрудникам: «У нее просто такой стиль, ничего личного»^xlvi.

В первые две недели работы на Анну в New York Шехтер похудела на 8 фунтов (3,6 кг). Она приходила первой и уходила последней, была постоянно занята съемками и выполняла какие-то личные поручения босса. Шехтер пила «слишком много кофе», но все равно быстро засыпала, когда приходила домой, иногда в 23:30. Однажды по поручению Анны она ездила к ней на квартиру, где та жила со Стоуном, чтобы привезти что-то из ее гардероба. Шехтер удивила автоматическая штанга для одежды, как в химчистке, которая была у Анны дома.

Первая фотосъемка, на которой работала Шехтер, состоялась осенью 1982 года. Концепцией была «одежда для уикенда за городом»^xlvii, и Анна планировала снимать на поросших травой дюнах Бриджхэмптона моделей с развевающимися на ветру волосами в объемной одежде и тяжелых ботинках.

«Позвони Брайану Бэнтри и скажи ему, что мне нужен Сэм Макнайт для этой съемки», – сказала Шехтер Анна. Она не объяснила, что Макнайт – это парикмахер-стилист, а Бэнтри – его агент. Не предложила она и рабочий блокнот с его телефонным номером. Шехтер нашла номер и позвонила Бэнтри. «Здравствуйте, меня зовут Лори Шехтер, и я звоню от имени Анны Винтур. Ей нужен Сэм Макнайт вот на эти даты».

«Нет», – сказал Бэнтри и повесил трубку.

Шехтер пришла в ужас и сказала Анне, что Макнайт занят.

«Позвони Брайану еще раз, скажи ему, что Сэм мне очень нужен. Ты должна раздобыть его для меня», – сказала она Шехтер, напомнив, что Скржек обычно с этим справлялась.

Шехтер, не хотевшая провалиться там, где преуспевала ее предшественница, снова позвонила Бэнтри и убедила его отправить к ним Макнайта. Анна также сказала Шехтер, что ей с командой нужен фургон, чтобы добраться до Бриджхэмптона. Шехтер позвонила в компанию по прокату автомобилей и заказала фургон с водителем. Анна позвонила с дороги и сказала, что у фургона опасно лысые покрышки. Шехтер запаниковала и позвонила в компанию. «Вы должны прислать другой фургон с другим водителем. Из-за вас меня вот-вот уволят с работы», – сказала она им. Анна и команда получили другой фургон^xlviii.

Фотографии должен был делать Алекс Шатлен. Он снимал разворот для Анны, когда та работала в Harpers & Queen, и они хорошо ладили. К сожалению, былая «химия» не сработала на холодных пляжах и в живописно разваливающихся амбарах Бриджхэмптона.

Было очень холодно, модели устали после трехчасового пути из города. Поэтому они решили передохнуть в ресторане-закусочной Candy Kitchen.

– У них ровно пять минут, – сказала Анна.

– Нет, они замерзли, им нужно согреться, – ответил Шатлен, заказавший для них суп.

– У нас нет времени, нам нужно работать, – сказала Анна. Она сама никогда много не ела, а впоследствии так организовывала свои бизнес-ланчи, чтобы они заканчивались ровно через 45 минут^xlix, какие бы блюда еще не успели подать. Шатлен обычно шутил во время съемок, но теперь все просто сидели в неловком молчании. Атмосфера была тягостной. Шатлен постарался закончить все побыстрее, чтобы уехать домой.

Несколько лет спустя, когда Анна была назначена главным редактором британского Vogue, он стал одним из двух фотографов, которых она решила отлучить от журнала. «Она разрушила мою карьеру», – сказал он^l.

_________

Личная жизнь Анны была не менее драматичной. «Война цветов» началась после того, как она познакомилась с Дэвидом Шеффером, детским психиатром^li. Шеффер, тринадцатью годами старше Анны, переехал в Нью-Йорк из Лондона в 1977 году вместе с женой Сереной Басс, чтобы возглавить кафедру детской психиатрии в Колумбийском университете^lii. Анна познакомилась с Шеффером и его женой в доме Питера Фоджеса и Галли Уэллс в Вест-Виллидж. Супруги пригласили ее вместе со Стоуном на вечеринку^liii. В Лондоне в доме у Шеффера и Басс был настоящий культурный салон. Художники, писатели и знаменитости, такие как Дэниел Дэй Льюис, собирались у них по воскресеньям за традиционным английским ланчем. Они перенесли эту традицию в Нью-Йорк, и Анна стала одним из частых гостей в их доме^liv.

Хотя Анна все еще жила со Стоуном, это не остановило Шеффера, чей брак с Басс распался после переезда в Нью-Йорк. Жена бросила его ради другого мужчины. Когда он начал ухаживать за Анной, он уже был свободен, а она нет. «Майкл присылал цветы. Дэвид присылал цветы. Каждый день. Каждый день», – рассказала Шехтер. В смешанных букетах никогда не было фрезий или нарциссов, которые не нравились Анне. Шеффер звонил, и Анна сразу же уходила из редакции «на ланч» только для того, чтобы вернуться с растрепанными волосами и объявить, что она «умирает с голоду»^lv.

Наконец ради Шеффера Анна ушла от Стоуна, которому всегда не нравилось, что он находится на вторых ролях в ее жизни, уступая первое место карьере^lvi. Скэпс радовался тому, что Анна рассталась со Стоуном. «По-моему, он был просто куском дерьма и полон мужского шовинизма. Я думаю, что он ее подавлял, и мне это не нравилось», – сказал он^lvii. (Лори Джонс тоже считала, что они с Анной были «не парой»^lviii.)

Уроженец Южной Африки Шеффер слегка сутулился и не был красивым. Он был детским психиатром и отцом с твердыми убеждениями о том, как воспитывать детей. И он ничем не походил на тех плейбоев, с которыми раньше встречалась Анна и которых никогда не одобрял ее отец^lix. Анна, которой к этому времени было немного за тридцать, хотела детей.

Когда Лори Джонс забеременела, Анна зашла в ее кабинет в New York, чтобы сказать, как она за нее рада и как бы ей самой хотелось когда-нибудь иметь детей^lx. Возможно, в Шеффере она увидела такое будущее.

Несмотря на свой род занятий, Шеффер не был чужаком в мире Анны. Во время учебы в Йеле Шеффер подружился с художниками Дженнифер Бартлетт и Брайсом Марденом, пробудившими в нем такой же интерес к современном искусству, какой проявляла Анна^lxi. Шеффер уже давно интересовался модой: за двадцать лет до встречи с Анной он начал собирать номера британского и американского Vogue^lxii. Возможно, он понял привлекательность связи с человеком из мира Vogue задолго до знакомства с Анной^lxiii. В отличие от Стоуна, его отношениям с Анной ее карьера не повредит, а только пойдет на пользу.

Анне эти отношения подарили не только обожание, но и чувство защищенности. Шеффер вознес ее на пьедестал. Быть человеком моды и в редакции, и в семье – это значит постоянно кому-то что-то доказывать. С Шеффером в этом не было необходимости. Он был интеллектуалом и ученым, лидером в своей области и относился к ней и к ее работе так же серьезно, как и она сама^lxiv. Но друзья видели что-то тревожащее в том, как он поддерживал Анну. Возможно, это было связано с его занятием психиатрией, но ему как будто нравилось стравливать людей, играть в психологические игры, как это умеют только профессионалы. Шеффер был для Анны ее «Свенгали»^14lxv.

И все же с Шеффером Анне больше не надо было ничего доказывать^lxvi. Он понимал, что по сравнению с Анной выглядит не так презентабельно^lxvii, но, казалось, беспокоился о ее карьерном росте не меньше, чем она сама. Это был союз, который превратил талант и непоколебимую решимость Анны в чистую силу^lxviii.

Для номера New York от 28 февраля 1983 года Анна решила снять моделей в разных местах Нью-Йорка. Фотографом был Тоскани. На одном из снимков модели делают стрижку в знаменитом барбершопе Astor Place^lxix. Тоскани понравилось фото, где Анна отражалась в зеркале позади модели.