Read the book: «В плену у чувств, или Заложники Парижа»

Пролог

Если бы вы спросили меня, в самом расцвете 60-х, где в Париже лучше выпить бокал хорошего вина или встретить Сартра и де Бовуара, то я бы ответил вам не раздумывая. Так же с легкостью я бы вам подсказал, где купить редкие книги и посмотреть фильмы Годара. Уже тогда я точно знал, что качественный джаз – большая редкость, и для себя решил, что маленькие экспериментальные театры ничуть не хуже национальных, в которых показывают лишь классику.

Почти каждую неделю меня можно было встретить на Левом берегу Сены в Латинском квартале или на Сен-Жермен-де-Пре, ведь именно там сосредоточилась вся богемная жизнь города. Я уже давно перестал удивляться тому, что двери кабаре могут вплотную граничить с булочной. Я был завсегдатаем лучших баров и ресторанов. Кроме того, меня нередко приглашали в престижные клубы и на частные вечеринки. Я знал в лицо многих известных и талантливых людей.

Свобода... Как много значит это величественное слово. Мне стало понятно его значение во всей степени полноты. Каждая клеточка моего организма была заполнена вольностью выбора. Голова шла кругом от возможностей в новом мире. Предпочтение независимого образа жизни, словно озарялось особенным божественным светом. Немыслимым было и сопутствие удачи, сопровождающей меня везде и во всем.

Как я стал тем, кем стал, вы узнаете, если прочтете мой рассказ до конца. Эта история об удивительном времени, о любви и дружбе, а также о лучших людях, которых мне посчастливилось встретить.

Глава 1

В середине 60-х меня отправили во Францию, в командировку на повышение квалификации, где я должен был провести полгода. Но впоследствии решил окончательно туда перебраться, искренне веря, что мечты должны сбываться.

Первые два месяца я провел на берегах Сен-Мало в качестве стажера у одного малоприятного финансиста и с нетерпением ждал, когда меня переведут в парижскую контору, занимающуюся налаживанием связей по всей Европе.

Регулярно, раз в неделю, я посылал письма в Лондон, адресованные моей невесте Камиле. Она искренне верила в процветание Европы и в то, что я небесными силами улучшу благосостояние нашей молодой семьи. Камила, как современная девушка, считала, что мой успех в большей степени зависит от нее. А точнее – от ее отца, ведь именно он помог мне обустроиться во Франции и наладить связи со всевозможными буржуа.

Порой мне было горестно осознавать, что своим успешным стартом я полностью обязан именно ее семье. Но в моих планах было возместить все, когда мы поженимся. Я каждый день благодарил судьбу за то, что она подарила мне этих прагматичных людей.

С Камилой я познакомился тогда, когда она была еще студенткой. Хоть я и был старше на три года, но это никак не мешало нам отлично понимать друг друга. Камила ни разу не упрекнула меня в моем образе жизни и тем более никогда не давала понять, что я чем-то хуже. Порой мне, напротив, казалось, что она гораздо мудрее и опытней меня во многих вопросах. Возможно, этому поспособствовало ее консервативное воспитание. Но мне было ее не в чем уличить, как и ей меня.

Уже через месяц после знакомства я потерял голову, и мне казалось, что мы идеально подходим друг другу. Молодые, красивые, успешные, мы были одержимы блестящим будущим, к которому одинаково стремились вместе. Мы были серьезны в своих намерениях. И если прежде я не мог и мечтать о таком, то со временем обрел полную уверенность в завтрашнем дне.

– Я буду скучать по тебе, – сказала она шепотом, не скрывая горечи расставания, когда мы прощались. – Не забывай обо мне ни на секундочку. Слышишь? Я буду приходить к тебе с рассветом каждый день и согревать твое милое лицо и душу солнечными лучами. Ты должен так думать. По крайней мере, так я буду уверена, что ты будешь вспоминать обо мне. А когда ветер нежно подует тебе в спину, ты закрой глаза и представь, будто это я тебя обнимаю. Представь! – уже не шепотом, а крича, отрывисто произносила она каждое слово. – Только представь, как это романтично.

Эти слова въелись в мою память до того, что иногда мне казалось, будто Камила преследует меня повсюду. Но я был уверен, что люблю ее, и преданно представлял ее образ с каждым рассветом. Я вспоминал ее всегда, где бы ни находился. Иногда это доходило до сумасшествия. И именно это нравилось мне больше всего. Сама мысль о ней заставляла меня жить. Каждое ее слово отпечаталось в моем мозгу, воспаленном от желания быть с ней. Она мастерски умела говорить о любви.

Разлуку с Камилой я переживал менее болезненно, чем она. Она мечтала поскорее перебраться во Францию и совместно накопить капитал, чтобы лет через десять купить домик где-нибудь на побережье Марселя. Ее всегда манило ласковое Средиземное море, словно это место сбывшейся мечты.

«Мы будем вместе путешествовать по миру до последнего фунта», – сказала она, когда мы в очередной раз разговаривали по телефону.

Я часто твердил ей, что надо быть рассудительной, но она и слушать меня не хотела, отвергая любые соображения по поводу лишнего сэкономленного цента. Камила привыкла к роскоши с детства, но не к такой роскоши, которую принято считать чем-то должным. Она предпочитала богатство как материальное, так и духовное.

Отец ее, Джон, был по натуре мужчиной не слишком суровым, я бы даже сказал предсказуемым и слегка чопорным. Он снисходительно относился ко мне, наблюдая во мне стремительный потенциал. Что касается матери, то она оставила Камилу, когда та была еще подростком, и переехала жить в Австралию. С тех пор женщина только изредка звонила, чтобы напомнить о себе. Джон так и не решился жениться, тем самым лишив дочь материнского воспитания. У него, конечно, были романы с разными женщинами, но все они не заканчивались ничем серьезным.

Мужчина много работал и успешно проворачивал операции с ценными бумагами. Когда я впервые познакомился с ним, то понял, что никогда бы не хотел быть таким же, как он. Джон хоть и имел особый вес в обществе, но в жизненных вопросах слишком бестактно вел себя с остальными и, как типичный консерватор, яро верил в свои убеждения. Он не был снобом, но был очень близок к образу жизни таких людей, которые готовы глотку перегрызть из-за денег. Его туманное прошлое еще больше отягощало мое впечатление о нем. Мне никогда не был понятен тот факт, как импульсивная Камила могла быть дочерью такого человека. Они были полными противоположностями.

Общение Камилы с моими родителями проходило сравнительно благополучно, главным образом из-за редкости встреч. Мой отец вел себя с ней очень галантно, а мать всегда была услужлива. Им хотелось ее баловать, и Камила принимала такое отношение как должное. Она не выказывала ни особой радости, ни благодарности. Поначалу мне тоже казалось вполне естественным, что мои родители окружают ее излишним вниманием и заботой. Иное их поведение меня бы обидело. Однако в дальнейшем моя позиция в этом вопросе несколько изменилась.

Что касается моей матери Хлои, то она родила меня рано, когда еще совсем не была готова к созданию семьи. А вот моему отцу Джефри, который на порядок старше ее, параллельно с моим воспитанием приходилось заниматься еще и воспитанием жены. Два моих младших брата, Том и Луиджи, были больше похожи на мать, в то время как я – на отца, что доставляло ему особое удовольствие.

Братья получили образование в Оксфорде на юридическом факультете. Я же из-за личных убеждений выбрал специальность в экономике. К этому меня побудил чрезмерный интерес к основам политики в старших классах. Мой преподаватель Джонатан разглядел во мне особые способности и помог поступить в Кембридж, за что я ему впоследствии был очень благодарен.

С тех пор прошло много времени. Мой опыт возрос в несколько раз. Я мог бы стать ведущим специалистом в любой фирме, но меня манили более глобальные исследовательские задачи. Особенно по вкусу такие амбиции приходились Камиле, которая то и дело с нетерпением предвкушала мой карьерный рост.

Я знал цену не только себе, но и всем благам жизни – как духовным, так и материальным. И в дальнейшем должен был суметь обеспечить не только себя, но и свою будущую семью. И этот труд казался мне непосильным. Мы с Камилой были очень похожи. У нас была четкая жизненная позиция, которая заставляла нас расти и делать все вместе.

Единственным различием был наш круг общения. Ее подруги казались мне взбалмошными и избалованными. Иногда я даже боялся их влияния на Камилу, так как она на их фоне выглядела гораздо умнее и знала толк во многих вещах. Но особенно глупой казалась Элизабет, чьи нравы не давали мне покоя с самого нашего знакомства. Она могла бы довести до бешенства любого, даже самого уравновешенного и целомудренного человека.

Мои же друзья были, напротив, очень сдержанными, истинными англичанами. Бесспорно, порой они казались слегка эгоистичными, но меня это нисколько не смущало. Я порядком отличался от них, но это, наверное, из-за моего дальнего родства с испанцами. В душе я скорее южанин, но до мозга костей британец с романтичной натурой. Мы с Камилой не пытались знакомить наших друзей, так как понимали, что это безнадежно. А когда те пересекались в пабе или ресторане, то доказывали нам, что наше решение верно.

Была еще одна вещь, которая беспокоила меня с самого начала знакомства с Камилой, – разница между нами, которая проявлялась в стремлении быть максималистами. Камила моментально поглощала все предложенное ей миром, впитывая в себя и в свой образ все новое как должное. Я же реально осознавал, что, как бы я ни старался, мне не угнаться за ней.

У нее в отличие от меня была масса свободного времени, чтобы следить за всеми новшествами, удовлетворяющими ее необъятный интерес. Я же выглядел как сноб, ничего не понимающий в этих ультрамодных течениях. Камила как полоумная посещала без разбора все митинги, премьеры фильмов и нашумевшие театральные представления. Меня такая ее предприимчивость и инициативность вводила в транс. Порой казалось, что она рано или поздно устанет от беготни и перестанет искать вдохновения на светских раутах, но конца всему этому не было.

У нас с ней было несколько общих хобби. Мы коллекционировали книги английских авторов и на досуге проводили время за чтением, усевшись в кресла друг напротив друга. Это особенно забавляло Камилу, а мне просто было приятно находиться с ней в одной компании, заглядывая в ее сосредоточенное лицо.

Еще мы любили конный спорт и частенько по выходным выезжали за город на ферму, чтобы покататься на лошадях. Там, где безграничные зеленые луга были окутаны деревенским колоритом, мы чувствовали себя поистине приближенными к природе.

Ну и, наконец, третьей нашей страстью были ставки на ипподроме. Иногда мы выигрывали неплохие деньги, но чаще спускали кругленькую сумму впустую, чему я очень расстраивался, зато Камилу это нисколько не беспокоило. Как настоящая дочь своего отца, она умела лишь тратить, хотя и училась довольно успешно на своих ошибках, надеясь делать выгодные вложения.

Глава 2

Оглядываясь назад, могу сказать, что я нисколько не жалел о переезде во Францию. Мне даже казалось, что расстояние лишь сильнее скрепляет наши отношения с Камилой. Правда, она придерживалась иного мнения. Видимо, слишком приросла ко мне сердцем и душой.

– Филипп, ты слишком многого от меня хочешь, – говорила Камила, когда я звонил. – Ты должен понимать, что я не могу так долго без тебя. Я уже вся извелась от тоски. Мне надоели все эти друзья, хочется новых знакомств, новой жизни. Когда я уже смогу приехать к тебе?

– Поверь, я тоже скучаю с каждым днем все отчаянней. Я застрял в Сен-Мало с оформлением документов. Но как только меня переведут в Париж, ты сразу сможешь паковать чемоданы.

– Меня убивает сама мысль, что ты без меня, – продолжала она давить на жалость. – Мне кажется, ты там совсем одинок и беспомощен. От твоих писем веет какой-то сухостью и безразличием. Неужели ты ко мне охладел?

– Ты не представляешь, сколько сил и времени отнимает работа. А вдобавок мне еще нужно выучить французский в совершенстве. С одним английским здесь делать нечего. Я, кстати, нашел репетитора, он будет со мной первые пару недель в Париже. Надеюсь, это облегчит мои мучения. Ты же знаешь, как тяжело мне даются языки.

– Вот зря ты в школе немецкий учил, – печально вздохнула она. – Знаешь, мне кажется, между нами выросла стена. Ты мучаешь меня своим отсутствием. А я только и делаю, что тешу себя надеждой: вот мы скоро будем вместе, разбогатеем и уедем жить к морю.

– Ну вот, опять ты за свое. Лучше расскажи, как там Джон? Он так и не решился жениться? – поспешил сменить я тему.

– Ты же знаешь, я ему не позволю. Конечно, он пытается прятать от меня своих подружек…

– И я даже знаю, почему!

– Филипп! Я еще не выжила из ума. Пока тебя не было, он уже нашел себе новую пассию. От его коллег я узнала, что она ненамного старше меня. Представляешь? Я изо всех сил стараюсь взять себя в руки, чтобы случайно не высказать ему все, что о нем думаю, но боюсь, что долго не продержусь.

– Любопытно, где он с ней познакомился?

– Не знаю и знать не хочу. Надеюсь, этот роман скоро закончится и больше не повторится. Я не потерплю очередной бездарной интрижки. Пусть уж лучше женится на какой-нибудь сумасшедшей фанатичке, лишь бы она была его ровесницей.

– Любви все возрасты покорны…

– Милый, не зли меня. Ладно, мне нужно бежать к Элизабет. Я ей еще на прошлой неделе обещала, что мы пройдемся по магазинам. Целую тебя!

Я так и не успел ничего ответить – в трубке раздались короткие гудки. Камила была верна себе: вечно занятая, великодушная, она умчалась по своим делам, даже не дождавшись моего слова.

Глядя на это, я порой не мог представить, как она вообще видит нашу совместную жизнь. Я часто задавал себе этот вопрос. Ответа у меня не было, и я просто надеялся, что со временем Камила образумится. Возможно, я был глупцом. Но не глупее любого другого влюбленного.

Глава 3

Оформив все документы, я сел на ранний утренний поезд из Сен-Мало в Париж. Путь должен был занять всего пять-шесть часов. На перроне я купил свежий выпуск газеты и, устроившись в купе, углубился в последние новости из Англии. Политическая рубрика, впрочем, не сулила ничего нового. Казалось, экономика замерла в томительном ожидании: вот-вот явится отверженный революционер-активист, который наконец произведет общественный переворот. Что греха таить, я и сам частенько посмеивался над политиками, проповедовавшими свою вызывающе смелую мораль.

Убаюканный стуком колес, я незаметно уснул, а очнулся только от гула прибывшего на вокзал поезда. Я словно вернулся к жизни. За окном кипела та самая суета, от которой мои глаза уже отвыкли с тех пор, как я покинул Англию. В Сен-Мало все было иначе: размеренно, неторопливо, почти сонно. А здесь я вдохнул воздух долгожданной победы. Сердце ликовало от чувства свободы и предвкушения праздной, новой жизни.

Пообедав в ближайшей столовой, я без промедления отправился в контору, где меня ждала должность эксперта по экономическому анализу. Мне выделили небольшой кабинет, и он вполне меня устроил. Стены выглядели немного мрачновато, но этот недостаток с лихвой компенсировал живой вид из окна.

Мои мысли прервал начальник, вошедший без стука. С важным видом он спросил:

– Что ты знаешь об экономике Франции, сынок?

Я ничуть не растерялся. Последние два месяца в Сен-Мало я потратил не зря: финансовое положение страны изучил досконально.

– За последние десять лет промышленное производство выросло более чем на сто процентов, – ответил я уверенно. – Сейчас местный рынок интегрирован в международную банковскую систему и специализируется на кредитных и валютных операциях. Франция успешно восстановила внешнюю конвертируемость франка и активно размещает капиталы по всей Европе.

– Неплохо, но с этим и первокурсник справится, – усмехнулся он, присаживаясь на край моего стола и скрещивая руки на груди. От его внимательного взгляда не ускользала ни одна деталь.

– Вот как? Что-то я сомневаюсь, – ответил я, стараясь не выдать волнения.

– А ты не сомневайся. Лучше ответь мне, каким образом местные банки пришли к долларовой валюте, которой так свободно теперь оперируют? – он слегка прищурился, явно пытаясь поймать меня на незнании.

Собравшись с мыслями, я заговорил увереннее:

– В процессе либерализации конкурентные позиции европейских банков, в том числе и французских, усилились по отношению к их собратьям из Нью-Йорка. Процент по депозитам стал выше, а кредиты – доступней. Все гениальное – просто!

– Просто?! – он резко подался вперед, и его голос зазвучал жестче. – Это для тебя все просто, а для людей, стоящих во главе всего этого, жизнь медом не кажется. Им приходится ночами не спать, чтобы такие умники, как ты, потом рассуждали о гениальности простых решений.

– Они сами знали, на что идут, – парировал я, начиная терять терпение. – Я уверен, нынешние политические деятели и продвинутые финансисты в состоянии справиться с чем угодно. И если надо, даже готовы идти по головам.

Он вопросительно приподнял бровь, но промолчал.

– Еще будут вопросы? – спросил я, давая понять, что разговор затянулся. Мне не терпелось остаться одному и осмыслить этот странный допрос.

Но начальник не успокаивался: ему не удалось застать меня врасплох, что его заметно злило. Он навис над моим столом, опершись костяшками пальцев о столешницу, и продолжил уже более грозным тоном:

– Не мудрено, что усилению позиций английского рынка способствовал дефицит платежного баланса США. Что ты об этом знаешь?

Я выдержал паузу, встретив его тяжелый взгляд. Внутри все ликовало, но я позволил себе лишь легкую, почти незаметную улыбку.

– Я знаю лишь то, – ответил я спокойно, – что выравнивание процентных ставок, применяемых к иностранным займам, попросту закрыло рынок капиталов Нью-Йорка. И открыло дорогу Лондону.

На этом наш диалог завершился. Начальник выпрямился, бросил на меня нечитаемый взгляд и, буркнув что-то про срочную занятость, вылетел из кабинета.

Я же остался собой более чем доволен. Не удивительно, что в первый день мне совсем не хотелось сидеть в душном кабинете и вникать в бумаги. Голова была занята другим. Я загорелся мечтой поскорее осмотреть город и не придумал лучшей отговорки, чем поиск жилья. Схватив пиджак, я выскользнул в коридор, пока начальник не передумал.

Сначала я отправился на улицу Университетскую, а затем свернул на проспект Гренель, где мне и подвернулась та самая квартира – двухкомнатная, с просторной гостиной и уютной спальней. Я почувствовал, как внутри разливается тепло: Камиле здесь точно понравится. Жилье почти не уступало тому уровню комфорта, к которому она привыкла. И, шагая по незнакомым улицам, я уже представлял, как мы будем обставлять его вместе, спорить о цвете штор и искать старинный комод для гостиной.

В первый же вечер я решил отправиться на прогулку. Стоял май, воздух был тяжелым и душным, напитанным выхлопными газами и ароматом цветущих каштанов. Все вокруг было в диковинку: вывески, речь прохожих, даже свет фонарей. Мое английское воспитание крепко держало меня в узде, не позволяя бесцельно перебегать с одной стороны улицы на другую, чтобы разглядеть каждую витрину, хотя руки так и чесались.

Поужинать я решил в небольшом кафе на Сен-Доминик. Заказал виски – он оказался совсем не таким, как в Англии, более мягким, что ли. Да и вообще, от всего вокруг веяло какой-то ленивой роскошью и беззаботностью. Я устроился за столиком напротив барной стойки, откуда открывался отличный вид на зал. Наблюдать за посетителями оказалось занятным делом. Они казались мне тогда невероятно вежливыми и счастливыми, глаза их блестели, то и дело скользя по сторонам в поисках новых впечатлений.

И знаете, я ничуть не чувствовал себя чужим. Напротив, я с удивлением обнаружил, что очень быстро влился в эту романтическую атмосферу. От Англии во мне в тот момент не осталось почти ничего, кроме теплых, чуть печальных воспоминаний о близких.