Read the book: «Шок будущего»

Name: Шок будущего
Author: Alvin Toffler
ISBN: 978-5-17-163671-5

Alvin Toffler

Font::

* * *

Посвящается Сэму, Роуз, Хайди и Карен, моим самым близким в жизни людям…

Введение

Это книга о том, что происходит с людьми, когда их потрясают перемены. О способах, какими мы адаптируемся – или не адаптируемся – к будущему. О будущем было написано очень много. Но книги о нем буквально издают холодный металлический скрежет. Книга же, которую вы сейчас держите в руках, наоборот, посвящена «мягкой», или человеческой, стороне завтрашнего дня. Это скромное сочинение описывает шаги, и мы с помощью них, вероятно, достигнем этого «завтра». Они включают в себя самые обыденные повседневные дела и вещи – продукты, которые мы покупаем и выбрасываем, ускоряющееся мелькание проходящих через нашу жизнь людей. В книге детально рассматриваются дружба и семейная жизнь. Исследуются странные новые субкультуры и стили жизни вместе с целым сонмом других тем: от политики и спорта до прыжков с парашютом и секса.

Все эти вещи – и в книге, и в жизни – связывает одно: бурный поток перемен, ставший сегодня настолько мощным, что он опрокидывает учреждения, меняет человеческие ценности и засушивает наши корни. Перемены – это процесс, в ходе которого будущее вторгается в нашу жизнь, и к ним следует внимательно приглядеться, и не с дальней исторической перспективы, но и с точки зрения того, как живет и дышит человек, их переживающий.

Ускорение изменений в наше время – стихийная сила. Оно порождает как личностные и психологические, так и социологические следствия. На следующих страницах автор впервые попытается систематически исследовать эти эффекты ускорения. Уверен, что если человек быстро не научится управлять скоростью изменений в своих личных и общественных делах, то мы обречены на масштабный адаптационный провал.

В 1965 году в статье, опубликованной вHorizon, я впервые употребил термин «шок будущего» для описания сокрушительного потрясения и дезориентации, какие мы порождаем в индивидах, подвергая их мощным изменениям в течение слишком короткого времени. Под влиянием этого термина я провел следующие пять лет посещая десятки университетов, центров, лабораторий и государственных ведомств; я прочитал множество статей и докладов; побеседовал буквально с сотнями экспертов по различным аспектам изменений, по адаптивному поведению и футурологии. Своей озабоченностью изменениями, тревогами по поводу адаптации и страхами в связи с будущим со мной делились нобелевские лауреаты, хиппи, психиатры, врачи, бизнесмены, профессиональные футурологи, философы и педагоги. Набравшись опыта, я проникся двумя тревожными убеждениями.

Во-первых, шок будущего перестал быть отдаленной потенциальной опасностью, нет – это реальная болезнь, которой уже страдает неуклонно возрастающее число людей. Такое психобиологическое страдание можно описать медицинскими и психиатрическими терминами. Это болезнь перемен.

Во-вторых, я постепенно осознал, как мало на самом деле знают о способности к адаптации и те, кто призывает к великим переменам, и те, кто якобы готовит нас к навыкам справляться с ними. Серьезные интеллектуалы храбро толкуют об «обучении переменам» или о «подготовке людей к будущему». Но мы практически ничего не знаем о том, как это делается. В ситуации стремительных перемен, равных которым человечество прежде не переживало, мы остаемся весьма невежественными в вопросе о том, как приспосабливается к переменам животное, называемое человеком.

Наши психологи и политики явно озадачены иррациональным сопротивлением, каким встречают перемены определенные индивиды и группы. Глава корпорации, желающий реорганизовать свой отдел, педагог, мечтающий внедрить новый метод преподавания, мэр, стремящийся добиться расового примирения в городе, – все они в тот или иной момент сталкиваются с этим слепым сопротивлением. Но мы мало знаем о его источниках. Иными словами, почему одни люди стремятся к переменам, делая все, что в их силах, для этого, а другие бегут от новшеств, как от чумы? Я не нашел готовых ответов на эти вопросы, но обнаружил, что у нас даже нет адекватной теории адаптации, а без нее мы едва ли сможем когда-либо найти ответы.

Таким образом, цель этой книги заключается в том, чтобы помочь нам наладить отношения с будущим, то есть более эффективно справляться с личными и социальными изменениями за счет углубления нашего понимания того, как люди на них реагируют. Для достижения поставленной цели необходимо создание новой обобщающей теории адаптации.

Это также заставляет обратить внимание на важное, однако часто недооцениваемое различение. Исследование воздействия перемен сосредоточено на цели, к какой они направлены, а не на скорость движения к ней. В этой книге я постарался показать, что скорость изменений имеет иное, а подчас и более важное значение, нежели ихнаправление. Не увенчается успехом ни одна попытка осознать природу адаптивности, пока не будет понят и принят этот факт. Любой способ определить «содержание» изменения должен включать влияние его темпа, как части содержания.

Уильям Огборн в своей знаменитой теории культурного лага показал, как социальные стрессы возникают из-за разной скорости изменения в секторах общества. Концепция шока будущего – и производная от нее теория адаптации – позволяет с вероятностью предполагать, что баланс должен существовать не просто между скоростями изменений в разных слоях общества, но и между высокой скоростью внешних изменений и ограниченной скоростью человеческой реакции на них, поскольку дело в том, что шок будущего вырастает из увеличения лага между этими двумя скоростями.

Однако в этой книге я намерен сделать нечто большее, нежели просто представить новую теорию. Я хочу продемонстрировать и метод. Прежде люди изучали прошлое, надеясь пролить свет на настоящее. Я развернул временное зеркало, будучи убежденным в том, что связный образ будущего тоже сможет пролить свет бесценного прозрения на наше настоящее. Нам будет невероятно трудно постичь наши личные и общественные проблемы без использования будущего как полезного инструмента. На следующих страницах я обдуманно и целенаправленно буду использовать этот инструмент, чтобы показать, на что он способен.

И последнее, однако не менее важное: эта книга должна изменить и читателя, пусть в малозаметном, но весьма важном смысле. По причинам, которые станут понятными в ходе дальнейшего изложения, умение успешно справляться со стремительными изменениями потребует от большинства из нас усвоения иного отношения к будущему, нового, способного к адекватной оценке осознания роли, какую будущее играет уже сегодня, в настоящем. Эта книга задумана как средство усиления осознания читателем надвигающегося будущего. Степень, в какой читатель после прочтения книги задумается о нем, попытается его предвидеть и предвосхитить, станет одним из аспектов ее полезности.

Покончив с этими положениями, я хочу перейти к оговоркам. Нам всегда приходится иметь дело с вероятностью факта. Каждый репортер со стажем имеет опыт работы со стремительно делающими крутые повороты сюжетами, которые меняют форму и смысл, прежде чем первое слово ложится на бумагу. Сейчас весь мир представляет собой быстро меняющийся сюжет. Разумеется, в книге, процесс написания которой длился несколько лет, кое-какие факты могли устареть и потерять актуальность за период, прошедший между подготовкой и написанием и выходом книги в свет. Профессора университета А за это время перешли в университет Б. Политики, придерживавшиеся позиции X, стали придерживаться позиции Y.

При всех добросовестных усилиях, предпринятых в период написания книги ради ее актуальности, некоторые факты, приведенные в «Шоке будущего», безнадежно устарели и должны быть оставлены. (Конечно, это характерно для многих книг, хотя их авторы не любят об этом упоминать.) Устаревание данных имеет, однако, особое значение, поскольку само по себе подтверждает отстаиваемый в книге тезис о быстроте изменений. Авторам становится труднее идти в ногу с реальностью. Мы пока не научились задумывать, исследовать, писать и публиковать написанное в режиме «реального времени». Таким образом, читателям следует сосредоточиться на главной теме, а не на мелких деталях.

Надо сделать еще одну оговорку относительно глагола «будет». Ни один серьезный футуролог никогда не опускается до «предсказаний». Их оставляют телевизионным «оракулам» и газетным астрологам. Ни один человек, имеющий хотя бы отдаленное представление о сложностях предсказания, не станет претендовать на обладание абсолютным знанием завтрашнего дня. Говорят, что на эту тему есть изысканно-ироничная китайская пословица: «Пророчествовать трудно – особенно в отношении будущего».

Это означает, что каждое высказывание о нем должно быть, по справедливости, оснащено гирляндой спецификаторов, таких как «если», «и», «но» и «с другой стороны». Однако для того, чтобы добиться соответствующего качества в книге такого рода, автору придется «затопить» читателя лавиной всяческих «может быть». Я избрал иную тактику, я выражаюсь твердо, без колебаний, полагаясь на стилистическое чутье умного читателя. Слово «будет» надо всегда читать так, словно ему предшествует невидимое слово «вероятно» или выражение «по моему мнению». Точно так же, все данные, приложенные к будущим событиям, следует воспринимать с известной долей критики.

Неспособность точно и определенно рассуждать о будущем не является, однако, оправданием молчания. Там, где доступны «железные данные», их, конечно, необходимо брать в расчет. Но там, где их нет, ответственный автор, будь он даже ученым, имеет право и обязанность полагаться и на другие виды доказательств, включая привлечение данных впечатлений и описания отдельных случаев, а также использовать мнения хорошо информированных людей. Я поступаю так на протяжении всей книги и не прошу за это извинений.

Имея дело с будущим, по крайней мере в контексте целей этой книги, важнее проявлять воображение и интуицию, нежели стараться всегда быть на сто процентов «правым». Теориям необязательно быть «правыми» для того, чтобы стать полезными. Пользу можно отыскать даже в ошибках. Карты мира, рисованные средневековыми картографами, были совсем неточными, переполненными такими фактическими ошибками, что сегодня, когда на них нанесена практически вся поверхность земного шара, могут вызвать лишь снисходительную улыбку. Но без этих карт великие мореплаватели никогда не открыли бы Новый Свет. Сегодняшние, улучшенные карты не были бы составлены, если бы люди, работавшие с ограниченными, доступными им данными, не дерзнули нанести на бумагу свои смелые представления о мирах, которых они не видели.

Те, кто исследует будущее, во многом похожи на этих древних составителей географических карт, и именно в их духе в этой книге представлена концепция шока будущего и теории диапазона адаптации – не как окончательная картина мира, а как первое приближение к новым реальностям, исполненным опасностей и обещаний, реальностям, созданным неустанно действующим ускоряющим толчком.

Часть первая
Смерть стабильности

Глава 1
Восьмисотое поколение

Через три десятилетия, отделяющих нас от двадцать первого века, миллионы обычных, психически здоровых людей внезапно столкнутся лицом к лицу с будущим. Граждане богатейших и технологически наиболее развитых стран в большинстве своем ощутят нарастающую болезненность необходимости идти в ногу с переменами, что является характерной чертой нашего времени. Для таких людей будущее наступит слишком скоро.

Это книга о переменах и о том, как к ним приспосабливаться. Она о тех, кто благоденствует на них, кто с наслаждением скользит по их волнам, а также о множестве других людей, которые будут сопротивляться им или пытаться убежать от них. Это книга о нашей способности к адаптации. Она о будущем, о том шоке и потрясении, какие оно принесет с собой.

На протяжении последних трехсот лет западное общество охвачено огненным штормом перемен. Он далек от прекращения, наоборот, как выясняется, шторм только теперь набирает силу.

Перемены прокатываются по индустриально развитым странам ускоряющимися волнами невиданной мощи. Они оставляют за собой самую разнообразную социальную флору – от психоделических церквей и «свободных университетов» до наукоградов в Арктике и клубов обмена женами в Калифорнии.

Волны эти выводят также особые породы странных личностей: детей, в двенадцать лет не похожих на детей; взрослых, которые в пятьдесят остаются двенадцатилетними детьми. Появились богатые люди, изображающие нищих, и компьютерные программисты, увлекающиеся ЛСД. Существуют анархисты, под их грязными джинсовыми куртками скрываются отъявленные конформисты, и конформисты, под безупречными костюмами которых прячутся настоящие анархисты. Появились женатые священники, священники-атеисты и иудеи-буддисты. У нас есть поп-культура и оп-культура… есть «кинетическое искусство»… Возникли клубы кутил и кинотеатры гомосексуальных фильмов… Есть гнев, изобилие и забвение. Очень много забвения.

Можно ли объяснить эту странную сцену, не прибегая к сленгу психоаналитиков или малопонятным клише экзистенциалистов? Какое-то новое общество, очевидно, внезапно рождается прямо среди нас, на наших глазах и при нашем участии. Можно ли его понять, придать какую-то форму его развитию? Как с ним поладить?

Многое из того, что поражает нас своей необъяснимостью, станет намного понятнее, если мы свежим взглядом оценим невероятную скорость изменений, которая порой заставляет реальность смотреться как сломавшийся калейдоскоп. Дело в том, что ускорение изменений не просто больно бьет по отраслям экономики или целым странам. Это конкретная сила, глубоко проникающая в нашу личную жизнь. Она заставляет нас разыгрывать новые для нас роли и угрожает нам опасностью новой и катастрофической психической болезни. Эту болезнь можно назвать «шоком будущего», а знание ее причин и симптомов поможет объяснить многие вещи, которые в противном случае ускользнут от рационального анализа.

Неподготовленный посетитель

В популярный лексикон уже начинает проникать параллельный термин – «культурный шок». Культурным шоком называют воздействие, оказываемое на неподготовленного человека его погружением в незнакомую и чуждую культуру. Волонтеры «Корпуса мира» страдают от него на Борнео и в Бразилии, вероятно, культурный шок поразил и Марко Поло в Катаи. Культурный шок – то, что происходит, когда путешественник внезапно оказывается в месте, где «да» означает «нет», где о «фиксированной цене» можно поторговаться, где долгое ожидание в приемной не считают оскорблением, где смех служит признаком гнева. Культурный шок – то, что происходит, когда знакомые психологические сигналы, помогающие индивиду адекватно действовать в обществе, заменяются другими – странными и непостижимыми.

Феномен культурного шока лежит в основе смущения, фрустрации и дезориентации, преследующих американцев при их столкновении с другими обществами. Культурный шок приводит к нарушению адекватного общения, к неверному пониманию реальности, к неспособности справляться с ситуациями. Тем не менее культурный шок относительно мягок в сравнении с более серьезной болезнью – с шоком будущего. Шок будущего – это головокружительная потеря ориентации, вызванная преждевременным наступлением будущего. Вероятно, это самая серьезная болезнь завтрашнего дня.

Шок будущего не удастся найти вIndex Medicus или в перечне психических отклонений. Тем не менее, если не будут предприняты разумные меры по борьбе с шоком будущего, миллионы человеческих существ ощутят нарастающую дезориентацию, почувствуют неспособность рационально поступать в окружающей их среде. Соматические болезни, массовые неврозы, иррациональность и разгул насилия, которые присутствуют в нашей современной жизни, являются лишь предвестниками того, что ждет нас впереди, если мы не разберемся в этой болезни и не начнем ее лечить.

Шок будущего – это временной феномен, производное от быстро ускоряющегося темпа изменений в обществе. Возникает он в результате наложения новой культуры на старую. Это культурный шок в пределах собственного, «родного» общества. Но воздействие его намного хуже. Дело в том, что большинство волонтеров «Корпуса мира», да и многие путешественники утешаются тем, что они скоро вернутся в культуру, которую оставили лишь на короткое время. Жертвам шока будущего это утешение будет недоступно.

Заберите индивида из его родной культуры и внезапно переместите его в окружение, сильно отличающееся от привычного, в окружение с другим набором социальных сигналов, на которые ему приходится реагировать – на иные концепции времени, пространства, работы, любви, религии, секса и всего остального, – затем лишите его всякой надежды на возвращение в более привычный социальный ландшафт, и он получит расстройство. тяжелое вдвойне. Более того, если эта новая культура сама находится в постоянном хаотичном смятении и если – что еще хуже – непрерывно меняются ее ценности, то чувство растерянности и дезориентации усилится. Имея мало ориентиров, подсказывающих, какое именно поведение является разумным в абсолютно новых условиях, жертва шока будущего может стать источником опасности для себя и других.

Теперь вообразите не только индивида, но и целое общество, целое поколение, включая его слабейших, наименее образованных и наиболее иррациональных членов, неожиданно перенесенное в этот новый мир. В результате возникнет массовая дезориентация – широкомасштабный шок будущего.

Такова перспектива, с которой сегодня человек сталкивается лицом к лицу. Перемены, словно лавина, обрушиваются на наши головы, и большинство людей совсем не готовы справляться с ними.

Разрыв с прошлым

Не является ли все сказанное мною преувеличением? Думаю, нет. Стало модным говорить, что переживаемые нами сейчас феномены есть «вторая промышленная революция». Этой фразой предполагается впечатлить нас скоростью и глубиной происходящих вокруг перемен. Но, помимо того, что это утверждение абсолютно банально, оно вводит в заблуждение. То, что происходит сейчас, при всем сходстве, является намного более масштабным, глубоким и важным, нежели промышленная революция. Действительно, все более весомым становится мнение, согласно которому нынешнее движение является не чем иным, как вторым водоразделом человеческой истории, а он по своей величине может сравниться только с первым великим переломом в историческом континууме, с переходом от варварства к цивилизации.

Эта идея все чаще находит отклик в работах ученых в области науки и техники. Сэр Джордж Томсон, британский физик и лауреат Нобелевской премии, в своей книгеThe Foreseeable Future предполагает, что ближайшей исторической параллелью сегодняшнего дня является не промышленная революция, а скорее «изобретение земледелия в эпоху неолита». Джон Дибольд, американский специалист по автоматизации, предупреждает, что «воздействие технологической революции, которую сегодня мы переживаем, будет глубже воздействия любого социального изменения, пережитого нами в прошлом». Сэр Леон Багрит, британский производитель компьютеров, настаивает на том, что автоматизация сама по себе являет собой «величайшее изменение за всю историю человечества».

Не одни только ученые и инженеры придерживаются подобных взглядов. Сэр Герберт Рид, специалист по философии искусств, утверждает, что мы переживаем «революцию столь фундаментальную, что нам будет трудно найти адекватную параллель в прошлых веках. Вероятно, единственное, с чем ее можно сравнить, это изменения, происходившие на рубеже между палеолитом и неолитом». А Курт Марек, больше известный под псевдонимом К. В. Керама, автор книги «Боги, гробницы и ученые», отмечает, что «в двадцатом веке мы завершаем продолжавшуюся пять тысяч лет эру человеческой истории. Мы не предполагаем, вслед за Шпенглером, что находимся в ситуации Древнего Рима в эпоху зарождения христианского Запада; нет, сейчас мы в ситуации четвертого тысячелетия до новой эры. Теперь мы, как доисторический человек, открываем глаза и видим абсолютно новый мир».

Одно из самых поразительных утверждений прозвучало из уст Кеннета Боулдинга, выдающегося экономиста и оригинального социального мыслителя. В поддержку своего утверждения о том, что настоящий момент представляет собой решающий. поворотный пункт в человеческой истории, Боулдинг замечает, что «в том, что касается совокупности статистических данных о человеческой деятельности, дата, разделяющая человеческую историю на две равные части, имела место на памяти ныне живущих людей». Наш век представляет собой великую разделительную полосу, проходящую через центр человеческой истории. В подтверждение он говорит: «Сегодняшний мир отличается от того мира, в котором я родился, как он, в свою очередь, отличался от мира эпохи Юлия Цезаря. Я родился, на сегодняшний день, в середине человеческой истории. С момента моего рождения произошло намного больше нового, чем до него».

Это поразительное заявление можно проиллюстрировать множеством примеров. Было подсчитано, что если последние пятьдесят тысяч лет существования человечества разделить на сроки продолжительности жизни приблизительно по шестьдесят два года каждый, то мы получим в сумме около восьмисот поколений. Из этих восьмисот люди провели в пещерах полных шестьсот пятьдесят.

Только в течение последних семидесяти поколений, благодаря изобретению письменности, стала возможной полноценная связь между поколениями. Только в течение последних шести поколений массы людей впервые познакомились с печатным словом. В течение жизни лишь последних четырех поколений стало возможным с приемлемой точностью измерять время. Прошло только два поколения с тех пор, как был впервые использован электромотор. Но подавляющее большинство материальных благ, которыми сегодня мы пользуемся в обыденной жизни, были придуманы и сделаны в течение жизни последнего, восьмисотого поколения.

Это восьмисотое поколение практически порвало со всем прошлым человеческим опытом, потому что именно в течение жизни этого поколения коренным образом изменилось отношение человека к ресурсам. Особенно заметно это в экономическом развитии. В течение жизни всего одного поколения сельское хозяйство, некогда бывшее основой цивилизации, теряет свое доминирующее положение во многих странах. Сегодня в дюжине развитых стран в сельском хозяйстве занято менее 15 процентов экономически активного населения. В Соединенных Штатах, где фермы кормят 200 миллионов американцев и еще 160 миллионов человек по всему миру, в сельском хозяйстве занято менее 6 процентов населения, и эта доля продолжает быстро сокращаться.

Более того, если сельское хозяйство является первой стадией экономического развития, а промышленность – второй, то сейчас мы наблюдаем уже третью стадию, в которую мы вошли внезапно. В 1956 году Соединенные Штаты стали первой страной, в которой более 50 процентов рабочей силы, не занятой в сельском хозяйстве, перестало трудиться на фабриках и заводах, то есть заниматься физическим трудом. Синие воротнички были по численности оттеснены на второй план так называемыми белыми воротничками, людьми, занятыми в розничной торговле, администрации, связи, науке, образовании и других сферах услуг. В течение жизни всего одного поколения общество впервые в человеческой истории не только сбросило с себя ярмо сельского хозяйства, но и за несколько промелькнувших как одно мгновение десятилетий сумело избавиться и от ярма физического труда. Родилась сервисная экономика, экономика услуг.

С тех пор в том же направлении начали двигаться и другие развитые страны. Сегодня в тех странах, где уровень занятости в сельском хозяйстве составляет 15 процентов и ниже, белые воротнички по численности превзошли синих воротничков; это произошло в Швеции, Британии, Бельгии, Канаде и Нидерландах. Десять тысяч лет на сельское хозяйство. Столетие или два на промышленность. Теперь же на наших глазах рождается супериндустриализм (постиндустриальное общество?¹).

Жан Фурастье, французский экономист и социальный философ, объявил, что «ничто не может быть менее индустриальным, чем цивилизация, рожденная промышленной революцией». Значение этого потрясающего факта нам еще только предстоит осмыслить и усвоить. Вероятно, генеральный секретарь Организации Объединенных Наций У Тан точнее других оценил значение сдвига в сторону постиндустриального общества (супериндустриализма), когда заявил, что «главная, исполинских масштабов истина о развитых современных экономиках заключается в том, что они могут получить кратчайшим путем ресурсы любого типа и размера, которые они решили иметь… Теперь не ресурсы ограничивают решения, а решения создают ресурсы. Это фундаментальное революционное изменение – возможно, самое революционное из всех пережитых до сих пор человечеством». Монументальные сдвиги произошли в течение жизни одного восьмисотого поколения.

Это поколение отличается от всех других еще и удивительным масштабом и объемом изменений. Конечно, в прошлом жили и другие поколения, на жизнь которых пришлись эпохальные сдвиги. Войны, эпидемии, землетрясения и голод потрясали и намного более ранние социальные порядки. Но те потрясения и сдвиги были ограничены одним сообществом или захватывали небольшую группу расположенных по соседству обществ. Требовались поколения или даже века на то, чтобы влияние этих перемен распространилось за свои первоначальные границы.

При жизни нашего поколения границы буквально взорвались и лопнули. Сегодня сеть социальных связей сплетена так туго, что последствия происходящих событий мгновенно распространяются по миру. Война во Вьетнаме меняет основы политических отношений в Пекине, Москве и Вашингтоне, вызывает протесты в Стокгольме, влияет на финансовые операции в Цюрихе, запускает тайную дипломатическую активность в Алжире.

На самом деле быстро распространяются не только современные события – можно сказать, что сегодня мы по-новому переживаем воздействие событий далекого прошлого. Прошлое снова воздействует на нас. Нас захватывает феномен, который можно было бы назвать «смещением во времени».

Событие, которое затронуло горстку народов в то время, когда оно происходило, сегодня может иметь масштабные последствия. Например, по современным меркам Пелопонесская война может считаться мелкой вооруженной стычкой. В то время как Афины, Спарта и несколько близлежащих городов-государств сражались, остальное население земного шара либо вообще ничего не знало об этой войне, либо относилось к ней абсолютно равнодушно. Индейцев, живших в Мексике в то время, та война вообще не затронула. На древних японцев она тоже не влияла.

Тем не менее Пелопонесская война решительно и глубоко изменила дальнейший ход греческой истории. За счет перемещения людей, географического перераспределения генов, ценностей и идей эта война повлияла на дальнейшие события в Риме и во всей Европе. Сегодняшние европейцы стали в определенной степени другими людьми именно потому, что произошел тот древний конфликт.

В свою очередь, в нашем тесно переплетенном мире эти европейцы влияют на мексиканцев так же, как и на японцев. Какой бы след ни оставила Пелопонесская война на генетическом портрете народов, идеи современных европейцев переносятся сейчас во все уголки мира. Таким образом, сегодняшние мексиканцы и японцы ощущают отдаленное воздействие той войны, несмотря на то что их жившие в ее время предки этого не чувствовали. Таким вот образом события прошлого, казалось бы надежно отделенные от нас поколениями и веками, снова восстают, догоняют и меняют нас сегодня.

Когда мы думаем, например, не о Пелопонесской войне, а о строительстве Великой Китайской стены, об эпидемии чумы, о битве банту с хамитами – обо всех событиях прошлого, – всегда нарастает важность накопительного воздействия, оказываемого принципом временного смещения. То, что происходило в прошлом лишь с некоторыми людьми, сегодня влияет практически на всех. Вся наша история всегда пребывает с нами, и парадоксальным образом именно это нарастание масштаба акцентирует трудность разрыва с прошлым. Происходит фундаментальное изменение масштаба перемен. Они захватывают пространство и пронзают время, добиваясь в восьмисотом поколении того, чего им не удавалось достичь прежде.

Но в этом окончательном, качественном отличии нынешнего поколения от предыдущих есть одна особенность, которую часто упускают из виду. Дело в том, что мы не просто расширили границы и увеличили масштаб изменений, а радикально поменяли темп их наступления. Сейчас, в наши дни, мы высвободили совершенно новую социальную силу – поток изменений ускорился настолько, что подействовал на наше чувство времени, произвел революцию в темпе обыденной жизни, решительно повлиял на способ, каким мы «чувствуем» окружающий нас мир. Теперь мы уже «чувствуем» жизнь не так, как ощущали ее люди прошлого. Именно это и есть кардинальная разница, которая отделяет современного человека от всех остальных людей. Дело в том, что это ускорение лежит в основе нестабильности переменчивой скоротечности, пронизывающей содержание нашего сознания, сильно влияя на способы наших отношений с другими людьми, с материальными предметами, с вселенной идей, искусства и ценностей.

Чтобы понять, что с нами происходит по мере нашего движения в направлении эры супериндустриализма, мы должны проанализировать процессы ускорения и испытать на прочность концепцию текучести и быстротечности, а без понимания роли, которую ускорение играет в поведении современного человека, все наши теории личности, да и психология, застрянут на пороге модерна, так и не переступив его. Психология без концепции текучести и скоротечности никогда не сможет с требуемой точностью учесть те феномены, которые являются по преимуществу современными.

Изменяя наше отношение к окружающим нас ресурсам, насильственно раздвигая горизонты перемен, ускоряя темп их развития, мы необратимо порвали с прошлым. Отрезали себя от старых способов мышления, чувствования и адаптации. Мы оснастили сцену общества абсолютно новыми декорациями и стремительно движемся к созданию иного общества. Это главный вопрос, основная проблема восьмисотого поколения. И именно это заставляет ставить вопрос о способности человека к адаптации – какую цену заплатит он за вход в это новое общество? Приспособится ли к его императивам? И если нет, то сможет ли он каким-то образом изменить эти императивы?

Прежде чем даже пытаться ответить на поставленные вопросы, нам необходимо сосредоточить внимание на двойственной силе ускорения, текучести и скоротечности. Мы должны научиться понимать, как они меняют текстуру бытия, как выковывают новые, незнакомые формы нашей жизни, нашей души, нашей психики. Мы должны осознать, как и почему они противостоят нам, впервые в истории угрожая взрывоподобной мощью шока будущего.

Глава 2
Ускоряющий толчок

В начале марта 1967 года на востоке Канады умер одиннадцатилетний мальчик. Умер от старости.

Рику Галланту было всего одиннадцать лет, но он страдал странной и редкой болезнью, называемой прогерией. Она проявляется ускорением старения, и по многим признакам он имел организм девяностолетнего старца. Симптомы прогерии – старческая дряхлость, склеротическое уплотнение артерий, облысение, дряблость и морщинистость кожи. По существу, Рик в момент смерти был глубоким стариком, прошедшим долгий путь биологического старения в течение коротких одиннадцати лет.

Случаи прогерии встречаются исключительно редко. Однако в метафорическом смысле высокотехнологические общества – все без исключения – страдают этим необычным заболеванием. Они не становятся старыми или дряхлыми. Но они переживают изменения, происходящие с аномальной быстротой.

Многие из нас смутно «чувствуют», что все вокруг начало двигаться быстрее. Врачи и руководители одинаково жалуются на то, что не могут угнаться за последними достижениями в своих сферах деятельности. Едва ли хотя бы одна встреча или конференция в наши дни обходится без ритуальных заклинаний о «вызове времени». Многие охвачены мрачным ощущением, подозревая, что изменения вышли из-под контроля.

Не все, однако, разделяют эту тревогу. Люди, словно сомнамбулы, продолжают шагать по жизни так, будто ничего не изменилось с тридцатых годов и не изменится впредь. Несомненно, живя в один из наиболее волнующих периодов человеческой истории, они пытаются дистанцироваться от него, отгородиться, словно это возможно – заставить перемены исчезнуть, если игнорировать их. Такие люди ищут «сепаратного мира», пытаются обрести нечто вроде дипломатического иммунитета к переменам.

Этих людей можно видеть повсеместно: пожилые отказываются активно проживать свои годы, изо всех сил стараясь избежать вторжения нового в собственную жизнь. Как бы преждевременно постаревшие в тридцать пять – сорок пять лет люди, с болью переживающие студенческие бунты, сексуальную революцию, ЛСД или мини-юбки, лихорадочно убеждают себя в том, что ведь юность всегда была мятежной и то, что происходит сейчас, не отличается от того, что случалось в прошлом. Непонимание перемен мы находим также и у молодых: студенты настолько невежественны относительно прошлого, что просто не видят ничего необычного в настоящем.

Тревожный факт заключается в том, что подавляющее большинство людей, включая образованных и умных, находят идею перемен настолько угрожающей, что пытаются отрицать ее наличие. Даже многие из тех, кто понимает, что перемены ускоряются, не анализируют это знание и не принимают этот важный социальный факт в расчет при планировании собственной личной жизни.

Время и перемены

Откуда мы знаем, что изменения ускоряются? В конце концов, у нас нет методов измерения перемен в абсолютных величинах. В чудовищной сложности вселенной, даже внутри каждого отдельно взятого общества одновременно течет практически бесконечное множество потоков перемен. Все «вещи» – от самого мельчайшего вируса до огромной галактики – являются вовсе не вещами, а процессами. Они не находятся в статическом положении, они не существуют в нирване полного отсутствия изменений, нирване, которую можно было бы использовать в качестве точки отсчета при измерении величины изменений. Таким образом, по необходимости величина изменений всегда является величиной относительной.

Кроме того, процесс изменений отличается неравномерностью. Если бы все процессы протекали с одинаковыми скоростями или если бы они ускорялись или замедлялись в унисон, то было бы невозможно наблюдать какие бы то ни было перемены. Будущее, однако, вторгается в настоящее с разными скоростями. Мы получаем возможность сравнивать скорость различных процессов по мере их развертывания. Например, мы знаем, что в сравнении с биологической эволюцией видов культурная и социальная эволюции протекают невероятно стремительно. Нам известно, что определенные общества преобразуются технологически или экономически быстрее, чем другие. Различные секторы одного и того же общества характеризуются разными темпами перемен – эту неравномерность Уильям Огборн обозначил термином «культурный лаг». Именно эта неравномерность изменения делает его измеримым.

Нам, однако, нужно мерило, которое сделало бы возможным сравнение разнообразных процессов, и таким мерилом является время. Без времени изменение не имеет смысла, а без изменений остановилось бы время. Время можно понимать как интервалы, в течение которых происходят события. Так же, как деньги позволяют нам приписывать определенные стоимости яблокам и апельсинам, время помогает нам сравнивать несходные между собой процессы. Когда мы утверждаем, что строительство дамбы потребует трех лет, то на самом деле мы говорим о том, что оно займет столько времени, сколько требуется Земле, чтобы трижды обогнуть Солнце, или столько же времени, за какое можно заточить карандаш 31 миллион раз. Время – это обменная валюта, позволяющая сравнивать скорости, с которыми протекают самые разнообразные процессы.

Учитывая неравномерность изменений и вооружившись нашим мерилом, мы тем не менее все равно столкнемся с мучительными трудностями при попытке реально измерить изменения. Говоря о скорости изменений, мы имеем в виду число событий, происшедших в течение произвольно выбранного промежутка времени. Таким образом, нам надо определить, что мы имеем в виду под «событием». Нам нужно с большой точностью выбрать интервалы. Кроме того, необходимо соблюдать осторожность и проявлять осмотрительность, делая выводы из наблюдаемых нами различий. Сегодня мы достигли впечатляющих успехов в измерении физических процессов в сравнении с процессами социальными. Например, мы точнее можем измерить скорость движения крови по телу, чем измерить скорость распространения слухов в обществе.

Несмотря на все эти оговорки, существует всеобщее согласие среди ученых – от историков и археологов до социологов, экономистов и психологов, что многие социальные процессы набирают скорость поразительно быстро и впечатляюще.

Подземные города

Рисуя картину размашистыми мазками, биолог Джулиан Хаксли сообщает: «Темп эволюции человека в течение его письменной истории приблизительно в сто тысяч раз превышает темп эволюции до появления человека». Изобретения или значимые усовершенствования, которые для своего завершения требовали около пятидесяти тысяч лет в эпоху раннего палеолита, полагает Хаксли, «окончательно внедрялись за тысячелетия; с появлением оседлой цивилизации мерой внедрения стало столетие». Ускорение, происходившее в течение последних пяти тысяч лет, было «особенно заметным в течение последних трехсот лет».

Писатель и ученый Чарльз Питер Сноу также высказывается по поводу нового видения изменений. «Вплоть до нашего столетия, – пишет он, – социальные изменения были настолько медленными, что на протяжении жизни каждого отдельного человека оставались незамеченными. Теперь ситуация иная. Скорость изменений возросла так значительно, что наше воображение начало от нее отставать». Действительно, утверждает социальный психолог Уоррен Беннис, маховик изменений раскрутился столь стремительно, что «никакое преувеличение, никакая гипербола, никакое забвение закона не может реалистически описать масштаб и скорость перемен… На самом деле представляется, что верны теперь только преувеличения».

Какие же изменения могут оправдать эту страстную речь? Давайте посмотрим на изменения, например, в процессе, посредством которого люди, в частности, создают города. В настоящее время мы переживаем невиданную прежде по масштабам и быстроте урбанизацию. В 1850 году только в четырех городах мира население составляло миллион человек. К 1900 году число таких городов достигло девятнадцати. Но уже к 1960 году в мире был уже сто сорок один такой город, а сегодня, согласно данным Эдгара де Фриза и Й. Тиссе из Гаагского института общественных наук, численность городского населения стремительно увеличивается на 6,5 процента в год. Одна эта убедительная статистика означает, что городское население планеты удваивается каждые одиннадцать лет.

Один из способов понять значение перемены подобного масштаба – это попытаться вообразить, что произойдет, если все существующие города, вместо того чтобы расширяться, сохранят свои нынешние границы. Если бы это было так, то для того, чтобы обеспечить жильем новые миллионы городских жителей, нам придется построить по дубликату для каждого из сотен городов, которые уже присутствуют на картах Земли. То есть построить новый Токио, новый Гамбург, новый Рим и новый Рангун – и все это в течение одиннадцати лет. (Этим можно объяснить, почему французские градостроители набрасывают схемы подземных городов, где будут располагаться магазины, музеи, склады и предприятия, и почему один японский архитектор запланировал постройку города на сваях в океане.)

Аналогичная тенденция к ускорению становится очевидной в отношении потребления человечеством энергии. Доктор Хоми Бхабха, ныне покойный индийский ученый-атомщик, первый председатель Международной конференции по мирному использованию атомной энергии, проанализировал этот тренд следующим образом. «Для того чтобы проиллюстрировать его, – говорил он, – давайте воспользуемся буквой Q, чтобы обозначить количество энергии, получаемой при сжигании 33 миллиардов тонн угля. За восемнадцать с половиной веков, прошедших от Рождества Христова, суммарное потребление энергии составило меньше половины Q за одно столетие. Однако к 1850 году это количество увеличилось до одного Q на одно столетие. Сегодня мы потребляем около 10 Q энергии за одно столетие». Это означает, грубо говоря, что за последнее столетие человечество использовало половину всей энергии, потребленной за истекшие две тысячи лет.

Столь же очевидным является экономический рост стран, присоединившихся теперь к гонке к супериндустриализму. Несмотря на тот факт, что они стартовали, уже имея основательную промышленную базу, ежегодный прирост потребления энергии там воистину впечатляет. Возрастает также и скорость самого ускорения.

Например, во Франции за двадцать девять лет между 1910 годом и годом начала Второй мировой войны прирост промышленного производства составил всего 5 процентов. Однако за период между 1948 и 1965 годами, то есть всего за семнадцать лет, этот рост составил приблизительно 220 процентов. Сегодня рост промышленного производства на 5–10 процентов в год не является редкостью в большинстве промышленно развитых стран. Естественно, в этом процессе можно наблюдать как взлеты, так и падения. Но тенденция видна ясно.

Таким образом, в двадцати одной стране, входящей в Организацию экономического сотрудничества и развития, – в странах в общем и целом «состоятельных» – средний ежегодный рост валового национального продукта в период между 1960 и 1968 годами составил 4,5 процента. Япония же возглавила этот список с ростом ВНП 9,8 процента в год.

В этих показателях ничуть не меньше революционного, чем в удвоении тотального производства товаров и услуг в развитых обществах каждые пятнадцать лет, причем период удвоения неуклонно сокращается. Это означает, что ребенок, достигший подросткового возраста в любом из этих обществ, буквально окружен вдвое большим количеством рукотворных вещей, чем его родители в то время, когда он был младенцем. К тому времени, когда сегодняшний подросток достигнет тридцатилетнего возраста, а может, и раньше, произойдет второе удвоение. А позднее, когда этот индивид вступит в преклонный возраст, общество, в котором он живет, будет производить в тридцать два раза больше, чем в тот период, когда он родился.

Подобные изменения в соотношении старого и нового оказывают, как мы увидим, электризующее воздействие на привычки, убеждения и самооценку миллионов людей. Никогда за всю предшествующую историю это соотношение не менялось так радикально за столь короткие отрезки времени.

Мотор технологии

В основе этих грандиозных экономических фактов находится огромный рычащий мотор, двигатель изменений – технология. Это, конечно, не значит, что технология является единственным источником общественных перемен. Социальные подвижки могут вызываться химическим составом атмосферы, климатом, изменением плодовитости и множеством других факторов. Тем не менее именно технология – главная сила, обусловливающая ускоряющий толчок.

Для большинства людей термин «технология» ассоциируется с видом дымящих сталелитейных заводов и лязгающих машин. Вероятно, классическим символом технологии до сих пор является сборочный конвейер, созданный Генри Фордом полвека назад и превращенный Чарли Чаплином в мощный социальный образ в фильме «Новые времена». Этот символ, однако, был неадекватным с самого начала и вводил в заблуждение, поскольку технология всегда была чем-то большим, нежели заводы и машины. Изобретение хомута в Средние века привело к революционным изменениям в методах ведения сельского хозяйства и было таким же технологическим достижением, как и бессемеровская печь несколькими столетиями позднее. Более того, технология включает в себя практики, так же как и машины, которые могут быть (но не обязательно) применены для их осуществления. К технологии можно отнести возникновение новых химических реакций, иных способов разведения рыб, насаждения лесов, освещения театров, подсчета голосов на выборах или преподавания истории.

Старые символы технологии еще сильнее вводят в заблуждение сегодня, когда большинство технологических процессов осуществляются без сборочных конвейеров и открытого огня. Действительно, в электронике, в космических технологиях, в большинстве новых отраслей промышленности характерными являются относительная тишина и чистота производства; порой эти качества считаются исключительно важными и необходимыми. Что касается сборочных линий, требующих организации многочисленной армии людей, выполняющих повторяющиеся простые операции, то они в настоящее время уже стали анахронизмом. Прошло время менять наши представления о символах технологии – для того, чтобы идти в ногу с ускоряющимися переменами в самой технологии.

Это ускорение часто представляют в миниатюре на примере прогресса в транспорте. Подчеркивают тот факт, чтошесть тысяч лет назад самым быстрым из доступных человеку видов транспорта для дальних расстояний были караваны верблюдов, передвигавшиеся со средней скоростью 8 миль в час. Такое положение сохранялось приблизительно до 1600 года до н. э., когда изобрели колесницу, позволившую увеличить максимальную скорость передвижения до 20 миль в час.

Это изобретение было настолько грандиозным, так трудно было превзойти заданный им предел скорости, что, скажем, почти три с половиной тысячи лет спустя, в 1784 году, когда в Англии впервые появилась регулярная почта, почтовые кареты двигались со средней скоростью 10 миль в час. Первый паровой локомотив, изготовленный в 1825 году, имел максимальную скорость всего 13 миль в час, а большие парусные суда того времени с трудом развивали вдвое меньшую скорость. Вероятно, только в восьмидесятых годах девятнадцатого века человек с помощью усовершенствованного парового двигателя смог достичь скорости 100 миль в час. Потребовались миллионы лет для того, чтобы установить этот рекорд.

Однако прошло всего пятьдесят восемь лет до того, как в 1938 году человек на воздушном судне сумел преодолеть предел скорости 400 миль в час, то есть в четыре раза больше скорости самых совершенных локомотивов девятнадцатого века. К шестидесятым годам реактивные самолеты приблизились к скорости 4 тысячи миль в час, а космические аппараты стали огибать Землю со скоростью 18 тысяч миль в час. Если построить график изменения этой скорости в течение жизни последнего поколения, то мы получим кривую, поднимающуюся вверх почти вертикально.

Тренд ускорения очевиден в любой сфере – будь то преодоление больших расстояний, достижение высот в воздухе, добыча полезных ископаемых или обуздание силы взрывов. Закономерность в этих и тысячах других статистических результатах абсолютно очевидна и усматривается безошибочно. Проходят тысячелетия или столетия, а затем, в наше время, возникает внезапный взрыв границ, и мы наблюдаем фантастический рывок вперед.

Причина заключается в том, что технология питает сама себя. Ее достижения делают возможной еще более развитую технологию, что можно отчетливо увидеть, если обратиться к процессу внедрения инноваций. Технологическая инновация включает в себя три стадии, которые связаны между собой, образуя самоподдерживающийся цикл. Во-первых, появляется творческая осуществимая идея. Во-вторых, выполняется ее практическое применение. В-третьих, новое изобретение пропитывает все общество.

По завершении этого процесса петля замыкается, когда проникновение технологии, воплощающей новую идею, в свою очередь способствует появлению новых творческих идей. Есть свидетельства того, что время между этапами этого цикла стало короче.

Это не просто верно, как часто отмечают, что 90 процентов всех когда-либо живших ученых живы до сих пор и что новые научные открытия совершаются каждый день. Эти новые идеи теперь начинают работать быстрее, чем прежде. Время между появлением новой концепции и ее практическим применением значительно сократилось. Возникает сильное различие между нами и нашими предшественниками. Аполлоний Пергский открыл коническое сечение, но прошло еще две тысячи лет до того, как оно было использовано для решения инженерных проблем. Миновало несколько столетий с того времени, когда Парацельс объяснил, что эфир можно применять для анестезии, до практического его использования с этой целью.

Такую задержку можно наблюдать и в совсем недавние времена. В 1836 году была создана машина, которая косила, молотила, связывала солому в снопы и рассыпала зерно в мешки. Она работала на технологиях, изобретенных за двадцать лет до этого. Но только сто лет спустя, в тридцатые годы двадцатого века, такие комбайны впервые массово появились на рынке. Первый английский патент на пишущую машинку был выдан в 1714 году. Но в продаже пишущие машинки появились только полтора века спустя. Прошло целое столетие с того момента, когда Николас Апперт открыл, как можно консервировать пищу, и до того времени, когда консервирование стало важной отраслью пищевой промышленности.

Теперь такие задержки между появлением идеи и ее воплощением почти немыслимы. И дело не в том, что мы стали более активными или менее ленивыми, чем наши предки, а в том, что мы изобрели всякого рода социальные механизмы, ускоряющие этот процесс. Таким образом, мы видим, что время между первой и второй стадиями инновационного цикла – между рождением идеи и ее воплощением – радикально сократилось. Например, Фрэнк Линн, изучив внедрение двадцати главных инноваций, в частности замораживания пищи, антибиотиков, интегральных схем и синтетической кожи, обнаружил, что с начала двадцатого века среднее время, необходимое для того, чтобы значимое научное открытие приняло полезную технологическую форму, сократилось на 60 процентов. Сегодня растущие научные и инновационные подразделения в промышленности целенаправленно работают над дальнейшим сокращением длительности задержек.

Однако если для воплощения новой идеи и ее выхода на рынок требуется меньше времени, то точно так же нужно меньше времени для того, чтобы новый товар проник в общество. Таким образом, укорачивается интервал между второй и третьей стадиями цикла – между приложением и распространением, а скорость последнего растет. Это подтверждается историей внедрения нескольких полезных приспособлений для домашнего хозяйства. Роберт Янг из Стэнфордского научного института изучил промежутки времени между первым появлением на рынке нового электрического прибора и моментом, когда промышленное его производство достигало пика.

Янг обнаружил, что для группы приборов, которые появились в продаже в Соединенных Штатах до двадцатых годов, включая пылесос, электрический вентилятор и электрический холодильник, время между первым появлением приспособления до достижения пика его производства составляло в среднем тридцать четыре года. Однако для группы приборов, появившихся в период между 1939 и 1959 годами, включая электрическую сковороду, телевизор и комбайн для мытья и сушки посуды, этот период составил всего восемь лет. Лаг сократился более чем на 76 процентов. «Эта послевоенная группа,– заявил Янг,– живо продемонстрировала быстрое ускорение современного цикла внедрения».

Ускорение темпа в цикле изобретения, эксплуатации и распространения, в свою очередь, ускоряет цикл. Новые машины и технические приспособления изменяют существующие машины и приспособления, позволяя соединять их в новые комбинации. Число комбинаций растет экспоненциально, в то время как количество новых машин и приспособлений увеличивается в арифметической прогрессии. Действительно, каждую новую комбинацию можно рассматривать как супермашину.

Например, компьютер сделал возможными успехи в комплексном исследовании космического пространства. В связи с изобретением чувствительных датчиков, коммуникационного оборудования и источников энергии компьютер стал частью конфигурации технических средств, которые в совокупности образуют единую супермашину для проникновения в космическое пространство и его исследования. Но для того, чтобы машины и технические средства можно было сочетать новыми способами, они должны быть изменены, модифицированы, адаптированы, усовершенствованы теми или иными способами. Таким образом, сами усилия по интеграции машин в супермашины заставляют нас изобретать дальнейшие технологические инновации.

Более того, важно понять, что технологическая инновация предусматривает не просто комбинацию и рекомбинацию машин и технических средств. Важные новые машины делают нечто большее, чем стимулируют или подстегивают изменения в других машинах, – они предлагают иные решения социальных, философских и даже личных проблем. Они меняют всю интеллектуальную среду человеческой жизни – способы, какими человек мыслит и смотрит на мир.

Мы все учимся на окружающей нас среде, постоянно ее сканируем, хотя, вероятно, и подсознательно, в поисках модели для подражания. Этими моделями являются не только другие, окружающие нас люди. Это, во все более возрастающей степени, машины. Например, механические часы были изобретены до того, как Ньютон уподобил свое представление о мироздании часовому механизму и это философское замечание оказало огромное воздействие на интеллектуальное развитие человека. Следствием этого представления о космосе как о великих часах стали идеи о причинах и следствиях, а также о важности внешних, противопоставленных внутренним, стимулов, и эти идеи до сих пор формируют поведение каждого из нас. Часы также воздействовали на наше понимание времени, позволившее принять идею о членении суток на двадцать четыре часа, равные промежутки, разделенные на шестьдесят минут каждый; эти представления буквально стали нашей неотъемлемой частью.

Совсем недавно компьютер породил бурю свежих идей о человеке как о действующей части более крупной системы, идей о его физиологии, способах обучения, механизмах памяти и принятия решений. Практически каждая интеллектуальная дисциплина, от политологии до семейной психологии, была затронута волной оригинальных гипотез, появившихся благодаря изобретению и распространению компьютера, и при этом его влияние на нас пока осознано не полностью. Таким образом, инновационный цикл ускоряется, питая сам себя.

Если, однако, технологию рассматривать как великую машину, как могучий ускоритель, то знание надо оценивать как топливо. То есть мы приходим к главному вопросу процесса ускорения в обществе, поскольку двигатель каждый день начинает снабжаться все более богатым топливом.

Знание как топливо

Скорость, с какой человек накапливает полезное знание о себе и вселенной, непрерывно увеличивается в течение последних десяти тысяч лет. Она сильно возросла после изобретения письма, но даже и после этого оставалась удручающе медленной. Следующий рывок в накоплении знаний – это событие, происшедшее только после изобретения Гутенбергом и другими подвижного шрифта в пятнадцатом веке. До 1500 года, согласно самым оптимистичным оценкам, в Европе появлялась примерно тысяча новых названий книг. Это означает приблизительно, что потребовалось бы целое столетие для того, чтобы собрать библиотеку из 100 тысяч томов. К 1950 году, спустя четыре с половиной века, скорость эта возросла так стремительно, что в Европе ежегодно печаталось 120 тысяч названий новых книг. То, что прежде занимало сто лет, стало занимать только десять месяцев. К 1960 году, всего через десять лет, скорость появления новых названий совершила новый скачок, так что теперь столетнюю работу стало возможно выполнить за семь с половиной месяцев. К середине шестидесятых выпуск книг в мировом масштабе, включая Европу, составил невероятное число – тысяча названий в один день.

Едва ли можно спорить, что каждая книга – чистое приобретение в усовершенствовании и умножении знания. Тем не менее мы обнаруживаем, что кривая ускорения книжных публикаций не вполне параллельна кривой скорости приобретения новых знаний. Например, до Гутенберга были известны лишь одиннадцать химических элементов. Двенадцатый элемент, сурьма, был открыт приблизительно в то время, когда Гутенберг работал над своим изобретением. Прошло двести лет с тех пор, как был открыт одиннадцатый элемент – мышьяк. Если бы такая скорость открытия элементов сохранялась и далее, то со времен Гутенберга мы добавили бы к периодической таблице еще два-три элемента. Однако за 450 лет, прошедших после его времени, было открыто около семидесяти новых элементов. С 1900 года были выделены оставшиеся элементы с быстротой не один за два столетия, а со скоростью один элемент в три года.

Есть основания полагать, что скорость умножения знания продолжает резко возрастать. Например, в наши дни число научных журналов и статей удваивается так же, как объем промышленного производства в индустриально развитых странах, приблизительно каждые пятнадцать лет, и, по мнению биохимика Филиппа Сикевитца, «то, что мы узнали за последние три десятилетия о природе живых существ, заставляет казаться крошечным объем знаний, добытых за любой сравнимый период времени в прошлой истории человечества». Сегодня одно только правительство Соединенных Штатов производит ежегодно 100 тысяч докладов плюс 450 тысяч статей, книг и писем. В мировом масштабе выход научной и технической литературы достигает 60 миллионов страниц в год.

Производство вычислительных машин пережило взрывоподобный рост около 1950 года. Он характеризуется невиданным повышением возможностей анализа чрезвычайно разнообразных данных в невероятных количествах и с головокружительной быстротой. Компьютеры стали главной силой, обеспечившей недавнее ускорение в приобретении знаний. В сочетании с другими, все более мощными аналитическими инструментами наблюдения окружающей нас невидимой Вселенной компьютер увеличил скорость приобретения знаний до умопомрачительной величины.

Фрэнсис Бэкон говорил нам: «Знание – сила». Это утверждение теперь можно интерпретировать, пользуясь современными терминами. В нашем социальном окружении «знание – это изменения», а ускоряющееся приобретение их, топлива для великой машины технологии, означает и ускорение перемен.

Поток ситуаций

Открытие. Применение. Воздействие. Открытие. Мы видим в этом цепную реакцию изменений, длинную, резко возрастающую кривую ускорения социального развития человечества. Этот ускоряющий толчок теперь достиг такого уровня, когда его даже при самом богатом воображении уже нельзя считать «нормальным». Нормальные институции индустриального общества не могут охватить его ускоряющий толчок; его воздействие сотрясает наши общественные институты и учреждения. Ускорение является одной из наиболее важных и одновременно хуже всего понятых социальных сил.

Но это только половина истории. Дело в том, что ускорение изменений является также и психологически значимой силой. Хотя психология практически полностью игнорирует эту проблему, ускорение изменений в окружающем мире нарушает внутреннее равновесие, меняет способ, каким мы переживаем и воспринимаем жизнь. Ускорение вне нас транслируется в ускорение внутри нас.

В упрощенном виде это можно проиллюстрировать следующим образом: давайте представим нашу индивидуальную жизнь как большой канал, по которому протекает поток переживаний и опытов. Этот поток чувственных переживаний состоит – или воспринимается нами как состоящий – из бесчисленных «ситуаций». Ускорение изменений в окружающем нас обществе в сильнейшей степени изменяет поток ситуаций по этому каналу.

У нас отсутствует отчетливое и полное определение слова «ситуация», но мы утратим всякую возможность справиться с нашими опытами, если не научимся членить их на такие поддающиеся контролю единицы. Более того, поскольку границы между ситуациями могут быть размытыми, постольку каждая ситуация отличается определенной «полнотой» и цельностью. Каждая ситуация, кроме того, характеризуется поддающимися идентификации компонентами. Они включают «вещи» – физические наборы природных или рукотворных объектов. Каждая ситуация возникает в некоем «месте». (Не случайно латинский кореньsitu означает «место».) Каждая социальная ситуация по определению вовлекает участие совокупности действующих персонажей – людей. Они также включают в себя местоположение в организационной сети общества и контекст идей или информации. Любую ситуацию можно проанализировать в понятиях этих пяти компонентов.

Но она определяется также отдельным измерением, которое – поскольку оно пересекает все остальные – часто упускают из виду. Это измерение – длительность – отрезок времени, в течение которого ситуация происходит. Две ситуации, одинаковые во всех прочих отношениях, вовсе не являются таковыми, если одна длится дольше, чем другая. Время решительно вмешивается в эту смесь, меняя смысл и содержание ситуации. Если похоронный марш исполнять в быстром темпе, то он превратится в веселенькое позвякивание, и точно так же затянувшаяся ситуация имеет совершенно иной привкус, нежели ситуация, развивающаяся в темпе стаккато, внезапно возникая и столь же быстро заканчиваясь.

Именно в этом видим мы первый непростой пункт, где ускоряющий толчок в большом обществе наталкивается на обычный повседневный опыт современного индивида. Дело в том, что ускорение изменений, как мы покажем далее, укорачивает длительность многих ситуаций. Это не только драматически изменяет «привкус», но и ускоряет прохождение событий по каналу переживания опыта. В сравнении с жизнью в медленно меняющемся обществе теперь больше ситуаций протекают по каналу в любой данный отрезок времени – и это вызывает перемены в человеческой психике.

Поскольку мы склонны сосредотачиваться только на одной ситуации в каждый данный момент, постольку увеличение скорости, с какой протекает для нас ситуация, сильно усложняет всю структуру жизни, увеличивая число ролей, которые нам приходится играть, и число выборов, которые мы вынуждены делать. Это, в свою очередь, порождает удушающее чувство сложности современной жизни.

Ускорение протекания ситуаций требует напряженной работы механизмов сосредоточения, за их счет мы переносим внимание с одной ситуации на другую. Происходит больше смещений внимания с предмета на предмет, остается меньше времени на анализ одной проблемы или ситуации за один раз. Именно это лежит в основе смутного, упомянутого ранее ощущения, будто «вещи стали двигаться быстрее». И это правда. Они с ускорением движутся вокруг нас и через нас.

Есть, однако, еще один более действенный и значимый способ, которым ускорение изменений в обществе увеличивает сложность адаптации к жизни. Это усугубление трудности проистекает из фантастического по масштабу вторжения новизны в наше бытие. Каждая ситуация сама по себе уникальна. Но ситуации часто напоминают друг друга. Это то, что делает возможным обучение на опыте. Если бы каждая ситуация была абсолютно новой и ничем не напоминала пережитые ранее, мы просто лишились бы способности справляться с ними.

Однако ускорение изменений радикально меняет баланс между новыми и знакомыми ситуациями. Следовательно, повышение скорости изменений понуждает нас реагировать не только на более быстрый поток ситуаций, но заставляет справляться со все большим числом ситуаций, в которых ранее приобретенный личный опыт оказывается бесполезным и ненужным. Психологическое следствие этого простого факта, который мы проанализируем ниже в этой книге, мало чем отличается от действия взрывчатого вещества.

«Когда вещи начинают меняться вовне, у вас начинаются параллельные изменения, происходящие внутри», – утверждает Кристофер Райт из Института изучения гуманитарных наук. Природа этих внутренних изменений, однако, так глубока, что по мере того, как ускоряющий толчок происходит со все большей быстротой, он одновременно испытывает на прочность нашу способность жить согласно параметрам, которые до сих пор определяли человека и общество. Говоря словами психоаналитика Эрика Эриксона: «В настоящее время в нашем обществе термином „английские кавычки“ в точности обозначают то, что скорость изменений будет продолжать ускоряться до пределов, недостижимых для индивидуальной и институциональной адаптивности».

Чтобы выжить, предотвратить развитие того, что мы назвали шоком будущего, индивид должен стать бесконечно более способным к адаптации, чем раньше. Ему следует изыскать совершенно иные способы укореняться на своем месте, ведь все старые основы – религия, нация, община, семья или профессия – ныне сотрясаются под напором ураганного натиска ускоряющего толчка. Прежде чем человек сможет это сделать, он должен детально понять, как последствия ускорения проникают в его личную жизнь, прокрадываются в поведение и изменяют качество бытия. Другими словами, ему нужно осознать природу текучести и быстротечности.

Глава 3
Темп жизни

До недавнего времени его портрет можно было увидеть везде: по телевизору, на плакатах в аэропортах и на железнодорожных вокзалах, на листовках, спичечных этикетках и журнальных обложках. Этот типаж был вдохновенным порождением Мэдисон-авеню – вымышленный персонаж, с кем подсознательно идентифицировали себя миллионы людей. Молодой, аккуратно подстриженный, он держал в руке кейс-атташе, деловито смотрел на часы и выглядел как заурядный бизнесмен, спешивший на деловую встречу. Однако на спине его был виден огромный выступ. Дело в том, что между лопаток из спины торчал большой, имеющий форму бабочки ключ – такими ключами обычно заводят механические игрушки. Текст под картинкой призывал ее героя «отпустить пружину» – замедлиться и притормозить. Плакат этот украшал фасады отелей «Шератон». Этот заводной шагающий человек был и до сих пор остается наглядным символом людей будущего, миллионы которых чувствуют себя «заведенными» и спешат так, будто у них действительно из спины торчит ключ.

Среднестатистический индивид мало знает и еще меньше интересуется циклами технологических инноваций или отношением между приобретением знаний и темпом изменений. Но. с другой стороны, он весьма остро ощущает темп собственной жизни – каким бы он ни был.

Обычные люди живо реагируют на ритм и темп жизни. Удивительно, но эта реакция практически не привлекает внимания ни психологов, ни социологов. Это зияющий провал и неадекватность наук о поведении, поскольку темп жизни оказывает мощное влияние на поведение, вызывая у разных людей сильные и часто противоречивые реакции.

Не будет преувеличением сказать, что темп жизни делит человечество разграничительной линией, которая порождает непонимание между родителями и детьми, между Мэдисон-авеню и Мэйн-стрит, между мужчинами и женщинами, между американцами и европейцами, между Востоком и Западом.

Люди будущего

Обитатели планеты Земля делятся не только по расам, нациям, религиям и идеологиям, но также по положению во времени. Исследуя современное население Земли, мы обнаруживаем крошечную группу людей, которые до сих пор живут охотой и собирательством, как их предки миллионы лет назад. Другие, и они составляют подавляющее большинство человечества, зависят не от охоты на медведей и сбора ягод, а от сельского хозяйства. Они живут во многих отношениях как их предки сотни лет назад. Вместе эти две группы составляют, вероятно, 70 процентов всех живущих ныне человеческих существ. Это люди прошлого.

Наоборот, немногим больше 2,5 процента населения Земли волей судьбы оказались в индустриальных обществах. Они ведут современный образ жизни. Они являются продуктами первой половины XX века, сформированные механизацией и массовым образованием, но воспитанные в запоздалых воспоминаниях о сельском прошлом их страны. По сути, это люди настоящего, люди современности.

Оставшиеся два-три процента населения планеты, однако, не являются больше людьми ни прошлого, ни настоящего. Дело в том, что в главных центрах технологических и культурных изменений – в Санта-Монике, штат Калифорния, и Кембридже, штат Массачусетс, в Нью-Йорке, Лондоне и Токио – находятся миллионы людей, о которых можно сказать, что они уже живут жизнью будущего. Задающие тренды – часто даже не осознавая этого,– эти люди живут сегодня так, как многие миллионы людей будут жить завтра. Хотя сейчас их всего несколько процентов от населения мира, они уже формируют среди нас международную нацию будущего. Они – полномочные провозвестники будущего человека, первые граждане всемирного, рождающегося в муках супериндустриального общества.

Чем эти люди отличаются от остальных? Определенно, они богаче, лучше образованны и более мобильны, чем большинство представителей рода человеческого. Да и живут они дольше. Но что особенно выделяет людей будущего, так это факт, что они уже захвачены новым, ускоренным темпом и ритмом жизни. Они «живут быстрее», чем окружающие.

Некоторые люди испытывают сильную тягу к этому чрезвычайно ускоренному ритму жизни – они выходят далеко за пределы обычного образа жизни и испытывают тревогу, напряжение и дискомфорт, когда ритм замедляется. Они отчаянно стремятся туда, «где развертываются активные действия». (На самом деле многим из них безразлично, в чем заключаются эти действия, – лишь бы все происходило так же стремительно, как раскручивается сжатая пружина.) Джеймс Уилсон установил, например, что тяга к быстрому ритму жизни является одной из скрытых движущих сил явления, известного под названием «утечки мозгов» – массовой миграции европейских ученых в Соединенные Штаты и Канаду. Изучив поведение пятисот семнадцати эмигрировавших английских ученых и инженеров, Уилсон пришел к выводу, что привлекали этих людей не только высокие зарплаты и лучшие условия труда, но и ускоренный ритм жизни. Эмигранты, пишет Уилсон, «не пугаются того, что они называют „ускоренным ритмом Северной Америки“. При прочих равных они, как представляется, предпочитают такой ритм жизни всем другим». Так же и один белый ветеран движения за гражданские права из Миссисипи сообщает: «Люди, привыкшие к ускоренной городской жизни… не могут долго выносить сельскую жизнь Юга. Вот почему они часто снимаются с места и уезжают куда-то без видимой причины. Переезд – это наркотик движения». Эта тяга к перемене мест, вероятно бесцельная, играет роль компенсационного механизма. Понимание мощной притягательности определенного ритма жизни для людей позволяет объяснить это «бесцельное поведение».

Но если одни люди просто наслаждаются новым стремительным ритмом, другие испытывают к нему отвращение и готовы на все, чтобы «избавиться от этой карусели», как они это называют. Полное вовлечение в нарождающееся супериндустриальное общество означает вхождение в мир, движущийся с невиданной прежде быстротой, но такие люди не хотят этого, предпочитая лениво перемещаться со своей скоростью. Не случайно несколько лет назад хитом сезона в Лондоне и Нью-Йорке стал мюзикл «Остановите Землю – я сойду». Квиетизм и поиск иных способов отказа и уклонения от общественной жизни, характерные для поведения людей (но не всех хиппи), наверное, менее мотивирован отвращением к ценностям технологической цивилизации, нежели подсознательной попыткой убежать от ритма жизни, который многие считают невыносимым. Не случайно хиппи называют ситуацию в обществе «крысиными бегами», а это явный намек на ускорение.

Пожилые и старые люди еще более негативно реагируют на дальнейшее ускорение изменений. Под наблюдения, согласно которым возраст часто коррелирует с консерватизмом, можно подвести солидный математический базис: в старости время течет быстрее.

Когда пятидесятилетний отец говорит своему пятнадцатилетнему сыну, что ему придется подождать два года до покупки собственной машины, то этот интервал в 730 дней составляет всего 4 процента от прожитых лет отца. Но в жизни юноши этот отрезок времени составляет целых 13 процентов. Поэтому нет ничего удивительного, что сыну эту промежуток времени кажется в три-четыре раза длиннее, чем отцу. Четыре часа воспринимаются четырехлетним ребенком так же, как воспринимается его двадцатичетырехлетней матерью отрезок времени в двенадцать часов. Сказать ребенку подождать конфету два часа – это то же самое, что попросить мать подождать чашку кофе четырнадцать часов.

Вероятно, что у такой разницы в субъективном восприятии времени может быть и чисто биологическое основание. «По мере старения, – пишет Джон Коэн, психолог из Манчестерского университета, – календарные годы постепенно съеживаются. Ретроспективно каждый год кажется более коротким, чем предыдущий, наверное, в результате замедления метаболических процессов». По сравнению с замедлением их собственных биологических ритмов этим людям будет казаться, будто движение мира ускорилось, даже если темп жизни мира не изменился.

Какими бы ни были причины, любое ускорение изменений, которое по существу является увеличением числа событий в единицу времени в канале чувственного опыта, пожилым человеком воспринимается весьма серьезно. По мере того как скорость изменений в обществе возрастает, все больше пожилых и старых людей начинают остро ощущать эту разницу. Они также становятся изгоями, удаляются в свой частный мир, обрывают множество контактов с быстро движущимся внешним миром и в конце концов до самой смерти ведут почти растительную жизнь. Мы ни за что не сможем решить психологические проблемы старых людей до тех пор, пока не найдем средства – за счет перемены биохимических процессов или переобучения – изменить их восприятие времени или создать для них анклавы, структурированные так, чтобы темп жизни в них был контролируемым или даже, возможно, использовать там календари со скользящей шкалой, приспособленные к субъективному восприятию времени пожилыми пациентами.

Необъяснимый по-другому конфликт – между поколениями, родителями и детьми, мужьями и женами – можно раскрыть, найдя разницу в реакциях на ускорение ритма жизни. То же самое верно в отношении столкновения культур.

Для каждой культуры характерен собственный ритм. Ф. М. Эсфандиари, иранский романист и эссеист, рассказывает о конфликте двух ритмов жизни, возникшем, когда немецкие инженеры перед Второй мировой войной помогали Ирану в строительстве железной дороги. Иранцы, как и вообще жители Ближнего Востока, отличаются более спокойным отношением к времени, чем американцы и западные европейцы. Поскольку иранские рабочие регулярно опаздывали на работу минут на десять, немцы, бывшие образцом пунктуальности и вечно куда-то спешившие, часто увольняли их. Иранским инженерам потребовалось много усилий для того, чтобы убедить немцев в том, что, по ближневосточным стандартам, рабочие-иранцы проявляли просто чудеса пунктуальности и если их будут увольнять и впредь, то скоро на строительстве будет некому трудиться, кроме детей и женщин.

Это безразличие к времени может вывести из себя тех, кто настроен на быстрый ритм жизни и постоянно глядит на часы. Так, итальянцы из Турина и Милана, промышленных городов Северной Италии, свысока смотрят на относительно неторопливых сицилийцев, жизнь которых протекает по неспешным стандартам земледельческих общин. Шведы из Стокгольма и Гётеборга точно так же относятся к лапландцам. Американцы насмешливо отзываются о мексиканцах, для которых «маньяна» – завтра – это достаточно скоро. В самих Соединенных Штатах северяне называют южан медлительными увальнями, а негры из среднего класса клянут негров из рабочего класса (именно южан) за то, что они трудятся согласно «времени цветного человека». Наоборот, по сравнению почти со всеми другими, белые американцы и канадцы считаются пронырливыми, проворными и удачливыми торопыгами.

Население обычно активно сопротивляется изменениям ритма жизни. Этим объясняется патологический антагонизм по отношению к тому, что многие называют «американизацией» Европы. Новые технологии, на чем зиждется супериндустриализм, были задуманы и воплощены в американских научных лабораториях, несут с собой неизбежное ускорение изменений в обществе и сопутствующее увеличение ритма личной жизни индивида. Хотя антиамериканские ораторы выбирают объектами своих колкостей компьютеры или кока-колу, на самом деле они возражают против вторжения в Европу чуждого ощущения времени. Америка как страна, находящаяся на острие развития супериндустриализма, являет собой образец нового, более быстрого и весьма нежелательного для многих темпа жизни.

Именно эта проблема стала символом гневного возмущения, которым было встречено в Париже открытие американских аптек. Для французов само их появление представляется возмутительным свидетельством коварного «культурного империализма» со стороны Соединенных Штатов. Американцам трудно понять такую сильную реакцию на абсолютно невинный фонтанчик содовой воды. Объясняется же эта реакция просто – в «Драгстор» испытывающий жажду француз торопливо глотает молочный шейк, а в открытом уличном бистро он может и час и два наслаждаться аперитивом. Следует отметить, что по мере распространения новых технологий за последние годы были навсегда закрыты 30 тысяч бистро, ставших жертвами, по мнению журнала «Тайм», «культуры ближнего порядка». (Вполне вероятно, что известная европейская антипатия к журналу «Тайм» сама по себе не является чисто политической, но обусловлена подсознательной коннотацией названия, которое своей краткостью и бездыханной невыразительностью экспортирует в Европу нечто худшее, чем американский образ жизни. Это название воплощает и экспортирует американский ритм жизни.)

Ожидаемая длительность

Чтобы понять, почему ускорение ритма жизни может на деле оказаться разрушительным и неудобным, важно разобраться в идее «ожидаемой длительности».

У человека восприятие времени тесно связано с его внутренними ритмами. Но реакции на течение времени обусловлены культурными факторами. Частью формирования этой обусловленности является выстраивание у ребенка череды ожиданий о длительности событий, процессов или отношений. Действительно, одна из самых важных форм знания, которое мы внушаем ребенку, есть информация о том, как долго длятся разные вещи. Это усваивается исподволь, неформально и часто подсознательно. Тем не менее без обширного набора социально адекватных ожиданий длительности ни один индивид не может успешно существовать.

С младенчества ребенок, например, узнает, что когда папа уходит утром на работу, то его не будет дома много часов. (Если папа возвращается раньше, то, значит, что-то случилось: привычная схема ломается, и ребенок это чувствует. Даже домашняя собака, приучившись к набору ожидаемых длительностей, осознает нарушение рутинного порядка.) Очень скоро ребенок учится тому, что время еды продолжается не одну минуту, но и не пять часов, что обычно это действо длится от пятнадцати минут до часа. Он выясняет, что поход в кино длится от двух до четырех часов, а визит к педиатру редко занимает более часа. Ребенок обучается тому, что учебный день в школе – шесть часов. Отношения с учителем продолжаются один год, а с бабушками и дедушками длятся намного дольше. Некоторые отношения могут длиться и всю жизнь. Для поведения взрослых людей во всех их действиях, от отправления письма до любовного акта, всегда характерно определенное, высказанное или невысказанное предположение длительности этих действий.

Именно эти ожидаемые длительности, разнообразные в разных обществах, но рано усваиваемые и глубоко укорененные, ломаются в первую очередь при изменениях ритма жизни.

Этим можно объяснить критически важную разницу между теми, кто остро страдает от ускорения ритма жизни, и теми, кто скорее наслаждается им. Если индивид не откорректировал свои ожидаемые длительности с учетом непрерывного ускорения, то, вероятно, он будет предполагать, что две ситуации, сходные во всех прочих отношениях, будут также сходными по длительности. Однако ускоряющий толчок означает, что по крайней мере ситуации определенных типов будут сжиматься во времени.

Индивид, сумевший внутренне принять принцип ускорения, понимая, что в окружающем его мире все вещи начали двигаться быстрее, производит автоматическую подсознательную коррекцию, компенсируя сжатие времени. Предвосхищение того, что ситуации будут длиться не столь долго, как раньше, помогает человеку не быть застигнутым врасплох и не пострадать в сравнении с теми, у кого ожидаемые длительности застыли, с теми, кто не предвосхищает частое укорочение длительности ситуаций.

В общем, ритм жизни следует рассматривать как нечто большее, чем расхожую фразу, источник шуток, вздохов, жалоб или этнически окрашенных насмешек. Это критически важная психологическая переменная, и ее ни в коем случае нельзя игнорировать. В прошлые эпохи, когда изменения в окружающем мире происходили медленно, люди могли (и действительно это делали) оставаться в неведении об этой переменной. Ритм жизни мог мало изменяться в течение всей жизни человека. Однако ускоряющий толчок решительно и резко ломает это положение вещей. Именно за счет ускорения ритма жизни индивид ощущает в своей жизни повышение скорости масштабных научных, технологических и социальных перемен. По большей части в своем поведении человек руководствуется тягой или отвращением к ритму жизни, навязанному индивиду обществом или группой, членом которой он является. Невозможность понять и усвоить этот принцип обусловливает опасность неспособности педагогов и психологов подготовить людей к адекватному исполнению ролей в супериндустриальном обществе.

Концепция быстротечности

Большая часть наших теоретических рассуждений по поводу социальных и психологических изменений рисует верное изображение человека в относительно статичных обществах, но дает совершенно искаженную картину современного человека. Эти рассуждения упускают важнейшую разницу между людьми прошлого или настоящего и людьми будущего. Ее точно выражает слово «быстротечность».

Концепция быстротечности предоставляет нам давно недостающее звено между социологическими теориями изменений и психологией индивидуальных человеческих существ. Объединяя их в единое целое, эта концепция позволяет нам иным способом проанализировать проблемы быстрых изменений. И, как мы увидим, она дает нам метод – грубый, но мощный – логически обоснованной количественной оценки скорости потока ситуаций.

Быстротечность есть новая «временность» повседневной жизни. Она проявляется в настроении, в ощущении недолговечности. Философы и богословы, естественно, всегда понимали, что человек эфемерен. В этом смысле быстротечность всегда была частью жизни. Но сегодня ощущение недолговечности, неустойчивости – более острое и глубокое. Так, герой пьесы Эдварда Олби «Что случилось в зоопарке», Джерри, отзывается о себе как о чем-то «постоянно преходящем», а критик Гарольд Клэрман в рецензии на пьесу Олби пишет: «Никто из нас не занимает надежное жилище – ни у кого нет истинного дома. Мы все – одинаковые люди во всех меблированных комнатах, отчаянно и лихорадочно пытающиеся наладить удовлетворяющие душу связи с соседями». Мы все на самом деле являемся гражданами эпохи быстротечности.

Однако не только наши отношения с людьми становятся более хрупкими или неустойчивыми. Если мы разделим на категории чувственный опыт человека в восприятии окружающего его мира, то сумеем определить разные классы отношений. Так, помимо связей с другими людьми, мы можем говорить об индивидуальных отношениях к вещам. Нам надо выделить отношения человека с определенными местами пребывания. Мы должны проанализировать его связи с его институциональным или организационным окружением. Мы даже можем изучить его отношение к определенным идеям или к информационным потокам, циркулирующим в обществе.

Эти пять отношений, плюс отношение к времени, формируют ткань социального опыта. Именно поэтому, как мы уже предположили выше, вещи, места, люди, организации и идеи являются базисными компонентами всех ситуаций. Именно различительные отношения человека к каждому из этих компонентов структурируют ситуацию.

Это те отношения, кототрые, когда в обществе происходит ускорение, телескопически укорачиваются во времени. Отношения, которые прежде длились в течение больших отрезков времени, имеют теперь меньшую ожидаемую продолжительность жизни. Это укорочение, сжатие служит основой возникновения почти осязаемого чувства того, что мы живем, лишившись корней, погрузившись в неопределенность, на зыбкой почве текучих дюн.

На самом деле быстротечность можно совершенно специфически определить в понятиях скорости, с которой опрокидываются наши отношения. Хотя может быть затруднительно доказать, что ситуациям, как таковым, требуется меньше времени, чтобы протечь сквозь наш опыт, нам все же может удаться расщепить их на компоненты и измерить скорость, с какой эти компоненты входят в нашу жизнь и исчезают из нее, то есть, иными словами, измерить длительность отношений.

Мы лучше поймем концепцию быстротечности, если проанализируем ее в понятиях идеи «кругооборота». Например, в продуктовом магазине молоко «обращается» быстрее, чем консервированная спаржа. Молоко чаще продается и заменяется. «Проход» молока совершается скорее. Опытный бизнесмен знает время оборота каждого товара, которым он торгует, а также общую скорость оборота для всего магазина в целом. Бизнесмен понимает, что коэффициент оборачиваемости является ключевым индикатором стабильного состояния его предприятия.

По аналогии мы можем считать быстротечность скоростью оборачиваемости различных видов отношений в индивидуальной жизни каждого человека. Более того, каждого из нас можно охарактеризовать в понятиях этой скорости, этого коэффициента оборачиваемости. Некоторым жизнь представляется более медленной оборачиваемостью, чем другим. Люди прошлого и настоящего ведут жизнь, отличающуюся «низкой быстротечностью» – их отношения отличаются долговечностью. Но люди будущего существуют в условиях «высокой быстротечности» – в условиях, в которых длительность отношений сильно усечена, а «оборачиваемость» отношений стремительна. В жизни таких людей вещи, места, идеи и организационные структуры «используются» гораздо быстрее.

Это оказывает огромное воздействие на способ, каким эти люди переживают реальность, на их ощущение вовлеченности и на их способность или неспособность справляться с ситуациями. Именно эта быстрая «проходимость» в соединении с нарастающей новизной и сложностью окружающего мира заставляет напрягать все резервы к адаптации и создает опасность шока будущего.

Если мы сможем показать, что наши отношения с внешним миром становятся все более быстротечными, то получим мощное обоснование допущения о том, что поток ситуаций набирает скорость. Кроме того, у нас есть действенный новый способ посмотреть на себя и других. Итак, давайте исследуем жизнь в обществе с высокой быстротечностью.

Часть вторая
Быстротечность

Глава 4
Вещи: общество одноразовых вещей

Барби, двадцатидюймовая пластиковая девочка-подросток, стала самой известной и популярной куклой в истории. С момента появления в 1959 году численность кукол Барби в мире выросла до двенадцати миллионов – это больше населения Лос-Анджелеса, Лондона или Парижа. Девочки обожают Барби за то, что она весьма реалистична, а к тому же ей можно менять наряды. Фирма «Мэттел», изготовитель Барби, продает для этой куклы целый гардероб, включая одежду для повседневной жизни, для званых вечеров, а также купальники и лыжные костюмы.

Недавно «Мэттел» объявила о производстве новой, улучшенной куклы Барби. У новой версии более стройная фигура, «настоящие» ресницы, а кроме того, кукла сгибается и поворачивается в поясе, что делает ее еще более человекоподобной. Фирма объявила, что впервые любая юная леди, желающая приобрести новую Барби, получит скидку, если сдаст в магазин старую куклу.

То, о чем «Мэттел» умолчала, заключается в том, что, сдавая старую куклу в обмен на технологически усовершенствованную, сегодняшняя девочка, гражданка завтрашнего супериндустриального мира, усвоит фундаментальный урок о новом обществе: отношения человека свещами будут становиться все более временными.

Океан рукотворных физических предметов, окружающих нас, расположен посреди еще большего океана естественных, природных предметов. Но все более значимую роль в жизни индивида начинает играть искусственная, произведенная технологиями окружающая среда. Текстура пластика или бетона, радужное сияние автомобилей в свете уличных фонарей, потрясающий вид городских пейзажей из иллюминатора реактивного лайнера – все это глубинная реальность бытия современного человека. Рукотворные вещи вторгаются в жизнь человека и расцвечивают его сознание. Множество таких вещей растет взрывоподобно, как в абсолютных величинах, так и относительно природной внешней среды. Все это будет в еще большей степени, чем сегодня, верно для супериндустриального общества.

Идеалисты склонны принижать важность «вещей». Тем не менее они очень важны, и не только благодаря своей утилитарной, функциональной ценности, но и психологическому воздействию. Мы вступаем с вещами в отношения. Вещи влияют на наше восприятие непрерывности или дискретности мира. Вещи играют важную роль в структуре ситуаций, а укорочение длительности наших отношений с ними ускоряет ритм жизни.

Наше отношение к вещам есть отражение суждения о базовых ценностях. Ничто не воспринимается с большей трогательностью, чем разница между новым поколением девочек, радостно отдающих своих старых Барби в обмен на улучшенные модели, и теми девочками, которые, как их мамы и бабушки, любовно прижимают к себе старых кукол и играют с ними до тех пор, пока они не разваливаются от ветхости. В этой разнице заключается контраст между прошлым и будущим, между обществами, зиждущимися на постоянстве, и новым, быстро формирующимся обществом, основанным на быстротечности.

Бумажное свадебное платье

Отношения человека к вещам становятся все более временными, преходящими, и это можно проиллюстрировать исследованием культуры, в какой воспитываются девочки, обменивающие старых кукол на новые. Этот ребенок очень скоро узнает, что куклы Барби – не единственные материальные предметы, которые с калейдоскопической быстротой сменяют друг друга в ее юной жизни. Пеленки, слюнявчики, бумажные салфетки «Клинекс», одноразовые полотенца, одноразовые бутылки из-под газированной воды – все это часто используется и безжалостно уничтожается. Пончики продаются в жестяных формочках, которые выкидываются после однократного использования. Шпинат пакуют в пластиковые мешочки, их можно положить в кипящую воду, сварить содержимое, не вынимая из пакета, а затем выбросить пакет в мусорное ведро. Готовые замороженные блюда готовят, а часто и подают в одноразовых лотках. Ее дом представляет собой большую перерабатывающую машину, сквозь которую текут – со все нарастающей скоростью – входящие и выходящие из нее предметы. С самого рождения эта девочка прочно включается в культуру одноразовых вещей.

Идея использовать изделие один раз или пользоваться им в течение короткого времени, а затем заменять на новое противоречит глубинной структуре обществ или индивидов, проникнутых наследием бедности. Недавно Уриэль Рон, маркетолог французского рекламного агентстваPublicis, сказал мне: «Французская домохозяйка не привыкла к одноразовым изделиям. Она любит хранить вещи, даже старые, и предпочитает их не выбрасывать. Мы работали на одну компанию, которая хотела поставить на рынок пластиковые одноразовые шторы. Мы провели маркетинговое исследование и обнаружили, что неприятие этого нового изделия весьма велико». Надо, однако, заметить, что это неприятие становится слабее во всем промышленно развитом мире.

Так, писатель Эдвард Мейз отмечал, что многие американцы, посещавшие Швецию в начале пятидесятых, поражались чистоте шведских городов. «Мы испытывали почти благоговение перед тем фактом, что на обочинах дорог не было бутылок из-под пива и газировки, как это, к нашему стыду, мы видим в Америке. Но наступили шестидесятые и – извольте видеть! – бутылки стали усеивать и обочины шведских дорог. Что произошло? Шведы превратились в покупающее, потребляющее и выбрасывающее общество, следуя американскому примеру». В сегодняшней Японии одноразовые салфетки стали настолько распространенными, что матерчатые носовые платки считаются теперь старомодными, даже негигиеничными. В Англии за шесть пенсов можно купить зубную щетку «Дентаматик» – одноразовое изделие с заранее нанесенной на него зубной пастой. И даже во Франции стали весьма популярными одноразовые зажигалки. От картонных молочных пакетов до ракет, выводящих на орбиту спутники, изделия, созданные для кратковременного или одноразового использования, становятся все более многочисленными и важными для нашего образа жизни.

Недавнее появление в продаже материи из натуральной или искусственной бумаги продвинуло тренд к одноразовости еще на шаг вперед. Фешенебельные бутики и магазины рабочей одежды начали открывать целые отделы, заполненные ярко окрашенными и изобретательно оформленными бумажными предметами одежды. Модные магазины предлагают умопомрачительно роскошные платья, пальто, пижамы и даже свадебные платья, сделанные из бумаги. Невеста, изображенная в одном из таких платьев, несет длинный белый шлейф бумажных кружев, из которых после церемонии, как гласит подпись под фотографией, получатся «великолепные кухонные занавески».

Бумажная одежда особенно хорошо подходит для детей. Один специалист по моде пишет: «Скоро маленькие девочки смогут ронять на платьица мороженое, рисовать на них картинки и вырезать узоры под благосклонную улыбку матери, радующейся их творчеству». Для взрослых же, склонных к творческому самовыражению, в продаже есть одежда типа «раскрась сам». К одежде прилагаются кисточки. Стоит такой набор два доллара.

Естественно, этот бумажный бум в первую очередь обусловлен дешевизной. Так, например, в одном универмаге рекламируется простое А-образное платье, о котором сказано, что оно сделано из «весьма прочной смеси целлюлозного волокна и нейлона». Платье стоит один доллар двадцать девять центов, и покупателю, несомненно, едва ли не дешевле выбросить новую вещь, чем нести ее в химчистку. Видимо, скоро так и будет. Но у распространения одноразовой культуры есть, помимо экономических, и важные психологические последствия.

Для того чтобы соответствовать природе одноразовых изделий, мы проникаемся одноразовой ментальностью. Она производит набор радикально измененных ценностей относительно собственности. Распространение в обществе одноразовых заменяемых вещей означает также уменьшение длительности отношений человека с вещью. Вместо долгой связи с какой-то одной вещью мы за короткий период времени вступаем в отношения с последовательностью однотипных вещей, сменяющих друг друга.

Пропавший супермаркет

Тенденция к быстротечности и текучести проявляется даже в архитектуре – именно в той части физической окружающей среды, которая в прошлом по большей части создавала у человека ощущение долговечности и стабильности. Девочка, обменивающая куклу Барби, не может не замечать также и мимолетность зданий и других окружающих ее монументальных предметов. Мы стираем ориентиры ландшафтов, сносим с лица земли целые улицы и города, а на их месте возводим новые, причем с головокружительной быстротой.

«Средний срок службы жилищ неуклонно сокращается, – пишет Э. Картер из Стэнфордского исследовательского института, – от эпохи практически вечных пещер до ста лет для домов, построенных в Америке в колониальный период, и до сорока лет для современных зданий». Английский писатель Майкл Вуд по этому поводу замечает, что американец «… создал свой мир вчера и точно знает, как он хрупок и переменчив. Здания в Нью-Йорке исчезают буквально за одну ночь, а лицо города может полностью измениться за год».

Романист Луис Окинклосс возмущается, что «ужас жизни в Нью-Йорке – это ужас проживания в городе без истории… Все восемь моих прадедов и прабабок жили в этом городе… и из всех домов, где они жили… до сих пор стоит только один. Вот это я и имею в виду, говоря об исчезающем прошлом». Менее родовитые ньюйоркцы, предки которых прибыли в Америку не так давно из пригородов Пуэрто-Рико, деревень Восточной Европы или с плантаций Юга, наверное, выражают свои чувства иначе. Но «исчезающее прошлое» – это реальный феномен, и, вероятно, он будет становиться все более распространенным, захватывая даже многие дышащие седой историей города Европы.

Бакминстер Фуллер, философ дизайна, однажды описал Нью-Йорк как «непрерывный эволюционный процесс эвакуации, разрушения, вывоза, временно свободных участков, новых инсталляций и повторов. Этот процесс идентичен, в принципе, ежегодной смене культур на фермерском поле – вспашка, посадка, сбор урожая, повторная вспашка… Большинство людей смотрят на строительные работы, блокирующие улицы Нью-Йорка, как на временные досадные неудобства, которые скоро завершатся и сменятся устойчивым покоем. Они все еще думают о стабильности как о норме, страдая пережитком ньютоновского взгляда на вселенную. Но те, кто живет в Нью-Йорке с начала века, сталкиваются с вероятностным миром эйнштейновской относительности».

То, что дети внутренне усваивают «эйнштейновскую относительность», я осознал на собственном опыте. Однажды моя жена отправила нашу дочь, которой тогда было двенадцать лет, в супермаркет, расположенный в нескольких кварталах от нашей манхэттенской квартиры. Прежде наша девочка бывала там всего один или два раза. Через полчаса она вернулась в полном недоумении. «Наверное, его снесли, – сказала дочь. – Я не смогла его найти». Но супермаркет находился на месте. Карен, как новый житель этого района, просто перепутала кварталы. Но она дитя эпохи быстротечности, и ее немедленное допущение, что здание снесли и заменили, было вполне естественным для двенадцатилетней девочки, выросшей в то время в Соединенных Штатах. Такая идея ни за что не пришла бы в голову ребенку, столкнувшемуся с аналогичным затруднением полстолетия назад. Городская архитектура в те времена была более долговечной, а связи наши с ней менее мимолетными.

Экономика нестабильности

В прошлом стабильность была просто идеальной. Шла ли речь о сделанной вручную паре сапог или о возведении собора, вся творческая и производительная энергия человека уходила на обеспечение долговечности изделия. Человек строил на века. Ему приходилось это делать. Поскольку окружавшее человека общество было относительно неизменным, каждый объект выполнял вполне определенную функцию, и сама экономическая логика диктовала политику устойчивости и стабильности. Даже если кое-что приходилось время от времени ремонтировать, то надо признать, что сапоги ценой пятьдесят долларов, носившиеся десять лет, были не так дороги, как сапоги ценой десять долларов, служащие всего год.

По мере того как изменения в обществе ускоряются, экономика стабильности – и это неизбежно – уступает место экономике быстротечности.

Во-первых, прогресс технологии снижает стоимость производства намного быстрее, чем стоимость ремонтных работ. Производство автоматизировано, а ремонт в значительной степени требует ручного труда. Это означает, что во многих случаях замена становится дешевле ремонта. С экономической точки зрения разумно строить дешевые, не подлежащие ремонту одноразовые объекты, несмотря на то что они являются не столь долговечными, как объекты, которые можно чинить.

Во-вторых, прогресс технологии делает возможным модернизацию объекта со временем. Компьютеры второго поколения лучше, чем первого, а третьего – качественнее, чем второго. Так как мы вправе предполагать дальнейшее ускорение прогресса и улучшения будут сменять друг друга все чаще, то экономические соображения диктуют целесообразность производить изделия, рассчитанные на короткий срок, а не на длительный. Дэвид Льюис, архитектор и градостроитель из Ассоциации планирования городов в Питсбурге, рассказывает о домах в Майами, которые сносят всего через десять лет эксплуатации. Улучшенные системы воздушного кондиционирования в новых зданиях снижают спрос на аренду квартир в «старых» домах. При учете всех факторов оказывается, что дешевле снести десятилетнее здание, чем его модернизировать.

В-третьих, по мере того как изменения ускоряются и проникают во все более удаленные уголки общества, возрастает неопределенность будущих потребностей. Осознавая неизбежность изменений, но не зная, какие потребности они определят, мы сомневаемся, нужно ли вкладывать большие ресурсы в жестко фиксированные объекты, призванные обслуживать неизменные цели. Избегая вложений в фиксированные формы и функции, мы создаем предметы для кратковременного использования или альтернативно пытаемся делать вещи с высокой адаптивностью. Мы разумно «играем» технологиями.

Увеличение производства заменяемых одноразовых изделий – распространение одноразовой культуры – есть реакция на это мощное давление. По мере того как ускоряются изменения и множатся сложности, мы можем ожидать дальнейшее расширение принципа одноразовости и ограничение срока отношений людей с вещами.

Передвижная спортивная площадка

Помимо одноразовости, есть и иные решения, производящие тот же самый психологический эффект. Например, мы становимся свидетелями оптовых поставок предметов, спроектированных для осуществления последовательности кратковременных действий, а не одного-единственного. Эти изделия и предметы не предназначены для утилизации. Обычно они слишком велики и дороги для этого, однако так сконструированы, что при необходимости их можно разобрать и после использования перевезти на новое место для повторной сборки и дальнейшей эксплуатации.

Так, Комитет образования Лос-Анджелеса вынес решение о том, что 25 процентов классных комнат станут в недалеком будущем временными, и их можно будет перевозить с места на место. Каждый крупный образовательный округ в Соединенных Штатах в настоящее время использует определенное количество временных классов. Другие города на подходе. Действительно, для строителей школ временные классы – это то же самое, что бумажные платья для швейной промышленности, – предвосхищение будущего.

Целью создания временных классных комнат является помощь системе школьного образования в том, чтобы справляться с быстро меняющейся плотностью населения. Временные классы, как одноразовые платья, означают, что отношения людей с вещами станут более кратковременными, чем в прошлом. Таким образом, временная классная комната учит кое-чему и без преподавателя. Подобно кукле Барби, она дает ребенку наглядный урок о нестабильности окружающей его среды. Не успеет ребенок усвоить прочное и полное знание о классной комнате – о том, как она вписывается в окружающую архитектуру, какими бывают парты в жаркий день, как отражаются звуки голосов от стен, какие оттенки запахов для него характерны, то есть усвоит все тончайшие характеристики, которые индивидуализируют предмет и придают ему подлинную реальность, – как сам класс будет демонтирован и вывезен в другое место, где будет служить другим детям.

Нельзя сказать, что передвижные классы – исключительно американский феномен. В Англии архитектор Седрик Прайс спроектировал в северном Стаффордшире нечто, названное им «поясом мышления», – целый передвижной университет, рассчитанный на двадцать тысяч студентов. «Этот университет, – объясняет автор, – будет располагаться во временных помещениях, а не в стационарных зданиях». Этот университет извлечет «огромную пользу из мобильных и разных реальных помещений»: – например, из классных комнат, встроенных в железнодорожные вагоны с тем, чтобы такие аудитории могли свободно двигаться по кампусу диаметром 4 мили.

Геодезические купола для размещения выставок, надувные пластиковые пузыри для использования в качестве командных пунктов или строительных управлений, целый набор передвижных временных строений рождается в конструкторских строительных бюро по планам архитекторов и инженеров. В Нью-Йорке дирекция парков решила построить двенадцать «передвижных игровых площадок», которые предполагается устанавливать на пустующих свободных участках городской земли до их иного использования; когда у участка появится хозяин, игровую площадку можно будет демонтировать и перенести в другое место. Раньше игровая площадка была неизменным атрибутом любого квартала, и дети, а подчас и внуки, играя на ней, получали от нее приблизительно одинаковые впечатления. Супериндустриальные игровые площадки, однако, отказываются следовать правилам такой стабильности. Они временные по самой своей конструкции.

Модульный дворец развлечений

Уменьшение длительности отношений между людьми и вещами, обусловленное ростом числа одноразовых изделий и временных строений, получило еще один стимулирующий толчок в результате быстрого распространения принципа модульности. Модульность можно определить как попытку придать всему сооружению большую устойчивость и долговечность ценой уменьшения долговечности его составных частей. Так, в плане «пояса мышления» Седрика Прайса предполагается, что квартиры для преподавателей и студентов будут изготовляться в виде модулей из штампованной стали; с помощью подъемных кранов эти модули можно будет вставлять в каркасы зданий. Каркасы станут единственными постоянными частями сооружений. Квартирные модули можно, по необходимости, перемещать и, теоретически, даже выбрасывать и заменять.

Надо подчеркнуть, что разница между одноразовостью и модульной подвижностью с точки зрения долговечности отношений практически очень тонка и едва ли различима. Даже если модули не выбрасывают, а перестраивают, то в результате получается их новая конфигурация, новая сущность. Это все равно что взять и выбросить старое сооружение и построить новое, несмотря на то что некоторые, а возможно, и все его компоненты остаются теми же.

Даже многие якобы «постоянные» здания сегодня строятся по модульному плану так, чтобы внутренние стены и разделение на помещения можно было по желанию менять для создания новой планировки. Действительно, разнообразие и текучесть планировки служат символом общества быстротечности. Едва ли можно сейчас найти крупное учреждение, придя в которое вы не встретите там бригаду рабочих, деловито переставляющих столы и меняющих внутреннее пространство за счет реорганизации планировки. Недавно в Швеции состоялся новый триумф модульности: в образцовом многоквартирном домевсе стены, стенные шкафы и чуланы сделали передвижными. Чтобы радикально трансформировать планировку квартиры, жильцу понадобится только отвертка, например для того, чтобы создать новое изолированное помещение.

Порой модульность непосредственно сочетается с одноразовостью. Примером может послужить обычная, известная всем шариковая ручка. У старинного, так сказать, исходного гусиного пера была весьма длительная продолжительность жизни. При бережном отношении оно служило долго, причем время от времени его можно было чинить. Автоматическая ручка имеет большое технологическое преимущество, поскольку делает пользователя мобильным. В нашем распоряжении появился письменный прибор, снабженный источником чернил, что сразу увеличило его полезность. Изобретение шариковой ручки еще более развило это преимущество. Появилась ручка, которая не только обладала запасом чернил, но еще и была так дешева в производстве, что ее можно было спокойно выбрасывать после расходования пасты. Было создано по-настоящему одноразовое сочетание ручки и чернил.

Мы до сих пор не переросли того психологического отношения, какое сопровождает скудость условий существования. Поэтому и сегодня многие испытывают угрызения совести, выбрасывая даже использованную шариковую ручку. Ответом производителей на эту психологическую реальность стало создание шариковой ручки, изготовленной по модульному принципу, – такая ручка состоит из кожуха, который можно сохранять, и из внутреннего чернильного модуля, или картриджа, который можно выбросить и заменить. За счет одноразовости внутреннего чернильного картриджа вся конструкция стала более долговечной.

Частей, однако, больше, чем цельных вещей. И пусть потребитель перемещает части для создания новых цельных вещей или выбрасывает части, заменяя их, он все равно ощущает ускорение потока сменяющих друг друга вещей, а это означает универсальное сокращение средней продолжительности его взаимоотношений с вещами. В результате возникает новая текучесть, мобильность и быстротечность.

Одним из самых удивительных примеров архитектуры, воплощающей эти принципы, стал план, предложенный английским театральным продюсером Джоан Литлвуд при участии строительного инженера Фрэнка Ньюби, системного аналитика Гордона Парка и архитектора «пояса мышления» Седрика Прайса.

Мисс Литлвуд захотела создать театр с максимально возможной универсальностью, театр, в котором можно было бы представлять и проводить что угодно – от обычной пьесы до политических дебатов, от танцевального спектакля до соревнований по борьбе, предпочтительно одновременно. Она пожелала, как выразился критик Рейнер Банхэм, «создать зону тотальной вероятности». Результатом стал фантастический план Дворца развлечений, известный также как план Первого в мире гигантского мобильного пространства. Он не нацелен на строительство многоцелевого здания, а предполагает создание чего-то похожего на детский конструктор, на совокупности модульных деталей, которые можно компоновать друг с другом практически бесконечным числом способов. В более или менее «постоянных» вертикальных башнях располагаются различные службы – туалеты и пункты управления электронными устройствами. Эти башни венчаются портальными кранами, поднимающими и устанавливающими, создавая их желаемые временные сочетания и конфигурации. После вечернего представления краны возобновляют работу, демонтируют аудитории, выставочные залы и рестораны и укладывают их детали в места хранения.

Вот как описывает все это Рейнер Банхэм: «…Дворец развлечений – это фрагмент рассчитанного на десять лет урбанистического оборудования… День за днем гигантская неофутуристическая машина будет тасовать свои передвижные фрагменты – стены и полы, рампы и переходы, управляемые лифты, посадочные места и кровли, сцены и передвижные экраны, осветительные и акустические системы, причем пространства не предполагается разделять стенами; публика будет бродить по переходам и лестницам, нажимая кнопки для того, чтобы вызвать нужный эффект».

«Это, когда оно произойдет (реклама утверждает, что произойдет, и довольно скоро), станет неопределенностью, возведенной в новую степень: никакого постоянного монументального пространства или героических силуэтов на фоне неба, которые будут созерцать и потомки… Поскольку единственными видимыми постоянными элементами Дворца развлечений будут системы „жизнеобеспечения“, на них будет паразитировать мимолетная архитектура».

Поборники этой новоявленной архитектуры вставок или приставок уже спроектировали целые города, основанные на идее «текучей архитектуры». Расширив концепции, на которых создан проект Дворца развлечений, они предлагают конструкции разных типов модулей, для них определена разная продолжительность сроков эксплуатации. Так, сердцевина «здания» должна функционировать двадцать пять лет, в то время как вставные модули помещений рассчитаны всего на три года. Не ограничивая полет своей фантазии, они спроектировали мобильные небоскребы, которые покоятся не на неподвижном постоянном фундаменте, а на гигантских машинах, создающих под зданием воздушную подушку. Конечная цель – функционирование целостной городской агломерации, свободной от фиксированных градостроительных элементов, плавающей на воздушной подушке за счет энергии атомных электростанций; при этом интерьеры этих зданий будут меняться с еще большей скоростью, чем в современном Нью-Йорке.

Независимо от того, станут ли эти видения реальностью, фактом остается то, что общество движется именно в таком направлении. Распространение культуры одноразовости, создание все более и более временных конструкций, увеличение модульности происходит быстро, но все это ведет к одному психологическому результату – к эфемерности связи человека с окружающими его вещами.

Арендная революция

Еще один аспект развития решительно меняет связь, соединяющую человека с вещью: арендная революция. Распространение сдачи предметов в аренду и напрокат является характерной чертой обществ, стремительно движущихся с супериндустриализму, и она тесно связана со всеми описанными выше тенденциями. На первый взгляд связь между автомобилями Герца, одноразовыми пеленками и Дворцом развлечений Джоан Литлвуд может показаться неочевидной, но при более детальном исследовании выявляется их несомненное внутреннее родство, поскольку арендаторство также стимулирует быстротечность и текучесть.

В период Великой депрессии, когда миллионы людей потеряли работу и жилье, стремление к приобретению собственного дома было одной из самых сильных экономических мотиваций в капиталистическом обществе. В Соединенных Штатах сегодня желание владеть собственным домом все еще сильно, но с окончания Второй мировой войны процент новостроек, предназначенных для сдачи внаем, стремительно рос. В 1955 году квартирные дома составляли 8 процентов всех новостроек. В 1961 году их доля выросла до 24 процентов. К 1969 году, впервые в истории Соединенных Штатов, строительным компаниям было выдано больше разрешений на строительство многоквартирных домов, чем на строительство домов частных. Проживание в квартире, по разнообразным причинам, является предпочтительным. Особенно популярно оно среди молодых людей, которые, по мнению профессора МТИ Бернхэма Келли, «хотят минимально вовлекаться в строительство жилья».

Минимальная вовлеченность – это как раз то, что пользователь одноразового изделия получает за свои деньги. Именно такую минимальную вовлеченность «воспитывают» временные здания и модульные конструкции. Преданность квартирам является более слабой, чем предпочтение собственника своему дому. Тенденция к съему жилья, таким образом, подчеркивает стремление к еще большему сокращению отношений с физическим, материальным окружением².

Поразительным представляется недавний всплеск арендной активности в области, в которой прежде аренда была почти неизвестна³. Дэвид Рисман писал: «Люди любят свои машины, им нравится говорить о них – это очень ярко проявляется в интервью, – но эта их страсть редко достигает такой силы, чтобы стать долговечной». Это отражается в том факте, что среднестатистический житель в Соединенных Штатах редко пользуется автомобилем дольше чем три с половиной года. Многие состоятельные люди меняют машины каждые один-два года. Это составляет основу двадцатимиллиардного рынка подержанных автомобилей в США. Именно автомобильной промышленности первой удалось опровергнуть давнюю идею о том, что крупная покупка вызывает долговременную привязанность. Ежегодная смена моделей, мощная и назойливая реклама, поддерживаемая стремлением производителей предлагать обмен на старые машины, сделали покупку нового (или подержанного) автомобиля относительно частым событием в жизни среднего американца мужского пола. По существу, все эти мероприятия сократили интервал между покупками и, таким образом, уменьшили длительность отношений между владельцем и любым средством передвижения.

В последние годы, однако, появилась новая впечатляющая тенденция, бросившая вызов многим наиболее глубоко внедренным закономерностям автомобильной отрасли. Речь идет о прокате автомобилей. Сегодня в Соединенных Штатах миллионы водителей берут машины в аренду на сроки от нескольких часов до нескольких месяцев. Жители крупных городов, особенно Нью-Йорка, где парковка представляет собой кошмарную проблему, отказываются от владения автомобилем, предпочитая брать машину напрокат, чтобы в выходные дни съездить за город или в сельскую местность, когда неудобно пользоваться общественным транспортом. Сегодня автомобили можно с минимальными хлопотами взять напрокат почти во всех аэропортах, железнодорожных вокзалах и гостиницах США.

Более того, американцы привили привычку к аренде и другим странам. Почти полмиллиона американцев, пересекая океан, берут напрокат автомобили. Считают, что к 1975 году их число достигнет миллиона, а крупные американские прокатные компании, работающие приблизительно в пятидесяти странах мира, начинают сталкиваться с зарубежными конкурентами. Европейские автомобилисты уже подражают американцам. На карикатуре в «Пари-матч» изображен инопланетянин, стоящий возле летающей тарелки и спрашивающий у жандарма, где можно взять машину напрокат. Идея оказалась заразительной.

Рост масштабов проката автомобилей протекал в Соединенных Штатах параллельно с появлением нового типа универмага, который ничего не продает, но все сдает в аренду. В Америке теперь работают около 9 тысяч таких магазинов с годовым оборотом порядка миллиарда долларов и ежегодным ростом на 10–20 процентов. Практически 50 процентов этих магазинов просто не существовало всего пять лет назад. Сегодня едва ли можно найти товар, который нельзя было бы арендовать или взять напрокат: от стремянок и газонокосилок до норковой шубки и оригиналов Жоржа Руо.

В Лос-Анджелесе прокатные фирмы предоставляют живые кустарники и деревья для проектировщиков участков, желающих создать рекламу садового ландшафта. «Растения растут – аренда сажает», – гласит реклама на бортах грузовика в Сан-Франциско. В Филадельфии можно брать напрокат рубашки. Повсеместно американцы арендуют и берут напрокат все на свете: от платьев, костылей, драгоценных камней, телевизоров, кемпингового оборудования, кондиционеров, инвалидных колясок, постельного белья, лыж и магнитофонов до фонтанчиков шампанского и серебряной посуды. Мужской клуб на Западном побережье арендовал для демонстрации человеческий скелет, а одна реклама в «Уолл-стрит джорнал» предлагает: «Возьми корову напрокат».

Не так давно шведский женский журналSvenska Damtidning опубликовал эссе в пяти частях о том, каким будет мир в 1985 году. Среди прочего авторы предположили, что к тому времени «мы станем спать во встроенной спальной мебели с кнопками, которые будем нажимать, когда настанет время позавтракать или почитать; или же мы будем брать кровать напрокат в тех же местах, где арендуем стол, картины и стиральную машину».

Нетерпеливые американцы не стали ждать наступления 1985 года. В самом деле, в буме арендного бизнеса значительную роль стал играть прокат мебели. Производители и многие фирмы проката обставят небольшую квартиру всего за двадцать-пятьдесят долларов в месяц, включая занавески, коврики и пепельницы. «Вы прилетаете в город утром, – объявляет стюардесса одного из авиарейсов, – а к вечеру у вас уже есть кресло-качалка». Вот слова канадца, переехавшего в Нью-Йорк: «Все новое, яркое, и мне не надо переживать, что придется таскать это по миру во время переездов».

Однажды Уильям Джеймс написал, что «жизнь, основанная на том, чтобы иметь, менее свободна, чем жизнь, основанная на деятельности и бытии». Рост популярности аренды – это движение прочь от стремления иметь, он отражает усиление тенденции к деятельности и бытию. Если люди будущего станут проживать жизнь в более быстром темпе, чем люди прошлого, то им также придется быть более гибкими. Они будут напоминать усталых бегунов по пересеченной местности, для которых было бы затруднительно обходить препятствия, нагрузившись вещами. Они желают пользоваться преимуществами богатства и новейших технологий, но не хотят ответственности, которая – до сих пор – сопровождала накопление собственности. Они понимают, что для того, чтобы выжить в неопределенности быстрых изменений, они должны учиться путешествовать налегке.

Каковы бы ни были масштабные следствия роста популярности проката и аренды, они еще в большей степени сокращают длительность отношений между человеком и вещами, которыми он пользуется. Чтобы это выяснить, надо задать один простой вопрос: сколько машин, взятых напрокат, взаймы или собственных, проходит через руки среднего мужчины-американца в течение его жизни? Владелец автомобиля, скорее всего, назовет число от 20 до 50. Человек, активно арендующий машины, может озвучить и число 200 или больше. В то время как средняя длительность отношений владельца с определенным автомобилем может составлять период от многих месяцев до многих лет, длительность отношений арендатора с любой из машин весьма и весьма коротка.

Прокат и аренда имеют своим конечным результатом рост числа людей, которые один за другим обладают одной и той же вещью, и, таким образом, в среднем сокращается длительность отношений этих людей с вещами. Если мы распространим этот принцип на широкий спектр предметов, то станет ясно, что рост популярности аренды параллелен влиянию одноразовых товаров, временных сооружений и модулей и значительно усиливает его.

Временные потребности

Нам будет важно обратиться к идее морального устаревания. Дело в том, что страх морального устаревания товара побуждает бизнесменов к инновациям и одновременно подталкивает потребителя к использованию арендованных, одноразовых или временных товаров и услуг. Сама идея морального устаревания весьма тревожна для людей, воспитанных на идеалах долговечной стабильности, особенно их расстраивает то, что моральное устаревание планируется заранее. Запланированное устаревание стало объектом столь ожесточенной социальной критики, что у неискушенного читателя может возникнуть соблазн видеть в этом первичную или даже единственную причину тенденции к сокращению длительности отношений человека и окружающих его вещей.

Нет никакого сомнения в том, что бизнесмены сознательно инспирируют сокращение срока службы своих товаров, чтобы гарантировать продажу замены. Точно так же ежегодные модификации моделей товаров, с которыми все чаще сталкиваются американцы (и не только), по большей части являются технологически несущественными. Сегодня детройтские автомобили пробегают ровно то же количество миль на один галлон бензина, что и прежние модели, которые с тех пор были усовершенствованы десять раз, а нефтяные компании, со всеми своими топливными добавками, которые они превозносят, по-прежнему впрягают в автомобиль черепаху, а не тигра. Неоспоримо, что Мэдисон-авеню чаще преувеличивает важность новых свойств, чем поощряет потребителей отказываться от частично изношенных товаров ради приобретения других.

Порой потребителя заманивают в тщательно подготовленную ловушку – старый товар, преждевременная «смерть» которого запрограммирована производителем, и одновременное появление «новой улучшенной» модели, которая рекламируется как последний, ниспосланный небесами триумф передовой технологии.

Тем не менее сами по себе эти причины не могут считаться решающими в фантастически стремительном обороте вещей и товаров в нашей жизни. Быстрое моральное устаревание является неотъемлемой частью процесса всеобщего ускорения, затрагивающего не просто срок службы новшеств, но и долговечность обществ. Связанный с развитием науки и ускорением приобретения и порождения знаний, этот исторический процесс едва ли можно объяснить злым умыслом коварных дельцов.

Понятно, что моральное устаревание бывает как запланированным, так и нет. В отношении вещей устаревание происходит при выполнении трех условий. Оно происходит, когда товар буквально изнашивается до такой степени, что уже просто не может выполнять свою функцию, – подшипники сгорают, ткани ветшают, трубы ржавеют. Предполагается, что эти функции по-прежнему нужны потребителю, неспособность же товара ее выполнять отмечает тот момент, когда требуется его замена. Это устаревание из-за отказа в работе или в связи с невозможностью дальнейшего использования по назначению.

Устаревание также происходит, когда на рынке появляется какое-то новое изделие, выполняющее ту же функцию более эффективно, чем старое. Например, новый антибиотик лечит инфекции эффективнее, чем старый. Новые компьютеры работают несравнимо быстрее и являются более дешевыми, чем старые модели начала шестидесятых годов. Это устаревание, обусловленное значительным технологическим прогрессом.

Однако оно происходит и тогда, когда меняются потребности потребителя и сами функции, выполнения которых ожидают от товара или изделия. Эти потребности не так легко описать, как порой думают критики запланированного устаревания. Изделие, будь то автомобиль или консервная банка, можно оценивать по множеству различных параметров. Например, автомобиль предоставляет нам не только удобство. Он является выражением личности владельца, символом статуса, средоточением удовольствия, порождаемого скоростью, источником большого разнообразия чувственных стимулов – тактильных, обонятельных, зрительных и так далее. Удовлетворение, которое потребитель получает от такого рода факторов, может, в зависимости от его ценностей, перевешивать удовлетворение, которое он сумеет получить от оптимизации потребления бензина или увеличения мощности двигателя.

Традиционная идея о том, что каждый товар имеет единственную, легко определяемую функцию, противоречит всему, что мы теперь знаем о человеческой психологии, о роли ценностей в принятии решений, а также и обычному здравому смыслу. Все товары и предметы многофункциональны.

Прекрасную иллюстрацию этого я не так давно наблюдал в маленьком писчебумажном магазине, когда мальчик покупал полдюжины розовых резиновых ластиков. Мне стало любопытно, зачем ему так много ластиков, и я взял один из них, чтобы внимательно рассмотреть. «Они лучше стирают?» – спросил я мальчика. «Не знаю, – ответил он, – но они хорошо пахнут!» Ластики действительно источали изумительный аромат. Японские производители пропитали их ароматными веществами, вероятно, для того чтобы замаскировать неприятный химический запах. Короче говоря, требования, предъявляемые к товару, могут быть различными у разных покупателей и меняться со временем.

В бедном обществе потребности относительно универсальны и неизменны, потому что они в первую очередь относятся к «базовым» функциям. Однако по мере роста богатства общества человеческие потребности становятся не столь непосредственно связанными с биологическим выживанием и индивидуализируются. Более того, в обществе, вовлеченном в сложные и быстрые изменения, потребности индивида, возникающие из его взаимодействия с окружающим миром, также меняются с относительно большей быстротой. Чем скорее меняется общество, тем более временными и мимолетными становятся потребности. Учитывая тотальное увеличение богатства нового общества, индивид теперь может удовлетворять многие из своих мимолетных, преходящих потребностей.

Часто, даже ясно не осознавая, какие потребности он хочет удовлетворить, человек испытывает смутное желание перемен. Реклама поощряет такие чувства и извлекает из них прибыль, но едва ли можно думать, будто она может творить это самостоятельно и независимо. Тенденция к сокращению длительности отношений прочнее встроена в социальную структуру, чем об этом позволяют судить споры о планируемом моральном устаревании или эффективность манипуляций Мэдисон-авеню.

Быстрота, с какой меняются потребности человека, отражается в готовности, с которой покупатели отказываются от лояльности к товарам и брендам. Если прав помощник генерального прокурора Дональд Тернер, непримиримый критик рекламы, то одной из главных целей рекламы является создание «устойчивых предпочтений». Если это так, то реклама не преуспела, поскольку популярность брендов меняется так часто и повсеместно, что это стало, выражаясь словами одной из публикаций журнала пищевой промышленности, «сильнейшей головной болью рекламного бизнеса».

Многие бренды просто перестают существовать. Позиции уцелевших брендов тасуются, как карты в колоде. По мнению Генри Шахта, «практически не существует ни одной из основных категорий товарных брендов, где какой-то топовый бренд находился бы в данной позиции десять лет назад». Так, среди ведущих американских табачных компаний только «Пэлл-Мэлл» занимала в 1966 году такую же долю рынка сигарет, что и в 1956 году. Доля «Кэмела» упала с 18 до 9 процентов; «Лаки страйк» опустился еще ниже, с 14 до 6 процентов. Другие бренды поднялись наверх; например, доля «Салема» увеличилась с 1 до 9 процентов. С момента этого наблюдения произошли дополнительные изменения.

Какими бы незначительными ни были эти изменения в долговременной исторической перспективе, они и перемещения, на которые оказывает влияние реклама, хотя она не контролирует их независимо, вносят в сиюминутную повседневную жизнь индивида головокружительный динамизм.

Фантастическая машина

Быстрая смена предпочтений, затраты на технологические изменения и взаимодействие с ними не только ведут к частой смене популярности товаров и брендов, но и укорачивают жизненный цикл товаров. Специалист по автоматизации Джон Дибольд постоянно указывает бизнесменам, что они должны начать мыслить в категориях сокращения сроков службы своих товаров. Капли от кашля «Смит бразерз», пищевая сода «Калюмет» и «Айвори соуп» стали символами Америки за счет долгого доминирования на рынке. В будущем, считает Дибольд, едва ли найдутся товары, отличающиеся таким завидным долголетием. Каждый потребитель на собственном опыте сталкивался с ситуацией, когда он приходил в супермаркет или универмаг, чтобы заменить какой-либо товар, но не мог отыскать его на полках. В 1966 году в американских супермаркетах появилось приблизительно 7 тысяч новых товаров, 55 процентов продающихся в настоящее время товаров десять лет назад просто не существовали в природе. Из товаров, доступных тогда, начисто исчезли 42 процента. Каждый год этот процесс повторяется в еще более разительных формах. Так, в 1968 году в поле зрения покупателей появились 9,5 тысяч новых товаров, но только один из пяти достиг целевого уровня продаж. Тихое, но быстрое истощение интереса губит старые товары, и новые бурным потоком занимают их место. «Товары, которые раньше продавались по двадцать пять лет, – пишет экономист Роберт Теобальд, – теперь продаются в течение пяти лет. В таких изменчивых отраслях, как фармацевтика и электроника, этот период часто составляет около 6 месяцев». По мере того как и дальше растет темп изменений, корпорации могут создавать новые товары, отлично сознавая, что они, вероятно, задержатся на рынке лишь на несколько недель.

В данном случае настоящее позволяет нам предвосхищать будущее. Здесь перемены коснулись неожиданной области: разнообразные прихоти и причуды волна за волной захлестывают высокотехнологические общества. Только за последние несколько лет в Соединенных Штатах, Западной Европе и Японии мы стали свидетелями внезапного взлета и падения популярности причесок Бардо, внешности Клеопатры, Джеймса Бонда и Бэтмена, не говоря уже об абажурах Тиффани, суперболе, железных крестах, солнцезащитных очках, табличках и пуговицах с протестными лозунгами и скабрезными анекдотами, изображениях Аллена Гинзберга или Хамфри Богарта, накладных ресницах и множестве других дешевых поделок и украшений, которые отражают быстро меняющиеся вкусы поп-культуры и активно настраиваются на нее.

Поддержанные кампаниями в средствах массовой информации и изощренным маркетингом, эти низкопробные чудачества теперь взрываются в одночасье – и практически так же быстро исчезают. Усложнения в бизнесе производства дешевых безвкусных поделок заранее готовят публику к товарам со все более коротким сроком службы. Так, например, в калифорнийском городе Сан-Габриэль есть компания с выдержанным в обывательском вкусе названием «Производственная компания Бум! – О!». Она специализируется на выпуске причудливых безделушек. Именно эта компания в пятидесятые годы изобрела хула-хуп, а недавно – так называемый супербол. Это изделие представляет собой высоко подскакивающий мячик из литой резины. Мячик стал настолько популярным как среди взрослых, так и среди детей, что изумленные посетители наблюдали, как несколько клерков с увлечением играли им в вестибюле фондовой биржи Тихоокеанского побережья. Однако «Бум! О!» и подобные ей компании отнюдь не расстраиваются, когда их изделия настигает на рынке внезапная смерть. Они ее предвидят. Эти фирмы – большие специалисты по созданию «временной» продукции.

Сам факт, что всякие причуды производятся в основном искусственно, только подчеркивает их значимость. Конечно, низкопробные причуды не новы в истории, но прежде они не захлестывали с такой быстротой массовое сознание, и раньше не было столь безупречной координации действий между теми, кто их задумывал, средствами массовой информации, которые принимались бы их с готовностью рекламировать, и компаниями, готовым их немедленно воплощать в жизнь и эксплуатировать.

Хорошо смазанная и отлично отрегулированная машина по созданию и распространению безделиц – отдельная самостоятельная отрасль современной экономики. Ее методы будут усваиваться другими отраслями, по мере того как они начнут осознавать неизбежность сокращения жизненного цикла и срока службы товаров. Граница между безделицами и обычными товарами будет прогрессивно размываться. Мы быстро движемся к эре временного товара, изготовленного временными методами для удовлетворения временных потребностей.

Кругооборот вещей в нашей жизни, таким образом, становится более бурным и стремительным. Мы сталкиваемся с потоком одноразовых вещей, одноразовой архитектуры, мобильных и модульных продуктов, арендуемых предметов и жилья, запрограммированных на почти мгновенную смерть. Давление, оказываемое со всех этих направлений, сходится в одной точке: неизбежной эфемеризации отношения человека и вещей.

Ослабление наших связей с физическим окружением, нарастающая скорость кругооборота вещей являются, однако, лишь небольшой частью широкого контекста. Давайте же пойдем дальше в нашем исследовании жизни в высшей степени текучем и быстротечном обществе.

Глава 5
Перемена мест: новые кочевники

Каждую пятницу, в половине пятого вечера, высокий, красиво седеющий человек, руководитель одной из компаний Уолл-стрит по имени Брюс Роуб укладывает пачку документов в черный кожаный портфель, снимает с вешалки плащ и выходит на улицу. Эта рутина поддерживается уже более трех лет. Сначала Брюс спускается в лифте на двадцать девять этажей вниз до первого уровня. Затем в течение десяти минут он идет по заполненным людьми улицам до вертолетной станции «Уолл-стрит». Там Роуб садится на борт вертолета, который через восемь минут доставляет его в аэропорт имени Джона Кеннеди. Поднявшись на борт рейса компании «Транс уорлд эйрлайнз», Брюс ужинает, пока самолет летит над Атлантикой, а затем берет курс на запад. Через час десять минут после небольшой задержки он выходит из здания аэровокзала в Колумбусе, штат Огайо, и садится в ожидающую его машину. Еще через тридцать минут он достигает цели путешествия – своего дома.

Четыре дня в неделю Роуб живет в номере манхэттенского отеля. Еще три дня он проводит с женой и детьми в Колумбусе, в пятистах милях от Нью-Йорка. Заявляя права на самое лучшее из обоих миров – работу в суматошном центре делового мира Америки и семейной жизни в относительно тихой глубинке Среднего Запада, он совершает эти челночные рейсы, покрывая 50 тысяч миль в год.

Случай Роуба необычен – но не совсем. В Калифорнии владельцы ранчо пролетают по 120 миль от своих домов на Тихоокеанском побережье или в долине Сан-Бернардино на ранчо в Империал-Вэлли, чтобы ближе к ночи вернуться. Один пенсильванский подросток, сын инженера-иммигранта, регулярно летает к ортодонту во Франкфурт, в Германию. Философ из Чикагского университета Ричард Маккаун раз в неделю преодолевает по тысяче миль в оба конца в течение целого семестра, чтобы преподавать в Новой школе социальных исследований в Нью-Йорке. Один молодой уроженец Сан-Франциско и его подруга из Гонолулу видятся каждые выходные, пролетая для этого каждый раз по 2 тысячи миль над Тихим океаном. А одна дама из Новой Англии регулярно отправляется в Нью-Йорк к своему парикмахеру.

Раньше в истории расстояния не значили так мало. Никогда еще отношения человека с местом пребывания не были более многообразными, хрупкими и временными. В технологически развитых обществах, в частности среди людей, которых я выше охарактеризовал как «людей будущего», разъезды, путешествия и регулярная релокация семей стали их второй натурой. Выражаясь фигурально, мы «используем» места, а затем избавляемся от них, как от «Клинекса» или пустой пивной банки. Мы становимся свидетелями исторического упадка значимости места для человеческой жизни. На наших глазах формируется новая порода кочевников, и лишь немногие догадываются, насколько масштабными, повсеместными и значительными являются их миграции.

Клуб трех миллионов миль

В 1914 году, по данным Бакминстера Фуллера, средняя дальность ежегодных путешествий обычного американца составляла примерно 1640 миль. При этом 1300 миль из них – это ежедневные перемещения пешком по своим повседневным делам. Это означает, что в год такой человек путешествовал на расстояние около 340 миль на лошадях или механических средствах передвижения. Взяв эти 1640 миль за точку отсчета, мы можем утверждать, что средний американец того времени в течение жизни преодолевал суммарно приблизительно 88 560 миль⁴. Сегодня картина выглядит совершенно иначе: среднестатистический владелец автомобиля в Америке в год проезжает около 10 тысяч миль, и к тому же он живет дольше, чем его отец и дед. «В свои шестьдесят девять, – писал Фуллер несколько лет назад, – я принадлежу к классу миллионов человеческих существ, которые за свою жизнь суммарно преодолели расстояние 3 миллиона миль», это в тридцать раз больше, чем средний американец, живший в 1914 году.

Совокупные количественные показатели потрясают воображение. В 1967 году, например, сто восемь миллионов американцев предприняли 360 миллионов поездок, включая поездки с ночлегом в 100 милях от дома. Совокупно они составили 312 миллиардов пассажиро-миль.

Даже если мы сбросим со счетов появление авиалайнеров-гигантов, грузовиков, легковых автомобилей, железнодорожных поездов, метрополитена и прочего, то наши вложения в мобильность все равно останутся впечатляющими. Мощеные дороги и улицы добавляются к американскому ландшафту с невероятной быстротой – по 200 миль в день на протяжении последних двадцати лет. Это составляет ежегодно 75 тысяч миль новых улиц и дорог, этого достаточно, чтобы трижды опоясать земной шар. В то время как за этот период население Соединенных Штатов увеличилось на 38,5 процента, протяженность улиц и дорог выросла на 100 процентов. Если посмотреть на ситуацию с другой стороны, то цифра станет еще более внушительной: расстояния, покрываемые пассажирами внутри США, растут в шесть раз быстрее, чем численность населения в течение последних двадцати пяти лет.

Это поистине революционное увеличение мобильности на душу населения происходит в большинстве технологически развитых стран. Всякий, кто видит в час пик грандиозные пробки на прежде тихой стокгольмской улице Страндвег, не может не поражаться этому зрелищу. В Роттердаме и Амстердаме пробки уже возникают на улицах, проложенных всего лишь за истекшие пять лет: число автомобилей увеличивается с быстротой, о которой прежде не могли даже подумать.

Помимо роста ежедневных перемещений от дома в близлежащие пункты назначения, наблюдается также феноменальное увеличение числа деловых поездок и поездок на отдых с временным проживанием вдали от дома. Приблизительно полтора миллиона немцев желают провести лето в Испании, и еще сотни тысяч стремятся погреться на пляжах Голландии и Италии. Ежегодно Швеция принимает более миллиона двухсот тысяч гостей из нескандинавских стран. Миллион иностранцев ежегодно прибывают в Соединенные Штаты, а четыре миллиона американцев каждый год пересекают Атлантику. Один автор справедливо называет в газете «Фигаро» это явление «гигантским человекообменом».

Деловые поездки людей в самых разнообразных направлениях по земле (а иногда и под землей) являются отличительной характерной чертой супериндустриального общества. Наоборот, страны, не достигшие этого уровня развития, представляются оцепенелыми и замороженными; их население намертво привязано к местам постоянного проживания. Специалист по транспорту Уильям Оуэн говорит о «разрыве между немобильными и мобильными нациями». Он указывает, что странам Латинской Америки, Африки и Азии, для того чтобы достичь той же протяженности мощеных дорог, что и в странах Европейского экономического сообщества, потребуется проложить 40 миллионов миль новых дорог с твердым покрытием. Этот разрыв чреват глубокими экономическими проблемами, но есть также менее заметные культурные и психологические последствия, ведь мигранты, путешественники и кочевники – это не то же самое, что люди, приверженные оседлому образу жизни.

Фламенко в Швеции

Вероятно, самое психологически значимое перемещение, какое может совершить человек, – это длительная географическая релокация из своего дома. Эта драматическая форма географической мобильности также с очевидностью проявляется в США и других промышленно развитых странах. Говоря об Америке, Питер Друкер заметил: «Самая крупная миграция в нашей истории началась во время Второй мировой войны, она продолжается и теперь с неослабевающей интенсивностью». Политолог Дэниел Элазар описывает американцев, которые «начали перемещаться с места на место в пределах каждого [урбанистического] пояса, ведя бродячий образ жизни, но сохраняя при этом городские привычки, хотя и не привязываясь к определенному городу».

За период с марта 1967-го по март 1968 года, то есть за один год, 36,6 миллиона американцев (не считая детей в возрасте до года) поменяли место жительства. Это число равно населению Камбоджи, Ганы, Гватемалы, Гондураса, Ирака, Израиля, Монголии, Никарагуа и Туниса вместе взятых. Это как если бы вдруг одновременно переехало все население этих стран. Но в Соединенных Штатах перемещения людей подобного масштаба происходят ежегодно. С 1948 года один из пяти американцев меняет адрес постоянного места жительства, забирая детей и кое-что из предметов домашнего обихода, и начинает жизнь с нуля на новом месте. Даже великие переселения монгольских орд и европейцев на Запад при статистическом сравнении выглядят на этом фоне достаточно бледно.

В то время как такой масштаб географической мобильности в Соединенных Штатах является, вероятно, непревзойденным в мире (к несчастью, доступная статистика отрывочна), мы все же видим, что даже в наиболее традиционных из индустриально развитых обществ вековые узы, связывающие человека с местом его проживания, разрушаются. Так, например,New Society, выходящий в Лондоне социологический журнал, пишет, что «англичане являются более мобильной породой человечества, чем они, наверное, сами думают… Не менее 11 процентов всего населения Англии и Уэльса жили к 1961 году в своих домах примерно год. В некоторых регионах Англии миграционные процессы можно назвать весьма бурными. В Кенсингтоне 25 процентов населения к настоящему времени проживают в своих домах менее одного года, в Хэмпстеде – 20 процентов, в Челси – 19 процентов». Энн Лэппинг утверждает в другом номере того же журнала, что «новые домовладельцы надеются менять место жительства намного чаще, чем их родители. Средняя продолжительность ипотечного кредита составляет от восьми до девяти лет». Это лишь немногим отличается от того, что происходит в Соединенных Штатах.

Во Франции недостаток жилья сдерживает внутреннюю мобильность, но даже там, как показывают исследования демографа Ги Пурше, каждый год 8–10 процентов людей меняют место жительства. В Швеции, Германии, Италии и Нидерландах быстрота смены мест проживания находится на подъеме. Вся же Европа в целом сейчас переживает волну международной миграции, невиданной со времен Второй мировой войны. Экономическое процветание Западной Европы было создано благодаря дефициту рабочих рук (если не считать Англию), что привлекло туда массы безработных сельскохозяйственных рабочих из стран Средиземноморья и Среднего Востока.

Они прибывали из Алжира, Испании, Португалии, Югославии и Турции. Каждую пятницу, вечером, тысяча турецких рабочих в Стамбуле садились в поезд, идущий на север. Крупный железнодорожный вокзал Мюнхена стал местом назначения для многих из этих людей, и теперь в этом городе издается собственная газета на турецком языке. В Кёльне, на гигантском заводе Форда, четверть всех рабочих составляют турки. Другие иностранцы просачивались дальше, через Швейцарию, Францию, Англию, Данию, вплоть до Швеции. В Стокгольме мы посетили «Вивель» – расположенный в центре города ресторан, ставший местом встречи для переселившихся в Швецию испанцев, жаждущих за обедом наслаждаться музыкой фламенко. В зале не было шведов, за исключением нескольких алжирцев и нас, посетители говорили по-испански. Неудивительно поэтому, что шведские социологи ведут оживленные дебаты о том, надо ли ассимилировать иностранных рабочих в шведскую культуру или поощрять их сохранять собственные традиции, – это именно тот самый спор о «плавильном котле», который сильно волновал американских ученых во время долгого периода свободной иммиграции в Соединенные Штаты.

Миграция в будущее

Есть, однако, существенная разница между теми, кто переезжает с места на место в Соединенных Штатах, и людьми, захваченными потоками европейской миграции. В Европе часть новой мобильности можно приписать продолжающемуся процессу перехода от сельскохозяйственного общества к промышленному, из прошлого в настоящее. Лишь в небольшой части европейская миграция обусловлена переходом от индустриального общества к супериндустриальному. Наоборот, в Соединенных Штатах продолжающееся перераспределение населения в первую очередь вызывается уже не сокращением занятости в сфере сельского хозяйства. Оно растет за счет распространения автоматизации и нового образа жизни, ассоциирующимися с супериндустриальным обществом, с образом жизни будущего.

Это становится очевидным, если мы внимательно присмотримся к тому, кто именно переезжает с места на место в Соединенных Штатах. Это верно, что неразвитые в технологическом отношении и сравнительно отсталые группы, например городские негры, характеризуются высоким уровнем географической мобильности обычно в пределах своего района или округа. Но эти группы представляют лишь относительно тонкий срез всего населения, и было бы серьезной ошибкой предполагать, будто высокий уровень географической мобильности коррелирует только с бедностью, безработицей и невежеством. На самом деле мы обнаруживаем, что люди, проучившиеся в колледже хотя бы год (численность этой группы постоянно растет), переезжают чаще и дальше, чем те, кто не имеет за плечами колледжа. Таким образом, мы видим, что профессиональное и технически образованное население является одной из самых мобильных групп среди всех американцев. Кроме того, мы замечаем возрастающее число состоятельных менеджеров, которые переезжают, как правило, часто на дальние расстояния. (Среди деловых людей бытует шутливая расшифровка аббревиатуры IBM [International Business Machine] – I’ve been moved [Я переехал].) На фоне нарождающегося супериндустриального общества именно эти группы – квалифицированные профессионалы, технический персонал и управленцы – начинают преобладать как в абсолютных величинах, так и в доле от общей численности рабочей силы. Кроме того, они придают обществу его характерный облик, как, например, в прошлом ему придавали неповторимый вид одетые в джинсы рабочие.

Как миллионы зажатых в тиски нищеты и безработицы сельскохозяйственных рабочих перетекают из аграрного прошлого в промышленное настоящее в Европе, так тысячи европейских ученых, инженеров и техников устремляются в Соединенные Штаты и Канаду, где сильнее всего развито супериндустриальное общество. В Западной Германии профессор Рудольф Мёссбауэр, лауреат Нобелевской премии по физике, заявляет, что собирается эмигрировать в Америку, поскольку не согласен с бюджетной и административной политикой своего руководства. Европейские деятели, обеспокоенные «технологическим отставанием», беспомощно смотрели, как «Вестингауз», «Эллайд кемикал», «Дуглас эйркрафт», «Дженерал дайнемикс» и другие ведущие американские корпорации посылали в Лондон и Стокгольм опытных разведчиков, чтобы заманивать к себе всех – от астрофизиков до проектировщиков турбин.

Но «утечка мозгов» существует и в Соединенных Штатах. Тысячи ученых и инженеров хаотично, как атомные частицы, перемещаются с места на место внутри своей страны. У этого движения вполне отчетливо распознаваемые закономерности. Есть два больших потока – один с Севера, другой с Юга, и оба сходятся в Калифорнии и других штатах Тихоокеанского побережья с промежуточной остановкой в Денвере. Другой мощный поток стремится с Юга в Чикаго и Кембридж, Принстон и Лонг-Айленд. Противоположно направленный поток несет специалистов на космические и электронные предприятия и институты Флориды.

Один типичный молодой инженер из числа моих знакомых оставил работу в RCA в Принстоне и перешел в «Дженерал электрик». Дом, который он приобрел всего за два года до этого, был продан; семья переехала в съемную квартиру в пригороде Филадельфии. Они жили в арендованной квартире, пока для них строили отдельное жилье. Они переедут в новый дом – уже четвертый за пять лет, – если, конечно, инженеру не предложат где-нибудь более выгодные условия. Однако самая заманчивая цель – это Калифорния.

Географическую закономерность труднее выявить в миграции управленцев, но текучесть кадров в этой сфере, пожалуй, еще выше. Десять лет назад Уильям Уайт, «человек-организация», объявил, что «человек, покидающий дом, является в американском обществе не исключением, а правилом. „Человек-организация“ – это человек, покинувший дом один раз и продолжающий делать это и дальше». «Уолл-стрит джорнал» упоминает о «корпоративных цыганах» в статье, озаглавленной «Как семья деловых руководителей адаптируется к непрерывным блужданиям по стране». Там описана жизнь М. Джекобсона, одного из руководителей сети розничной торговли «Монтгомери уорд». Он и его жена – им обоим в момент написания статьи было по сорок шесть лет – переезжали двадцать восемь раз за двадцать шесть лет своей совместной жизни. «Я почти физически чувствую, что мы живем словно в палаточном лагере», – рассказывала посетителям его жена. Конечно, этот случай нетипичный, тем не менее тысячи людей, так же как и Джекобсоны, переезжают в среднем один раз в два года, и число таких людей растет. Это происходит не только потому, что корпоративные обязанности непрерывно меняются, но и из-за того, что топ-менеджмент рассматривает релокацию своих вероятных преемников как необходимую часть их профессиональной подготовки.

Эти переезды руководителей с места на место, словно они шахматные фигуры на огромной, величиной с континент, доске, позволили одному психологу в шутку предложить экономичную систему, которую он сам назвал «модульной семьей». По этой схеме менеджер оставляет при переезде не только дом, но и семью. Компания же, со своей стороны, находит для сотрудника подходящую семью (личностные характеристики следующих жены и детей должны быть такими же) на новом месте жительства. Другие же бродячие менеджеры занимают в старой семье место выехавшего сотрудника. Никто, правда, не воспринял его идею всерьез – пока.

Помимо больших групп квалифицированных специалистов, техников и руководителей, вовлеченных в постоянный круговорот смены домов, в обществе существуют и другие особенно мобильные группы населения. Есть десятки тысяч офицеров и их семей, которые в мирное и военное время постоянно меняют места жительства. «Я давно перестала украшать наши жилища, – вздыхает жена одного армейского полковника. – Занавески не подходят к окнам новой квартиры, и коврики тоже – либо по размеру, либо по цвету. Теперь я занимаюсь исключительно украшением своего автомобиля». Десятки тысяч квалифицированных строительных рабочих тоже вносят лепту в этот поток. Следующая категория – более 750 тысяч студентов, учащихся в колледжах вдали от родных штатов, плюс еще сотни тысяч тех, кто, хотя и находится в родном штате, живет и учится в другом городе. Для миллионов людей, а особенно для «людей будущего», дом расположен там, где ты его нашел.

Самоубийства и путешествия на попутных машинах

Такие волнообразные перемещения человеческих существ порождают множество видов редко замечаемых побочных эффектов. Компании, рассылающие письма непосредственно по адресам потребителей, тратят уйму долларов на исправление и коррекцию списков адресов. То же самое касается и телефонных компаний. Из 885 тысяч номеров, перечисленных в Вашингтонской телефонной книге за 1969 год, почти половина отличается от номеров, приведенных в книге за предыдущий год. За последний год треть членов Национального общества программированного обучения, организации, занимающейся исследованиями в области образования, сменили свои адреса. Можно посочувствовать жалобе графа Ланфранко Распони, который сетует на то, что поездки и переезды разрушили «общество». Уже нет светских сезонов, объясняет он, потому что никого нельзя найти одновременно в одних и тех же местах, вообще никого. И добавляет: «Раньше, для того чтобы дать обед на двадцать персон, надо было разослать приглашения сорока гостям, а теперь двумстам».

Невзирая на такие неудобства, избавление от географической тирании открывает путь к свободе, и это воодушевляет миллионы людей. Скорость, движение и даже релокация имеют для многих весьма позитивный подтекст. Психологически это проявляется сильной привязанностью, которую американцы и европейцы питают к своим автомобилям – технологической инкарнации пространственной свободы. Исследователь природы мотиваций Эрнест Дихтер, облегчивший в свое время душу, излив на мир обильный фрейдистский вздор, тем не менее проявил незаурядную проницательность, предположив, что «автомобиль – самый мощный инструмент достижения мастерства», доступный обычному западному человеку. «Машина стала современным символом инициации. Права, полученные в шестнадцать лет, являются допуском во взрослое общество».

В богатых странах, пишет он, «большинство людей имеют достаточно средств на еду и приличное жилье. Достигнув исполнения этой тысячелетней мечты человечества, теперь люди хотят удовлетворения дальнейших потребностей. Они желают путешествовать, делать открытия, быть – по меньшей мере физически – независимыми. Машина является явным символом мобильности». Действительно, последнее, от чего откажется любая семья, испытывающая финансовые трудности, – это автомобиль, а самое тяжкое наказание, какое американский родитель может наложить на подростка, – это «посадить его на цепь», то есть лишить возможности пользоваться машиной.

Когда девушек в Соединенных Штатах спрашивают, что самое важное в юноше, то они в ответах сразу упоминают автомобиль. Шестьдесят семь процентов опрошенных в ходе недавнего социологического исследования заявили, что машина «исключительно важна», а один девятнадцатилетний парень, Альфред Уранга из Альбукерка, что в Нью-Мексико, мрачно подтвердил, что «если у парня нет автомобиля, то у него нет и девушки». Насколько глубоко укоренилась эта страсть к автомобилизации среди молодежи, показывает трагический случай самоубийства семнадцатилетнего висконсинского парня Уильяма Небеля, которого отец «отлучил» от машины, после того как у сына отняли права за превышение скорости. Перед тем как пустить себе в голову пулю из винтовки 22-го калибра, он написал предсмертную записку, она заканчивалась такими словами: «Без водительских прав я лишился машины, работы и социальной жизни. Так что я думаю, что со всем этим нужно покончить прямо сейчас». Ясно, что миллионы молодых людей технологически развитого мира согласятся с поэтом Маринетти, который полвека назад воскликнул: «Ревущий гоночный автомобиль прекраснее Крылатой Победы!»

Свобода от фиксированного общественного положения так тесно связана со свободой от географического положения, что, когда человек супериндустриального общества чувствует социальное притеснение, его первым побуждением является релокация. Такая идея редко приходит в голову крестьянину, воспитанному в своей деревне, или шахтеру, тяжко работающему в черной глубине угольной шахты. «Масса проблем решается с помощью миграции. Иди. Езди!» – сказал один из моих студентов, прежде чем присоединиться к «Корпусу мира». Но передвижение становится положительной ценностью и само по себе, утверждением свободы, а не просто ответом на внешнее давление или бегством от него. Опрос 539 подписчиков журнала «Красная книга» ставил своей целью определить, почему за предыдущий год они поменяли адрес своего места жительства. Наряду с такими причинами, как «семья стала слишком многочисленной для старого дома» или «появилась возможность жить в более престижном месте», 10 процентов респондентов ответили: «Просто хотелось перемен».

Крайним проявлением этой тяги к переездам стала распространившаяся среди девушек мода на путешествия автостопом. Эти девушки начинают формировать самостоятельную, узнаваемую социологическую категорию. Так, девушка-католичка в Англии бросила работу по продажам рекламных мест для одного журнала и вместе с подругой отправилась автостопом в Турцию. В Гамбурге пути девушек разошлись. Первая, Джекки, доезжает до Греции, достигает Стамбула, а затем возвращается в Англию, где начинает трудиться в другом журнале. На этой работе она задерживается ровно столько, сколько нужно времени для накопления средств на следующее путешествие. Вскоре она возвращается и работает официанткой, отказываясь от продвижения на том основании, что не собирается слишком долго задерживаться в Англии. В свои двадцать три года Джекки – опытная путешественница автостопом, она уже объехала всю Европу с газовым пистолетом в рюкзаке. В Англию Джекки возвращается на шесть-восемь месяцев, а затем снова отправляется в путь. Рут, двадцати восьми лет, ведет такую жизнь уже много лет; самая длительная остановка на одном месте у нее – три года. Путешествия автостопом, объясняет она, это образ жизни, и он очень хорош, потому что позволяет встречаться с людьми и при этом «не слишком сильно вникать в их жизнь».

Особенно девочки-подростки, которые, вероятно, больше других мечтают освободиться от домашних ограничений и запретов, являются самыми заядлыми путешественницами. В одном исследовании, проведенном среди девочек, читательниц журнала «Семнадцать», было показано, что 40,2 процента из них летом, предшествовавшим опросу, предприняли одно или два «больших» путешествия. В 69 процентах таких случаев девочки выезжали за пределы своего штата, а 9 процентов – даже за границу. Но тяга к путешествиям появляется задолго до подросткового возраста. Так, когда Бет, дочь нью-йоркского психиатра, узнала, что ее подруга посетила Европу, она расплакалась и воскликнула: «Мне уже девять лет, а я до сих пор не была в Европе!»

Это позитивное отношение к передвижениям отражено в результатах исследования, показавшего, что американцы склонны восхищаться путешественниками. Так, ученые Мичиганского университета заметили, что респонденты часто называют путешественников «удачливыми людьми» и «счастливцами». Путешествия – это средство приобретения статуса, и этим объясняется то, что многие американские путешественники сохраняют потрепанные корешки полетных квитанций на багаже или чемоданах после прошлых поездок. Один шутник предложил организовать фирму, которая занималась бы стиркой и глажением старых квитанций для путешественников, озабоченных своим статусом.

Перевозка домашних вещей с места на место, с другой стороны, считается поводом не для поздравлений, а для сочувствия. Все произносят привычные слова по поводу трудностей переезда. Тем не менее фактом является то, что люди, переехавшие один раз, скорее всего, будут так поступать и дальше, в сравнении с теми, кто не переезжал никогда в жизни. Французский социолог Ален Турен поясняет, что «один раз изменив свою жизнь и оказавшись в окружении, к которому они слабо привязаны, эти люди проявляют большую готовность к повторному переезду». А британский профсоюзный деятель Р. Кларк недавно говорил на международной конференции по использованию трудовых ресурсов, что мобильность, вероятно, есть привычка, формирующаяся в студенческие годы. Он подчеркнул, что те люди, которые проводят годы учебы вдали от дома, попадают в более свободную обстановку, нежели необразованные и сильнее привязанные к дому рабочие, занятые физическим трудом. Выпускники колледжей не только чаще путешествуют после окончания учебных заведений, но, как предположил Кларк, передают и своим детям эту привычку, облегчающую мобильность. Если для многих рабочих семей релокация представляет собой пугающую необходимость, следствие безработицы или других неприятностей и трудностей, то среднему и высшему классу переезд, как правило, кажется продолжением хорошей жизни. Для них путешествие – это радостное приключение, а переезд означает одновременно путь наверх.

Коротко говоря, в странах, находящихся в стадии перехода к супериндустриальному обществу, среди людей будущего мобильность является частью образа жизни, освобождением от пут прошлого, шагом в еще более успешное будущее.

Унылые релоканты

Иное отношение выказывают, однако, «маломобильные» домоседы. Это касается не только деревенского жителя в Индии или Иране, который привязан к одному месту практически всю свою жизнь. То же самое справедливо в отношении миллионов синих воротничков, особенно тех, кто занят в слабо автоматизированных отраслях. По мере того как технологические изменения с ревом вторгаются в развитые экономики, практически в одночасье делая ненужными целые отрасли и создавая взамен новые, множество неквалифицированных и малоквалифицированных рабочих оказываются вынужденными к релокации. Экономика требует мобильности, и западные правительства, особенно в Швеции, Норвегии, Дании и США, тратят огромные суммы на переподготовку рабочих и их поощрение к переезду в поисках трудовых мест по новым специальностям. Однако подобный подход оказался весьма болезненным для шахтеров гор Аппалачи или для работников текстильных предприятий французских провинций. Даже для рабочих крупных городов, которых урбанистическая реновация срывает с мест и заставляет переезжать, часто весьма недалеко от их прежнего дома, такой переезд порой становится сущим мучением.

«Самым точным словом для описания их реакции,– говорит доктор Марк Фрид из Центра изучения общества при Массачусетском госпитале,– будет словогоре. Эта реакция проявляется чувством болезненной утраты, тоской, подавленным настроением, часто симптомами психологического, социального и соматического дистресса… чувством беспомощности, иногда выражениями непосредственного или смещенного гнева, а также склонностью к идеализации прежнего места жительства». Эта реакция, заявляет Фрид, «поразительно похожа на оплакивание умершего».

Социолог Моник Вио из французского министерства общественных отношений утверждает: «Французы сильно привязаны к своему географическому фону. Они очень неохотно переезжают, даже если место работы находится в тридцати-сорока километрах от дома. Профсоюзы называют такие переезды „депортациями“».

Даже образованные и состоятельные люди выказывают признаки дистресса, когда их призывают к релокации. Писатель Клифтон Фейдиман, рассказывая о своем переезде из уютного коннектикутского городка в Лос-Анджелес, говорит, что его «едва не свалил с ног удар странной физической и ментальной болезни. Исчезла она только через полгода. Невролог обозначил мое недомогание как „культурный шок“». Дело в том, что выезд из собственного дома, даже при самых благоприятных обстоятельствах, влечет за собой последовательность сложных психологических перестроек.

В знаменитом исследовании одного канадского пригорода, названного авторами «Крествудские холмы», социологи Дж. Сили, Р. Сим и Ф. Лузли объясняют: «Быстрота, с какой приходится совершать переход, глубина, с которой перемена вторгается в личность, таковы, что требуют величайшей гибкости в поведении и устойчивости личности. Идеологию, иногда речь, пищевые привычки и предпочтения в убранстве надо усвоить очень быстро и в отсутствие ясных указаний на то, какого поведения следует придерживаться».

Шаги, которые необходимо предпринять для осуществления таких перестроек, были обозначены психиатром Джеймсом Тайхерстом из университета Британской Колумбии. «В области изучения индивидов в период после иммиграции, – говорит он, – можно выделить абсолютно устойчивую закономерность. Сначала человек бывает озабочен непосредственным настоящим, он пытается найти работу, заработать деньги и приобрести жилье. Эти действия часто сопровождаются беспокойством и нарастающей психомоторной активностью».

По мере того как растет ощущение своей чужеродности или несоответствия новым условиям окружения, наступает вторая фаза – «психологического принятия». «Характерными признаками являются нарастание тревоги и депрессии, усиливается погружение в себя, наблюдается повышенное внимание к соматическому здоровью, а иногда и соматические симптомы. Происходит абсолютное, отчуждение от общества, контрастирующее с прежней деятельностью. Возникают ощущения враждебности и подозрительности. Чувство своей чужеродности и беспомощности становится особенно интенсивным. Этот период характеризуется выраженным дискомфортом и смятением, он может длиться от одного до нескольких месяцев».

Только после этого наступает третья фаза. Отношение приобретает форму приспособленности к новым условиям окружения, обустройства или в крайних случаях «развития тяжелых расстройств, которые проявляются нарушениями настроения, возникновением нового ментального содержания и разрыва с реальностью». Короче говоря, многие люди никогда не смогут приспособиться к изменениям.

Инстинкт возвращения

Но даже если людям удается приспособиться, они уже не будут такими, какими были прежде, поскольку любой переезд по необходимости разрушает сложную сеть старых отношений и устанавливает новые. Именно это разрушение, особенно если оно повторяется не единожды, порождает «утрату преданности», которую многие авторы отмечают у людей, отличающихся высокой мобильностью. Вечно перемещающийся человек обычно сильно спешит и не успевает пустить корни на одном месте. Так, руководящий сотрудник одной авиакомпании рассказывал, что он избегает участия в политической жизни своего сообщества, потому что «через несколько лет я уже не буду здесь проживать. Вы сажаете дерево, но никогда не увидите, каким оно вырастет». Невовлеченность или в лучшем случае ограниченное участие резко критикуют те, кто видит в этом угрозу традиционному идеалу укорененной демократии. Однако эти люди не замечают, что те, кто отказывается принимать участие в делах местного сообщества, возможно, проявляют большую долю моральной ответственности, чем те, кто участвует в делах, а затем уезжает. Они способствуют повышению налогов, но сами их не платят, потому что уезжают. Они добиваются отмены эмиссии школьных облигаций, но от ее последствий страдают оставшиеся дети. Разве не больше ответственности в том, чтобы заранее не участвовать в этих играх? Тем не менее если человек воздерживается от участия, отказывается вступать в организации, устанавливать тесные отношения с соседями, короче, отказывает себе в вовлеченности, то что произойдет с сообществом и его сущностью? Могут ли индивиды и сообщества выживать без вовлеченности?

Вовлеченность принимает множество форм. Одна из них – это привязанность к месту. Мы сможем понять значимость мобильности, если сначала распознаем центральное положение фиксированного места пребывания в психологической архитектуре традиционного человека. Оно отражено в нашей культуре. В самом деле, сама цивилизация началась с земледелия, а это означало образование постоянных поселений, что в итоге положило конец долгим скитаниям древних кочевников. Само слово «укоренение», которому сегодня мы придаем столь важное значение, является земледельческим по своему происхождению. Нецивилизованный кочевник, услышав слово «корни», едва бы понял суть концепции.

Идея корней была выбрана для обозначения некоего фиксированного места – надежного, устойчиво стоящего на якоре «дома». В том грубом, голодном и опасном мире дом, пусть даже жалкую лачугу, стали рассматривать как последнее убежище, укорененное в земле, передающееся по наследству из поколения к поколению, как символ уз с природой и прошлым. Недвижимость воспринималась как непременная данность, и литература изобилует благоговейными упоминаниями о важности дома. «Ищи в доме отдохновения, ибо нет для этого ничего лучшего, чем дом». Это строка из «Наставления для домохозяек», руководства шестнадцатого века, составленного Томасом Тассером, и существуют десятки примеров того, что можно, рискуя породить дурной каламбур, назвать «одержимостью домом», прочно внедренной в культуру. «Дом человека – его крепость…», «Нигде нет такого места, как дом…», «Дом, мой милый дом…» Приторное прославление дома достигло, вероятно, своего пика в Англии девятнадцатого века, и именно в то время, когда индустриализация срывала с насиженных мест сельское население и превращала его в городские массы. Томас Худ, поэт бедняков, писал, что «каждое сердце шепчет: дома, наконец-то дома…», а Теннисон рисовал классически сентиментальную картину:

Английский дом – серые сумерки льются с небес
На росистые пастбища и деревца.
Нежнее сна – в порядке жизнь и вещи,
Неотступно со мной старинный безмятежный мир.

В мире, охваченном промышленной революцией, где решительно не все вещи «содержались в порядке», дом представлялся надежной якорной стоянкой, убежищем от шторма. Увы, то была поэзия, а не реальность, и она не могла обуздать силы, отрывавшие человека от постоянного места пребывания.

Смерть географии

Кочевник прошлого двигался сквозь снежные бури и страдал от иссушающей жары, вечно преследуемый голодом, но всегда брал с собой палатку из бычьей шкуры, семьюи уцелевшие остатки своего племени. Он «вез» с собой социальное устройство и часто, в большинстве случаев, также физическое строение, которое и называл домом. Наоборот, современные кочевники при отъезде оставляют физическое строение на прежнем месте. (Жилье становится пунктом в таблицах, демонстрирующих оборот вещей в их жизни.) Они покидают все, кроме семьи, своего ближайшего, непосредственного социального окружения, личного социального устройства. Обесценивание важности места, разрушение лояльности к нему выражаются многими путями. Недавний пример – это решение колледжей «Лиги плюща» в Соединенных Штатах отменить учет географических факторов как критерия приема студентов. По традиции эти элитные колледжи отбирали абитуриентов в том числе и по географическим соображениям, отдавая предпочтения мальчикам, проживающим вдали от кампусов, в надежде собрать разнообразные группы студентов. За период с тридцатых по пятидесятые годы Гарвард наполовину сократил прием студентов из Новой Англии и Нью-Йорка. Сегодня, как говорит один из руководителей университета, «мы отказываемся от этой практики географического распределения».

Место – и это признано уже всеми – сегодня не является первичным источником разнообразия. Разница между людьми перестала тесно коррелировать с географической их принадлежностью. К тому же адрес, указанный в заявлении о приеме, может быть временным. Многие люди уже не задерживаются долго на одном месте, настолько долго, чтобы приобрести отчетливые региональные или местные особенности. Говорит председатель приемной комиссии Йельского университета: «Конечно, мы и теперь посылаем наших рекрутеров в такие отдаленные места, как Невада, но аналогичный разнообразный контингент мы можем набрать и в Гарлеме, на Парк-авеню и в Квинсе». По мнению этого руководителя, Йель фактически полностью отказался от географических соображений при отборе абитуриентов. Его коллега из Принстона сообщает: «Мы отбираем их не по месту происхождения, а скорее по впечатлению от особенностей биографий и жизненного опыта».

Мобильность настолько тщательно перемешала содержимое «котла», что разница между людьми уже не определяется местом их проживания. Разрушение привязанности к месту зашло так далеко, по мнению профессора Джона Дикмана из Пенсильванского университета, что «преданность городу или штату даже теперь уже для многих слабее, чем верность корпорации, профессии или добровольной ассоциации». Таким образом, можно сказать, что чувство привязанности сместилось от обусловленных местом проживания социальных структур (города, штата, страны или квартала) к тем структурам (корпорациям, профессии, дружеским сетям), которые сами по себе мобильны, текучи и в соответствии с их практическими целями лишены постоянного места пребывания.

Однако оказывается, что привязанность и вовлеченность тесно коррелируют с длительностью отношений. Вооруженные культурно обусловленными ожиданиями длительности, мы все научились вкладывать эмоциональное содержание в отношения, представляющиеся нам «постоянными» или относительно долгосрочными, и придерживаем эмоции, вступая в кратковременные отношения. Бывают, конечно, исключения – например, бурный летний отпускной роман. Но в целом, если учесть всю широту отношений, эта корреляция сохраняется. Таким образом, ослабление привязанности к месту связано не с мобильностью как таковой, а с ее сопутствующим следствием – укорочением периода связи с определенным местом пребывания.

Например, в семидесяти крупных городах США, включая Нью-Йорк, средняя продолжительность проживания на одном месте составляет менее четырех лет. Противоположная тенденция – пожизненное проживание на одном месте – характерна для жителей сел и деревень. Более того, смена места проживания критически важна для определения длительности отношений со многими другими местами, ведь если человек прекращает свои отношения с домом, то он обычно разрывает отношения со всякого рода «сателлитными» местами по соседству. Он меняет супермаркет, бензоколонку, автобусную остановку и парикмахерскую. То есть мы не только «пробуем на вкус» больше мест в течение нашей жизни, но и в среднем привязываемся к каждому новому месту на все более короткий период времени.

Таким образом, мы отчетливо видим, как ускоряющий толчок в обществе влияет на индивида. Отчуждение человека от места тесно коррелирует с разрывом отношений с вещами.

В обоих случаях индивид оказывается вынужденным скорее разрывать свои связи. Нарастает уровень текучести и быстротечности, индивид переживает и ощущает ускорение темпа жизни.

Глава 6
Люди: модульный человек

Каждую весну во всех восточных штатах США начинается великое переселение, напоминающее шествие леммингов. Поодиночке и группами, нагруженные спальными мешками, одеялами и купальниками, приблизительно 15 тысяч студентов американских колледжей, забросив на время учебники, неукоснительно следуют влечению, сходному с инстинктом возвращения к месту рождения, которое ведет их на залитые солнцем пляжи Форт-Лодердейла во Флориде. Там в течение недели эта брызжущая энергией, клокочущая масса почитателей солнца и секса плавает, спит, флиртует, пьет пиво, барахтается и дерется в песке. В конце этой недели одетые в бикини девушки и их загорелые до бронзового оттенка обожатели собирают свои вещи, и начинается массовый исход. Всякий находящийся возле будки, воздвигнутой в курортном городке, принимающем эту буйную ораву, слышит гремящие через мегафон слова: «Машина с двумя пассажирами может взять одного человека до Атланты… Нужен один пассажир до Вашингтона… Отправление в десять ноль-ноль до Луисвилла…» Спустя несколько часов от грандиозной «пляжно-пивной вечеринки» не остается никаких следов, если не считать окурков и пивных банок и около полутора миллионов долларов, осевших в кассах местных торговцев, считающих это ежегодное нашествие греховным благословением, угрожающим общественному здоровью, но гарантирующим приличный доход.

Молодых людей привлекает сюда нечто большее, чем страсть к солнцу. И дело не просто в сексе – это удовольствие доступно и в других местах. Это место привлекает их ощущением свободы без ответственности. Выражаясь словами девятнадцатилетней студентки колледжа из Нью-Йорка, недавно побывавшей на этом празднестве: «Здесь не надо беспокоиться о том, что ты делаешь и говоришь, потому что больше ты не увидишь этих людей».

Ритуал Форт-Лодердейла создает преходящую агломерацию людей и возможность вступать в весьма разнообразные временные межличностные отношения. И именно это – временность – все в большей мере ныне характеризует человеческие отношения, по мере того как мы движемся в направлении супериндустриализма. Ведь точно так же, как вещи и места, мелькая проносятся по нашей жизни и люди.

Цена «вовлеченности»

Урбанизм – образ жизни городского жителя – давно занимает социологию. Макс Вебер указывает на очевидный факт: в крупных городах люди не могут знать всех своих соседей так же близко, как это было в маленьких городках и деревнях. Георг Зиммель развил эту идею, заявив весьма замысловато, что если бы горожанин эмоционально реагировал на всех и каждого, с кем ему приходится контактировать, или забивал себе голову информацией о них, то он «внутренне разложился бы на атомы и впал в умственное помешательство».

Луис Вирт, в свою очередь, отметил фрагментарную природу городских отношений. «Характерно, что горожане сталкиваются друг с другом в чрезвычайно сегментированных ролях,– писал он.– Их зависимость от других ограничена в высшей степени частным аспектом круга деятельности этих других». Вместо того чтобы глубоко вникнуть в цельную личность каждого человека, с кем нас сталкивает судьба, поясняет он, мы по необходимости поддерживаем с ним поверхностный и частичный контакт. Нас интересует только эффективность работы, например продавца обуви, то, насколько хорошо он может удовлетворить наши потребности; нас абсолютно не трогает, что его жена – алкоголичка.

Это означает, что мы вступаем в отношения с ограниченной вовлеченностью с большинством окружающих нас людей. Осознанно или нет, мы определяем отношения с ними в функциональных понятиях. Пока не вникаем в домашние проблемы продавца обуви, не интересуемся его надеждами, мечтами и бедами, он является для нас полностью заменимым другим продавцом равной компетенции. По существу, мы применяем модульный принцип к человеческим отношениям. Мы сотворили заменяемую личность: модульного человека.

Вместо того чтобы вовлекаться в цельного человека, мы включаемся в определенный модуль его личности. Каждую личность можно представить как уникальное сочетание тысяч таких модулей. Ни одного цельного человека нельзя заменить другим цельным человеком. Но определенные модули – можно. Поскольку мы хотим всего лишь купить пару обуви, но не ищем дружбы, любви или ненависти продавца, нам нет нужды подключаться к другим модулям, формирующим его личность. Наши отношения надежно ограничены. Ограничены и наши обоюдные обязательства. Они предусматривают определенные приемлемые формы поведения и общения. Обе стороны, осознанно или нет, понимают ограничения и законы. Трудности возникают лишь в тех случаях, когда одна или другая сторона переступает по умолчанию установленные границы, если человек пытается подсоединиться к модулю, не имеющему отношения к выбранной функции.

Сегодня отчуждению, предположительно возникающему из такой фрагментации отношений, посвящены многочисленные социологические и психологические исследования. По большей части риторика экзистенциализма и студенческие бунты восстают против этой фрагментации. Говорят, что мы недостаточно «проникаемся» нашими товарищами по жизни, другими людьми. Вокруг нас обретаются миллионы молодых людей, ищущих «тотальной вовлеченности».

Однако, прежде чем делать популярный скоропалительный вывод о том, что модульность – это абсолютное зло, следует более внимательно присмотреться к проблеме. Теолог Харви Кокс, как и Зиммель, указал на то, что в городской среде попытка полностью «проникнуться» всеми может привести только к саморазрушению и эмоциональной опустошенности. Городской человек, пишет Кокс, «должен иметь более или менее обезличенные отношения с большинством людей, с которыми он контактирует, именно для того, чтобы выбрать немногих людей для дружбы и холить и лелеять ее… Жизнь человека представляет собой точку, соприкасающуюся с десятками систем и сотнями людей. Способность знать некоторых из них лучше делает необходимым минимизировать глубину отношений ко многим другим. Выслушивание сплетен почтальона становится для городского жителя актом чистого великодушия, поскольку, вероятно, он не испытывает ни малейшего интереса к людям, о которых хочет посудачить почтальон».

Более того, прежде чем осуждать модульность, необходимо спросить себя, действительно ли мы предпочтем вернуться в традиционные условия человеческой жизни, когда каждый индивид проникался цельной личностью немногих людей, вместо того чтобы подключаться к отдельным модулям многих. Традиционный человек подвержен чувствам и настолько пропитан слащавым романтизмом, что мы часто упускаем из виду последствия такого возвращения. Те же авторы, кто осуждает фрагментацию, одновременно требуют свободы, но не замечают несвободу людей, связанных тотальными взаимоотношениями. Дело в том, что все отношения подразумевают взаимные требования и надежды. Чем более тесными они являются, тем выше давление друг на друга сторон, жаждущих исполнения своих чаяний. Чем более тесными и тотальными являются отношения, тем больше модулей задействовано, так сказать, в этой игре и тем многочисленнее становятся наши требования.

В модульных отношениях требования строго ограничены. Пока продавец обуви выполняет для нас свою весьма ограниченную службу, оправдывая наши весьма ограниченные надежды, мы не будем настаивать на том, чтобы он верил в нашего бога или чтобы содержал в чистоте свой дом, разделял наши политические взгляды или любил ту же музыку и пищу, что и мы. Мы оставляем ему свободу во всех иных делах – так же, как и он оставляет нам свободу быть атеистом или иудеем, гетеросексуалом или гомосексуалистом, членом Общества Джона Бёрча или коммунистом. Это неверно и немыслимо для тотальных отношений. В определенном смысле фрагментация и свобода идут рука об руку.

В жизни всем нам, как кажется, нужны определенные тотальные отношения. Но жаловаться на то, что мы не можем иметь только такие отношения, – вздор, и предпочитать общество, в котором индивид имеет целостные отношения с немногими, вместо того чтобы иметь модульные отношения с многими, равнозначно желанию вернуться в плен прошлого, когда индивиды, возможно, находились в более тесной связи друг с другом, но одновременно их жизнь строго регламентировалась социальными соглашениями, половой моралью, политическими и религиозными ограничениями.

Нельзя сказать, что модульные отношения не несут рисков или что мы живем в лучшем из всех миров. На самом деле сложившаяся ситуация чревата тяжелыми последствиями, и мы постараемся это показать. До сих пор, однако, общественная и профессиональная дискуссия по поводу данных проблем ушла в сторону, упустив из виду одну весьма серьезную из них. В этой дискуссии не говорят о важном измерении межличностных отношений: об их длительности.

Длительность человеческих отношений

Социолог Вирт уже отметил переход к преходящей природе человеческих связей в урбанистическом обществе. Но он и другие ученые не попытались документально подтвердить прогрессирующее сокращение продолжительности отношений. До тех пор, пока мы не проанализируем преходящий характер человеческих уз, мы не сможем до конца понять движение в сторону супериндустриализма.

С одной стороны, уменьшениесредней продолжительности человеческих отношений является, вероятно, маркером сопутствующего увеличения числа таких отношений. Сегодня среднестатистический городской житель вступает в контакт с большим числом людей за неделю, чем житель средневековой деревни за год, а может, и за всю жизнь. Несомненно, что связи деревенского жителя включали определенное количество временных, преходящих связей, но в большинстве случаев людей, которых он знал, он знал всю жизнь. У городского жителя может быть группа людей, с кем он поддерживает отношения на протяжении длительных периодов времени, но одновременно он также контактирует с сотнями или даже тысячами людей, которых видит один или два раза в жизни, а затем они навсегда исчезают из его поля зрения.

Мы подходим к человеческим отношениям так же, как к отношениям других типов, связывая с ними набор, так сказать, «встроенных» ожиданий относительно их длительности. Мы ожидаем, что отношения определенных типов будут длиться дольше, чем отношения других типов. Действительно, есть возможность классифицировать отношения с другими людьми в понятиях их ожидаемой длительности. Эти понятия, естественно, варьируют в разных культурах так же, как и среди людей. Тем не менее для обширных сегментов населения технологически развитых обществ типичен приблизительно следующий порядок:

Длительные отношения. Мы ожидаем, что отношения с членами нашей семьи и в меньшей степени с другими родственниками будут продолжаться в течение всей жизни. Это отнюдь не всегда оправдывается, на что указывает рост числа разводов и распада семей. Но теоретически мы до сих пор рассчитываем пребывать в браке до тех пор, «пока смерть не разлучит нас», и общественным идеалом являются пожизненные отношения такого рода. Являются ли подобные ожидания верными или реалистическими в обществе высокой текучести и скоротечности – большой вопрос. Но остается тем не менее фактом, что от семейных уз ожидают, что они будут продолжаться долго, если не всю жизнь, а на человека, разрывающего такие отношения, общество возлагает вину.

Отношения средней длительности. В эту категорию укладываются отношения четырех классов. Если расположить эти классы в порядке убывания ожидаемой продолжительности, то мы получим следующую картину: отношения с друзьями, соседями, коллегами по работе, прихожанами одной церкви, членами одного клуба и других организаций.

По традиции считают, что дружба должна существовать почти так же долго, как и семейные узы. Наша культура придает высокую ценность «старым друзьям», и люди часто испытывают вину за разрыв дружеских связей. Однако один из видов дружбы – приятельское знакомство – считают менее устойчивым.

Отношения с соседями уже не считаются длительными, требующими преданности, для этого слишком большую роль стал играть географический фактор – частые смены места жительства. Ожидают, что соседские отношения будут продолжаться ровно столько времени, сколько индивид проживает на одном месте, а этот период становится в среднем короче и короче. Разрыв отношений с соседями может повлечь за собой определенные трудности, но не вызывает сильного чувства вины.

Отношения с коллегами по работе часто сочетаются с дружбой или, реже, с соседскими отношениями. По традиции, особенно среди белых воротничков, квалифицированных профессионалов и технических специалистов предполагается, что рабочие отношения будут относительно долгими. Однако, как мы увидим, это ожидание тоже быстро меняется.

Связи с единомышленниками – связи людей, посещающих одну церковь, членов одной политической партии или общественной организации – порой перерастают в дружбу, но, пока этого не произошло, они считаются менее долговечными, чем дружба, связи с соседями или с коллегами по работе.

Краткосрочные отношения. В эту категорию попадают очень многие, если не все, отношения, связанные с услугами. Сюда относятся отношения с клерками отделов продаж, доставщиками товаров, сотрудниками бензоколонок, молочниками, парикмахерами, стилистами и т. д. Смена таких отношений происходит относительно быстро, причем разрыв не считается постыдным. Исключением являются связи с такими специалистами, как врачи, адвокаты и бухгалтеры, с которыми ожидают более длительных связей.

Эту классификацию едва ли можно считать безупречной. Большинство из нас вспомнят «сервисные» отношения, которые длились дольше дружбы, рабочих или соседских отношений. Мы можем вспомнить ряд длительных отношений в нашей собственной жизни, как мы годами ходили к одному и тому же врачу или поддерживали тесные связи с друзьями по колледжу. Такие случаи нельзя назвать необычными, но их в нашей жизни немного. Они подобны цветам на длинных стеблях, возвышающимся над травяной лужайкой, где каждая травинка представляет краткосрочное отношение, мимолетный контакт. Именно сама долговечность этих уз делает их заметными. Подобные исключения не обесценивают правило. Они не меняют ключевой факт: в среднем, повсеместно, межличностные отношения в нашей жизни становятся все короче и короче.

Поспешность приветствуется

Продолжающаяся урбанизация – это всего лишь один из факторов давления, толкающего нас ко все большей «временности» в наших человеческих отношениях. Урбанизация, как уже было сказано выше, приводит к взаимному пространственному сближению, сталкивает огромные массы людей и, таким образом, увеличивает реальное число контактов. Однако этот процесс усиливается в результате возросшей географической мобильности, описанной в предыдущей главе. Географическая мобильность приводит не только к быстрой смене мест в нашей жизни, но и к встреченных нами людеей.

Усиление подвижности, частые переезды и путешествия становятся причиной увеличения числа мимолетных, случайных отношений с попутчиками, служащими отелей, таксистами, сотрудниками авиакасс, портье, горничными, официантами, коллегами, друзьями друзей, с таможенными чиновниками, агентами бюро путешествий и многими другими. Чем выше мобильность индивида, тем больше число коротких, лицом к лицу, человеческих контактов, каждый из которых является своего рода отношением, фрагментарным и, помимо этого, спрессованным во времени. (Подобные контакты представляются нам естественными и неважными. Мы редко задумываемся о том, насколько мало из шестидесяти шести миллиардов людей, населявших Землю до нас, когда-либо переживали такого рода быстротечность в их человеческих отношениях.)

Если путешествия увеличивают число контактов, по большей части с обслуживающим персоналом того или иного рода, то переезд на постоянное место жительства, релокация, также ускоряет смену людей, появляющихся в нашей жизни. Переезд приводит к прекращению отношений практически всех категорий. Молодой инженер подводной лодки, которого перевели с военно-морской базы на острове Маре в Калифорнии в Ньюпорт-Ньюс в Виргинии, забирает с собой только свою семью – жену и детей. Он оставляет на прежнем месте родителей, родственников жены, соседей, всех, кто его обслуживал, кто продавал ему вещи, а также сослуживцев и многих других. Инженер разрывает свои узы. Устраиваясь на новом месте, он, его жена и ребенок должны установить новые (и опять-таки временные) отношения.

Вот как одна молодая жена, «ветеран» одиннадцати переездов за последние семнадцать лет, описывает этот процесс: «Живя в квартале, вы наблюдаете, как происходит целая череда изменений. Однажды почту вам приносит новый почтальон. Спустя несколько недель исчезает знакомая девушка за кассой супермаркета, и другая занимает ее место. Потом вы узнаете, что сменился механик на бензоколонке. Вскоре уезжает жилец соседнего дома, и там поселяется новая семья. Эти перемены происходят непрерывно, но постепенно. Переезжая, вы рвете эти связи сразу, одномоментно, и вам приходится начинать все заново. Вам надо найти нового педиатра, дантиста, автомеханика, который бы не обманул вас, вы покидаете организации, в каких вы состояли, и на самом деле начинаете все сначала». Это быстрый разрыв целого спектра существующих отношений, что для многих делает переезд психологически очень тягостным.

Естественно, чем чаще повторяется этот цикл в жизни индивида, тем короче длительность отношений, в какие он вступает. Среди значительных сегментов населения данный процесс сейчас происходит так стремительно, что он решительно, коренным образом, меняет традиционные представления о времени в связи с человеческими отношениями. «На коктейле следующим вечером на Фрогтаун-роуд,– читаем мы в заметке, опубликованной вНью-Йорк Таймс, – разговор зашел о том, как долго каждый из присутствующих на коктейле живет в Нью-Канаане. Никто не удивился, узнав, что пара, которая жила здесь дольше всех, переехала в Нью-Канаан пять лет назад». Когда время текло медленнее, а места жительства меняли реже, период в пять лет считали временем вживания в новую обстановку после переезда, этапом привыкания к новому окружению. Именно столько времени требовалось на то, чтобы быть «принятым». Сегодня период вживания сильно сжат во времени.

Как следствие, в американских пригородах появилась служба «Фургон радушия». В «Фургоне» этот процесс ускоряют, знакомя вновь прибывших с главными магазинами и учреждениями населенного пункта. Сотрудник «Фургона радушия» – как правило, это дама средних лет – навещает приехавших, отвечает на вопросы о новом месте жительства и разносит брошюры, а иногда и недорогие подарочные сертификаты, принимающиеся в местных магазинах. Поскольку эта служба касается отношений только в сфере услуг и мало отличается от рекламных предложений, роль «Фургонов радушия» в интеграции приезжих является весьма поверхностной.

Процесс создания связей с соседями и обзаведения друзьями часто довольно эффективно ускоряется присутствием на новом месте людей определенного типа, как правило, разведенных или одиноких пожилых женщин, которые играют роль неформальных «интеграторов» в общину. Они находятся как в устоявшемся населении пригородов, так и в строящихся жилых кварталах. Функции этих людей описал социолог Роберт Гутман из Университета Рутгера. Ученый отмечает, что, хотя сама такая женщина-интегратор часто бывает изолирована от активной общественной жизни, она получает удовольствие, служа для вновь прибывших «мостом». Она берет инициативу на себя, приглашает их на вечера и другие мероприятия. Новоприбывшим льстит, что «старожил» – во многих общинах стаж старожила может не превышать двух лет – охотно их приглашает. Увы, но новоприбывшие очень скоро понимают, что и сама женщина-интегратор является «аутсайдером», и частенько отдаляются от нее.

«К счастью для интегратора, – считает Гутман, – ко времени, когда он или она смогли представить новоприбывшего общине, а тот, в свою очередь, покидает интегратора, в населенном пункте появляется следующий приезжий, которому интегратор может протянуть руку дружбы».

Другие люди в общине тоже помогают ускорить процесс формирования отношений. Так, в кварталах новостроек, рассказывает Гутман, «респонденты сообщают, что риелторы представляют их соседям, прежде чем они приобретают жилье. В некоторых случаях жен приглашают другие жены, проживающие в населенном пункте, – приглашение бывает индивидуальным или групповым. Соседские жены или мужья встречаются случайно, работая на садовом участке или гуляя с детьми. И конечно, как обычно, знакомятся дети, часто они становятся первыми, кто устанавливает контакт с населением на новом месте».

Местные организации также играют важную роль в помощи человеку быстро интегрироваться в общину. С большей вероятностью это происходит среди хозяев пригородных частных владений, чем с жителями многоквартирных домов. Церкви, политические партии и женские организации предоставляют возможности в установлении отношений, которых ищут новоприбывшие. По мнению Гутмана, «иногда сосед информирует новоприбывшего о существовании добровольной ассоциации и может отвести его на первую встречу, но даже в этих случаях от самого мигранта уже зависит, сумеет ли он найти собственную первичную группу внутри ассоциации».

Понимание того, что ни один переезд не будет окончательным и скоро на жизненном пути наступит момент, когда человек соберет свои вещи и снова переедет, препятствует установлению отношений, являющихся чем-то большим, чем отношения модульные, а это значит, что если им вообще суждено возникнуть, то их надо воплощать в жизнь как можно скорее.

Если, однако, период вживания сжимается во времени, то ускоряется и принятие решения об отъезде – решение о разрыве отношений и сам разрыв. Это особенно верно для отношений в сфере услуг, которые, будучи одномерными, формируются и исчезают легко и быстро. «Они приходят и уходят, – говорит управляющий одного пригородного продуктового магазина. – Вы скучаете по ним один день, а потом узнаете, что они переехали в Даллас». «Вашингтонские розничные торговцы редко имеют шанс установить длительные тесные отношения с покупателями», – замечает журналист «Бизнес-уик». «Каждый день мы сталкиваемся со все новыми лицами», – говорит житель Нью-Хейвена, кондуктор пригородного поезда.

Даже маленькие дети очень быстро осознают мимолетность связей между людьми. «Нянечка» из прошлого уступает место сиделке из агентства услуг, а оно может каждый раз присылать нового человека, чтобы посидеть с ребенком. Та же тенденция к сокращению времени отношения отражается в ситуации, когда умирает семейный врач. Оплакиваемый покойный доктор, врач общей практики, не обладал узкой специализацией, но он по крайней мере имел то преимущество, что наблюдал иного пациента от колыбели до могилы. Даже в пределах какого-то одного отношения контакты становятся короче. Так, автор «Крествудских холмов», обсуждая сравнение специалистов и любителей, говорит о «короткой продолжительности каждого конкретного взаимодействия с другими людьми. Природа контакта, который, в свою очередь, является функцией спрессованной во времени деловой жизни обоих участников, означает, что любой месседж должен вырождаться в короткое коммюнике, да и самих этих коммюнике не должно быть слишком много». Эта фрагментация и сжатие в отношениях врача и больного скажутся на качестве здравоохранения и должны стать предметом серьезного исследования.

Дружба в будущем

Каждый раз, когда семья переезжает, она одновременно избавляется от приятелей и знакомых. После отъезда и расставания они со временем забываются. Расставание, однако, прерывает не все отношения. Мы поддерживаем контакты, возможно, с парой-тройкой друзей со старого места жительства и также периодически встречаемся с родственниками. Но после каждого переезда ощущаем усталость и опустошение. Сначала в оба конца сыплются потоки писем. Иногда случаются встречи, люди регулярно звонят друг другу. Но постепенно частота таких контактов уменьшается. Затем они прекращаются вовсе. Вот что говорит типичный англичанин, покинувший Лондон и переехавший в пригород: «Ты не можешь забыть Лондон, ведь там живут члены твоей семьи. У нас еще есть друзья в Пламстеде и Элтхэме. Раньше мы на выходные ездили в Лондон. Но вечно это продолжаться не может».

Джон Барт верно уловил смысл происходящего в дружеских отношениях переворота в следующем отрывке из его романа «Плавучая опера»: «Наши друзья проплывают мимо, они зовут нас за собой; но продолжают плыть, и мы вынуждены полагаться на слухи о них, чтобы не потерять их след. Они приплывают назад, и мы должны или возобновить дружбу, чтобы не отстать, или обнаружить, что они и мы уже перестали понимать друг друга». Единственной ошибкой в этом рассуждении является невысказанное предположение о том, что течение, в котором качается и плывет дружба, движется лениво и извилисто. Сегодня оно набирает скорость. Дружба начинает напоминать каноэ, несущееся по стремнинам реки перемен. «Уже довольно скоро, – говорит профессор Колумбийского университета Эли Гинзберг, специалист по мобильности рабочей силы, – мы в этой стране все станем людьми столичного типа, лишенными долговременной привязанности к друзьям и соседям». В блестящей статье о «Дружбе в будущем» психолог Кёртни Толл полагает, что «стабильность, основанная на близких отношениях с несколькими людьми, станет малоэффективной вследствие высокой мобильности, расширения диапазона интересов и различной адаптивной способности к переменам, которые обнаруживаются у членов автоматизированного общества. Индивиды разовьют у себя способность к формированию тесных „приятельских“ отношений на основе общих интересов или принадлежности к определенной подгруппе, а также способность легко расставаться с такими приятелями, либо переехав в другое место и присоединившись к людям с такими же интересами, либо к группе с другими интересами на прежнем месте. Интересы же будут меняться быстро».

«Способность быстро формировать, а затем прекращать или снижать уровень тесного отношения в сочетании с высокой мобильностью приведет к тому, что любой индивид будет формировать больше дружеских связей, чем это возможно теперь. Такие закономерности дружеских отношений удовлетворят многих, причем произойдет замена длительных дружеских отношений, характерных для прошлого, более кратковременными связями с многими людьми».

Друзья с понедельника по пятницу

Одной из причин, заставляющих поверить в то, что тренд распространения временных отношений будет продолжаться, является влияние новых технологий на профессиональную занятость. Даже если прекратится приток населения в мегаполисы и люди застынут в своих сегодняшних географических границах, мы все равно будем свидетелями резкого увеличения числа и уменьшения длительности отношений в результате изменений на рабочих местах. Дело в том, что внедрение передовых технологий, назовем мы это автоматизацией или нет, по необходимости сопровождается коренными изменениями в типах квалификации и в личностных качествах, нужных экономике.

Специализация приводит к увеличению числа занятых в экономике специалистов. Одновременно технологические инновации уменьшают срок жизни любой профессии. «Появление и исчезновение профессий станет таким быстрым, – говорит экономист Норман Эйнон, специалист по вопросам рабочей силы, – что люди всегда будут испытывать неуверенность в своих профессиях». Должность инженера в составе летного экипажа возникла, а затем исчезла в течение пятнадцати лет.

Один только взгляд на страницу «Нужна помощь» в крупных газетах позволяет убедиться в том факте, что число новых профессий растет с головокружительной быстротой. Системный аналитик, консольный оператор, кодировщик, работник фонотеки, продавец магнитных кассет – это лишь немногие профессии, связанные с компьютерной отраслью. Извлечение информации, оптическое сканирование, технология изготовления тонких пленок – все это требует новых видов знаний и навыков, в то время как старые профессии теряют важность, а то и вовсе исчезают. Журнал «Форчун» в середине шестидесятых годов проводил исследование среди 1003 молодых сотрудников крупнейших американских корпораций; ученые обнаружили, что каждый третий из этих работников выполнял работу по профессии, не существовавшей до них. Другая большая группа занимает должности, которые раньше занимала не группа, а один-единственный человек. Даже когда название профессии остается прежним, содержание работы часто меняется и меняются люди, ее выполняющие.

Однако текучесть рабочих мест не является просто прямым следствием технологических изменений. Эта чехарда также отражает слияния и приобретения, которые происходят потому, что отрасли промышленности повсюду лихорадочно организуются и реорганизуются, чтобы приспособиться к быстро меняющемуся миру, идти в ногу с мириадами подвижек в предпочтениях потребителей. Сочетания многих других сложных факторов давления непрерывно взбалтывают мешанину профессий. Так, проведенное недавно исследование Министерства труда США показало, что 71 миллион американцев сохраняли свою текущую работу в среднем четыре года и два месяца. Всего лишь тремя годами ранее этот срок составлял четыре года и шесть месяцев, а это означает уменьшение показателя почти на 9 процентов.

«В господствующих ныне условиях, сложившихся к началу шестидесятых годов, – констатирует другой доклад министерства труда, – можно ожидать, что работающий сейчас двадцатилетний человек в течение жизни поменяет работу шесть или семь раз». Таким образом, вместо того чтобы мыслить в категориях «карьеры», гражданин супериндустриального общества будет мыслить в категориях «череды карьер».

Сегодня в целях адекватного учета рабочей силы людей классифицируют по их текущим трудовым местам. Работник может быть «оператором машины», или «менеджером по продажам», или «компьютерным программистом». Эта система, созданная в менее динамичный период, перестала быть адекватной, по мнению многих специалистов по изучению рабочей силы. В настоящее время делаются усилия для того, чтобы охарактеризовать каждого работника не просто в соответствии с его нынешним трудовым местом, но в понятиях индивидуальной «траектории», по которой следует его карьера. Эти траектории или линии карьеры будут различаться у разных людей, но станут повторяться определенные типы траекторий. Когда человека супериндустриального общества спросят: «Чем ты занимаешься?» – то он ответит не в смысле собственной текущей деятельности, но в понятиях типа траектории, в понятиях общей закономерности своей профессиональной жизни. Такая метка больше подходит для рынка труда супериндустриального общества, чем для статического описания, принятого сегодня, не принимающего в расчет то, что работник делал в прошлом, или то, чем он после приобретения квалификации займется в будущем.

Высокая скорость изменения в номенклатуре профессий, очевидная в Соединенных Штатах, становится все более характерной и для западноевропейских стран. Перемены в обрабатывающей промышленности Англии достигают 30–40 процентов в год. Во Франции каждый год около 20 процентов всех работников меняют профессию, и число это, согласно данным Моник Вио, продолжает расти. В Швеции, по данным Улофа Густафссона, директора Промышленной ассоциации, «мы рассчитываем на среднюю величину смены профессий в 25–30 процентов в год относительно общей численности рабочей силы. На многих предприятиях текучесть рабочих мест достигает, вероятно, 35–40 процентов».

Впрочем, увеличивается ли статистически измеримый рост текучести рабочих мест или нет, не имеет особого значения, поскольку заметные изменения – это всего лишь часть истории. Статистика не учитывает изменений рабочих мест в пределах одной компании или предприятия или перемещения из одного отдела в другой. А. Райс из Тавистокского института в Лондоне утверждает, что «переводы из одного отдела в другой могут означать, по сути, начало новой жизни внутри одного завода». Общая статистика текучести рабочих мест, неспособная принять во внимание такие изменения, серьезно недооценивает число перемещений, которые на самом деле имеют место, – но каждое из таких перемещений означает разрыв старых и начало новых человеческих отношений.

Каждая смена рабочего места влечет за собой определенной силы стресс. Индивиду приходится отказываться от старых привычек, моделей адаптации и учиться все делать по-новому. Даже если рабочие задания остаются схожими, то меняется среда, в которой приходится их выполнять. И так же, как в случае переезда в другой населенный пункт, пришелец находится под давлением, вынуждающим его к быстрому формированию новых отношений. Здесь тоже этот процесс ускоряется людьми, играющими роль неформальных интеграторов. Индивид тоже ищет человеческие отношения, вступая в организации – обычно неформальные группы, а не в официальные структуры предприятия согласно штатному расписанию. И понимание того, что ни одна работа не будет по-настоящему «постоянной», означает, что формируемые отношения являются условными, модульными и, согласно большинству определений, временными.

Новобранцы и дезертиры

При обсуждении географической мобильности мы заметили, что одни индивиды и группы являются более мобильными, чем другие. В отношении профессиональной мобильности мы также находим, что некоторые индивиды и группы меняют работу чаще, а кто-то – реже. Упрощая, можно предположить, что географически мобильные люди окажутся также мобильными и профессионально. Здесь мы еще раз видим ту закономерность, что профессиональная текучесть характерна для наименее состоятельных, малоквалифицированных групп общества. Беззащитные перед тяжкими потрясениями и капризами экономики, которой требуются образованные, квалифицированные работники, бедняки мечутся с одного места на другое, летая, словно шарик по игровой доске с лузами. Их последними берут на работу и первыми увольняют.

Если мы возьмем людей со средним уровнем образования и достатка, то среди них обнаружим тех, кто, хотя определенно отличается большей мобильностью, чем сельское население, предпочитают относительную стабильность. И, как и в прежнем случае, мы наблюдаем несоизмеримо более высокий и непрерывно растущий уровень быстроты перемены мест работы среди тех групп, которые в наибольшей степени характерны для будущего – ученых и инженеров, высокообразованных профессионалов и техников, руководителей и менеджеров.

Так, в одном недавно проведенном исследовании было показано, что текучесть рабочих мест среди ученых и инженеров в исследовательской и конструкторской отраслях почти в два раза превышает текучесть в остальных структурах американской промышленности и экономики. Причину понять легко. Эти отрасли находятся на острие технологического развития – именно здесь стремительно происходит устаревание знаний. Например, в компании «Вестигауз» считают, что так называемое время полужизни дипломированного инженера составляет всего десять лет, и это означает, что приблизительно половина того, чему он научился, устареет в течение десяти лет.

Высокая текучесть рабочих мест характерна также для отрасли массовых коммуникаций, особенно для рекламного бизнеса. Недавнее исследование, в котором приняли участие четыреста пятьдесят американских специалистов по рекламе, показало, что 70 процентов из них поменяли место работы в течение предыдущих двух лет. Та же ситуация, являющаяся отражением быстрых изменений предпочтений потребителей относительно стилей рекламы, наблюдается в Англии. Там постоянная циркуляция персонала из одного агентства в другое вызывает тревогу, и они отказываются зачислять работника в штат до того, как он отработает год.

Но, вероятно, в наиболее драматичной форме таакая тенденция охватила ряды менеджмента, который некогда был застрахован от ударов судьбы, поражавших менее удачливых людей. «Впервые в нашей истории, – говорит доктор Гарольд Ливитт, профессор управления промышленностью и психологии, – устаревание становится сущностной проблемой управления, потому что впервые относительное преимущество опыта над знанием начинает быстро уменьшаться». Поскольку для образования современного управляющего требуется более длительная подготовка, а сама она устаревает в течение приблизительно десяти лет, как и в случае инженеров, Ливитт предлагает, чтобы в будущем «мы начнем планировать карьеры с движением вниз, а не вверх по мере накопления стажа. Возможно, человек должен достигать пика своей ответственности на ранних этапах карьеры, а затем рассчитывать на перемещение вниз или вовне, с переходом на более простую и необременительную работу».

Не важно, вверх, вниз или вбок, в будущем текучесть станет больше, а не меньше. Осознание этого уже отражается на изменившемся отношении отделов кадров к приему людей на работу. «Раньше я настораживался, видя в резюме перечисление нескольких мест работы, – признается сотрудник корпорации „Челанезе“. – Я сразу начинал подозревать, что этот парень летун или оппортунист. Но теперь это перестало меня волновать. Единственное, что я хочу знать, – это причины смены мест работы. Даже смена пяти или шести мест за двадцать лет может оказаться плюсом. Действительно, если бы мне пришлось выбирать между двумя людьми с одинаковой квалификацией, я бы предпочел человека, пару раз сменившего работу по значимым причинам, а не того, кто двадцать лет проработал на одном месте. Почему? Потому что понимаю, что он лучше приспосабливается к меняющимся условиям». Директор по набору руководящего персонала компании ITT, доктор Фрэнк Маккейб, объясняет: «Чем успешнее вы привлекаете приходящих, тем выше будет потенциальная текучесть. Приходящие – это люди, склонные к переменам».

Растущая текучесть на рынке руководящих кадров следует своей особой закономерности. Журнал «Форчун» пишет: «Увольнение ключевого руководителя запускает последовательность организационных изменений в учреждении, но не только. Обычно уход руководителя сопровождается множеством сопутствующих кадровых перемещений. Когда увольняется босс, ближайшие подчиненные часто засыпают его просьбами взять их с собой; если он их не берет, то они сразу начинают забрасывать пробные шары в разные компании и фирмы». Поэтому нет ничего удивительного в сообщении Стэнфордского института изучения рынка труда в 1975 году. Там, в частности, содержится следующее предсказание: «На высших уровнях руководства можно предвидеть большую турбулентность и перераспределение… обстановка и условия управленческого труда станут непредсказуемыми и удручающими».

За всей этой суетой и играми стоят не только технологические инновации, но также и новое богатство, которое открывает иные возможности и в то же время усиливает надежды на психологическую самореализацию. «Считалось, что человек, пришедший на работу тридцать лет назад, – говорит вице-президент по трудовым отношениям компании „Филко“, филиала „Форд моторс“, – будет браться за любую работу до тех пор, пока не поймет, чего он хочет. Но сегодня люди чувствуют, что в будущем для них найдется и какая-то другая работа». И в большинстве случаев она действительно находится.

Не так уж редко новая работа связана не только с новым работодателем, новым местоположением и новыми сотрудниками; иногда она сопряжена с радикальным изменением образа жизни. Так, закономерность «череды карьер» становится очевидной благодаря растущему числу людей, которые, вкусив обоснованный комфорт богатства, решали сделать в карьере поворот на 180 градусов в таком возрасте, когда другие уже задумываются о пенсии. Мы знаем об одном адвокате по делам с недвижимостью, который бросает работу в фирме, чтобы изучать социологию. Руководитель отдела рекламного агентства, отработав двадцать пять лет на Мэдисон-авеню, приходит к выводу о том, что ей «осточертели фальшивый гламур, его затхлость и скука. Я была просто вынуждена уйти оттуда». Она стала библиотекарем. Руководитель отдела продаж на Лонг-Айленде и инженер из Иллинойса бросают свою работу, чтобы стать учителями труда. Элитный декоратор интерьеров возвращается в школу, где находит работу по программе борьбы с бедностью.

1.Пока не существует единого общепринятого, удовлетворительного термина для обозначения новой стадии общественного развития, к какому мы, как представляется, несемся сломя голову. Социолог Дэниел Белл предложил термин «постиндустриальное» общество. В нем экономика по большей части зиждется на услугах, в нем доминируют классы высококвалифицированных специалистов и технических профессионалов; главным является теоретическое знание и интеллектуальная технология – системный анализ, математическое моделирование и тому подобное, которые сильно развиты, а технология, во всяком случае потенциально, способна к самоподдерживающемуся росту. Термин подвергся критике за предположение о том, что грядущее общество не будет основано на технологии, – упоминаний об этом следствии сам Белл старательно избегает.
Излюбленный термин Кеннета Боулдинга «постцивилизация» употребляется как противопоставление будущего общества «цивилизации» – эре стабильных обществ, сельского хозяйства и традиционных войн. Трудность с этим термином заключается в том, что он якобы намекает на то, что после цивилизационной стадии развития общества наступит эпоха варварства. Боулдинг отрицает эти обвинения с тем же жаром, с каким отстаивает свой термин Белл. Выбор Збигнева Бжезинского – «технотронное общество». Этим термином он обозначает общество, в первую очередь основанное на передовых средствах коммуникации и электронике. Против этого можно возразить, что выпячивание роли технологии, причем специфической отрасли технологии, не оставляет места для социальных аспектов общества.
Затем, конечно, существуют «глобальная деревня» и «электрический век» Маршаллa Маклюэнa – еще одна попытка описать будущее в терминах пары весьма узких измерений: коммуникации и коллективизма. Возможно применение и других терминов: трансиндустриальное, постэкономическое и т.д. Я считаю, что с учетом всего сказанного и сделанного наилучшим термином является «супериндустриальное общество». У него тоже, разумеется, есть недостатки. Им я намерен обозначить сложное, быстро развивающееся общество, зависящее от передовой технологии и основанное на постматериалистической системе ценностей.–Здесь и далее примеч. автора.

2.Надо отметить, что миллионы американских «домовладельцев», приобретших жилье с первым взносом 10 процентов, являются всего лишь суррогатными хозяевами, при том что настоящие собственники – банки и другие ссудные организации. Для таких семей ежемесячная плата банку не отличается от ежемесячной арендной платы съемщика владельцу жилья. Собственность в данном случае получается чисто метафорическая, и поскольку у семей отсутствует значительная финансовая доля в их собственности, то у них нет и сильной психологической привязанности к ней.

3.У проката и аренды есть множество малозаметных следствий. Продолжающийся сдвиг в сторону аренды и проката может значимо сместить равновесие сил между производителями и потребителями во множестве отраслей. Умножение числа прокатных организаций в национальном и даже международном масштабе ставит мощную новую силу между производителем и конечным потребителем. Например, Герц и Авис оперируют таким большим количеством автомобилей и приобретают их в таком масштабе, что могут добиваться такого снижения цен, изменения дизайна и снижения цен сервисных услуг от производителей, какого никогда не смогли бы добиться индивидуальные покупатели машин. То же самое верно и в отношении любой отрасли. Таким образом, возникновение множества прокатных организаций, концентрируя покупательскую способность, создает противодействующую силу в истинно гэлбрейтовском духе этого понятия. Американское автомобилестроение не упустило из вида этот факт, по крайней мере компания Форда, которая рассматривает возможность оседлать этот тренд, войдя в прокатный бизнес.
  Но даже если производители сами займутся прокатом, то сама специфика этого бизнеса вынудит их к революционным изменениям в организации и взглядах. В то время как обычным производителям, как правило, нет нужды слишком сильно заботиться о том, что происходит с их изделиями после продажи, те, кто сдает оборудование в аренду, отвечают за его обслуживание. Это накладывает на них дополнительное бремя повышения надежности их продукции. В свою очередь, это может потребовать радикальной переориентации менеджмента вплоть до уровня конструирования.
  Не так давно я интервьюировал главного инженера одной из крупнейших американских корпораций – компании, которая, подобно некоторым производителям компьютеров, непосредственно сама сдает свою продукцию в аренду пользователям. Я спросил, не оказало ли это какого-либо влияния на инженерный состав. Его ответ вскрыл разительный контраст между дизайном для продажи и дизайном для аренды и проката:
  Первое, что надо сделать, – это поменять отношение людей, которых вы нанимаете на работу… Многие инженеры, которых мы берем на работу из других компаний, бывают очень довольны, когда они могут сэкономить для нас пару центов за счет изменения конструкции некоторых деталей. Нам приходится объяснять, что вот такое-то срезание угла может стоить нам вызова ремонтной бригады, а такой вызов обходится нам в 20–30 долларов… Это очень трудно – заставить людей, обученных высококвалифицированному труду, думать в первую очередь о качестве и надежности, после того как они привыкли работать по-другому. Очень важно понять: отгрузив товар, мы не отгружаем вместе с ним нашу головную боль. Да, мы можем от нее избавиться при продаже, но если мы отвечаем за сервисное обслуживание, то головная боль остается при нас.
  Экономика проката может и повысить качество производства, и освободить потребителя от становящихся все более хлопотными проблем обслуживания и ремонта.
  Но последствия проката и аренды этим не ограничиваются, ибо они в еще большей степени ускоряют темп технологических изменений. Компании, продающие свои товары, избавляются от них раз и навсегда. Компания, которая сдает свою продукцию в аренду или напрокат, может получить его назад. Арендные и прокатные отношения ограничены короткими сроками. Это означает, что если технологически передовая модель появляется на рынке, то потребитель может без всяких трудностей избавиться от старой модели и перейти на новую. Перед некоторыми производителями, таким образом, начинает маячить призрак возвращения всей их продукции сразу – это ужасающая перспектива, вынуждающая их тратить большую долю прибыли на исследования и развитие в лихорадочных нескончаемых попытках оставаться впереди стаи. Неслучайно, что «Ай-би-эм», которая сдает в аренду свои компьютеры, или компания «Ксерокс», сдающая в аренду свои копировальные аппараты, так усиленно занимаются исследованиями и развитием. Джозеф Уилсон, президент «Ксерокса», сказал об этом так: «Мы, а не наши потребители, должны брать на себя риск устаревания».
  Тенденция к аренде и прокату укоренилась глубоко и с малоизвестными к настоящему времени последствиями для финансовой структуры любой экономики. Во-первых, перед глазами начинает брезжить образ общества, полностью лишенного собственности. Реален ли этот образ или нет, тренд к прокату и аренде изменяет потоки капиталов в обществе. Производитель или прокатная организация авансируют капитал для его использования потребителем. Это позволяет потребителям извлекать капитал из того, что экономисты называют «реальной и личной собственностью» и переводить его в ценные бумаги. В самом деле, если кто-то представит себе общество, основанное на прокате и аренде, общество, в котором большие прокатные организации станут рычагами власти и извлечения доходов, то лучшим вложением окажутся акции прокатных организаций.

4.Эти данные основаны на ожидаемой продолжительности жизни в 54 года. Действительно, средняя продолжительность жизни белых мужчин в США в 1920 году составляла 54,1 года.

The free sample has ended.