Read the book: «Хотелось жизнь не зря прожить…»

Памяти Клауса Биркенхауэра

© Венгерова Э.В., перевод, 2025

От переводчика

Летом 1999 года я побывала в Нидерландах. Попала я туда из Штралена, городка под Дюссельдорфом, в семи километрах от открытой границы с Нидерландами, а в Штрален попала по стипендии Европейской коллегии переводчиков. Это удивительное учреждение во главе с Клаусом Биркенхауэром предоставляло переводчикам с немецкого из разных стран возможность работать хоть двадцать четыре часа в сутки и общаться, обмениваясь профессиональным и жизненным опытом. Там я познакомилась с коллегами из Нидерландов Аннеке и Серваасом Годдейн.

Аннеке как-то спросила у меня, что мне известно о ее стране, и я обрушила на нее свои романтические ассоциации: упомянула Петра Первого, флот, ассамблеи, серебряные коньки и покрытые льдом каналы из детской книжки Мэри Мейп Додж. Я вспомнила Рембрандта и Рубенса, Брейгелей и Босха, отрезанное ухо Ван Гога, «малых» и «больших» голландцев в Эрмитаже, Тиля Уленшпигеля, Эгмонта и принцев Оранских, тюльпаны, в том числе черный из книжки Дюма, плотины, ветряные и водяные мельницы, сорта сыра, в том числе «лимбургский живой» из первой главы «Евгения Онегина», издания Плантена, Ост-Индскую компанию, делфтские вазы и Вермеера Делфтского, бегинок, Николая Кузанского, Эразма Роттердамского, секту шейкеров и их фантастически дорогую нынче мебель, потом вспомнила и старый и новый Амстердам, Международный суд в Гааге, Малую Голландию в Петербурге, Зеландию и Новую Зеландию, чепцы, сабо, брабантские вафли и розоватые брабантские кружева из поэмы Гумилева, голландское сукно, голландское полотно и пиво, изобретение очков, печатание вольтеровских памфлетов, курение трубок, ношение ночных колпаков, русские заимствования типа «зонтик» и «брюки», буров, бриллианты, королеву и прочее.

Аннеке прониклась. И мы с ней для начала прогулялись на велосипедах в городок Венло. Там мы заглянули на рынок, где она обратила мое просвещенное внимание на рекламный призыв, начертанный углем, с ошибками, на деревянной доске: «У дяди Питера самые большие яйца в Венло!», выпили кофе, приценились к паре черных туфель в магазинчике за углом, и Аннеке пригласила меня к себе в гости в Алкмар, где я провела несколько дней, возможно, самых беззаботных в моей жизни.

Когда я заявилась к Годдейнам в Алкмар, они позаимствовали у соседей машину и повезли меня в Амстердам, где все движется в непостижимом порядке-беспорядке: речные трамвайчики по каналам-грахтам, автомобили по трамвайным линиям, пешеходы по проезжей части, велосипедисты по тротуарам, и ничего, как будто так и надо.

В книжных магазинах Амстердама я обнаружила Пушкина, Ахматову, Мандельштама, Цветаеву, Бродского и вообще всех наших лучших поэтов в переводах на нидерландский язык. И получила в подарок от Годдейнов учебник нидерландского с кассетой и антологию поэзии. После Амстердама мы побывали на побережье Северного моря. На огромном, залитом солнцем песчаном пляже взрослые и дети катали блестящие шары и запускали воздушных змеев. В маленьком красивом и богатом городке Бергене на Русской улице я увидела памятник погибшим под Бергеном русским солдатам, похожий на тот, что стоит на Ильинке.

Потом друзья устроили культурную программу, то есть сидели целый вечер и читали стихи, голландские хокку. У них есть целый клуб сочинителей хокку, и Серваас был его председателем. Он трижды произвел на меня неизгладимое впечатление. Первый раз, когда на набережной, под пронизывающим морским ветром, гордо отказался надеть куртку («Я – голландец!»), второй раз, когда чуть ли не зарыдал при виде зависшего компьютера, и третий раз, когда разразился афоризмом: «Мы, голландцы, даем себе труд все делать просто!» Может, в этом и есть весь секрет? Немцы, как известно, все делают тщательно, французы – изящно, англичане – добротно, японцы – изысканно, американцы – масштабно, а голландцы, значит, просто. Человек как мера всех вещей. Греховное заблуждение? Утопия? Рождественская сказка?

Удивительные люди, спокойные, терпимые, благожелательные, сдержанные, не считая рокеров и болельщиков, разумеется.

Да, чуть не забыла: день рождения королевской особы отмечается тем, что по всей стране происходит продажа ненужных полезных вещей, то есть грандиозная барахолка. Вот такая сказка. Так и осталась я с этой загадкой: такая маленькая страна, и столько в ней люди придумали и создали прекрасного. Чудо голландской живописи я объяснила для себя тем, что земля там плоская и над ровной землей – колокол огромного неба, четыре пятых кругозора – сплошное небо, совсем близкое, воздух постоянно меняет цвет, движутся облака и тени, солнце появляется и скрывается, и глазу никогда не бывает скучно. Но все остальное? Мельницы. Дамбы. Флот. Сыр. Пиво. Сукно и полотно. Стекло. Глина. Цветы. Бриллианты. Непонятно.

Вот и пришлось в Москве засесть за нидерландский. Так и сижу с тех пор, разгадываю феномен нидерландской словесности. Удалось перевести несколько романов и сто стихотворений, вошедших в данный сборник. За что выражаю свою глубокую признательность Аннеке и Серваасу Годдейн.

В этой книжке собраны самые известные стихи с тринадцатого века до наших дней. По сути, это обзор поэзии Нидерландов а протяжении веков, но не литературных стилей или направлений, а скорее, авторов и самих стихов.

Сборник не претендует на полноту, скорее, на доступность и понятность, красоту и репрезентативность текстов. Его задача – познакомить русского читателя с теми образцами нидерландской лирики, которые ближе всего вкусу и возможностям переводчика.

Стихи представлены в хронологическом порядке дат рождения авторов. При выборе переводчик ориентировался на антологии:

О wereld, jij zingt, spelt en lacht. De behendste Nederlandse gedichten van alle tijden. Kwadrat-Utrecht 1994. 150 pp.;

Domweg gelukkig, in de Dapperstraat. De bekendste gedichten uit Nederlandse literatuur. Amsterdam: Bert Bakker, 1998, 295 pp.;

Unbekannte Nähe. Moderne niederländische Lyrik bis 1980. Straelener Manuskripte Verlag, 1985,327 p.

и на вкус актера Хенка ван Улсена, в чьем исполнении стихи записаны на дискете, приложенной к антологии 1994 года.

Аноним (XIV век)

Песнь о Халевине

 
Господин Халевин свою песню играл,
И всякий, кто слышал ее, пропадал.
 
 
Узнала о том королевская дочь,
Думает, как бы горю помочь.
 
 
Утром идет короля просить:
– Отец, Халевина хочу навестить!
 
 
– Что ты, дочка, нет, ни за что!
Оттуда не возвращался никто!
 
 
Она королеву идет просить:
– Хочу Халевина я навестить!
 
 
– Что ты, дочка, нет, ни за что!
Оттуда не возвращался никто!
 
 
Идет у сестры совета просить:
– Сестра, Халевина хочу навестить!
 
 
– Что ты, сестрица, нет, ни за что!
Оттуда не возвращался никто!
 
 
Идет она с братом поговорить:
– Давно Халевина пора навестить.
 
 
Брат отвечает: – Давно пора!
Честь нашей короны спасешь, сестра!
 
 
Когда в дорогу она собирается,
В лучшее платье свое наряжается.
 
 
Что надела на девичье тело?
Тонкого шелка рубашку белую.
 
 
Какой корсаж она выбирает?
Золото лент на груди играет.
 
 
Красная юбка сидит, как влитая.
Каждая пуговица – золотая.
 
 
Какие бусы на шею надела?
Бусинка к бусинке чудные перлы.
 
 
Русую голову что венчает?
Корона тяжелая, золотая.
 
 
Потом она в отцовской конюшне
Коня выбирает самого лучшего
 
 
И скачет со свистом в далекий лес,
Так что звон стоит до небес.
 
 
Конь вороной летел, как ветер.
На полпути Халевин их встретил.
 
 
К дереву он коня привязал.
– Привет, красавица! – он сказал.
 
 
Привет, – сказал он, – краса-девица!
Сядь поближе, не надо стыдиться.
Очи карие не отводи, волосы русые распусти!
 
 
Чем больше она распускала волос,
Тем больше она проливала слез.
 
 
Потом они вместе пустились в дорогу
И по пути говорили о многом.
 
 
До поля ржаного доскакали,
Где только виселицы стояли.
Много красивых девиц и женщин
На этом поле было повешено.
 
 
И Халевин ей так сказал:
– Краше тебя девиц не встречал.
Сама решай, как тебе умереть.
Даю тебе время выбрать смерть.
 
 
– Что ж, коли стал ты моим палачом,
Меня заколи своим мечом.
Советую верхнее платье снять,
Жаль его кровью моей замарать.
 
 
Он платья успел коснуться едва,
Свалилась к ногам его голова.
И молвил язык такие слова:
 
 
– На поле ржаное беги со всех ног!
Найди на поле волшебный рог,
Труби в этот рог, чтоб воскреснуть я мог!
 
 
– На поле ржаное не побегу,
Тебе воскреснуть не помогу.
Спасать душегубов я не могу!
 
 
– На поле ржаное беги со всех ног!
Под виселицей с бальзамом горшок.
Горло мне смажь, чтоб воскреснуть я мог!
 
 
– На поле ржаное не полечу,
Кровавое горло не излечу.
Спасать душегубов я не хочу!
 
 
Потом она голову Халевина,
За волосы взяв, в роднике обмыла
 
 
И понеслась на коне через лес,
Так что звон стоял до небес.
 
 
Полпути пролетела она, как ветер,
И тут ее мать Халевина встретила.
– Скажи, девица, – она сказала, —
Сынка моего ты не видала?
 
 
– Ваш сын Халевин пропал на охоте.
Теперь вы его нигде не найдете.
Ваш сын Халевин на охоте пропал,
Он кровью колени мои замарал.
 
 
У отцовских ворот коня осадила
И, как мужчина, в рог затрубила.
 
 
Отец без памяти был рад,
Что дочка его вернулась назад.
Потом устроен был пир горой
И стол был украшен врага головой.
 

Аноним (XIV век)

«Жили-были принц и принцесса…»

 
Жили-были принц и принцесса.
Любовь их была велика.
Но они страдали в разлуке:
Вода была так глубока.
 
 
Она три свечи зажигала
и с ними ждала у ворот,
чтобы сын короля их видел,
когда он по морю плывет.
 
 
Пришла туда старая ведьма,
как будто злой ветер подул,
и погасила все свечи,
и юный герой утонул.
 
 
– Ох, мама, – она сказала, —
как голова болит.
Пойду, погуляю по берегу.
Мама мне разрешит?
 
 
– Ох, дочка, – мать отвечала, —
Сестрицу свою разбуди,
возьми ее с собою,
на берег одна не ходи.
 
 
– Но мама, моя сестрица —
она же совсем дитя.
Она сорвет все розы
и выбросит вон, шутя.
 
 
Она сорвет все розы,
а сорняки не сорвет.
Ну, что за дурные дети,
скажет о нас народ.
 

 
Мать отправилась в церковь,
а дочь на берег ушла.
Рыбак отцовский удил там,
она к нему подошла.
 
 
– Ох, рыболов, – сказала, —
хочешь разбогатеть?
Хочешь, рыбак, заработать?
Забрось для меня свою сеть.
 
 
Он сеть свою в воду забросил,
и сеть опустилась на дно.
Где юного принца тело?
Лежит перед ней оно.
 
 
Что с пальца она снимает?
Золотое кольцо свое.
– Рыбак, вот твоя награда.
Ты заслужил ее.
 
 
Она обнимает тело,
целует мертвый рот.
– Ох, вы не дрогните, губы,
сердце не оживет!
 
 
Она обнимает тело
и прыгает в глубину.
– Прощайте, отец и мама!
Я вместе с ним утону.
 
 
Прощайте браться и сестры,
Прощайте, подруги, друзья.
Меня ждет небесное царство,
В рай отправляюсь я!¹
 

Aноним (XIV век)

«Душа моя изныла…»

 
Душа моя изныла,
и сердце так щемит,
любовь меня пронзила,
болит душа, болит.
Куда ни гляну, куда ни пойду,
ни днем, ни ночью нет мне покоя.
Куда ни гляну, куда ни пойду,
думы мои только с тобою.
 

Аноним (XVI век)

Рефрейн²

В честь сиятельного господина

Вилхелма Принца Оранского […]

 
Я Вилхелм Нассау,
Немецких я кровей,
До смерти буду верен
Я родине моей.
Я князь Вилхелм Оранский,
Свободен и удал.
И короля Испанского
Всегда я почитал.
 
 
И жил я в страхе Божьем,
Ничем не согрешил.
А он меня отечества
И знатности лишил.
Но я – орудье Господа,
Бог просветил меня
И повелел вернуться
В родимые края.
 
 
О, как же ты страдаешь,
Мой преданный народ.
Коль Бог нас не покинет,
Мы сбросим тяжкий гнет.
Молитесь днем и ночью,
О здравии моем,
Мы с помощью Господней
Отечество спасем.
 
 
За вас готов отдать я
Свое добро и жизнь.
Мои родные братья
В том же поклялись.
Граф Адолф во Фрисландии
На поле битвы пал.
Душа его на небе,
За вас он жизнь отдал.
 
 
И я как родич кайзера,
Христианин и князь
Без страха и упрека
Веду борьбу за вас.
И никогда ни в чем я
Свой род не посрамил,
И не в одном сраженье
Кровь свою пролил.
 
 
Господь – моя опора,
Господь – броня моя,
В служении и вере
Он укрепит меня.
Власть короля-тирана
Народ мой победит.
Она как в сердце рана,
Она кровоточит.
 
 
Не попусти, Спаситель,
Чтоб недруги мои
Меня врасплох застали,
Убить меня смогли.
Да не омоют руки
Они в крови моей.
Храни меня, мой Боже,
По милости Твоей.
 
 
Когда Саул к Давиду
Злодеев подослал
И от царя-тирана
Тот в горы убежал,
Ты, Господи, на помощь
Пришел к нему и спас,
И даровал все царство.
Спаси, Господь, и нас!
 
 
Немало горьких тягот
Пришлось мне пережить.
Молю Тебя о счастье
Тебе, Господь, служить.
И коль погибну с честью
Как князь и как герой,
Ты в царствие небесное
Мне врата открой.
 
 
Страдают Нидерланды
Под властью короля,
Их тяжкие страданья
Видит вся земля.
Ты накажи испанцев
За пролитую кровь,
Яви нам милосердье
И Твою любовь.
 
 
Я как курфюрст законный
Пришел под Маастрихт,
Со мной отряд был конный
Сподвижников моих.
Наш неприятель струсил,
Увидев рать мою.
Он пал под Маастрихтом,
Не устоял в бою.
 
 
На все есть воля Божья.
Мой преданный народ,
Хотел бы я избавить
Тебя от всех невзгод,
Но всякой вещью правит
Господь наш – наш оплот.
От нас любви Он хочет
И смиренья ждет.
 
 
Я княжескому долгу
Ни в чем не изменял,
Я веру христианскую
В сердце сохранял.
И Бога вопрошал я
Из глубины души,
Как сделать мое дело
И грех не совершить.
 
 
Хоть терпит мое стадо
Великую нужду,
Я как ваш князь и пастырь,
Отведу беду.
Хоть разбрелись овечки,
Но пастырь их найдет.
Найдет их слово Божье
И вместе соберет.
 
 
Я королю Испании
Иск предъявляю свой.
Его я презираю
Всем сердцем и душой.
Есть высший суд Господний,
Ему лишь подчинюсь.
Я верю в справедливость
И смерти не боюсь.
 

Вильгельм I Молчаливый, принц Оранский

Якоб Катс (1577–1660)

Якоб Катс

Скоро треснет ваше царство

 
Если в бочке тесно станет,
Cусло в ней не удержать.
Через край начнет бежать,
Бунтовать, бурлить, буянить.
Провоняет целый дом
Кислой дрянью и дерьмом.
При такой бурленья точке,
Так и знайте, господа,
Никакие обода
Не удержат сусло в бочке.
Благородной влаги мощь
Никому не превозмочь.
И когда людей свободных
Унижает, душит князь,
Проливая кровь и грязь,
Не бывает средств негодных.
Ясно всякому, наверно:
Плохо дело, дело скверно.
Зря, жестокие князья,
Вы так гайки затянули,
В рог бараний нас согнули.
Всю страну сдержать нельзя.
Слишком душно в государстве.
Скоро треснет ваше царство.
 

П. К. Хофт (1581–1647)

П. К. Хофт

Сонет

 
О, как ты быстроног, старик неуловимый,
Ты по ветру летишь, ты по морю плывешь,
Врагом империй, царств и княжеств ты слывешь,
Бог времени, всегда проносишься ты мимо.
 
 
О, ты неутомим, всесилен и жесток.
Готов ты поглотить, сожрать и уничтожить
Любого, кто своей похвастать силой может.
И никогда никто догнать тебя не мог.
 
 
Но как ты ни спешишь, тебя я тороплю.
И вижу время я совсем не быстротечным,
А слабым стариком, ленивым и увечным.
Трудясь в разлуке с той, кого я так люблю,
Я время целый день гоню, гоню вперед,
А этот старикан все медленней ползет.
 

Гербранд Адрианс Бредеро (1585–1618)

Песенка

 
Все ночью засыпает,
Спят люди и зверье.
Спокойно сон вкушает
Сокровище мое.
А мне заснуть мешает
Спокойный сон ее.
 
 
И вот я одиноко
По улицам брожу,
Луна стоит высоко,
Я на нее гляжу,
С принцессой ясноокой
Сходство нахожу.
 
 
Моя Любовь прекрасна,
Как полная Луна,
Но я молил напрасно,
Не слушала она
И к увереньям страстным
Осталась холодна.
 
 
А боль и вожделенье
Меня на части рвут,
То страх, то нетерпенье
Забыться не дают.
О, дай мне утешенье,
Мой посети приют.
 
 
Напрасны ожиданья,
Ко мне ты не придешь.
Ты страстное желанье
Не ценишь в медный грош.
Сказала: «До свиданья!»
И до утра заснешь.
 
 
О, я был сдержан очень,
Я что-то бормотал,
Ты опустила очи,
А я столбом стоял.
Зачем спокойной ночи
Тебе я пожелал?
 
 
Себя я проклинаю,
Убить себя готов,
Когда тебе желаю
Спокойных сладких снов.
Но ты, принцесса милая,
Ты в ответ молчишь.
А я уснуть не в силах,
Когда ты сладко спишь.
 

Якобус Ревий (1577–1660)

Якобус Ревий

За наши грехи

 
О Господи, то не евреи Вас распяли,
На суд Вас притащили не они,
Кричали не они: Распни, распни!
В лицо Вам не они плевали.
Венец терновый Вам не воины сплели,
И в багряницу Вас не стражи облекли,
Нет, не они глумились и пытали
И на проклятую Голгофу Вас вели.
О, Господи, свершил все это я.
Я – тяжкий крест, что на себя Вы взяли.
Веревка та, которой Вас вязали,
Гвоздь и копье, что Вашу плоть терзали,
Венец кровавый – все из-за меня,
Из-за моих грехов. Вина моя.
 

Йоост ван ден Вондел (1587–1679)

Йоост ван ден Вондел

Гейсбрехт и Амстел³

 
Видал ли когда белый свет
Такую верность? О, нет!
Два сердца зажглись мгновенно,
Одним огнем запылали,
И связаны неизменно
Любовью и печалью.
 
 
Так мать дитя свое любит,
Холит, лелеет, голубит.
Она под сердцем носила
И в муках его рожала,
И грудью своей вскормила.
Кровь их узлом связала.
 
 
Но узел еще прочней,
Когда на исходе дней,
Старую жизни подругу,
Бережно взяв под руку,
Старик на прогулку ведет
И счастьем своим зовет.
 
 
Там, где любовь две души
В одну сплавляет в тиши,
Небесный свет открывая
Для любящих двух людей,
К Богу любовь святая
Смерти сильней.
 

Амстердам.

Вход в старый театр Схаубург

 
Природой зажжен в крови
Огонь благородной любви,
Которой неведом страх.
Пусть время все стены рушит,
В пыль превращая и прах,
Она цементирует души.
 
 
Тоскует душа-голубка,
Терзаемая разлукой,
И голубь на ветке сухой
Той же болеет тоской,
И ту же он терпит муку,
Что терпит корень сухой.
 
 
Так и Амстел страдает.
Как снег по весне она тает,
Ведь милого мертвым считает.
А Гейнсбрехт ее на войне
За подданных кровь проливает
И тает, как снег по весне.
 
 
О Боже, смягчи их страданья,
Пошли им радость свиданья.
Герой наш ждет-не дождется,
Когда к своей Амстел вернется.
Она его встретит овацией.
Премьера должна состояться.
 

Константейн Хёйгенс (1628–1697)

Константейн Хёйгенс

Cupio dissolvi⁴

На смерть звезды

Неужто ночь? И вижу я во сне,

Что нет ее, звезды моей любимой?

Нет, полдень наступил неотвратимо,

И лик звезды моей не виден мне.

– Скажите, Небеса, куда она пропала?

– О, та звезда в раю, что стала божеством?

Но ей смешон твой плач, – мне Небо отвечало.

Как хохот, прозвучал в ушах небесный гром.

Ну, где ты, Смерть-Змея? Ты проскользнула мимо?

Тогда молю тебя, Хранитель, ангел мой,

Убей меня скорей, соедини с любимой,

Избавь от лютых мук, даруй душе покой.

Мы вечный свет узрим, сольемся навсегда,

Святыня, жизнь, любовь, мой бог, моя звезда!

Иероним ван Алфен (1746–1803)

Сливы
Поучительная история

 
Как-то раз увидел Янтье,
Что висят в ветвях густых
Сливы, крупные, как яйца,
И решил отведать их.
Он подумал: «Да, я знаю,
На плоды в саду запрет.
Но отец ведь не увидит,
А садовника здесь нет.
Сколько слив в саду созрело!
Кто там будет их считать?
Кто заметит, что сорвал я
Штучки три, четыре, пять?
Но ведь я запрет нарушу.
А зачем и почему?
Из-за горсти сладких ягод?
Ни одной я не возьму!».
Янтье прочь бежать пустился,
А отец навстречу шел.
Все он видел, все он слышал,
Все он понял хорошо.
«Стой, малыш, – сказал он сыну. —
Ты отлично поступил.
Мы стрясем с деревьев сливы.
Ты награду заслужил».
Сливы сыпались на землю,
Ян их быстро подбирал.
С полной шляпой сладких ягод
Он вприпрыжку удирал.
 

Якобус Беллами (1557–1786)

Моим друзьям

 
В час, когда мы отдыхаем
На путях-дорогах жизни,
Иль на берегу озерном,
Иль в тени прохладной рощи;
В час, когда ерошит кудри
Южный ветер шаловливый,
И цветов благоуханье
В чистом воздухе струится,
Я с восторгом ощущаю
Нежность матери-природы.
Но не выразить словами
Наше радостное чувство,
Если нам дано судьбою
Разделить его с друзьями.
 
 
В час, когда бушуют штормы,
Дико в рощах завывая,
Осыпая жестким градом
Вниз опущенные лица;
В час, когда грохочут громы
И свистит истошно ветер,
Страхом души наполняя,
В час, когда перекрывает
Все дороги наводненье,
Вспомните, не позабудьте,
Что всегда приют найдете
Вы в душе моей открытой,
Что ее, подобно солнцам,
Ваши взгляды согревают.
 
 
В час, когда, устав от странствий,
Упаду я на дороге,
И глаза мне Смерть закроет,
Вы, друзья мои родные,
Тело друга отнесите
В тихий лес неподалёку.
Посадите там два дуба,
Чтобы ветви их сплетались.
Между этими дубами
Выройте мою могилу.
 
 
Вы же, спутники и други,
Путь свой дальше продолжайте.
Вам одна из этих песен
Обо мне всегда напомнит.
 

А. К. В. Старинг (1767–1840)

Песня жатвы

 
Зазвенели,
Заблестели
Во поле серпы.
Эй, готовь бечевку,
Прояви сноровку,
Ставя в ряд снопы.
 
 
Небо ярче,
Солнце жарче.
Полдень наступил.
Ветер утомился
И угомонился,
Набираясь сил.
 
 
Те, кто по́том
Заработал
Хлеб насущный свой,
Сядьте, отдохните,
Рощу разбудите
Песней хоровой.
 
 
Ввысь взгляните
И вздохните:
Помогай нам Бог!
С неба дождь прольется
И пригреет солнце
Каждый колосок.
 

Мультатули (1820–1887)

Мультатули

Я услышу⁵

 
Не знаю, где умру.
Я видел большое море на Юге, когда ездил туда
                                           с отцом за солью.
Если суждено мне умереть на море, бросят тело
                                                  мое в пучину.
И приплывут акулы и, окружив меня, спросят:
Кто из нас проглотит труп, что колыхается вон там,
                                                            в воде?
Но я их не услышу.
 
 
Не знаю, где умру.
Я видел, как горел дом По-ансу;
Он сам его поджег, так как был мата-глап,
                                                    безумцем.
Если суждено мне сгореть на пожаре,
упадут на мой прах тлеющие бревна,
и соберется большая толпа вокруг дома,
и люди будут бросать воду, чтобы умертвить
                                                          огонь.
Но я их не услышу.
 
 
Не знаю, где умру.
Я видел, как Си-унах упал с дерева клаппа,
когда хотел сорвать плод для своей матери.
Если упаду я с дерева клаппа,
останусь лежать у его подножья, как Си-унах.
И мать моя не закричит от горя, ведь она давно
                                                              умерла.
Но другие закричат во все горло: Гляньте, вон
                                лежит мертвый Сайджа.
Но я их не услышу.
 
 
Не знаю, где умру.
Я видел труп Па-лису; он умер от глубокой
старости,
когда его волосы стали белыми.
Если умру от старости, с белыми волосами,
придут плакальщицы и встанут вокруг меня,
И подымут вой, как на похоронах Па-лису.
И маленькие дети заплачут, очень громко.
Но я их не услышу.
 
 
Не знаю, где умру
Я видел похороны в Бадуре, где покойников
обряжают в белые одежды и погребают в земле.
Если суждено мне умереть в Бадуре, и зароют меня
                                                        в землю
на кладбище, к востоку от холма, где высокая
                                                  густая трава,
пусть пройдет мимо Адинда,
и край ее саронга тихо прошуршит по траве…
Я услышу.
 

П. А. Генестет (1829–1861)

Шутка

 
О плоская страна туманов и дождей,
И слякотных дорог, и трудовых мозолей,
Навоза и гнилья, погашенных огней,
Озноба и зонтов, зубной и прочей боли!
 
 
Страна сплошных галош, болотный хмурый край
Сапожников, и драг, и прочих земснарядов,
Ты для лягушек рай, лишь уткам ты отрада,
Я твой продрогший сын, я говорю: Прощай!
 
 
Мне свертывает кровь твой климат нехороший,
Ни песен, ни страстей, ни жажды, ни мечты…
Отечество мое, носи свои галоши,
Ведь вынуто (не мной) со дна морского ты.
 

П. А. Генестет (1829–1861)

П. А. Генестет

Любовь

 
– Она, кого я больше всех любил,
Моей невестой юной не была,
Меня в аллеях сада не ждала.
Я с ней в песчаных дюнах не бродил,
Воздушных замков с ней не возводил.
 
 
– Так значит, преданной она была женой
И добрым гением, дарившим вам покой
И радость жизни, и уютный дом,
Где вы с ней были счастливы вдвоем?
 
 
Иль то была заботливая мать,
Сумевшая родить и воспитать
И охранить от жизненных невзгод
Детей, продолживших ваш славный род?
 
 
– Нет! То, была одна моя больная.
Измученная, бледная, худая.
Когда рыдал я у ее кровати,
Она меня учила умирать,
Достоинство и веру сохраняя.
 

Розали Ловелинг (1834–1875)

Подарок

I

 
Дед выдвинул старый ящик.
Часы блеснули внутри.
Внук закричал: – Настоящие!
Подари мне их, дед, подари!
 
 
– А ты не спеши, не нужно,
Они от тебя не уйдут.
Подарю, если будешь послушным.
Может, в следующем году.
 
 
– Ждать целый год? Как долго!
И сколько ты проживешь?
Ты старый, болеешь много,
А вдруг ты завтра помрешь?
 
 
Старик подумал: – И правда,
Зачем я ждал до сих пор?
Его исхудавшие пальцы
Пригладили внука вихор.
 
 
Взяв часы дорогие
(«Их носил еще твой отец!»),
Он вложил их в жадные руки.
И счастлив был сорванец.
 

II

 
К свежей разверстой могиле
Ребята из школы пришли.
Старик преклонил колено,
С трудом поднялся с земли.
Желтый гроб опустили,
Холодный подул ветерок.
– Бедный, бедный мой мальчик.
Кто бы подумать мог!
 
 
Он горько внука оплакивал
В квартире, где умер сын,
И снова в ящик укладывал
Серебряные часы.
 

Пит Палтьенс (1845–1894)

Бессмертники

 
– Бидон у вас течет! – Молочник был сердит.
Он часто по утрам бранил ее прислугу.
Ох, если бы он знал, какой здесь крик стоит,
Истошный крик в ночи, скандал на всю округу.
 
 
Что девушка и он не слышали его,
Неважно, ерунда, внимания не стоит.
Но что она «вообще не знала ничего»,
Мне трудно пережить. И это беспокоит.
 

Виллем Клос (1859–1938)

Море

Фредерику ван Эдену

 
О море, плещешь ты в безудержном волненье.
Как в зеркале в тебе душа отражена.
Ты, как моя душа, и сущность, и явленье.
Живая красота, себе ты не видна.
 
 
И ты, моя душа, стремишься к очищенью.
Неведомы тебе молчанье и покой.
Тысячекратно ты рождаешь песнопенья.
Извечно ты полна восторгом и тоской.
 
 
О море, как и ты, себя не сознавая,
Хотел бы я достичь всей счастья полноты.
 
 
О, если бы не знал ни горя, ни греха я,
Ни человечьих мук, как их не знаешь ты.
 
 
О, если бы душа забвение нашла,
Она бы океан величьем превзошла.
 

Фредерик ван Эден (1860–1932)

Кувшинка

 
Меня кувшинка белая пленяет.
Своей короны белую листву
она так безмятежно расправляет,
любуясь отраженьем на свету.
 
 
На дне, в холодной тьме она проснулась,
всплыла наверх, где солнца свет нашла,
ему навстречу радостно рванулась,
и золотое сердце отдала.
 
 
И грезит на поверхности пруда,
что больше ни за что и никогда…
 

И. А. Дер Моу (1863–1919)

«Да, я брахман. Но слуг не завожу…»

 
Да, я брахман. Но слуг не завожу.
А крыша протекла, мы замерзаем.
По дому мы друг другу помогаем.
Ношу я воду, мусор выношу.
 
 
Она ворчит, мол, не мужское дело.
Я чувствую беспомощность и стыд.
Она за непрактичность не корит,
а я смотрю и вижу: постарела.
 
 
Молюсь Тому, Кто создал этот свет,
феерию искусства и науки.
она несет мне скромный мой обед,
а я смотрю на сморщенные руки
 
 
и славлю вас, о Солнце, Кант и Бах,
и эти вот морщины на руках.
 

Я. А. Дер Моу (1863–1919)

Знакомы вам, испытаны ли вами…

 
Знакомы вам, испытаны ли вами
Мгновенья счастья горю вопреки,
Когда, как облако над тихими лугами,
Легки вы, неподвижны, высоки?
 
 
Вы старец и дитя. Мысль отметает
Все, что от Бога отделяет вас.
Он точку в сферу, сферу в точку превращает
И исчезает с изумленных глаз.
 
 
Вы знаете, что вы неуязвимы,
Что вы от смертности своей хранимы,
Бог – ваша сущность, Он ваш дух.
 
 
Уверенность сомнения сменяет
И вас над вашей жизнью поднимает.
Вы – облако и тихий луг.
 

Герман Гортер (1864–1927)

«Знаешь, я изумлен…»

 
Знаешь, я изумлен.
ты так легка, хороша,
в очах сияет душа,
я снова в тебя влюблен.
 
 
В губы твои и нос,
в ухо под прядью волос,
в кромку воротника
на шее, что так близка.
 
 
Хотел бы тебя обнять,
но этому не бывать.
Вокруг тебя прежний свет,
но знаю, ты скажешь: Нет.
 
 
Я потрясен, поражен,
я снова тобой восхищен,
я чуть в любви не признался.
Но вовремя удержался.
 

Я. Х. Леопольд (1864–1927)

«Когда придет мой час, час умереть…»

 
Когда придет мой час, час умереть,
приди, шепни мне ласковое слово,
и я глаза свои открою снова,
не удивлюсь, что зазевалась Смерть.
 
 
Нет, я не удивлюсь. Ведь в жизни этой
случается и Смерти задремать.
Она ведь сторож на часах планеты,
а сторож должен охранять. И спать.
 

Алберт Вервей (1865–1937)

Федерику ван Эдену

 
Хочу создать сонет. Японский стиль
Пускай проступит в нем легко и ровно,
Лазурной глади вод морских подобный,
Когда царит на море мертвый штиль.
 
 
Я нанесу узоры столь искусно,
Что, как фарфор, он может зазвенеть.
Нет перспективы – только бездна вкуса,
Иль трещин разбегающихся сеть.
 
 
Боюсь, мое намеренье благое
Столь хрупко, что расколется сейчас.
Прощай, изящный стиль и все такое…
 
 
Сонеты – облака над головою,
Что мимо проплывали сотни раз.
Но этот пусть останется. Для Вас.
 

П. К. Баутенс (1870–1943)

Смерть добра

 
Смерть нас свистом подзывает,
В нем соблазн и доброта,
И улыбкой отвечает
Юность ей и красота.
 
 
Перед Смертью оставляют
Дети книгу и игру,
С дрожью старцы заползают
В одинокую нору.
 
 
Смерть! Все дни проходят тускло,
Коль не слышен голос твой,
Ведь страна зерна и сусла
Мне всегда была чужой.
 
 
Я воды здесь не напился
Той, что душу молодит,
Мудрости не причастился,
Что из уст твоих звучит.
 
 
Суждено всему на свете
По пути к тебе идти.
Жизнь – не жизнь, пока со Смертью
Не столкнется на пути.
 

К. С. Адама ван Схелтема (1877–1924)

Детские мысли

 
О, дождь идет, как дождь идет!
Как за окошком он поет!
А я залез в кровать.
Пусть дождик льет, как из ведра,
Я буду слушать до утра,
Лежать, не спать, мечтать.
 
 
Приятно слушать шум дождя,
Когда не мочит дождь меня,
Когда тепло в кровати,
И дождь бормочет за стеной,
Как будто шепчется со мной
Старинный мой приятель.
 
 
Дождь льется, плещет и шуршит,
Плюется, брызжет, шелестит
По крышам и по окнам.
Повсюду и везде вода —
В канавах, желобах, садах.
В лесу деревья мокнут.
 
 
И травы, и цветы мокры,
Дороги, улицы, дворы —
Одна сплошная лужа.
А в городе прохожих нет,
Как будто залил дождь весь свет,
И нет погоды хуже.
 
 
И представляю я едва,
Как вспыхнет серебром листва
Погожим ранним утром,
Когда я снова оживу,
Увидев свежую траву
В каплях перламутра.
 

Карел ван Вустейне (1878–1929)

Болотные гавани

 
Девушки дело знают,
радушно встречают гостей.
нежно юнцов обнимают.
рожают мертвых детей.
 
 
В огненном море желаний
они пролагают курс.
У нас по утрам от раскаянья
во рту деревянный вкус.
 
 
Гнилое болото мерцает,
зовет опуститься до дна.
Нас похоть одолевает,
а дома стареет жена.
 
 
Мы якорь в тавернах бросаем,
обманчивый ищем покой.
Мы шлюх продажных ласкаем,
а жизнь идет стороной.
 

Якоб Исраэль де Хаан (1881–1924)

Беспокойство

 
– Иерусалим! О, Иерусалим!—
твердил в Амстердаме он славное имя.
– О, Амстердам, Амстердам, Амстердам, —
стонал он, тоскуя в Иерусалиме.
 

Виллем Элсхот (1882–1960)

Супружество

 
Когда чело жены прорезали морщины,
и времени туман застлал огонь в глазах,
и цвет лица поблек, и дух ее зачах,
он отвратил свой взор, зверея от кручины.
 
 
Он проклял все и вся, беснуясь, чуть не плача,
рвал бороду и ус, не в силах злость сдержать.
Он, глядя на жену, не мог ее желать,
встречая грустный взгляд усталой старой клячи.
 
 
Но все-таки жена его не умерла.
Казалось, из нее он вытянул все жилы,
но жалости она у мужа не просила.
Молчала, но жила. Дрожала, но жила.
 
 
А он мечтал убить ее однажды,
поджечь свой дом, и прах его стряхнуть,
и не сгореть в огне, не умереть от жажды,
и за любовью новой в дальний путь рвануть.
 
 
Он не убил жену. Мечта – еще не дело.
И на пути к мечте есть множество препон.
Усталость, например, что к ночи им владела,
когда в свою постель спать отправлялся он.
 
 
Но годы шли и шли. Взрослели дети дружно,
а дряхлый старикан, что звался их отцом,
сидел у очага с немым пустым лицом,
забытый Господом и никому не нужный.
 

Виллем Элсхот (1882–1960)

Сожаление

Анн Марнис Гайзен

 
Что я так нелепо жил,
что безумства я творил,
что ее не замечал —
словно камень там стоял,
 
 
что умел я только брать,
не умея отдавать,
что я пользовался всем,
что не брезговал ничем,
 
 
что не смог я ей служить,
что не смог ее любить,
горько мне. Ее не стало,
а меня тоска достала.
 
 
Я так много лет грешил,
что все шансы упустил.
Даже если гроб открыть,
мне ее не воротить.
 
 
Пусть священники кадят,
кущи райские сулят,
я не верю им, увы.
Мы мертвы, когда мертвы.
 
 
И кого мне обвинять?
И кого на помощь звать?
Проклинаю и молю,
но лишь эхо я ловлю.
 
 
Может, тем, кто помоложе,
мудрый мой совет поможет:
каждым часом дорожи,
мать люби и ей служи.
 

ван Схаген (1891–1985)

Мудрость глупцов

Кто обладает правильным знанием того,

что все вытекает из Божественной необходимости

и совершается по вечным законам и правилам природы,

тот, конечно, не найдет ничего, достойного ненависти,

осмеяния или презрения, и не будет никому сострадать…

Спиноза

 
Нет ничего, что не от Бога,
поэтому я ничего не исключаю
и не называю имен
 
 
я не претендую на благородство и красоту
не требую справедливости
не удивляюсь злобе и уродству
равнодушен к добру и добродетели
 
 
этот дождь идет над лесами и над морями
и над тихими полями
над длинными проселочными дорогами
и над цинковыми кухонными полками
 
 
дождь заливает грязные канавы в центре города
и палатки ополченцев
и городские тротуары, где валяются мокрые газеты,
луковичная шелуха и потухшие спички
 
 
узник в тюремной камере слушает дождь
мать пережидает дождь, стоя у окна с малышом на руках
официант, глядя на дождь, забывает о заказанном кофе
политик мечется по кабинету, обдумывая речь,
но останавливается, услышав шум дождя
 
 
проливной дождь идет над кораблями в портах
над вокзалами и постоялыми дворами
над фабриками в пригородах
мокнут под дождем старая кляча, телега с углем
и работник, который чинит дорогу
 
 
дождь мягко шуршит по траве на обочинах
стучит по доскам навеса для велосипедов
капает на теплое личико девочки-школьницы
течет по изможденному лицу влюбленного старика
и по испитым физиономиям шофера
и журналиста с его авторучкой
 
 
дождь хлещет по красным черепичным крышам
по беседкам и палисадникам, по переулкам и дворам
по зеленым каналам старого города
по опустевшим деловым кварталам и стройкам
по трамвайным депо и фургону булочника
 
 
дождь барабанит по крышам отелей с плюшевыми номерами
заливает мусорные ямы на холодном пляже,
где так и не состоялся летний сезон,
и все вещи обретают мрачное сонное старое звучание
так идет дождь
 
 
поэтому я не называю имен
просто ухожу и существую
 

Ханс Кёйлс (1882–1968)

«Я одинок, и я растерян…»

 
Я одинок, и я растерян,
Холодным светом окружен.
В душе ни ангела, ни зверя,
Как будто сердца я лишен.
 
 
То, что ночами – боль потери,
Поутру – только страшный сон.
Я одинок, и я растерян,
Холодным светом окружен.
 
 
В душе ни гнева, ни отчаянья.
Заполнить жизнь ничем не смог.
И днем, и долгими ночами
Кручу-верчу себя как камень.
Растерян я и одинок.
 

Гертен Госсарт (1884–1958)

Мать

 
Сказал он: «Прощай!»
И вышел из залы.
Они расстались нехорошо.
Она его не проклинала,
Но плакала много, когда он ушел.
 
 
Она его не проклинала.
Но челядь в зале собрала
И слугам, слезы сдержав, приказала:
Оставьте залу, как была:
Светильники здесь никогда не гасите,
Скамьи, как стояли, пусть так и стоят.
Ворота откройте, мост опустите.
Когда-нибудь он вернется назад.
 
 
Годы прошли чередой монотонной.
Но вот однажды у старых ворот
Упал на колени прокаженный.
«Твой сын вернулся», – сказал нищеброд.
Она в нем блудного сына признала
И в дом прокаженного увела,
Она не заплакала, не зарыдала,
Для счастья такого слез не нашла.
 

Ян ван Нейлен (1884–1964)

Инструкция для пассажиров

 
Берите чемодан со снами в дальний путь,
тогда в любой дыре вы сможете соснуть.
 
 
Садитесь у окна, где дышится легко.
Вы – пассажир. В купе не знает вас никто.
 
 
Окиньте все вокруг наивным взглядом детским,
небрежным, голубым, мечтательным и дерзким.
 
 
Заметив на полях зеленый цвет весенний,
не сомневайтесь в том, что лишь для вас цветенье.
 
 
Когда попутчик ваш бранится нецензурно,
не спорьте с ним, ведь он воспитан очень дурно.
 
 
Здоровайтесь всегда с начальником вокзала.
Не тронется состав, коль он не даст сигнала.
 
 
А если поезд вдруг застрянет по дороге,
грозя потерей средств и удовольствий многих,
 
 
откройте чемодан, достаньте все запасы
и насладитесь сном, не потеряв ни часа.
 
 
А если поезд ваш окажется у цели
в дыре, куда попасть вы вовсе не хотели,
 
 
считайте, что судьбой преподан вам урок.
Деньгами и умом впредь запасайтесь впрок.
 
 
И больше никогда не верьте одержимо,
что сломанный вагон везет вас в сердце Рима.
 

Пьер Кемп (1886–1967)

Извинение

 
Я здесь не от беды, не от тоски,
я просто мимо шел своей дорогой,
но так деревья эти высоки,
а под деревьями цветов так много,
что я стою и думаю: Ну да,
я в самом деле шел как раз сюда.
 

Я.К. Блум (1887–1966)

Дапперстраат

 
Природа угнетает нас порой.
А здешняя природа – что? Что это?
Ну, рощица величиной с газету
И пара деревенек под горой.
 
 
Уеду в город, далеко-далёко,
Там серым камнем скована река,
Там мчатся по-другому облака,
Когда их видишь из высоких окон.
 
 
Все – много, если многого не ждем.
Жизнь прячет чудеса свои, как клад,
А мы откроем их, когда найдем.
 
 
Так думал я, шагая под дождем
Однажды утром много лет назад,
Счастливый дурачок на Дапперстраат.
 

Я. К. Блум (1887–1966)

Одиночество

 
Открыть окно и осень в дом впустить:
Несказанное, вечное, былое.
Единственное, что еще со мною,
Вся та же жажда – до конца любить.
 
 
Пусть не успел постичь я жизни суть,
Но не ропщу на мир несовершенный.
Ведь испокон веков во всей вселенной
Миллиарды проходили тот же путь.
 
 
Как неуемна юность, как смела,
Как жаждал я навеки быть с тобой,
И одиночество мне виделось как мука.
 
 
Но все прошло, поскольку жизнь прошла.
Дарует одиночество покой.
Могло быть хуже. Вот какая штука.
 

П. Н. ван Эйк (1887–1966)

Садовник и смерть

 
Однажды утром в дом садовник мой вбежал.
От страха побелев, всем телом он дрожал.
 
 
– Хозяин, помоги! Я розы обрезал,
Но оглянулся вдруг, а Смерть глядит в глаза.
 
 
Я бросился бежать, бежать, что было сил.
Смерть руку подняла, и палец мне грозил.
 
 
Хозяин, помоги! Дай доброго коня,
И к ночи в Исфаган доставит он меня.
 
 
Он ускакал стремглав. А в полдень я скучал
Под кедрами в саду. И Смерть я повстречал.
 
 
– О Смерть, – я вопросил, – скажи мне, почему
Грозила пальцем ты клеврету моему?
 
 
И, улыбнувшись, Смерть ответила мне так:
– Не угрожала я. Другой был подан знак.
 
 
Слуга твой поутру трудился что есть сил
И к ночи в Исфаган явиться не спешил.
 
 
И если б продолжал он розы обрезать,
То в Исфаган ко мне он мог бы опоздать.
 

П. Н. Ван Эйк (1887–1954)

Кесарь

 
Он едет на коне. Его броня блистает,
Высок и молчалив, в мечтанья погружен,
Дрожащую толпу он презирает.
Ее капризы ненавидит он.
 
 
У бедняка подлец поддержки ищет:
– Гляди, вот смерть твоя гарцует на коне!
Твой кесарь так богат, а ты босой и нищий,
Не верь ему, дурак. Верь только мне.
 
 
Стыд, как и слава, мудрых умудряет.
Что ждет того, кто так бесстыдно лжет?
Неуязвимый кесарь процветает.
А враг его в безвестности сгниет.
 

Адриан Роланд Холст (1888–1976)

Любовь странника

 
О, будем нежными, дитя. Скажи мне да.
Ведь несть числа под звездами влюбленным,
на вечный ветер странствий обреченным.
Разлук не избежать им никогда.
 
 
О, будем нежными, не станем говорить
упрямых слов любви. О них разбились
сердца столь многих, кто вотще стремились,
летя по ветру, ветер усмирить.
 
 
Мы только – шорох волн, прибоя шум.
Волна накатит и отхлынет вспять.
Все зыбко. И не в силах бедный ум
постичь то, что лишь ветер может знать.
 
 
И раз уж одиноки мы вдвоем,
давай, смиренное молчанье сохраняя,
друг перед другом головы склоняя,
в объятья сна последнего войдем.
 
 
Что знает ветер, знать нам не дано.
Любви мгновенья быстро пролетят.
И раз уж нам расстаться суждено,
друг с другом будем нежными, дитя.
 

Ян Гресхоф (1888–1971)

Объяснение в любви

 
Три гражданина в темных одеяньях!
Я восхищаюсь вами каждый день,
Когда идете вы в одно из зданий,
Пересекая площадь Велперплейн.
Священник, доктор и нотариус!
Я бедный клерк, поэт, за вас боюсь.
 
 
Ваш черный цвет мне говорит так много
О справедливости и чувстве долга.
А ваши благородные морщины
Вам так к лицу, достойные мужчины!
Священник, доктор и нотариус!
Я вас люблю, но я за вас боюсь.
 
 
Вы мудростью земною овладели,
Вы округлились, сильно пополнели,
Вы так здоровы, опытны, бесстрастны,
Что и сама любовь вам неопасна.
Священник, доктор и нотариус!
Я так люблю вас, что за вас боюсь.
 
 
Сейчас вы к парикмахеру идете,
Побрившись, вы направитесь в пивную,
Где кружек пять, нет, шесть, обычно пьете
За здравие и за страну родную.
Священник, доктор и нотариус
Я вас люблю, но за себя боюсь.
 
 
Сияет солнце в этот зимний день
На площади овальной Велперплейн.
Живые монументы, будьте бдительны.
Влюбленные поэты так решительны…
Священник, доктор и нотариус!
Я вас люблю. Но вдруг и я сорвусь?
 

Й. В. Ф. Верумей Бунинг (1891–1958)

Баллада о крестьянине

 
На Голгофе-горе три стояли креста,
А крестьянин землю пахал.
Распинали Христа, распинали Христа,
А крестьянин землю пахал.
И когда до конца он поле вспахал,
Крестьянин свой плуг опустил.
Он рядом с конем на колени встал,
И спросили его, где он был.
 
 
Другие блуждали в красивых мечтах,
А крестьянин землю пахал.
И города рассыпались в прах,
А крестьянин землю пахал.
Каждой весной зеленели поля,
И звезды светили всегда,
И слышала Весть Благую земля,
Ее веси и города.
 
 
Пришел из-за Альп Наполеон
И много побед одержал
И бесславно погиб. А крестьянин? Он
По-прежнему землю пахал.
У крестьянина двор спалили в войну.
Он все, что имел, потерял:
Скот увели, убили жену,
Но крестьянин землю пахал.
 
 
Песню жаворонок распевал,
Ту, что пел он каждой весной.
Этой песне народ давно не внимал,
Народ был занят войной.
Крестьянину слушать мир недосуг,
Он плуг свой крепко держал.
Не опуская натруженных рук,
Крестьянин землю пахал.
 
 
Заснул крестьянин в траве под луной,
И сон ему снился странный:
Будто настал день выходной
По слову святого Иоанна.
И слева дурные люди прошли
И добрые люди справа.
Но имя его не произнесли,
Отдыхать не имел он права.
 
 
И только когда средь бела дня
Он свет неземной увидал,
Вытер он пот и распряг коня,
Ведь он на небо попал.
 
 
Он рядом с конем на колени упал,
Внимая Божьему слову.
И приговор над ними звучал
Все громче, снова и снова.
И слышал его на земле народ
На море и под небесами:
«Пока крестьянин за плугом идет,
Мир да пребудет с вами!»
 

Рихард Минне (1891–1965)

Дни тучные и дни тощие

 
Мир тысячами уст в свою дуду дудит.
Печален этот шум. Себя я в нем не слышу.
Быть может, твой призыв наш мир преобразит
И сделает людей мудрей, достойней, выше,
И к торжеству добра мир шаг свой устремит.
 
 
Так ведь и я мечтал сложить Вселенной гимн.
Я Альпы повидал и Фландрии просторы.
Прочел я много книг. Любил и был любим,
Во многих шествиях бывал тамбурмажором,
И в поисках своих я был неутомим.
 
 
В итоге мне одно осталось утешенье —
Свою же песнь играть на тихом берегу,
Не вечность воспевать, но краткое мгновенье,
Когда я радость жизни испытать могу.
Хоть день еще прожить – уже везенье.
 

М. Нейхоф (1894–1953)

Adieu

 
Я скрипку взял, я проскользнул к окну.
По саду крался, раздвигая ветки.
Волос благоуханную копну
В последний раз поцеловал я, детка.
 
 
А ты досматривай свой сладкий сон,
Что не грозит нам горечь расставанья.
Как часто нам обоим снился он,
Как искренне звучали обещанья…
 
 
Ну, вот и спи, как в сказке, сотню лет,
Мечтай во сне, что ты со мной гуляешь,
Меня в гостиницы сопровождаешь,
Со мной танцуешь и идешь в буфет.
 
 
Быть может, чудо свыше совершится:
Скрипач в блондина-принца превратится,
Чей нежный поцелуй тебя разбудит,
И наше счастье вечно длиться будет.
 

М. Нейхоф (1894–1953)

Дитя и я

 
– Больше рыбачить не буду,
Здесь не развеешь хандру!
Я в тине заросшего пруда
Рукой проделал дыру.
 
 
С черного дна пробился
Луч света и лег на пруду.
Я в странном сне очутился,
И снился мне мальчик в саду.
 
 
Он стоял у стола и уверенно
На доске что-то мелом писал.
Я читал эту запись растерянно
И свои слова узнавал.
 
 
Не спеша и без колебания
Мальчик жизнь мою начертал.
В ней исполнились все желания,
Все, о чем я втайне мечтал.
 
 
Но стоило мне кивнуть
Ребенку в знак одобрения,
Как исчезло мое видение.
И в глазах зарябило чуть-чуть.
 

Пол ван Остайен (1896–1928)

Протяжная мелодия

Гастону Бурссенсу

 
Вон под луной, под луной скользит извиваясь река
Вон над рекой над рекой скользит утомленно луна
Вон под луной по реке скользит к океану челнок
 
 
Мимо топких болот
Мимо зарослей тростника
Скользит к океану челнок
Под устало плывущей луной
Втроем к океану плывут луна челнок человек
 
 
Но почему вдруг вдвоем по реке к океану скользят
луна и тот человек?
 

Пол ван Остайен (1896–1928)

Песня альпийских стрелков⁶

Э. дю Перрону

 
Господин идущий вниз по улице
господин идущий вверх по улице
двое господ идущих вверх и вниз по улице
в том смысле что один вниз
а другой вверх
прямо перед магазином Хиндерикса и Виндерикса
прямо перед магазином знаменитых шляпников
Хиндерикса и Виндерикса,
встречаются друг с другом
один господин снимает свой цилиндр правой рукой
другой господин снимает свой цилиндр левой рукой
после чего тот и другой
оба господина
правый и левый идущие вверх и вниз
правый вниз
левый вверх
каждый со своим цилиндром своим личным цилиндром
своим гребаным личным цилиндром
минуя друг друга
прямо перед дверью магазина
Хиндерикса и Виндерикса знаменитых шляпников
эти двое господ
правый и левый
идущий вниз
и идущий вверх
минуя друг друга снова надевают цилиндры
поймите меня правильно
каждый свой собственный цилиндр на свою голову
и продолжают движение
это их право
право двух этих господ
 

Й. Слауэрхоф (1898–1936)

Бездомный

 
В стихах приют я обретаю свой,
Другого крова не нашел нигде я,
И к очагу я тяги не имею,
И снес палатку ветер грозовой.
 
 
Живу в стихах, стихи мне – дом родной.
Я знаю, что в глуши и захолустье,
В степи, в лесу, и летом, и зимой
Найду его и не поддамся грусти.
 
 
Но жизнь идет. И день такой настанет,
Когда мне вдруг изменит вдохновенье,
И нужных слов не хватит. И уменье
Построить стих, как дом, меня оставит.
Тогда земля решит вопрос квартирный,
И я в гробу найду приют свой мирный.
 

Слауэрхоф (1898–1936)

Мой некролог

 
Все сожжены мосты.
Друзья ушли в кусты.
Токсичен слишком я,
им стало не до смеха.
Смеюсь я во весь рот, хотя душа – урод,
а тело на три четверти калека.
 
 
Не думал о себе,
всю жизнь провел в борьбе,
терпел невзгоды,
за добро сражаясь.
Над злом я хохотал, но битву проиграл.
Теперь не изменить себе стараюсь.
 
 
Под снегом, подо льдом
моей души излом.
Отмечен трупами
рейд на Париж дурацкий.
Там брезжил мне рассвет, но ничего там нет:
там, словно в Заполярье, холод адский.
 
 
Пощады не прошу.
Ведь я не отпишу
наследникам
ни денег, ни владений.
Я все, чего достиг, в один утратил миг.
Умру со смехом и без сожалений.
 
 
Мой жизненный итог —
всего-то пара строк,
желательно
их опубликовать.
Мой краткий некролог, по-моему, неплох.
Осталось отослать его в печать.
 
 
«Хотел творить добро
и причинял вам зло,
и пал в борьбе.
Был слишком нетерпимым.
Он проиграл, увы, ему не повезло.
Но прожил жизнь, хоть жизнь невыносима».
 

К. Вестдейк (1898–1971)

Последняя секунда

для Аанс

 
Я все учусь искусству умирать:
На спрятанные в памяти мгновенья,
Моменты истины, моменты озаренья
Без гнева и пристрастья взирать.
 
 
Здесь был наш дом. Вот здесь мы с ней гуляли.
С двумя собаками она меня ждала.
Коричневый здесь галстук сорвала
В лесу еловом, где грибы мы собирали.
 
 
Потом уж без меня она сюда ходила,
Могла по этой лишь тропе шагать.
Тот, кто умеет ждать, имеет силы
От одиночества не убегать.
 
 
Но что смертельно, что всего больнее —
Секунда та, что длится без конца.
Она срывает галстук с шеи,
Но рядом с ней два этих пса.
 

Х. Марсман (1899–1940)

Воспоминание о Голландии

 
Широкие реки
Голландии милой
по плоским равнинам
неспешно текут,
ряды тополей
как стражи в плюмажах
их берега сотни лет берегут;
в бескрайних просторах
тонут деревья
ровные линии
крестьянских домов,
купы деревьев,
церквей колокольни,
башни ратуш,
ограды дворов;
там воздух ленив
и медленно солнце
плавится в пестрых
закатных дымах,
и голос воды,
ее ропот извечный
трепет и страх
рождает в домах.
 

Эдгар дю Перрон (1899–1940)

Р.Р.С.⁷

 
Прощай, Клари. Не говорю: Удачи!
Себя задорого ты продала.
Тебе смешно? Пусть так. И я не плачу.
И у меня свои заботы и дела.
 
 
Твой дом был мал. Теперь живешь в палаццо.
Хозяин твой купается в деньгах.
Ему обязана ты славой и богатством.
Твоя душа мала. Увы и ах.
 
 
Ты хороша собой, и сложена на диво.
Родишь ему хоть дюжину детей.
Боль сердца ты уймешь, чтоб жить красиво,
Преуспевать в глазах других людей.
 
 
Прощай, Клари, прелестное созданье.
Я даже не приснюсь тебе во сне.
Ты снилась мне до нашего свиданья.
Но ты есть ты. И ты противна мне.
 

Ян Энгельман (1900–1972)

Вера Янокопулос⁸

Кантилена

 
Амброзия, струя вина
твой лик холодная луна
а яблонь цвет так розов
 
 
и звук стиха меня зовет
как сладкий теплый детский рот
морской волны иль розы
 
 
о муза утренней зари
любовь и рифму подари
в них божество таится
 
 
сирени ветвь фиалка мох
элизиум… Безумья вздох
тысячелетья длится
 

Ида Герхардт (1905–1997)

Ида Герхардт

Спутник

 
Я проснулась, я очнулась
от тяжелого похмелья
в час, когда позвал в дорогу
танец нитей телеграфных.
В неурочный час полночный
ухожу без сожалений,
ухожу в свою свободу
без маршрута и без плана.
У меня в кармане компас.
Мы с ним подружились в детстве.
Я нашла его в Аркеле⁹
как-то утром в подворотне,
где лежал он одиноко,
бесполезный и бесхозный.
Он служил мне утешеньем
и сейчас меня спасает.
Я зову его Бореем.
Он ни разу не ошибся.
Если я во тьме плутала,
если я на юг спешила,
неподкупно, беспощадно
он указывал на север.
Наконец-то – совпаденье,
наконец-то мы едины,
мы вдвоем дорогу ищем,
полагаясь друг на друга.
 

М. Васалис (1909–1998)

ВРЕМЯ

 
Мне снилось, что я медленней живу,
чем самый старый камень допотопный.
Все, что так неподвижно наяву,
во сне вдруг треснуло, рванулось, лопнуло.
Деревья вырывались из земли
со стонами и хрипом страшной муки,
и вызывали ужас эти звуки.
А море била дрожь. И волны шли,
вздымаясь и разглаживаясь вмиг,
как будто двигался большой кадык.
И время прочь неслось и исчезало,
и радуга на небесах мерцала,
и днем, и ночью языки огня
змеились вверх и гасли вкруг меня.
В немой жестикуляции стихий
читалась тяга их к преображенью,
отчаянье жестокого сраженья
и красноречье неуемных сил.
Как можно было столь незрячей быть?
Все видеть – и не знать? Не понимать?
И можно ли забыть?
 

Ян Камперт (1902–1943)

Ян Камперт

Песнь восемнадцати мертвых

 
Три метра камера длиной
Два метра в ширину,
Но все же больше ямы той
Куда я попаду.
Для тех, кто оказался тут,
Навеки свет погас.
Все восемнадцать казни ждут
Пришел наш смертный час.
 
 
Врагу досталась на позор
Голландия моя.
Ни сна, ни отдыха с тех пор
Не знал, не ведал я.
В такое время что я мог?
Жену поцеловать,
Из дома выйти за порог
И бой с врагом начать.
 
 
Я знал, неравным будет бой,
Но страха я не знал.
Я чтоб вернуть душе покой,
В смертельный бой вступал.
Моя свободная страна
Попала в плен к врагу.
Пока не спасена она,
Дышать я не смогу.
 
 
Клятвопреступник, наглый вор,
Унизил мой народ.
Нам немец вынес приговор.
Он нашу землю жжет,
Он наши земли разорил,
Разграбил города.
Голландия такой позор
Не стерпит никогда.
 
 
Зовет нас родину предать
Берлинский Крысолов,
Но он напрасно будет ждать.
Я утром буду мертв.
И больше не увижу я
Любимую мою,
И больше с ней не пересплю,
И хлеб не преломлю.
 
 
А вы, кто этот стих прочтет,
Кто думает, как я,
Кто жизнь отдаст за свой народ
И так же смерти ждет,
Скажите близким и родным,
Товарищи, друзья,
Что ночь пройдет, мы победим
Рассеется гроза.
 
 
Уже светает за окном.
Господь, пришел наш час.
Позволь же умереть легко
Каждому из нас.
Пусть как мужчина я уйду,
Дай сил мне, Боже мой,
Когда я на помост взойду
И встану под петлей.
 

Хан Г. Хукстра (1906–1988)

Кедр

 
– Высокий кедр я посадил в саду.
Ты можешь посмотреть, но ты не хочешь.
Ты усмехаешься и нос воротишь:
– В пустом дворе, ну что я там найду?
Очистки, уголь? А вокруг одна
Лишь плесенью покрытая стена…
– Нет, – говорю, – и голос мой дрожит.
Зеленый стройный кедр в моем саду стоит.
 
 
Он так хорош на солнечном свету,
высок и строен, и неуязвим,
бег времени не властвует над ним,
из мира этот сон неустраним.
Высокий кедр я посадил в саду.
 

Х. М. Ван Рандвейк (1909–1966)

Тюремный сон
[фрагмент]

 
В тюрьме еще ночь, никак не усну,
шагами камеру измеряю:
три шага в длину, два в ширину
рассвета жду и часы считаю;
снится подельникам сладкий сон,
черно за окном, воняет параша…
О Господи, пусть исполнится он,
ведь Вы всемогущи, на все воля Ваша.
На Ваших глазах мир не однажды
тонул в грязи, крови и золе,
простите нам мятежную жажду
царство Божье создать на земле,
простите дерзкие наши мечтанья,
высокомерный неистовый бред.
Свобода, равенство, братанье,
А любви все нет… все нет… все нет…
 

Эд Хорник (1910–1970)

«Иметь и быть мы в школе проходили…»

 
Иметь и быть мы в школе проходили,
спрягали их в трех временах.
И эти два глагола нам открыли:
есть жизнь реальная – и жизнь в мечтах.
 
 
Иметь – ничто. Война, власть и богатство,
служенье идолам, тщеславье, суета.
Быть – значит над вещами возвышаться
и познавать, в чем смысл и красота.
 
 
Иметь – завидовать и ревновать
алкать и жаждать, по привычке лгать,
по долгу службы лицемерить.
 
 
Быть – слушать, слышать, сострадать,
по-детски мир воспринимать,
смотреть на звезды и обманам верить.
 

Анни M. Г. Шмидт (1911–1995)

Лучше буду грубым

 
Не буду больше никогда
всем руки пожимать,
«Да-да, мадам, да, сударь, да…», —
как попка, повторять.
Все это чушь и ерунда!
Хочу столбом стоять
и всем назло молчать.
 
 
Овсянку не хочу любить
и утром чистить зубы,
и не хочу хорошим быть,
уж лучше буду грубым.
Хочу куда хочу бежать,
и по перилам вниз съезжать,
в крушенье корабля играть
и в паруса плевать!
 
 
По лужам шлепать я хочу,
и в новой куртке мокнуть.
А если двойку получу,
не ахну и не охну,
а покажу язык друзьям,
(хотя показывать нельзя)
и снова, и опять!
Все время «Нет!» хочу орать,
в ботинках грязных залезать
и на тахту, и на кровать,
хочу с молочником удрать,
его лошадок целовать.
А кто меня обидит,
еще не то увидит!
 

Адриан Морриен (1912–2002)

Прощание

 
О, как ты осторожна, дорогая.
Ты просто заглянула в магазин,
Здесь за углом. Ну да, я понимаю.
Боишься. Что ж. Уеду я один.
 
 
Ах, не готова ты? Не тот наряд?
Но в поцелуе – свет. Во взгляде – рай.
Спокойны руки, ноги не дрожат.
Не будь так осторожна, выбирай.
 
 
Ведь там за магазином, за углом
Огромный мир и жизнь другая.
Не миг, а море времени. Плывем?
Ты слишком осторожна, дорогая.
 

Адриан Морриен (1912–2002)

Бессонница

Где-то на звезде далекой

 
жить должны такие люди,
что о нас мечтают страстно,
о земле, подобной нашей,
о горах, морях и реках,
об ошибках, побрякушках,
о церквях и рук дрожанье.
 
 
Где-то должен быть мужчина,
для которого мир тесен,
он блуждает одиноко
по дорогам, полным света,
в мыслях женщины желанной
на планете неизвестной,
где в крови не тонут звери.
 
 
Где-то в тишине рассвета
женщина в стекло глядится,
о несбыточном тоскуя,
о весне, что вечно длится,
о глазастом мальчугане
и о молниях небесных,
что цветы на землю сыплют.
 
 
Где-то должен быть мальчишка,
Он протянет руку к звездам
и найдет средь них такую,
где хозяйничают дети,
и полно цветных картинок,
и взлетают в небо змеи,
и не ставят в школе двоек.
 
 
Где-то лошадь на равнине
сонно прядает ушами,
снится ей, что хлыст ласкает,
снятся крылья на подковах,
вольный ветер и свобода.
Где-то дереву приснилось,
что оно заговорило.
 

Ян Ханло (1912–1969)

«Ты у меня такая…»

 
Ты у меня такая
ночную свежесть
лилий или роз
кораллы белые и жемчуга
что робко прячутся в глубинах моря
но светятся, когда гляжу на них,
вот что ты мне напоминаешь
ты такая
 
 
на молоко
на глину
на скалу
на красноватый камень
на фарфор
похожа ты
ты у меня такая
 
 
на драгоценный антиквариат
на ходики
на свечку восковую
на книжку старых сказок
на улыбку,
скользнувшую застенчиво и строго
и щедро отпустившую грехи,
 
 
похожа ты
ты у мня такая
 

Годфрид Боманс (1913–1971)

Хандра

Перевод с немецкого

из Фридриха Торберга

 
Сажусь к окну, сижу в сторонке,
моей тоски не описать.
Вон две играют собачонки.
Ах, я хотел бы ими стать.
 

Бертус Афьес (1914–1993)

Последнее письмо

 
Казалось, звон заполнил всю планету,
а на своей шинели спал солдат.
Во сне он видел мир: свой дом и сад
и что часы смешно пробили где-то.
 
 
Упала птица в теплую траву,
но никакая то была не птица.
Трава вдруг стала алой – наяву.
Ведь мертвым больше ничего не снится.
 
 
Лил дождь, и ветер выл. Потом вдали
за горизонтом, на краю земли
вступили пушки – благодушно – хором.
 
 
Лежал солдат и рядом с ним – письмо,
которое закончить он не смог:
«Любимая, война еще не скоро…»
 

Лео Вроман (1915–2014)

Моей читательнице

 
Прошу Вас взглядом этих букв коснуться.
И с теплых губ ни слова не сорвется,
от жарких рук бумага не порвется.
Что я могу? До Вас не дотянуться.
 
 
Чем я могу утешить Вас? Слезами?
Коснитесь же бумаги, словно кожи,
шрифта чужого сдвиньте тяжкий камень,
прочтите слово – и оно поможет.
 
 
Хоть мной написано немало строк,
но я для многих чужаком остался;
я им напрасно что-то дать пытался,
вот разве что любил их, сколько мог.
 
 
И каждый раз любовь вручала мне
чернила и перо. Ах, милый друг,
порой в мечтах являлись, в тихом сне,
слова, что Вы сейчас прочтете вслух.
 
 
Увы, нельзя забраться под листок
и сквозь бумагу заглянуть в глаза,
скользящие по буквам этих строк.
Ваш аромат вдохнуть, увы, нельзя.
 
 
Напрасно слов моих не пробуждайте.
скрыть наготы своей они не в силах.
И взглядом в глубину не проникайте,
раз Вас любовь об этом не просила.
 
 
А если я печаль не утолю,
пусть преданность моя Вас не стесняет,
ведь поцелуй мой Вам не угрожает.
Я Вас люблю.
 

К. Буддинх (1918–1985)

Лови день¹⁰

 
После завтрака за чаепитием
Произошло вот какое событие:
Банку паштета фирмы «Мирмат»
(У этой банки отличный формат)
Закрыл я крышкой от банки «Хайнца».
(Так всем известный томат называется).
Потом открытую банку томата
Стал я завинчивать крышкой «Мирмата»
И был обрадован сверх всякой меры:
Крышка «Хайнца» – того же размера!
 

А. Марья (1917–1964)

Супружество

 
Я тебе все отдала:
зарплату, стихи многих лет,
ребенка тебе родила.
Взгляни, готов ли обед?
 

Берт Схирбек (1918–1996)

«Я думаю…»

 
я думаю
когда идет дождь
только бы она не промокла
 
 
а когда поднимается ветер
только бы она не простыла
 
 
а ещё я думаю
сколько ни думай
это не поможет
 
 
ведь ты больше никогда
не промокнешь, не простынешь
 
 
и никогда уже не пойдет дождь
не поднимется ветер
для тебя
 

Нел Бенсхоп (1918–2005)

Нел Бенсхоп

Памяти друга

Ис. 40:31¹¹

 
Покойся с миром. Кончено сраженье.
Ты храбро бился. Сделал все, что мог.
Твои страданья и твое терпенье —
Кто их понять сумеет? Только Бог.
Покойся с миром. Кончена работа.
Ты с Божьей помощью исполнил трудный долг.
Но цель достигнута. Теперь – Его забота.
И точку в этом деле ставит Бог.
Но как понять, зачем тебя не стало?
Орлиный сердца стук зачем умолк?
 
 
Чтоб не сложили крылья мы устало
и путь прошли, что указал нам Бог.
 

Виллем ван дер Графт (1920–2010)

Я что-то писал

 
Я что-то писал, но меня разморило.
Я что-то писал, но забылся сном.
Странное пенье меня разбудило:
Тихо мычали слова за окном.
 
 
Кто их загнал туда, не представляю.
Голод ли, ветер ли, дождь – все равно.
Они топтались внизу, ожидая,
что я поставлю на них тавро.
 
 
Целое стадо внизу толпилось.
Пришлoсь наверх его поднимать.
Мне никогда еще не доводилось
слова как гостей в полусне принимать.
 
 
Но рано утром, когда за окнами
птицы смеялись, славя рассвет,
и встало солнце, сухое, высокое,
они исчезли, пропал и след.
 

Бергман (1921–2009)

Путевые заметки

 
Здесь все прекрасно, милый друг:
коровы стельные вокруг,
 
 
вперед несется поезд лихо,
у водопада – сторожиха,
 
 
дома дворы сады пейзажи —
все на открытках есть в продаже;
 
 
здесь все ступают не спеша
и не отступят ни на шаг;
 
 
здесь говорят: Народ наш мал
но стоит всяческих похвал.
 
 
Господь, выстругивая нас,
брал древесину первый класс.
 
 
И я во все глаза смотрю:
похоже, я и впрямь в раю —
 
 
все безупречно до предела.
Мне это как-то надоело.
 

Альфред Коссманн (1922–1998)

Два стишка

1

 
Трудолюбивый муравей
В пример поставлен Богом был.
Другой пример еще важней:
Бог муравьеда сотворил.
 

2

 
Ударил дочку сгоряча.
Так просто, не за дело.
Она сказала, хохоча:
Вот то, что я хотела!
 
 
Я уксусом цветы полил
Я их горчицей смазал.
Они мгновенно расцвели
И ожили все сразу…
 
 
Я взял столовый острый нож
Проткнул глаза портрета.
А он вскричал: Как мир хорош
Без солнечного света!
 
 
Я проклял мир как звук пустой,
Со злости застрелился.
Но на коленях у святой
Марии очутился.
 

Ханни Михаэлис (1922–2007)

«Пока я жизни смысл искала…»

 
Пока я жизни смысл искала,
картошка в кухне подгорала.
Кто виноват? Я виновата.
Эмансипация чревата.
 

«Полные слез скорлупки…»

 
Полные слез скорлупки,
ненужные и ничтожные,
крохотные, хрупкие
сквозь время несем осторожно.
 
 
Мир проплывает стремительно
в зеркале наших глаз.
Мы были везде решительно,
но нет отчизны у нас.
 
 
Бремя воспоминаний
уносим с собой в темноту,
ни мудрости, ни знаний
не обретя на свету…
 

Геррит Каувенаар (1923–2014)

В какой-то светлый день

 
В какой-то светлый день в юдоли полной тьмы
вдруг заалеет кровь среди травы зеленой
и ради хлеба погибаем мы
в какой-то черный день в юдоли света полной
чтоб яблоко сорвать в путь вышел я
но на пути ждала меня змея
 
 
жизнь хороша но слишком быстротечна
и чтоб продлить ее воюет целый свет
недолгий мир всегда зовется вечным
страдает плоть неуязвим скелет
чтоб смерти избежать в путь вышел я
но человек железный ждал меня
 
 
твой рот жует а свет вдруг угасает
коль хлеба нет ты по миру идешь
ты строишь дом а кто-то дом сжигает
ты в темном мире в темный день живешь
чтоб строить дом я сто прошел дорог
в подвале сидя рисовал чертог
 
 
учительница на доске писала
любите родину и бойтесь Бога
а за окном девчонка так плясала
как будто притяженья нет земного
я вышел в путь чтобы найти свой путь
но ужин съеден и стакан мой пуст.
 

Геррит Каувенар (1923–2014)

Хотелось жизнь не зря прожить

 
Хотелось жизнь не зря прожить
седые камни размягчить
и пламя в воду превратить
и дождь из жажды сотворить
 
 
всю жизнь я черствый хлеб жевал
ночами черными не спал
решая вечные вопросы,
зимой мороз меня кусал, а летом – осы
 
 
и белыми не спал ночами,
себя и тень не различая
не отличая слов от дела
и принимая труп за тело
 
 
ответов находил немало
но неизвестность все смывала
а я никак не унимался
я так стремился, так старался
 
 
седые камни размягчить
и пламя в воду превратить
и дождь из жажды сотворить…
 
 
О, дождик. Пью. Хотелось пить.
 

Нел Нурдзай (1923–2003)

Молитва шлюхи

 
Боже милостивый,
сделай так,
чтобы купцы
меньше воняли,
лучше мылись,
пили меньше кофе,
и остави нам долги наши.
Сделай так,
чтобы крестьяне
чистили зубы,
чтобы мясники
накрывали пластиком
коровьи туши
и меньше воняли,
и остави нам долги наши.
Сделай так,
чтобы летом
я поехала в деревню
и пожила там
в доме у реки
совсем одна.
И напоследок:
сделай всех мужиков
импотентами,
кроме одного,
и остави нам долги наши.
 
 
Ведь я так устала,
и у меня неврастения.
 

Люсеберт (1924–1994)

Рыбак в пейзаже Ма Юаня

 
проплывает птиц косяк под облаками
пролетает рыбья стая под волнами
а рыбак сидит – не шелохнется.
 
 
превращались волны в облака
превращась облака в крутые волны
а рыбак сидел – не шелохнулся.
 

Густ Гилс (1924–2002)

Мое измерение

 
Мой дядя самых честных правил
от пьянства помер в цвете лет,
но он в наследство мне оставил
прелюбопытнейший предмет.
 
 
Не помню номер измеренья
(быть может, пять, а, может, шесть),
но я запомнил те мгновенья,
когда сумел в него пролезть.
Я мог торчать внутри часами,
читать, гулять, шутить, скучать
и сталкиваться с чудесами,
каких нельзя здесь повстречать.
Я в нем обрел свое призванье
раскованного эгоиста,
но и обычные желанья
сбывались там почти без риска.
(Мы как-то с дядей-алкоголиком
там пили, как в кафе за столиком).
 
 
Но из моей квартиры старой
пришлось мне выехать однажды,
и затерялся тот подарок,
и умираю я от жажды.
 
 
Назад вернувшись за пропажей,
я не нашел уж ничего:
нет улицы, нет дома даже.
Исчезло все. А ведь в продаже
нет измеренья моего.
 

Ханс Андреус (1926–1977)

Сонет 25

 
Как звать тебя? В воспоминаньях сбои.
Все буквы спутались, и имя расплылось.
Мы были слишком заняты собою,
И друг для друга жизни не нашлось.
 
 
Я вспомнил имена. Скажи, какое
Ты предпочтешь? Дикарка? Непоседа?
Хлеб-до-обеда? Хлеб-после-обеда?
Прощай? Пока? Хотя? И все такое?
 
 
Я вздор несу. Настаивать не смею.
Ведь ты не та совсем, совсем не та.
Ты рядом? Или где-то в эмпиреях?
Влечет тебя, как прежде, высота?
Я не смогу тебе простого счастья дать.
Для нас не будет этот мир сиять.
 

Ханс Андреус (1926–1977)

Жизнь в солнечном свете

 
Я слышу свет свет солнца пиццикато
тепло мне правду говорит в лицо
я снова рухнул спятил сбрендил как-то
я светом окружен я взят в кольцо.
 
 
Я спекся на горячем солнцепеке
я спелся с этим светом сплелся с ним
дурея сладко в солнечном потоке
мы с этим светом кожей говорим.
 
 
Лежу послушно тихо терпеливо
не ведая зачем и почему
я не был никогда таким счастливым.
я знаю все благодаря ему.
 

С. Б. Ваандрагер (1935–1992)

Клише в прошедшем времени

 
Я приходил некстати.
Я путался в словах.
Не знал я, что сказать ей.
И знал, что дело – швах.
 
 
Мне не хватало духа.
Я, как дурак, молчал.
Я ни пера, ни пуха
Сопернику желал.
 
 
Я спекся, сбился с круга.
Я нализался в дым,
Когда ушла подруга
С приятелем моим.
 
 
Теперь от баб спасаюсь,
Судьбу свою кляня.
Теряюсь, заикаюсь
И не танцую я.
 
 
Я так любил красавицу,
Я так ее хотел,
Я так старался нравиться…
И только в лужу сел.
 

Я. В. Урлеманс (1926–2011)

Странно

 
Как странно,
ты снова далёко
в глазах твоих плещется море
в ушах твоих птичий клёкот
безбожной музыке вторит
стоишь здесь словно чужая
и где ты сейчас – не знаю.
 

Ремко Камперт (*1929)

Невероятно

 
Невероятно, но факт:
еще в ранней юности я написал стихи
о серебряной белизне березового ствола.
 
 
А вокруг царило
всеобщее опьянение свободой.
Казалось, вода превратилась в виски.
 
 
Уже тогда было решено и подписано:
Европа станет большим матрасом,
а небо – потолком третьеразрядного отеля.
 
 
И пришлось мне,
робкому юноше,
воспевать чистоту березы
и скромную прелесть ее листвы.
 

Ремко Камперт (*1929)

Ремко Камперт

Поэзия

 
Поэзия – акт подтвержденья
того, что дерзаю я жить.
Поэзия – акт размышленья
о том, как тебя мне любить.
 
 
Поэзия – дело, движенье,
дыхание на земле
при свете дня и во мгле.
Поэзия – это спасенье.
 
 
Поэзии яркий пример
нам подал великий Вольтер:
сто литров ситро проглотил,
чем от оспы себя исцелил.
 
 
Поэзия – как волна.
Поднимется шторм, и она
набежит, разобьется на капли
и снова ударит. Не так ли?
 

«Поэзия не хочет знать старенья…»

 
Поэзия не хочет знать старенья.
Да, смерть, в конечном счете, победит,
но пусть, пока мы пишем, смерть молчит.
Так в темном театре тишина стоит,
когда последнее в нем слово отзвучит.
Смерть – это ощущенье.
 

Рутгер Копланд (1934–2012)

Молодой салат

 
Я ко всему привык. Стручки горошка
пожухли, высохли. Могу понять.
Цветы увяли. А в углу картошка
гниет – и пусть. Нас этим не пронять.
Но в сентябре на грязной мокрой грядке
вдруг молодой салат, ненужный, гадкий,
нелепый, неухоженный…
О, Боже.
 

Виллем М. Роггеман (*1935)

Фата Моргана во Фландрии

 
На землю птицы замертво упали.
И рыба высохла в воде грунтовой.
Деревья вдруг корнями замахали.
Осыпалась листва волной свинцовой.
Ян Рёйсбрук, ты очнулся?
Ян Рёйсбрук усмехнулся.
 
 
Прибой на пляже затаил дыханье.
И горы в черной пустоте повисли.
Цветы утратили благоуханье.
Слова рассыпались, теряя смыслы.
Ну, Брейгель, ты очнулся?
И Брейгель усмехнулся.
 
 
Земля свое вращенье прекратила.
И обрела пределы бесконечность.
Исчез объем, энергия и сила.
Сгустилась тьма и наступила вечность.
Хадевих, ты очнулся?
Хадевих усмехнулся.
 
 
И муравьи застыли на бегу.
И перья выдрали себе павлины.
И синяя трава на берегу
Заснула синим сном среди долины.
Иероним, ты очнулся?
Но Босх лишь усмехнулся.
 
 
И города все превращались в грязь.
И розы кровью истекали алой.
И тишина гремела и рвалась.
Бессонница в свои права вступала.
А я искал тебя глазами, я искал…
В лицо мне било солнце. Я моргал.
 

К. Схипперс (1936–2019)

На пути в Дублин

Филипу Механикусу

 
Из Амстердама в Дублин
летел я в первый раз
и сочинил об этом
взволнованный рассказ.
На Северное море
и берега Британии
смотрел я как на карту
из школьного издания.
Там на воде, пусть криво,
было напечатано:
«Северное море» —
что вполне понятно.
А с городами хуже
дело обстояло:
для их имен на суше
места не хватало,
поэтому названия
лезли в море тоже.
Но море без названий
на карту не похоже.
Быть может, доведется
мне опять лететь.
На этот раз я буду
спокойней вниз смотреть.
Я напишу в отчете,
что в Дублин я слетал,
английский берег видел
и в море не упал.
Замечу, что у неба
был цвет моих носков,
прилив ли был, отлив ли,
сказать я не готов.
Реальность не затронут
эти наблюдения,
поскольку все зависит
от нашей точки зрения.
 

Да

 
Люблю тебя, ты хороша как день
как золотой погожий летний день
не то не то не то
люблю тебя ты хороша как
не то не то
люблю тебя ты
нет
люблю тебя
 

К. Схипперс (1936–2019)

Корова

 
Созданье странное —
корова.
Не понимаю, почему
всегда
ее последним словом
бывает:
«Му!»
 

Нет, нет, Нанетт!

 
Песенку «Чай вдвоем»,¹²
модную перед войной,
очень любил мой отец.
Он был ей обязан мной.
Заслушавшись, он не успел
трамвай номер два догнать.
А в следующем трамвае
ехала моя мать.
 

Виллем Вилминк (1936–2003)

Утешение для тех, кто встречает рождество в одиночестве

 
Не бойся Рождества. Лишь двое суток.
Они настанут, и они пройдут.
Все сорок восемь часиков-минуток
промчатся быстро. Или проползут.
И не терзай себя воспоминаньем,
попробуй быть мудрей на этот раз,
спой песенку, что пелась в детстве раннем,
ведь будет очень тихо в главный час.
О снежных хлопьях спой в ночное время,
когда из желобов хлестнет дождем.
Младенец не остался в Вифлееме.
Голгофа – вот его последний дом.
И вспомнив о застолье и веселье,
не поддавайся приступу тоски.
Животных съели, а тебя не съели.
Прочти главу вторую от Луки.
Спокойно откажись от приглашенья
в знакомый, но чужой, счастливый дом,
где елка не вредит пищеваренью
своим загадочным клеймом.
Не бойся Рождества. Переживем.
 

Виллем Вилминк (1936–2003)

Отец

 
Купил мой отец
во время оно
томик стихов
довольно объемный.
 
 
Всю жизнь он читал его
очень внимательно,
ставя вопросы
и знак восклицательный.
 
 
И вот я листаю
книжку сегодня.
Отца биография
как на ладони.
 
 
В глазах рябит
от этих помет.
Жизни нелепой
яростный след.
 

Ян Бернлеф (1937–2012)

Натюрморт

 
Да, сгнил буфет, источенный червем.
Да, ваза раскололась безвозвратно.
Румяных яблок в доме не найдем —
Все съедены. (Надеюсь, вам понятно?)
Трагедия? Обычные дела.
Старье погибло. Жизнь идет.
Натура мертвая ушла.
Зато написан натюрморт.
 

Эдди ван Влит (1942–2002)

Уход отца

 
Я хочу лишь сказать, что не знаю, как это вышло.
что каждый раз видел все не так ясно,
как выяснялось потом.
 
 
Ворота сада вдруг оказались грязными,
пустые места на стене заполнились, и быстро
испарился запах пены для бритья.
 
 
Лысый дядька, который декламировал Гомера,
и тип, который жрал кукурузу,
и красавчик, привозивший французские духи,
друзья дома по выходным, они тоже собрали чемоданы?
 
 
Я еще много чего написал. В то утро
отец вышел из кухни на улицу
и больше не вернулся.
 

Ж. Деелдер (1944–2019)

Блюз по вторникам

 
Денег нет.
Веры нет.
Драйва нет.
 
 
Нет газет.
Не беда.
Все молчат.
 
 
Хлеба нет.
Ерунда.
Не едят.
 
 
А г…на
до хрена,
говорят.
 

Нелтье Мария Мин (*1944)

«Мать позабыла, как меня зовут…»

 
Мать позабыла, как меня зовут,
а сын, как звать меня, еще не знает,
Как я узнаю, что нашла приют?
 
 
Окликни, подтверди, что я жива.
Пес на цепи, и тот имеет имя,
все говорят с собаками своими.
Найди, найди заветные слова.
 
 
Кто любит, тот зовет. Тот окликает.
 

Геррит Комрей (1944–2012)

Молчаливость

 
Скорей белье в чернилах отстирают,
Скорей сыграют в шахматы с метлой,
Скорее найдут ту розу, что воняет,
Алмаз сменяют на кирпич простой,
 
 
Скорей улиток к скорости приучат,
Одной рукой подкову разогнут,
Скорей козу носки вязать научат,
Скорей в долине на гору взойдут,
 
 
Скорей деревья высадят на шпалах,
Скорей начнут себе в глаза плевать,
Чем я скажу, как ты меня достала,
Как ты меня заставила страдать.
 

Жан Пьер Рави (*1951)

Карусель

 
Сегодня ночью мы опять не спали.
Мы были заняты совсем другим.
Мы снова про любовь друг другу врали
и верили тому, что говорим.
 
 
Но все-таки любили мы, казалось,
какая-то нас связывала нить…
А дальше все по-старому осталось:
мавр сделал дело, может уходить.
 
 
Два работяги во дворе деревья
пилили с умным видом поутру.
Я как пришел, так и ушел, не веря,
но со смертельным привкусом во рту.
 

Серваас Годдейн (1941–2017)

Хокку

 
В районе новостроек
поляна буйно растущей сурепки
и детские голоса.
 
 
На старом кладбище
мальчик-могильщик
выкапывает дождевого червя.
 
 
Маленькая белая чашка,
забытая в моем саду,
наполнилась лунным сиянием.
 
 
Сорванный ветром листок.
Я хочу смести его с дороги,
а он кружится и кружится.
 
 
Вокруг заросшего пруда
пляшут комары. И я пляшу,
чтобы спастись от них.
 
 
Короткое свидание наедине.
Потом журавль взмывает в небо,
чтобы вписаться в стаю.
 
 
Солнце уже заходит.
Позолоченный лист старого каштана
еще сохраняет немного света.
 
 
Я очень осторожно
вступаю в Новый год —
того и гляди, поскользнусь.
 
 
Хрупкая ракушка на берегу.
Хочу сполоснуть красавицу в море,
а море ее уносит.
 
 
Влажная осенняя гроздь
пахнет старым вином. Я пьян
и цепляюсь за друзей.
 
 
На закате дня
седой лунь приникает к коре
сладкого каштана.
 
 
Новогоднее утро.
Ветер смел весь вчерашний мусор
в одну огромную кучу.
 

Амстердамские сочинители хокку

Оса в вине

JH

 
Слышу всплеск —
оглядываюсь и не вижу ничего
только рябь на воде
 

EB

 
На мой зонт
с мягким шорохом ложится снег
Вокруг меня тишина
 

JH

 
Летняя терраса
Я кормлю воробьев с руки
болтаю с ними
чувствую себя глупым и одиноким
и почему-то счастливым
 

JM

 
Глядя на рухнувший
бронзовый памятник
я вспоминаю свою усталую мать
 

LG

 
Автопортрет
написан со знанием дела
стою, разинув рот
 

SG

 
Собрание поэтов
на момент умолкает
в вино попала оса
 

SG

 
Багровые канны
под полуденным солнцем в Богоре
мучительная встреча
 

JM

 
Уличный фонарь
заливает комнату оранжевым светом
Ночь полна тишины
В луче света на моих коленях
раскрытая нетронутая книга
 

JH

 
Кемпинг набит битком
Вопит радио, орут соседи-туристы
Я застегиваю свою палатку
 

AS

 
Вышел погулять
и совсем заблудился
Все залито лунным светом
 

AS

 
У крепостной стены
ненадолго присели
первые желтые одуванчики
 

EL

 
Студент так упоенно
читает свой доклад
что его голос меня усыпляет
 

EL

 
По коридору колледжа
проходит доцент в мини-юбке
Воцаряется полная тишина
 

LG

 
Старый человек
в выцветших синих трениках
Ему неудобно
 

LG

 
Скоро выпадет снег
Задумавшись о правилах стихосложения
я вдруг споткнулся и поскользнулся
 

GS

 
Павлин на крыше
совершает еще один полный оборот
и отправляется на Луну
 

EL

 
Старая толстуха
откусывает кусок хлеба
прежде чем бросить хлеб уткам
 

GS

 
Изящный узор
на свежевыпавшем снегу —
след птичьих лапок
 

SG

 
Мертвый птенец голубя
Дворник осторожно озирается
прежде чем смести его с дорожки
 

EL

 
Два голубя
на перилах балкона
балансируют друг на друге
 

GS

 
Посреди ночи
я сижу на кухонном табурете
и крепко держу кошку
 

Авторы

Аноним (XIV век) Песнь о Халевине. Текст датируется предположительно XIV в. Но возможно, что он написан в XIII или даже в XII в. Обнаружен Я. В. Виллемсом в 1838 г. и позже опубликован в сборнике старинных фламандских песен (Oude Vlaemsche Liederen, 1848).

Аноним (XIV век) Жили-были принц и принцесса. Текст датируется предположительно XIV в. Напечатан впервые в сборнике амстердамских песен XVII в. (Oude Amsterdamsche Liedboeck).

Аноним (XIV век) Душа моя изныла. Виллеме обнаружил этот текст в рукописи XVI в. и опубликовал в сборнике Oude Vlaemsche Liederen, 1848.

Аноним (XVI век) Рефрейн или Вилхелмус. Государственый гимн Нидерландов, один из старейших гимнов в мире. Это песня о Вильгельме I Молчаливом, принце Оранском, лидере нидерландской революции XVI в. Его потомки, Оранская династия, являются королевской династией Нидерландов. Слова были написаны во время нидерландского восстания против Испании. Авторство приписывается Филиппу Марниксу ван Синт-Альдегонде (1538–1598).

Якоб Кате (1577–1660) – один из ведущих поэтов голландского «золотого века», моралист и государственный деятель. Получив профильное образование, стал сперва адвокатом, затем профессором в Лейдене, попечителем Лейденского университета. В 1627 г. был послом в Англии; с 1636 г., в тяжелые для Голландии времена, стал великим пенсионарием. Великий пенсионарий – одно из высших должностных лиц в Республике Соединенных Провинций, первое должностное лицо и юридический советник как от провинции Голландия, так и от провинции Зеландия. Его труды: «Эмблемы и символы» (1618); «На свой страх и риск» (1620, 1621); «Супружество» (1628); «Протей, или Образы любви» (1627); «Обручальное кольцо» (1634) и др. создали ему репутацию морально безупречной личности. Его поэтическая автобиография, написанная на 82 году жизни, вышла в свет в 1709 г.

Питер Корнелис Хофт (1581–1647) – нидерландский писатель, поэт, драматург; автор сборника стихов «Эмблемы Любви» (1611).

Бербранд Адриане. Бредеро (1585–1618) – голландский драматург и поэт, один из представителей «золотого века» Нидерландов. Учился живописи, но скоро приобрел популярность на литературном поприще своими песнями (1622), и в особенности своими комедиями («Мавританка», 1615; «Испанский брабантец», 1617; «Немой рыцарь», 1618 и др.), которые по живости характеров и сцен, взятых из народного быта, часто напоминают фламандскую школу живописи XVII в. Энциклопедия Брокгауза и Ефрона характеризует его как «славнейшего из голландских авторов комедий XVII столетия».

Якобус Ревин (1586–1658) – голландский поэт, богослов и историк церкви. Его поэзия, проникнутая аскетическим духом кальвинизма, считается вершиной голландского барокко.

Иоост ван ден Вондел (1587–1679) – поэт и драматург Нидерландов, один из наиболее ярких представителей «золотого века» нидерландской литературы. Своим творчеством заложил основы современного нидерландского литературного языка. Вондел – автор лирических, эпических и дидактических стихотворений, а также тридцати двух драм, принесших ему звание «Принца поэтов», прозвище голландского Шекспира и мировую известность. Переводил французских, итальянских и античных авторов.

Константейн Хёйгенс (1628–1697) – поэт, учёный, композитор и политический деятель голландского «золотого века». Отец естествоиспытателя и математика Христиана Гюйгенса.

Иероним ван Алфен (1746–1803) – голландский поэт, богослов, историк и юрист. Назидательная поэзия для детей была новшеством эпохи Просвещения.

Якобу с Беллами (1757–1786) – уроженец и большой патриот Зеландии; он даже начал публиковаться под псевдонимом Зеландус; поэт и публицист, известный общественный деятель XVIII в., издатель литературных журналов и участник литературных кружков в Гааге и Утрехте.

Антони Христиан Винанд Старинг (1767–1840) – романтический поэт и писатель, один из немногих, кто в то время писал на голландском языке. Автор ряда легенд и описаний природы в сентиментальном и юмористическом стиле. Издал четыре небольших сборника стихов. Его сочинения в прозе «Сценки» (1816), «Маленькие рассказы» (1837) и сборник «Стихотворения» (1837; 1883) были оценены по достоинству лишь после его смерти.

Мультатули, наст, имя, Эдуард Дауэс Деккер (1820–1887) – один из крупнейших представителей нидерландской литературы. С 19 лет находился на государственной службе в Нидерландской Ост-Индии, современной Индонезии. На основе богатого личного опыта написал свой главный роман «Макс Хавелаар» (1860), обличавший жесткую колониальную политику Нидерландов. Сочувствие местному населению неоднократно приводило писателя к конфликтам с колониальными властями. В 2002 г. Общество нидерландской литературы провозгласило роман величайшим произведением всех времен, написанном на нидерландском языке, а имя главного персонажа романа, Макса Хавелаара, стало в Нидерландах нарицательным. В Амстердаме установлен памятник Мультатули, а также открыт его мемориальный музей. Практически в каждом крупном городе Нидерландов есть улица Мультатули.

Петрус Август де Генестет (1829–1861) – голландский поэт и богослов. Учился в Амстердамском Атенеуме и Семинарии Братства ремонстрантов, по окончании которой получил назначение сначала в Моордрехт, а затем в Делфт. Вскоре после переезда в Делфт он женился на Генриетте Бьенфе, которая родила ему четверых детей, но в 1859 г. она и старший ребенок умерли от туберкулеза, а через два года от того же недуга умирает и сам Генестет. Он прожил всего тридцать два года, но оставил после себя поэму «Канун святого Николая» (1849) и такую светлую память, что церковь, где он служил, по сей день носит его имя, и на кладбище в Розендале, где он похоронен, воздвигнут его мемориал.

Розали Ловелинг (1834–1875) – фламандская писательница, поэтесса и эссеистка.

Пит Палтьенс, наст, имя Франсуа Хавершмидт (1845–1894) – автор известного сборника стихов «Рыдания и ухмылки» (1867), который он приписывает некоему студенту Питу Палтьенсу. Студент испытывает романтическую тягу к поэзии, но неожиданно исчезает из Лейдена 9 октября 1853 года. Хавершмидт пытался преодолеть свою склонность к депрессиям, иронизируя над собственной сентиментальностью. В результате он изобрел странный жанр циничного романтизма.

Виллем Клос (1859–1938) – нидерландский поэт, чья неоромантическая манера складывалась под влиянием Китса, Шелли, Августа фон Платена. С начала XX в. под воздействием нарастающей политизации нидерландской литературы его «чистая» лирика стала терять прямое влияние на современников, однако его лучшие вещи, прежде всего стихи 1880-х гг., вошли в канон национальной словесности.

Фредерик ван Эден (1860–1932) – голландский прозаик и поэт, а также врач-психиатр. Известен, главным образом, романом «Малый Йоханнес» (1884).

Йохан Андреас Дер Мау (1863–1919) – изучал в Лейденском университете греческий, латынь, санскрит и философию. Защитил докторскую диссертацию, преподавал в гимназии в Дутинхеме. После конфликта с директором гимназии переехал в Рейсвейк, а затем в Гаагу, где поддерживал свою семью, давая частные уроки. Остаток жизни он посвятил написанию стихов и изучению философии. Фредерик ван Эден и Альберт Вервей высоко оценивали его творчество. Такие поэты как Р. С. Баутенс и Я. X. Леопольд разделяли его интерес к восточному мистицизму. Дер Мау не дожил до выхода в свет своей первой книги «Брахман». Она была опубликована через несколько недель после его смерти, в июле 1919 г.

Герман Гортер (1864–1927) – нидерландский поэт, участник социал-демократического, а затем лево-коммунистического движения.

Ян Хендрик Леопольд (1865–1925) – нидерландский поэт-классицист. Преподавал классические языки в гимназии. Переводил на нидерландский язык рубаи Омара Хайяма.

Альберт Вервей (1865–1937) – нидерландский поэт, переводчик, эссеист.

Питер Корнелис Баутенс (1870–1943) – нидерландский писатель, поэт и переводчик, знаток античности, мистик, филолог, педагог, преподаватель классической филологии.

Карел Стивен Адама ван Схелтема (1877–1924) – родился в семье богатого торговца произведениями искусства, изучал медицину, но увлекся литературой и идеями социализма. Опубликовал сборник лирических стихотворений «Путь стихов» (1900) и теоретическую работу «Основы новой поэзии» (1907), где отрицал ценность модного «искусства ради искусства». Первая мировая война вызвала у него глубокий эмоциональный кризис, его поэзия приобрела религиозное звучание, особенно характерное для последней поэмы «Торс», опубликованной посмертно (1924).

Карел ван де Вустейне (1878–1929) – фламандский поэт и писатель, брат художника Густава Вустейне.

Якоб Исраэль де Хаан (1881–1924) – еврейский политический деятель в Палестине (в то время подмандатной Великобритании), уроженец Нидерландов. Был широко известен на родине как журналист и поэт.

Виллем Элсхот, наст, имя Альфонс Иозеф ван Риддер (1882–1960) – бельгийский поэт и прозаик, литературный критик; один из выдающихся писателей бельгийской литературы XX в. Писал на нидерландском языке.

Хенрик Вейбранд Якоб Мария Кёлс (1883–1968) – юрист по образованию, адвокат и прокурор в Амстердаме, затем директор Бюро по авторскому праву; автор романтических стихов, отличающихся глубокой религиозностью и печальной интонацией.

Бертен Боссарт, наст, имя Фредерик Карел Герретсон (1884–1958) – голландский писатель, эссеист, историк и политический деятель.

Ян ван Иейлен (1884–1964) – один из выдающихся фламандских поэтов своего поколения.

Пьер Кемп (1886–1967) – голландский поэт и художник, лауреат премии Константейна Хёйгенса (1956) и премии П. К. Хофта (1958). Старший брат писателя Матиаса Кемпа.

Якобус Корнелис Блум (1887–1966) – голландский поэт и эссеист. Между 1921 и 1958 гг. опубликовал четырнадцать сборников стихов. Лауреат премии Константейна Хёйгенса (1949) и премии П. К. Хофта (1952).

Питер Николаас ван Эйк (1887–1966) – нидерландский поэт, критик, публицист и философ. Работал иностранным корреспондентом голландской газеты «Ниуве Роттердамсе Курант» в Риме и Лондоне. Лауреат премии Константейна Хёйгенса (1947).

Адриан Роланд Холст (1888–1976) – нидерландский поэт, прозаик и литературовед, впервые после Бонд ела удостоенный звания «Принца поэтов». Его большое творческое наследие характеризуется оригинальным торжественным стилем.

Ян Гресхоф (1888–1971) – нидерландский журналист, писатель, поэт и литературный критик. В ранней лирике («Запущенный пруд», 1910) воспевал одиночество и смерть.

В поэме «Обращенный Икар» (1938) создал символический образ правдоискателя. В сборниках «Камни вместо хлеба» (1939), «Тайны фабрики» (1941), «Муза, моя подруга» (1943) обратился к теме социального неравенства. В критических статьях Гресхоф отмечал упадок буржуазной культуры.

Йохан Виллем Фредерик Верумеус Бунинх (1891–1958) – нидерландский поэт и писатель.

Рихард Минне (1891–1965) – фламандский поэт и журналист; его написанные в простой стилистике стихи отличаются горьким скептицизмом и саркастической иронией, скрывающей огромную нежность.

Йохан Кристиан Якоб (Крис) ван Схаген (1891–1985) – зеландский писатель, поэт и

художник-график. Дебютировал в 1925 г. сборником «Мудрость глупцов». Писал прозу и стихи философского содержания, публиковал их на свой счет и рассылал экземпляры поклонникам своего творчества. Стихи из сборников «Зеландские размышления» (1953) и «Домбургские тетради» (1963–1975) вошли в антологию издательства Prom «Что оставил карандаш» (1985).

Мартинюс Нейхоф (1894–1953) – нидерландский поэт, драматург, переводчик. Начинал как последователь символизма (стихотворные сборники «Странник», 1916; «Формы», 1924). Позже испытал влияние сюрреалистской поэтики («Новые стихи», 1934). Поэма «Аватер» (1934) написана в духе старинных нидерландских моралите; ее герой, по словам автора, «неважно кто, некий ближний, олицетворяющий множество». Нейхоф – автор нескольких драм: «Звезда Вифлеема» (1941), «День Господень» (1950) и др. Переводил Еврипида, Шекспира, Ш. Ф. Рамю, А. Жида, Т. С. Элиота. С 1955 г. в Нидерландах переводчикам присуждается премия Мартинюса Нейхофа.

Поль ван Остайен (1896–1928) – бельгийский поэт и публицист, фламандский националист, участник Первой мировой войны. Автор сборников стихов «Мюзик-холл» (1916) и «Сигнал» (1918). Сборник «Оккупированный город» (1921) написан под влиянием дадаизма. Сборник его поздней лирики «Завещанные стихи» (1928) опубликован посмертно.

Ян Якоб Слауэрхоф (1898–1971) – нидерландский поэт, прозаик, переводчик, корабельный врач, один из самых ярких представителей нидерландской литературы первой трети XX в. Писал также стихи по-французски.

Симон Вестдейк (1898–1971) – нидерландский писатель и поэт, автор более семидесяти романов, рассказов, стихов, литературоведческих монографий. В послевоенный период считался живым классиком.

Хендрик Марсман (1899–1940) – нидерландский поэт, прозаик, переводчик с немецкого, французского, португальского языков.

Эдгар дю Перрон (1899–1940) – родился в индонезийской Джакарте, приехал в Европу в 1921 г., сначала жил в Париже, вращаясь в литературных кругах, в 1924 г. уехал в Бельгию. В его поэзии и прозе доминируют темы социальной справедливости, честности, человеческого достоинства.

Ян Энгельман (1900–1972) – голландский писатель, лауреат премии Константейна Хёйгенса (1954).

Ян Камперт (1902–1943) – нидерландский поэт, отец поэта Ремко Камперта.

Ида Герхардт (1905–1997) – нидерландская поэтесса и переводчица. Дебютировала сборником стихов «Космос» (1940). Ее ранняя лирика, сформированная классическим образованием и вдохновленная христианскими верованиями, воспринималась современниками как символистская или пост-символистская, то есть немодная, устаревшая. Но позже она получает поэтическую премию Амстердама (1956, 1962, 1971), премию Мартинюса Нейхофа (1968) и премию П. К. Хофта (1979). Собрание ее стихотворений вышло в 1980 г. и неоднократно переиздавалось. В настоящее время в Нидерландах за поэтические произведения вручается престижная премия Иды Герхардт.

Хан Герард Хукстра (1906–1988) – голландский поэт, наиболее известен стихами для детей.

Маргарета Васалис (1909–1998) – голландская поэтесса, по профессии врач-психиатр.

Эд (Эдуард) Хорник (1910–1970) – нидерландский поэт, писал стихи на романтические сюжеты в намеренно реалистическом стиле.

Анни Шмидт (1911–1995) – нидерландская писательница, первый лауреат Государственной премии Нидерландов за лучшую книгу для детей и юношества (1964), лауреат Золотой медали имени Г. X. Андерсена (1988).

Адриан Морриен (1912–2002) – нидерландский поэт, прозаик, переводчик и эссеист.

Йоханнес Бернарду с Мария Рафаэль (Ян) Ханло (1912–1969) – нидерландский поэт, чья биография – пример трагической судьбы, нелепой случайной смерти и посмертного признания.

Годфрид Бомане (1913–1971) – нидерландский писатель и журналист.

Бертус Аафъес (1914–1993) – голландский писатель и поэт-католик, чья лирика пронизана искренним религиозным чувством. Во время Второй мировой войны писал стихи о сопротивлении немецкой оккупации.

Лео Вроман (1915–2014) – нидерландский поэт и иллюстратор, по профессии врач-гематолог. Жил в США, писал стихи на нидерландском языке.

А. Марья, наст, имя АЛ. Моой (1917–1964) – нидерландский журналист, литературный критик, романист и поэт.

Корнелис (Кес) Буддинх (1918–1985) – голландский поэт, телеведущий, переводчик. Перевел на голландский язык «Заводной апельсин» Энотони Бёрджесса и полное собрание сочинений Шекспира. Начиная с 1988 г. в Роттердаме вручается ежегодная литературная премия К. Буддинха за лучший дебютный сборник стихов на голландском языке.

Ламбертус Рулоф (Берт) Схирбек (1918–1996) – голландский писатель, лауреат множества наград, в том числе премии Константейна Хёйгенса (1991).

Нелли Анна (Нел) Бенсхон (1918–2005) – голландская поэтесса. В свое время была самым коммерчески успешным поэтом Нидерландов.

Гийом ван дер Графт (1920–2010) – нидерландский поэт, писатель и теолог.

Бергман, наст, имя Аарт Кок (1921–2009) – нидерландский писатель и поэт.

Ханни Михаэлис (1922–2007) – голландская поэтесса и переводчица. Её родители-евреи погибли в немецком концлагере Собибор, а сама Ханни пережила оккупацию, скрываясь три года (1942–1945) в подполье. Опубликовала шесть поэтических сборников; за сборник «Непредвиденное» (1966) получила премию Яна Камперта. Для ее творчества характерны не только темы одиночества и печали, но и очаровательное чувство юмора.

Геррит Каувенар (1923–2014) – нидерландский поэт и прозаик, журналист; автор более десяти сборников стихов.

Нел Нордзай, наст, имя Нитернелла Маргарета ван Брееворт-Нордзай (1923–2003) – нидерландская писательница и поэтесса.

Густ Гиле (1924–2002) – фламандский писатель и поэт, лауреат литературных премий Ван дер Хоога (1965) и Дирка Маттеиса (1969).

Люсеберт, наст, имя Лубертус Якобу с Сваансвейк (1924–1994) – нидерландский поэт и художник. В молодости примыкал к рабочему движению. После Второй мировой войны был лидером группы так называемых «пятидесятников», экспериментировавших с формой и содержанием лирики.

Ханс Андреус, наст, имя Йохан Вильгельм ван дер Зант (1926–1977) – голландский поэт и писатель. Дебютировал сборником стихов «Музыка для зевак» (1951). Участник голландско-бельгийского литературного движения «пятидесятников». Автор большого количества детских книг, радиопостановок, шансонов, телевизионных сценариев, рекламных роликов, рассказов и новелл. Получил ряд призов за свои детские книги, в том числе «Серебряный грифель» за сборник стихов «Барахолка», и премию «Детская книга года» (1969).

Якобус Виллем Урлеманс (1926–2011) – нидерландский поэт и историк.

Ремко Камперт (р. 1929) – нидерландский писатель, поэт и публицист, сын поэта Яна Камперта. На протяжении долгих лет лирика Ремко Камперта находила самый большой отклик у соотечественников, о чем свидетельствует список его наград: премия города Амстердам за лучшее поэтическое произведение (1955), премия Яна Камперта (1956), премия Анны Франк (1958), премия города Амстердам за лучшее прозаическое произведение (1959), премия Амстердамского художественного совета (1960), премия П. К. Хофта (1976), «Золотое гусиное перо» (2011), «Золотая пишущая машинка» (2014), Национальная литературная премия (2015).

Корнелис Бастиан Ваандрагер (1935–1992) – нидерландский писатель и поэт, жил и работал в Роттердаме.

Рутгер Копланд (1934–2012) – нидерландский поэт, чьи отдельные сборники стихотворений пользовались неизменной симпатией читателей и многократно переиздавались.

К. Схипперс (наст, имя Герард Стигтер-, р. 1936.) – нидерландский поэт, прозаик и эссеист.

Виллем Вилминк (1936–2003) – голландский поэт и писатель. Множество песен, написанных для популярных детских программ, принесли ему неизменную симпатию не только юных, но и взрослых слушателей.

Я. Бернлеф (1937–2012) – нидерландский поэт, прозаик, литературный критик, чьи стихи и проза отличаются простотой и искренностью.

Эдди ван Влит (1942–2002) – бельгийский писатель, юрист по профессии. Тот факт, что его отец оставил семью, произвел на него очень сильное впечатление и стал, в сущности, основной темой его поэзии.

Неелтье Мария Мин (р. 1944) – нидерландская поэтесса, чье стихотворение «Мать позабыла, как меня зовут» (1966) сделало ее знаменитой в тот же день, когда было напечатано.

Жюль Антон Деелдер (1944–2019) – голландский писатель и бард. Писал о жизни в Роттердаме, джазе и наркотиках.

Геррит Комрей (1944–2012) – нидерландский поэт, писатель, полемист, литературный критик, переводчик и драматург.

Жан Пъер Рави (р. 1951) – поэт и переводчик. Пишет в основном в строгих формах – сонеты, рондо. Автор четырнадцати сборников стихов. Сборник «Время летит, но дни текут слишком медленно» (2012) разошелся в 15 000 экземплярах. Переводил с русского А. Блока, Ф. Тютчева, А. Фета и др. Лауреат премии Шарлотты Кёллер (2008).

Серваас Годдейн (1941–2017) – нидерландский переводчик, писатель, поэт.

Амстердамские сочинители хокку — в моем распоряжении был лишь подарок Сервааса Годдейна – сложенный в несколько раз листок тончайшей рисовой бумаги, на котором были напечатаны стихотворения амстердамских участников клуба хокку. Все стихи подписаны только инициалами. Об их авторах я знаю только то, что сказано в стихах.