Read the book: «Муж и его брат. Горячие выходные»

Глава 1

Колёса машины наехали на рыхлый, утрамбованный снег, и этот тихий, хрустящий звук стал для Аллы официальным объявлением о прибытии. Она оторвала взгляд от заснеженных елей, одетых в тяжёлые белые шубы, и посмотрела в окно. Старенькая дача, стоявшая на краю городка, смотрела на них тёмными, пустыми окнами, словно старик, удивлённо прищурившийся на непрошеных гостей.

— Ну, мы на месте, — произнёс Макс, её муж, выключая зажигание. Тишина, обрушившаяся после гула мотора, была оглушительной. — По-моему, отлично. Уютно.

Алла промолчала. «Уютно» было не тем словом, которое ей приходило на ум. «Заброшено», «грустно», «холодно» — вот ближе. Но она знала, зачем они здесь. Этот уединённый, немного меланхоличный вид как нельзя лучше подходил для задачи.

Дверь со стороны пассажира открылась, и из неё вылез Кирилл, брат Макса. Он потянулся, расправляя затёкшую спину, и с силой выдохнул, выпуская в морозный воздух облачко пара.

— Фух. Наконец-то. Думал, мы до самой весны будем ехать. Пахнет… детством, — он глубоко вдохнул, и его лицо на мгновение стало беззаботным. — И тленом.

Макс хлопнул его по плечу.

— Перестань драматизировать. Развод — не смерть. В некоторых случаях даже наоборот. Лови ключи, открывай. Нам нужно протопить, пока всё не замёрзло окончательно.

Кирилл поймал брошенные ключи и побрёл к старой деревянной двери, заваленной сугробом. Алла вышла из машины, вдыхая ледяной, чистый воздух. Он обжигал лёгкие, приятно прочищал голову. Она наблюдала, как Кирилл возится с замком, пыхтит, ворчит под нос. Его фигура в тёмной куртке казалась одинокой на фоне белого безмолвия. Всего неделю назад он позвонил Максу среди ночи и, срываясь на рыдания, сообщил, что всё кончено. Их с Леной, его женой, окончательно развели.

И тогда Макс, не раздумывая, сказал: «Поедем на дачу. На выходные. Отдохнёшь, проветришь голову». Алла сразу поняла, что это не просто предложение. Это был ритуал. Дача в городке, где они проводили все детство, стала местом, где отмечались важные, переломные моменты. Только раньше это были дни рождения и Новые годы, а теперь — развод. Странная эстафета передаваемых семейных традиций.

Дверь со скрипом поддалась. Из дома пахнуло затхлостью, пылью и чем-то неуловимо-лесным. Алла последовала за мужчинами внутрь, занося тяжёлые пакеты с продуктами. Внутри было почти так же холодно, как и снаружи. Стены, когда-то выкрашенные в светлый, бежевый цвет, теперь казались серыми и уставшими. Старая мебель, накрыта белыми простынями, напоминала привидений в заброшенном замке.

— Боже, какой мрак, — пробормотала она, ставя сумки на кухонный стол.

— Зато сейчас всё исправим, — бодро откликнулся Макс, отправляясь в сторону печки. — Кириш, помоги дров принести, а ты, дорогая, можешь заняться стратегически важной задачей.

— Какой ещё? — спросила Алла, разворачивая свёрток с едой.

— Заварить чай. Очень крепкий и очень горячий. Наша миссия на ближайший час — превратить этот ледник в пригодное для жизни пространство.

Пока мужчины, возясь со старой печью, пытались разжечь огонь, Алла нашла в шкафу старый, треснутый на боку заварочный чайник и насыпала в него заварку. Звон чая о фарфор, шипение воды в закипающем чайнике на газовой плите, треск поленьев в печи — эти звуки начали потихоньку вытеснять мёртвую тишину. К дому возвращалась жизнь.

Через полчаса, когда комната наполнилась приятным теплом, а воздух — ароматом дыма и чая, они наконец смогли выдохнуть. Сидели за столом, укутанные в пледы, и молча пили из старых, немодных чашек. Кирилл смотрел в одну точку, в свою кружку, и Алла видела, что он всё ещё не здесь. Он пребывал где-то в Москве, в пустой квартире, где на вешалке всё ещё, наверное, висело её пальто.

— Так, — решительно сказал Макс, ставя чашку на стол. — Первый этап выполнен. Мы выжили. Теперь план. Завтра мы жарим мясо и открываем самое лучшее виски. И официально провожаем твой холостяцкий статус в прошлое. Отмечаем не конец, а начало. Новую жизнь. Без Лены.

Кирилл наконец поднял на него глаза. В них не было радости, но и отчаяния уже поубавилось. Была какая-то усталая покорность.