Read the book: «Мажор и я. Мой подарочек - это ты!»

Глава 1.

— Как жалко, что ты не поедешь отмечать домой. Я бы пригласила тебя к себе, но ты знаешь, какой зверь моя мама, — вздыхает Наташа, моя соратница в универе и по совместительству соседка по комнате, поправляя очки на переносице.

Мы обнимаемся.

— Да ничего. Я не особо люблю этот праздник. В моих планах на ближайшие дни работать, работать, а ещё – исследовать вдоль и поперёк нашу библиотеку, — хихикаю. — Там ещё осталось то, что я хочу потрогать.

— С Наступающим, Аля, — помахав мне на прощание, соседка вместе с чемоданом скрывается за дверью.

Ну вот и всё. В общаге поселилась тишина. Единицы студентов так же, как я, решили встретить Новый год в этих стенах.

До смены в кофейне ещё три часа, поэтому я решаю не терять времени и посетить всё-таки библиотеку. Завтра все будут отмечать, да и я работаю полный день. Делать всё равно нечего. А книги с их неповторимым ароматом всегда были моими лучшими друзьями.

Накинув куртку, обмотав вокруг шеи шарф и подхватив сумку, выбегаю из общаги.

На улице хорошо сегодня, тепло, снежок кружится в воздухе. Глубоко втягиваю носом зимнюю свежесть и пускаюсь к библиотеке, низкому кирпичному зданию в конце кампуса, моей тихой крепости.

Парковка перед главным корпусом почти пуста, лишь несколько машин одиноко дремлют под небольшим слоем пушистого снежка. Не глядя по сторонам, я сокращаю путь, пробегая между рядами, думая о том, какие редкие журналы хочу сегодня поднять из хранилища.

И тут всё происходит в одно мгновение.

Резкий рычащий звук мотора справа и движение задним ходом, прямо на меня. Я вскрикиваю, отпрыгиваю, но подошва сапога соскальзывает по снежной каше. Я грузно приземляюсь на колено и ладони, а затем сваливаюсь на бок, в грязный сугроб.

Машина резко замирает прямо на том место, где только что была я. Это спортивный седан, такой тёмный и глянцевый, что в нём отражается хмурое небо.

Выдыхаю клубок белого пара, не в силах пока моргнуть и шевельнуться.

Дверь со стороны водителя распахивается, и из неё выскакивает взбешённый парень. Блин. Платон Морозов. Мой личный Ад.

— Твою мать, Соколова! Ты вообще смотришь, куда идешь?! — его голос, обычно такой наглый и до тошноты уверенный, сейчас звучит с рычащими нотами и… обеспокоенно?

Он подбегает ко мне, и в его глазах, этих надменных чёрных глазах мелькает что-то, отдалённо напоминающее испуг. Меня это настолько поражает, новая эмоция на его лице, что я не сразу могу дать реакцию.

— Эй, ты живая тут вообще?

Он приседает на корточки рядом, его дорогая куртка с мехом мягко шоркает по снегу. Без разрешения его руки тянутся ко мне, будто собираясь ощупать на предмет травм.

Отшатываюсь от него, как от огня.

— Не трогай меня! — выпаливаю я и делаю попытки быстро встать. Боль пронзает бедро и лодыжку. Начинаю заваливаться назад.

— Соколова, мать твою! — рявкает он раздражённо, и его рука всё-таки хватает меня под локоть, крепко, почти болезненно, не давая упасть. Его хватка сильная и... странно надёжная. — Несёшься как угорелая. Куда так бежишь?! Блять… Ты ушиблась? Ногу подвернула?

Он смотрит на меня пристально, оценивающе. В его дыхании вьётся пар, пахнущий мятной жвачкой. Эта внезапная неловкая забота в его тоне режет слух сильнее, чем мат.

— Отстань, Морозов. Со мной всё в порядке. Просто упала, — я вырываю руку из его захвата, стараясь держаться максимально уверенно и совсем не испугано, хотя каждое движение отзывается болью, а сердце колотится как сумасшедшее. — В следующий раз, прежде чем давать задний ход, в зеркала посмотри! Но не уверена, что ты видишь в отражении что-то, кроме своего самодовольного лика.

Его брови взлетают вверх. Беспокойство в карих глазах сменяется привычной едкой усмешкой. Он выпрямляется, возвышаясь надо мной. А рост у него ого-го.

— О, так ещё и колкости? Значит, точно жива и здорова. Могла бы и спасибо сказать, что я не превратил тебя в блинчик на асфальте. Хотя с твоими-то данными...

Демонстративно осматривает меня сверху-вниз. Отчего я чувствую неприятный жар по всему телу. Придурок!

— Спасибо за что? За то, что чуть не переехал меня? — фыркаю. — С Наступающим тебя тоже. И поучи правила дорожного движения. Тебе не помешает!

Поворачиваюсь и, превозмогая боль, иду прочь, прихрамывая на правую ногу. Не намерена оставаться с ним наедине даже лишнюю секунду.

— Эй, Соколова! — окликает он меня, как всегда, по фамилии, небрежно. Я оборачиваюсь. Он стоит у двери своего монстра, руки в карманах узких джинсов, облегающих его длинные спортивные ноги. Не хочется верить в стереотипы, но, похоже, все хоккеисты такие кретины безмозглые. — Может, всё-таки подвезу? В больничку или куда ты там ковыляешь? Не хотелось бы потом испытывать муки совести.

Я смотрю на него, на этот символ всего, что я терпеть не могу: безнаказанность, деньги, лёгкая жизнь. И медленно поднимаю руку с оттопыренным средним пальцем.

— А я у тебя она есть разве? Вот тебе мой ответ. Катайся аккуратнее. А лучше – гуляй пешком. Полезно. Морозов.

Не дожидаясь его реакции, я разворачиваюсь и ковыляю дальше, к тёмным окнам библиотеки. За спиной я слышу хлопок дверцы и яростный рёв двигателя. Машина срывается с места, и я выдыхаю этот комок напряжение из груди.

Как же бесит!

Сердце бешено колотится в груди, пока иду. От злости, от испуга и от этой дурацкой вспышки в его глазах, когда он выскакивал из машины. Испугался, что папочка отберёт машину? Смешно, вряд ли для таких, как его семья, имеет значение наезд на таких людей, как я. Нищих.

Отряхиваю снег с коленей, обтянутых малиновыми тёплыми колготами, поправляю сумку и, глубоко вздохнув, тяну на себя тяжёлую дверь библиотеки. Туда, где пахнет старыми страницами и тишиной, где нет места ни мажорам на машинах стоимостью с дом, ни этой противной дрожи в коленях.

Платон Морозов. Это не просто звезда нашего университета. Он – икона, король кампуса и живое доказательством того, что деньги решают всё.

Его отец тот самый Морозов, чьи имя и капиталы пронизывают этот город, как корни могучего древнего дуба. И Платон носит эту фамилию как титул, а мы, простые смертные, должны расступаться перед царём и смотреть на него тем самым взглядом, который бы лишний раз подтверждал, что всё в этом мире принадлежит ему.

А я просто Аля Соколова. Если быть точнее, противоположный полюс. Стипендия, подработка в кофейне, одежда из секонда. И как единственный щит – высокий средний бал. Моя вселенная застряла где-то между зубрёжкой, стаканчиками с латте и каморкой общаги.

Мы с Платоном должны существовать в параллельных реальностях. Но Судьба, видимо, обожает все эти драмы, где сталкивает лбами подобных Морозову божков и кого-то на типе меня...

Раздеваюсь, располагаюсь на одним из столов уже с набранной стопкой желаемого. Настасья Анатольевна меня принимает здесь уже как родную. За что я от души её сегодня угостила коробкой моих любимых шоколадных конфет.

Но стоит мне начать погрузиться в интересную научную статью, как дверь в библиотеку громко распахивается, и в неё, вальяжно и так, словно он владеет здесь всем вплоть до воздуха, входит… Морозов.

А ему тут ещё что нужно?

Он находит взглядом меня, усмехается и начинает двигаться в мою сторону. А я не понимаю, почему у меня во рту пересыхает и сердце отчаянно бьётся где-то в животе…

Глава 2.

Платон шествует между рядами столов, его шаги гулко отдаются почти в пустом зале. Дорогие ботинки, распахнутая куртка, брендовая белая футболка. Взгляд его скользит по полкам стеллажей со скукой и тут же снова падает на меня.

Настасья Анатольевна удивлённо вскидывает брови, опустив очки на переносице. Да, да, сам Морозов собственной персоной. И я задаюсь таким же вопросом. Что он тут забыл? Наконец вспомнил, что у него есть мозг, и ему так же требуются базовые тренировки?

Мое сердце, только недавно успокоившееся, снова начинает молотить где-то в районе горла.

Я опускаю глаза на текст, пытаясь раствориться в буквах, сделать вид, что Его не существует. Но я прекрасно слышу, что шаги остановились прямо около моего стола. Тень падает на страницы, а аромат дорогого парфюма нагло, как и его носитель, вторгается в моё личное пространство. Флакон он на себя вылил, что ли?

— Ну что, хромоножка, добралась до своей норки? — его голос звучит слишком громко для библиотеки.

Я не поднимаю головы. Думаю, может, так он от меня отстанет. Обычно таким быстро становится скучно, если на их персону не обращают внимания. Или… наоборот, только больше раззадоривает. Точно одно из двух.

— Морозов, здесь читают. Ты ошибся дверью.

Он хмыкает и вдруг обходит стол, оказывается рядом. Сбоку от меня. Опирается руками о столешницу, прямо о научные статьи своими огромными ручищами, склоняется надо мной. Слишком близко. Что я не выдерживаю.

— Что тебе нужно? — шиплю шёпотом, наконец взглянув на него. — Расстроился, что не переехал, решил добить своим видом?

— Зря ты так. А я ведь беспокоюсь. Ты же так смачно шлёпнулась, — цокнув, заявляет он, смотря на меня так, что не остаётся сомнений: он надо мной издевается.

Внезапно Платон наклоняется, его лицо оказывается ещё ближе к моему, что я слышу его дыхание. Он хватает мою ногу, задирает край юбки.

— Что ты делаешь?! — давлюсь воздухом, дёрнув ногой. Пытаюсь отодвинуться, но некуда. Сбоку стул с сумкой, позади – следующий стол.

Но его рука уже лежит на моём колене, поверх малиновых колготок, где остались зацепки из-за падения, и кожа горит. От его прикосновения меня бьёт током.

Я замираю в ступоре. Шок от его наглости смешивается с физическим шоком от его манипуляций. По телу бегут мурашки, отвратительные, какие-то неправильные. Во рту пересыхает, а в груди все сжимается в тугой, болезненный комок.

— Тихо, Соколова. Не дергайся, — его длинные пальцы начинают двигаться выше, ощупывая мышцу бедра через тонкую ткань. Давление то усиливается, то ослабевает. — Здесь болит? А тут? Если растянула связки, с твоей-то работой будет весело ближайший месяц.

— Платон... — хриплю я, впервые называя его по имени вслух. Упираюсь в его мощное плечо двумя ладонями, но как-то не особо прилагаю силы, чтобы оттолкнуть. Это всё шок.

— Ну? Отвечай. Здесь больно? — его палец упирается в особенно нежное место чуть выше колена, взгляд поднимается на моё лицо. Он нахмурен, я впервые вижу в его глазах не насмешку, а серьёзность. Он таким бывает?

Это как щелчок. Я вскакиваю на ноги, судорожно отталкивая его от себя, что Настасья Анатольевна встревоженно выглядывает из-за своей стойки.

— Сдурел?.. Ты вообще, что себе позволяешь?! — мой голос дрожит от ярости и чего-то ещё, чего я не понимаю. Меня откровенно трясёт.

Он выпрямляется, поднимая ладони в капитулирующем жесте. Снова. В его глазах далеко не раскаяние, а насмешка.

— Тише, тише ты, истеричка. Я просто уже имел дело с разного рода травмами. На льду такое часто. Могу определить, серьёзное что-то или простой ушиб, — пожимает плечами. — Но, если не хочешь, дело твоё. Мне, в общем-то, плевать.

С этими словами он разваливается на стуле напротив, закидывает ноги на соседний пустой стул и закидывает руки на спинку своего. Его тяжёлый и пристальный взгляд прожигает насквозь. Что кажется, волосы на моей голове сейчас воспламенятся. Я тоже, всё ещё отходя от шока, опускаюсь на своё место, стараясь не смотреть на него.

— Какая недотрога, — качает головой, не отрывая своей насмешки. Но сейчас во взгляде проглядывается что-то ещё более хищное, чем обычно. — Знаешь, сколько девочек мечтает, чтобы я их так потрогал? А тебе не понравилось? Готов спорить, ты это с непривычки. Ты же не привыкла, когда в твою сторону проявляют внимание, тем более, кто-то вроде меня, а, Соколова? Девочка ты наша припевочка с далёкого Кукуево.

— Что тебе от меня нужно? — цежу тихо, я на пределе напряжения и раздражения.

Чаще всего наши с ним стычки проходят как те, что на парковке. Почти безобидно, если не считать почти наезда. Он не всегда бывает таким… поселяющим неприятную дрожь, как сейчас. Но бывает. Как будто появляется личный мотив сделать больно, унизить. Тогда в ход идут всякие мерзости. И как же я к ним сейчас не готова.

Морозов подаётся вперёд и складывает руки перед собой на стол.

— Да, ты права, мне кое-что от тебя хочется. Правды… — говорит он тихо, проникновенно, но так, что каждый звук достигает моего уха сквозь гул в висках. Его взгляд медленно, хищно проходится от моего лица до груди, обтянутой водолазкой, и обратно. — Скажи, ты целка? Или только прикидываешься?

Воздух вырывается из лёгких, словно меня ударили в солнечное сплетение. Я широко открываю глаза, не веря своим ушам. Во рту пересыхает окончательно.

— Ч… что? — это всё, что я могу выдавить.

Он не отводит придавливающего взгляда. Уголки его губ ползут вверх, издевательски.

— Простой вопрос, Соколова. Да или нет? — он делает паузу, даёт мне помучиться перед следующим. — Но можешь не отвечать, я уже знаю ответ. Готов поставить на то, что ты и свой острый язычок ещё никому в рот не совала.

Дыхание учащается, пульс бьётся где-то в затылке. Мне с трудом удаётся сформулировать мысли, а тем более озвучить их.

— Оставь свои больные фантазии и вопросы при себе. Я с такими, как ты, на подобные темы не общаюсь… У тебя вообще есть фильтр между мозгом и ртом, Морозов? Или его сносит вместе с дурацкой причёской?

Платон громко смеётся, откинув голову назад, и этот низкий резкий звук заставляет Настасью Анатольевну снова нахмуриться.

— Молодой человек, ведите себя прилично! Вы всё-таки в храме знаний.

— Всё, всё, обещаю вести себя очень прилично, — с поднятыми вверх руками он оборачивается к женщине и ослепительно ей улыбается, на что библиотекарь качает головой.

Но что поделать? Она прекрасно знает, кто такой Морозов. Весь город под его отцом, ректор университета – друг семьи. Никто не захочет рисковать своим местом, хотя и встречаются смельчаки.

Морозов снова обращает внимание на меня, расслабленно откидываясь на спинку стула.

— Расслабься, Соколова. А то сейчас лопнешь, книжки запачкаешь. Я же любя, ты знаешь.

Прожигаю его взглядом, горя от праведного гнева. Скрещиваю руки на груди и фыркаю.

— Направь свою любовь на кого-то другого. У нас крайне противоположные чувства друг к другу.

— Поплачу ночью, — подмигивает мне. А после выдыхает, хлопнув ладонями по своим ногам. — Ну ладно, Соколова, бежать мне надо. Библиотеки с её нудными обителями всё-таки не моё. А ты, кстати, почему на праздники не уехала в своё село? С книжками отмечать будешь под забеги тараканов? Вроде так веселятся зануды подобные тебе.

Смеётся он, поднимаясь с места.

Спокойно, Аля. Держись. Сейчас он уйдёт, чуть-чуть потерпи ещё. Но…

— Поверь, лучше уж с книжками и тараканами, чем с такими придурками, как ты, — огрызаюсь я, листая страницу, не видя букв. — Сочувствую твоим друзьям и родителям искренне.

Платон резко ставит ладони точно на журналы, чуть не порвав ценную бумагу, и наклоняется ко мне. Его мятное дыхание задевает мой лоб, а голос вибрирующий и тихий.

— И всё-таки, я думаю, ты здесь одна, потому что никто не хочет иметь дела с пустышкой-зубрилой, которая что и может, так это блистать умными цитатами, вычитанными в этой библиотеке. Внешность… даже ничего. Но всё портит это выражение затравленной никому не нужной мыши.

Каждое его слово словно булавка, вонзающаяся точно в больные места. Я сжимаю кулаки под столом. Он наблюдает за моей реакцией, за тем, как горит моё лицо, как дрожат губы. Ему это нравится. Это его развлечение вот уже полгода.

Я ненавижу его. Ненавижу каждой клеткой. Ненавижу как под его пристальным взглядом у меня холодеют ладони, а в животе всё сжимается в тугой узел.

— Отвали. Какое тебе дело?

Кажется, он получил то, что хотел. С довольным видом выпрямляется.

— Ладно, не буду мешать твоему духовному росту, — говорит он, уже отходя. И только я успеваю хоть немного выдохнуть, у самой двери он оборачивается и выкрикивает: — Кстати, Соколова, ничего не теряла?

Я моргаю, сбитая с толку.

— Что?

Он странно смотрит на меня. Оценивающе, прищуривается. А затем пожимает плечом.

— Оставлю тебе на подумать. С Наступающим, Соколова. Береги ножки.

Дверь закрывается за ним. Я остаюсь сидеть, полыхая всем телом.

— Ну, молодёжь нынче пошла. Ишь какой наглый! Никой на него управы, — ворчит Настасья Анатольевна.

Но даже её я плохо слышу.

В ушах звенит тишина и пульс. Страницы передо мной пляшут бессмысленными строчками. Сосредоточиться невозможно. В голове стучит только одно: его тихий низкий голос, его дурацкие вопросы, его наглые прикосновения.

Я резко встаю, начинаю суматошно складывать книги. Всё равно почитать уже не смогу, лучше прогуляться, подышать свежим воздухом.

Проветриться от присутствия Морозова. После таких стычек с ним, мне всегда хочется помыться, очиститься. Для него вообще нет никаких рамок, не работают привычные нормы морали. Он каждый раз переходит всё новые и новые границы, каждый раз у него получается поражать меня своими глупостями и мерзостями.

Принимаю решение держаться от него как можно дальше. Минимум разговоров. В ноль. Нужно просто не обращать на него внимания. Как будто его не существует. Совсем.

Но обещая себе это, я ловлю себя на том, что одной рукой непроизвольно касаюсь того места на бедре, где всего несколько минут назад лежали его пальцы. Оно как будто до сих пор горит.

Морозов в этот раз зашёл слишком далеко, позволяет себе лишнего. При следующей встрече я выскажу ему всё… всё. А дальше точно перестану обращать хоть какое-то внимание.

С отвращением к самой себе одёргиваю руку, хватаю сумку и почти бегу к выходу.