Read the book: «Бегущая от Тьмы»

Пролог

Тьма лизала мои пятки и заставляла бежать быстрее. Ветки хлестали меня по щекам, не веря в мое предательство. А корни могучих вековых деревьев со скрипом вырывались из земли, желая поймать беглянку. И ни троп, ни просек, ни подставленных плеч под рыдание. Только хаос, только колючий бурелом, который приходилось рубить на ощупь, слепо, на бегу.

Я бежала, задыхаясь. Глотала воздух и слезы, сдерживала всхлипы, что пытались прорваться наружу. Страх выжигал винный дурман в крови, обнажая истину в самой жестокой ее форме.

Мне здесь больше не место.

И я бежала, бежала со всех ног. Только вот за спиной, словно шлейф холода, тянулся смех: вязкий, морозный, жуткий. Он был таким родным и чужим одновременно.

Тьма ухмылялась, наблюдая за моим побегом, и шептала мне на ухо истину раздвоенным языком:

— Ты действительно думаешь, что сможешь сбежать от себя?

Ее голос звучал мягко, почти понимающе, но за этой обволакивающей интонацией пряталась Она — та, что не прощала глупости, та, что всегда возвращалась добить.

Завести с ней диалог — значит проиграть.

Потому, задыхаясь от долгого бега, я на ходу мотала головой, тщетно пытаясь выбросить из своего разума эту дрянь. И, будто в насмешку, одна из ветвей, как живая, зацепилась за деревянный гребень в волосах и дернула с неожиданной силой. Боль вспыхнула молнией и вырвала из моего горла животный вскрик.

Однако желание просто выжить было сильнее меня.

Я дернулась вперед, вырывая из волос гребень вместе с несколькими прядями. И тогда, в порыве ветра, в вихре бега, мои белоснежные волосы рассыпались по плечам, будто сорванный саван.

Я не останавливалась. Не имела на это права.

Сдаваться я не собиралась. Я чувствовала, что была близка. К смерти, к спасению, к бездне — неважно. Мои ноги бездумно неслись вперед сквозь бурелом, не желая останавливаться ни на миг.

Мое упрямство бесило ее.

Тьму, что вилась за мной, как дым за пламенем. Она рычала низко, глухо, с яростью зверя, которого не приручить. Пыталась ударить еще раз, но уже не могла: впереди мерцал мой финиш.

И потому, взбешенная, Она сорвалась и завопила мне в спину:

— Мерзавка! После всего, что я сделала для тебя! Неблагодарная тварь!

Голос в голове едва не оглушал, вторя без конца вслед обещания о моей скорой смерти.

Но пока внутри еще теплилась надежда, разве мне было дело до глупых, жестоких слов? Однако сколько ни закрывала я уши, я не могла не услышать надломленный рев, которым Она провожала меня. Рев той, кто наконец поняла: мне действительно удалось от нее сбежать.

Пусть и ненадолго.

Только я без колебаний, с разбегу ворвалась в ледяную горную реку и преодолела невидимую границу, которую Она никогда не осмелилась бы пересечь.

Умереть в объятиях реки мне было милее, чем в лапах Тьмы.

Холодная, свирепая стихия будто только этого и ждала, подхватила мое тело без промедлений и захлестнула с головой. Поток нес меня вниз с такой скоростью, будто бы и сам бежал от нее.

Какое-то время я еще боролась, пыталась дышать под водой, но один оглушающий удар о подводные камни вышиб из меня все: и воздух, и сознание, и волю. Вода проникла в легкие, мысли — в туман небытия. И тогда, затихая, растворяясь в холодной пустоте, я вдруг с удивлением и с благодарностью подумала.

Наконец-то… не придется больше бороться.

Глупая. Тогда я еще не знала, что это только начало.

Ведь внезапно чья-то рука крепко вцепилась в мою. Рывок — и меня выдернули из воды, как беспомощного котенка.

Так судьба вновь дала мне шанс, о котором я не просила. И мне хотелось зубасто, с отчаянием засмеяться ей в ответ, но вместо этого из моего горла вырвался лишь хриплый, булькающий кашель. А после я утонула в милосердном забвение.

Хотя еще миг — и я бы умерла.

Или хуже: еще миг — и Она забрала бы меня обратно.

Только Тьма, похоже, действительно меня потеряла.

Оттого я вынырнула так резко, будто кто-то дернул меня за шиворот из ледяной реки второй раз подряд. И только спустя несколько судорожных вдохов поняла: я снова дышу. Неритмично, прерывисто, словно все еще бежала и никак не могла остановиться.

Вязкая пелена кошмара все еще стелилась перед глазами. Мне казалось, что я все еще слышу ее горячее дыхание в затылок, но реальный мир молчал.

А когда я наконец сумела оглядеться среди каменных стен и белоснежных простыней, я повернула голову и сквозь горячечный бред первым делом увидела окно. В нем играл свет, пробиваясь сквозь яркий, вычурный витраж. И в этом пестром сиянии я безошибочно узнала лик той Богини, которой поклонялись в нашем мире многие.

Богини, которая была лишь выдумкой людей.

В отличие от Тьмы.

Нервный смех застрял у меня в горле комом вместе с кашлем. Он вырвался наружу и сразу привлек внимание дремавшей у изголовья медсестры. Та подскочила так резко, что напомнила встревоженную курицу-наседку в черной рясе.

Я же инстинктивно сжалась, свернулась клубком и едва не зашипела, когда она подняла руку. Одна мысль обожгла разум с яростью пламени: меня вытащили из ледяной реки, чтобы сжечь на их праведном костре.

Однако вместо проклятий я вдруг услышала:

— Тише, девочка, не бойся ты так. Самое страшное уже позади.

Удара не последовало. Она коснулась моего лба тыльной стороной ладони, осторожно, как будто я была не черной ведьмой, а кем-то… безобидным?

Я медленно подняла ошарашенный взгляд и посмотрела на полноватую медсестру.

— Ох, какие у тебя глазища… — выдохнула она, словно только сейчас по-настоящему меня рассмотрела.

Сейчас-то она точно поймет, с кем имеет дело.

Только даже если бы в моей голове и промелькнула мысль о бегстве, доползти до ворот храма я бы все равно не смогла. Никто меня не удерживал, но я была прикована к постели собственной слабостью.

— …В жизни таких красивых не видела! Точно небо, голубые! — наконец закончила медсестра со странным восторгом в голосе, совершенно не замечая той вспышки паники, что отразилась в моих глазах.

В следующий миг она уже подсунула кружку мне прямо к губам. Аромат был сладким, густым и обволакивающим. И все равно я по привычке напряженно принюхивалась в поисках чего-то… лишнего. Но нет. Там не было ничего подозрительного, лишь мята и корица, смешанные с чуждой мне заботой.

Я отпила сначала осторожно. Потом более жадно. Горячее варево обожгло горло, растекаясь по телу так, словно в меня влили не настой, а чистый свет. И с ним вдруг пришло что-то похожее на ступор.

Потому что это тепло коварно проскользнуло в душу. В то темное, обугленное нутро, которое я привыкла прятать. И я… не знала, что с этим делать.

От такого непривычного обращения я впала в прострацию и, закутавшись в одеяло, долгое время даже боялась высунуть оттуда нос.

На удивление, за мной упрямо не прекращали ухаживать, точно за маленьким ребенком. Женщины в этом месте постоянно спрашивали про мое самочувствие с явной заботой и беспокойством в голосе. И пусть я не отвечала им, но они все равно пытались по очереди вытащить из меня хоть слово.

Каждая по-своему, но все твердили мне одно и то же:

«Тебя здесь никто не тронет».

Их теплые улыбки выводили меня из равновесия куда сильнее, чем любые проклятия. Но в голове все равно никак не укладывалось: как они могли притащить в святыню лесную ведьму? Они что, не понимали, кто я? Неужели не видели, насколько безнадежно я была пропитана Тьмой — источником всех моих магических сил и бед?

Так и было. Они были слепы и видели во мне лишь девчонку с хорошеньким личиком — запуганную, молчаливую, со шрамами на душе и теле.

Мне даже выдумывать ничего не пришлось: они и это сделали за меня. Придумали причину, из-за которой я могла лежать здесь, под их заботливым взглядом, а не покрываться илом на дне той реки.

Так, однажды монахиня пришла ко мне в палату и стала рассказывать о том, что там, на вершине горы Эндерхана, снежные волки напали на путешествующий караван торговцев. Они шли к ним в деревню с юга, везя с собой боевые припасы. Конечно же, их попытки спастись были тщетны.

Снежные волки не оставляют выживших. Они рвут глотки всех качественно и с удовольствием.

Может быть, это и правда была Тьма: рассвирепевшая, скорбящая, ослепленная утратой. Может, в той бойне Она оплакивала потерянную дочь и потому требовала еще больше крови, чем прежде.

Но меня это уже не касалось.

Мне вообще больше не было ни до чего дела. Я просто хотела забыть. Стереть начисто из себя тот ужас, в котором я выжила по недоразумению.

И почему-то именно в этот момент меня прорвало. Я глупо разрыдалась, громко и надрывно, будто мое сердце треснуло и через эти трещины начала литься вязкая, злая Тьма. Она вытекала с горечью, с ржавым привкусом лет, прожитых в темноте.

Остановиться? Ха, попробуй зашить бездну черной ниткой.

Монахиня в тот момент, должно быть, решила, что меня проняло из-за ее рассказа. Что я оплакиваю родичей из каравана, которых никогда не знала. И потому, по-человечески, по-матерински, она неловко уселась рядом на край кровати и без спроса обняла меня, прижала к груди и начала поглаживать по волосам, бормоча утешения.

Все будет хорошо? Жизнь не заканчивается? Я должна быть сильной?

Возможно, она и была права. Только я совершенно не знала, что же мне делать дальше. Все внутри было выжжено дотла. И мысль о том, что все еще впереди, звучала как сказка, в которую я давно разучилась верить.

Но женщина внезапно встрепенулась и стала заглядывать в мое заплаканное лицо. Только тогда я поняла, что сказала последнюю фразу вслух.

— Так ты все же говоришь. — прошептала она пораженно. — Ну, для начала… может, скажешь мне свое имя?

Я застыла. Внутри что-то сжалось.

Прежнее имя жгло гортань раскаленным клеймом. Оно насквозь пропиталось проклятиями. Тащить его дальше — значит взять в новую жизнь старую скверну, которую я так отчаянно пыталась похоронить.

Новое имя — новый шанс.

Шанс стать кем-то другим.

— А…дель, — запнувшись, придумала я на ходу. И пусть внутри неприятно царапнуло от того, как недалеко я ушла от моего настоящего имени, но вернуть вырвавшееся слово уже не могла.

В глазах жрицы ярко вспыхнул огонек надежды.

— Хотела бы ты стать послушницей, Адель? — спросила она, и голос ее звучал странно торжественно.

А у меня был выбор?

Странно… раньше у меня такой роскоши не было.

Глава 1

Можете ли вы представить черную ведьму на коленях перед божеством, в которое она даже не верила?

Вот и у меня не получилось. Хотя я честно пыталась.

Каждый рассвет монахини рассаживались у алтаря, наполняя зал шепотом молитв. Меня они пробовали вписать в тот же строй, но безуспешно. Зная, какая сила на деле правит миром из тени, я не могла заставить себя поклоняться этой сияющей фальшивке.

Всю свою жизнь я тонула во Тьме в одиночестве. Она — моя Мать, Создательница и личный ночной кошмар.

Стоило вспомнить о ней, как мой взгляд стекленел. Медсестра лишь качала головой, узнавая во мне ту душевную боль, что не поддавалась лечению, но все же произнесла:

— Возможно, именно здесь со временем тебе удастся обрести веру.

Даже она в это не верила. Я тем более. Но попытка — не пытка.

Настоятельница, сестра Маргарет, и вовсе сомневалась, стоит ли давать мне хоть какой-то шанс. Эта женщина была из другого теста: сухая, черствая, точно вырезанная из старого дуба фигура. За ее ветхим, отполированным временем столом лежали аккуратные кипы бумаг — и ни одного лишнего листа, ни одной пылинки.

Маргарет не нуждалась в вере. Ей хватало порядка.

Орлиный взгляд прошелся по мне без мнимой учтивости. Узкие, вечно поджатые губы говорили без слов: жить здесь я смогу только по ее правилам. О чем настоятельница и заявила мне прямо на первой встрече:

— Дармоедство мы не потерпим. Ты должна выбрать себе работу, которую сможешь добросовестно выполнять.

Маленькие круглые глазки-пуговки сверлили меня в ожидании реакции. И, не дождавшись ее, женщина продолжила:

— В храме находится школа для сирот, поэтому с такими простыми работами, как мытье полов и чистка картошки, у нас проблем нет. А вот с другими сферами не все так гладко. Допустим, для уборки на конюшне нужна хоть какая-то сила… — Она с сомнением осмотрела мою худощавую фигуру и, разочарованно вздохнув, добавила: — Хотя и для обычной стирки лишняя пара рук никогда не помешает.

Я слушала женщину, не перебивая, а после все же спросила:

— Вы сказали, у вас здесь школа? Значит, и библиотека есть? Там я смогла бы принести вам больше пользы. Я неплохо обучена грамоте.

Настоятельница приподняла брови. Лицо Маргарет немного оживилось, она подалась вперед с явным интересом.

Я промолчала о том, что еще владею тремя языками, один из которых — мертвый, используемый лишь для магических заклинаний. Однако я не была самоубийцей, чтобы признаваться в подобном сидящей напротив монахине.

— У нас есть библиотека, — отозвалась она после недолгой паузы. — Единственная на всю деревню. Увы, не слишком востребованная ни детьми, ни взрослыми.

Она вздохнула, будто этот факт годами давил ей на грудь тяжелым камнем. Взгляд ее скользнул к окну, застыв там, среди солнечных бликов, золотом разбросанных по подоконнику. И в эту секунду я вдруг увидела в ней усталость, которую не прикроешь рясой.

— Там давно никто не наводил порядок… — добавила она уже тише, с легким налетом затаенной грусти. Но затем, будто опомнившись, вновь выпрямилась и добавила строже: — Хорошо. Но ты не можешь проводить в библиотеке весь день. Что будешь делать во второй половине?

Я невольно проследила за ее взглядом, устремленным во двор.

Сегодня на улице мороз стал еще крепче. Снег, наметенный ветром, доходил до колен, укладываясь в высокие сугробы. По неутоптанной тропе было трудно пройти даже с пустыми руками, но кто-то упрямо продирался сквозь наметенный снег.

Высокий мужчина с наледью на воротнике тащил за поясом несколько куропаток. Вероятно, недавняя добыча. И для этого времени года весьма неплохая. Только вот даже ее едва ли хватит на всех, кто обитал за этими стенами.

— Это ваш лесничий? — наконец спросила я, резко меняя тему.

Монахиня криво усмехнулась с легким удивлением.

— Кайл? Да что ты! Это сын нашего деревенского старосты. Он охотник, снабжает деревню мясом. Хороший парень…

В ее голосе проступила неожиданная мягкость.

— Может, он возьмет меня помощницей? — предложила я осторожным, но серьезным тоном. — Я умею обращаться с луком.

При этом я вновь умалчивала о том, что и с другим холодным оружием я тоже была на «ты». Вероятно, правильно делала. Потому что умению обращаться с луком настоятельница удивилась куда больше, чем моей грамотности.

— Девка, владеющая и оружием, и словом? Эко диво…

В ее голосе проступило колючее осуждение, будто перед ней внезапно заговорил волк в овечьей шкуре.

— Куда только мать твоя смотрела?

Для таких, как она, женщина с оружием считалась почти что ведьмой. А ведьм всегда боялись. И не зря. Потому в недоверии старушки было больше смысла, чем она могла бы вынести.

Однако я предпочла выложить на стол самые безобидные из своих умений, чтобы меня не заставили лезть в чье-то грязное белье.

— Моя мать умерла, когда родила меня, — ответила я сухо.

Вот только и после смерти Она ходила по этой земле как Хозяйка. Жила в моих снах, в чужих шепотках и самых страшных сказках. Но о таком родстве обычно помалкивают.

— Ясно… — произнесла настоятельница, вряд ли хоть что-то понимая, но смело додумывала сама: — Значит, отец обучал тебя охоте? Что же, может, в ваших краях действительно это важно…

В словах женщины не было ни удивления, ни сочувствия. Только отчетливое недовольство оттого, что я просто есть.

Затем она все же нехотя поднялась со стула, скрипя суставами и бурча себе что-то под нос отдаленно матерное, но для меня громче добавила:

— Ладно, пойдем. Познакомлю тебя с твоим спасителем.

Настоятельница уже бодро шагала к двери. Ее трость громко отстукивала ритм по камню.

— Простите… вы сказали «спаситель»? — тихо спросила я на ходу, глядя ей в спину.

— А тебе разве не говорили? — бросила она через плечо. — Он вытащил тебя тогда из реки.

— Не говорили… — пробормотала я, мгновенно помрачнев.

Долг, завязанный на крови ведьмы, вовсе не шутка. За него не расплатиться дежурным «спасибо». Это был узел, который тянется за тобой, пока ты дышишь. Даже если охотник об этом и не подозревал, но я ему теперь была должна.

И оттого я так недовольно сцепила зубы, но последовала за старухой по продуваемым всеми ветрами коридорам. Мы неспешно с ней спустились с третьего этажа на первый и, двигаясь по узким проходам, достигли кухни, где вовсю торговалась кухарка за мертвые тушки, лежащие на столе.

Мой спаситель оказался высоким молодым человеком, одетым в теплую дубленку. До того как он увидел нас, парень стоял, нахмурившись, с дико взлохмаченными каштановыми волосами — явно из-за только что снятой шапки — и, опираясь руками на стол, упрямо гнул свою линию:

— Марта, я не могу снизить цену. Сейчас зима, заказов и так через край, а из-за снегопадов и беснующейся нечисти уходить далеко за дичью становится все сложнее.

Голос у него был глубокий и красивый. Такому хотелось поверить, даже если он врал тебе глядя в глаза. Но повариха все равно скрестила руки на полной груди и только недовольно фыркнула, словно не знала что ему сказать в ответ.

Зато сестра Маргарет никогда бы за словом в карман не полезла. Она тут же привлекла к себе внимание, едва появившись в дверях:

— Ну так у меня есть для тебя предложение, Кайл!

Парень вздохнул и опустил голову так, точно готовился морально к неизбежному бою с суровой монахиней.

— Матушка… — обреченно протянул он. — Я уже говорил вам, что не согласен…

Охотник все же обернулся и тут же застыл. Глаза у него карикатурно округлились при виде меня. А они у него оказались даже красивые: зеленые, как у кота, с теплыми желтыми лучиками.

Он действительно был хорошим. Это чувствовалось сразу. Только, похоже, глупенький немного: челюсть он так и не соскреб с пола.

Сестра Маргарет, разумеется, сделала вид, что ничего странного не заметила. Ее голос был предельно сух и деловит:

— Кайл, знакомься: это Адель. Адель — это Кайл.

Мое новое имя повисло в воздухе, и парень, точно очнувшись, вдруг расплылся в широкой, солнечной улыбке. В ту самую секунду он стал казаться мне обычным мальчишкой. С этими ямочками на щеках, от которых, без сомнения, не одно сердце уже однажды разбилось.

— О, так ты все же очнулась! Рад, что с тобой все хорошо, — затараторил он, глядя на меня так, будто я была чудом из сказки.

Только вот такие сказки детям на ночь не читают. Их боятся даже взрослые.

Потому я настороженно молчала, чем, похоже, слегка смутила резко притихшего охотника. Поэтому следующая фраза настоятельницы разнеслась по кухне излишне громко и официально:

— Кайл, Адель хочет помогать тебе охотиться. Сходи с ней к Геральду, проверь как хорошо она умеет владеть луком. Если ее навыки окажутся полезными и ты согласишься с ней работать, то сделаешь нам тридцатипроцентную скидку на мясо. Согласен?

Даже поварята, что сновали по кухне, перестали перешептываться. Они тихонько стояли, позабыв про кипящие кастрюли, пока Кайл растерянно осматривал меня, в выданном мне черное платье в пол с белым кружевным воротничком. И, судя по выражению его лица, он гадал, как подобная мелюзга могла бы просто попасть в кого-то. Не то что убить.

Насколько бывает обманчива внешность, он явно даже не догадывался.

— Подожди, Маргарет… Это же… — начал парень, так явно сбитый с толку, но настоятельница уже переключила свое внимание на тех самых поварят.

— Ты! Иди сюда, — отдала женщина команду девочке у плиты: рыжей, веснушчатой и дико напуганной внезапным вниманием. — Отведи Адель в гардеробную. Найди ей добротных зимних вещей. И сапоги выбери теплые, не дырявые, поняла?

Девочка, как и все, нагло подслушивала. Она и не старалась делать вид, что занята чем-то иным. Только глазом косила — то на меня, стоящую, как прилежная тень в кружевном воротничке, то на Кайла, который все еще пытался сообразить, в каком месте реальность пошла под откос.

— А я, пожалуй, займусь тем, что подыщу тебе комнату, —добавила сестра Маргарет. — Нечего тебе больше в госпитале жить. Надеюсь, с соседкой не возникнет проблем? У нас все прислужницы живут по двое.

Настоятельница даже не ждала от меня ответа, только раз взглянула на меня и прочеканила:

— Ну чего стоишь, Адель? Ступай. Как закончишь, Кайл будет ждать тебя у главного выхода. А мы пока с ним еще потолкуем.

Женщина повернулась к охотнику с выражением лица, от которого тот стал слегка втягивать голову в плечи.

Пусть настоятельница и выглядела дряхлой, но внутри нее все еще ярко горел огонь. Исключительно на этом внутреннем стержне и держался весь этот сонный монастырь в глуши.

Однако эта неспешная, простая жизнь казалась именно тем, что мне было нужно: размеренность, предсказуемость, покой. Поэтому я, не споря, покорно пошла за рыжей девчушкой.

Я больше не стремилась вырвать у судьбы смысл. Мне хотелось выдохнуть, а не бежать дальше.

Ведь пока Она еще не нашла меня. И это давало мне шанс впервые за долгое время начать просто жить. Пусть и с тревожными мыслями, крутящимися на повторе: все это ненадолго. Просто временная отсрочка неизбежного.

Я упорно гнала их прочь, продолжая двигаться наугад, во Тьме, но все же — вперед.

Глава 2

Спустя полчаса я стояла в прихожей, по-зимнему закутанная с головы до ног. Шерстяной платок надежно укрыл мою голову и от назойливого снега, и от мрачных мыслей, что все еще роились на фоне. Все на мне и вокруг было чужим, но при этом уютным и спокойным.

Даже Кайл, что стоял у входа и ждал меня, больше не выглядел таким растерянным, как на кухне. Однако он по-прежнему с нескрываемым интересом таращился на меня.

— Ты действительно владеешь луком? — спросил он, как только мы миновали покрытые инеем створки монастырских ворот.

Я молча кивнула: не видела смысла разжевывать очевидное. Но Кайл, похоже, был из тех, кто требовал подробностей. Он хмурился, морщил лоб и уже явно собирался задать новый вопрос.

Потому я, выдохнув облачко раздражения в морозный воздух, все же решила, что будущему напарнику стоит узнать, с кем он собрался идти в лес.

— Владею. И не только луком. Мечом тоже, но кинжалом лучше. Умею ставить силки и различать животных по следам. Хорошо разбираюсь в травах. И еще…

Я шла вперед, глядя лишь на заснеженные холмы вокруг, словно снег под ногами был важнее выражения лица моего собеседника. И только когда хруст шагов рядом вдруг затих, я поняла, что Кайл остановился.

Обернувшись, я взглянула в глаза такого яркого оттенка зеленого, будто сама весна случайно заплутала среди снегов. Он стоял и смотрел на меня так, как будто не был уверен: шучу я или нет.

Я поправила выпавшую снежную прядь из-под платка и криво улыбнулась. Почти по-человечески.

— Давай лучше я покажу все на деле? Не люблю много болтать.

Он не стал спорить. Хотя вряд ли поверил, но решил рискнуть. И повел меня вниз по холму, туда, где среди снежных отмелей начиналась деревня.

Хотя деревней назвать это место у меня язык не поворачивался. Стоило ступить на мощенную камнем дорогу, как вокруг нас выросли дома: одноэтажные, крепкие, добротные, явно не вчера сложенные. Какие-то выглядели богаче, какие-то попроще, но из общей картины чистоты и порядка ни один не выбивался.

Может быть, из-за этого снегопада, который никак не хотел заканчиваться этим утром? На ходу я сильнее закутывалась в платок, когда мы проходили через центральную площадь, где раскинулся небольшой рынок.

Торговцы вокруг перекрикивали друг друга, зазывали покупателей на все лады и размахивали товарами. В толпе теснились местные: кто с корзиной, кто просто за разговором. И сквозь эту толпу я кое-что все же увидела.

— Драгоценные камни?.. — удивилась я такой роскоши в подобной глуши.

Кайл, кажется, даже обрадовался тому, что я заговорила вновь. Он тут же воспользовался моментом и начал без конца болтать.

Оказалось, что эта деревня имела выгодное положение для добычи ископаемых: горы ломились от драгоценностей и недешевой руды. Из-за этого большинство мужчин и работали в шахтах. Но плата за богатства здесь взималась не монетой, а кровью.

Кайл говорил об этом буднично, как о давно принятом факте: за горой Эндерхана водилась нечисть, которая неустанно лезла на территорию людей. А у нее всегда был отменный аппетит.

Я была знакома с ней куда ближе, чем идущий рядом со мной охотник.

Парень рассказал мне и о проблемах с орками, которые, помимо крови, любили еще и золото, добываемое этими людьми. Периодически они нападали на шахты, устраивали поджоги и настоящую резню. Местная стража старалась держать оборону, но все это было лишь временным решением.

За разговором путь до кузнеца пролетел почти незаметно. Мы свернули с главной улицы, пересекли тихий двор и оказались перед низкими воротами. Кайл вошел в них без колебаний, будто бывал здесь каждый день.

Направился он сразу к небольшой пристройке сбоку. С виду обычный сарай, но стоило подойти ближе, как все становилось ясно. Изнутри раздавался ритмичный звон металла о наковальню.

Я держалась чуть позади, скрытая спиной Кайла. И все же, когда он распахнул дверь, а на меня обрушился жар горна, я не удержалась и заглянула через плечо охотника.

Это была кузница: живая, дышащая, раскаленная. Ее зной обжигал лицо, словно ты входил в жерло вулкана. Воздух дрожал от жара. И в самом ее сердце, не опаленный, стоял он.

Мужчина с мощными руками как раз создавал двуручный меч. Глядя на то, как под его рукой молот раз за разом опускался на алую от жара заготовку, я залюбовалась. Но не смогла представить, кто еще мог бы поднять этот меч, кроме его создателя.

Последний удар был звонкий, как колокол. И кузнец, не глядя, бросил творение в чан. Вода взвыла, зашипела, а пар взметнулся клубами, закрывая его фигуру туманной завесой.

— Так-так… кто это у нас тут? — Голос кузнеца прозвучал как низкий раскат грома. На его губах появилась едва заметная ухмылка, когда он наконец взглянул на нас.

— Знакомься, Геральд, — подал голос Кайл. — Это Адель. Мы к тебе по делу. Девушка хочет попробовать себя в охоте. Ей нужен лук, чтобы понять, насколько это… реально.

Мне понравилась спокойная реакция мужчины. Он молча вытер руки о полотенце, висевшее на спинке стула, и только после этого шагнул вперед, чтобы оценить меня так, точно я была для него неизвестным слитком. Он прикидывал: погнусь или выдержу удар?

— Какие глаза… В тебе течет кровь эльфов? — в первую очередь спросил кузнец.

Я равнодушно пожала плечами, но ответила:

— Всего на четверть.

Геральд сухо кивнул. Зато глаза Кайла вновь расширились от удивления.

И я понимала почему. Эльфов в этом мире почти не осталось. Люди боялись их. А страх, как всегда, становился топором. Все, что несло силу, магию, иное восприятие мира, уничтожалось системно, пока не истреблялось на корню.

Мне от отца, которого я никогда не знала, достались серебряные, будто вытканные из лунного света, волосы. От Матери — те самые глаза. Голубые, холодные, как лед. Я ненавидела их: они с пугающей точностью отражали ее призрак в каждом зеркале, в которое я смотрелась.

И то, как вновь по-новому меня рассматривал охотник, я принципиально игнорировала. Вместо этого я первой шагнула за поманившим меня кузнецом.

В соседней комнате нас ждал настоящий храм оружию. Чего здесь только не было: от внушающих доверие мечей до могучих секир. На стенах висели украшенные камнями сабли, а внизу отдельным рядом располагалось то, зачем мы пришли.

Оружие я выбирала недолго. Пробежалась пальцами и тут же почувствовала нужную силу в одном из луков — тонком, гибком, сделанном из тиса. Я быстрым движением натянула тетиву, проверяя эластичность, и осталась довольна.

На заднем дворе, среди снежной тишины полудня, на замерзшей яблоне болталась потрепанная мишень. Красная точка в центре была точно сердце, которое уже повидало немало разочарований. Я взяла предложенную стрелу из колчана, молча наложила ее на тетиву и, не прицеливаясь дольше пары секунд, выстрелила на выдохе.

Стрела вонзилась ровно на границе между деревом и мишенью. До заветной «десяточки» была пропасть.

Геральд, вольготно облокотившись на стену, молча жевал прихваченное яблоко. Он не выказал ни тени удивления, ни разочарования. Только наблюдал за тем, как я держала себя, когда не достигала цели.

Кайл рядом переминался с ноги на ногу, будто стоял на раскаленной решетке. Его выдох прозвучал с плохо скрываемым облегчением.

— Не расстраивайся, Адель. Хочешь, попробуй еще раз! — сказал он, натягивая улыбку, которая не грела.

Я коротко взглянула на него и тут же натянула вторую стрелу. А за ней еще одну. И еще. И еще. Я не успокоилась, пока пять стрел подряд не вошли точно в цель.

Геральд хмыкнул тихо, а после бросил все тем же спокойным тоном:

— Неплохо. А если так?..

Он подкинул надкушенное яблоко высоко вверх. Настолько, что оно почти исчезло на фоне зимнего неба. Кроваво-красное пятно на бледной, выстиранной ткани.

Я молча следила за траекторией. Мгновение. Одно. Другое. А после моя стрела угодила в яблоко. Оно разлетелось в небе, оставив после себя только шлейф изумления мужчин. И уголок моих губ едва заметно дрогнул.

— Глазам не верю… — выдохнул Кайл.

Кузнец тяжело хлопнул охотника по плечу и сказал со скрытым предупреждением:

— Эльфийская кровь способна на многое. — А потом Геральд так контрастно тепло добавил: — Ну, хватит. Нечего девушку на морозе держать. Заходите. Фая, должно быть, уже завтрак накрыла.

Мы остались, хотя вначале я не была уверена, что это хорошая идея. А потом я попробовала пирожки кухарки Фаи. И вся жизнь разделилась на «до» и «после». Ради них можно было потерпеть болтовню мужчин об оружии.

Тихий, суровый Геральд мне даже почти понравился. Во время чая он задал мне всего пару ненавязчивых вопросов о моем «несчастном случае». Повторить для него сказку монахинь оказалось несложно. Но я не была уверена, что он мне поверил.

В его проницательных черных глазах было нечто такое, что заставляло верить: он видел меня насквозь. И все равно тепло улыбался так, что морщинки у глаз проявлялись.

Однако выходила я из дома кузнеца с новым луком, туго набитым колчаном и слабой улыбкой, которая почему-то осталась на губах.

Воздух был свеж. Снег под ногами уютно поскрипывал. А Кайл вызвался проводить меня обратно к монастырю и теперь шагал рядом, вновь рассматривал исподлобья мой профиль.

— Ты понравилась Геральду, — сказал он наконец, и в голосе прозвучала смесь наблюдательности и неуместной ревности.

— Хороший мужчина… Только странно: такой большой дом, а в нем почти никого. Только одна служанка, — произнесла я то, что крутилось у меня в голове фоном.

Охотник в ответ лишь неопределенно пожал плечами.

— Многие женщины здесь пытались его заполучить. Да не вышло ни у кого. Геральд как приехал к нам в город с ребенком один, так и живет до сих пор.

Я хмыкнула, но тут же отвлеклась, потому что мы вновь проходили мимо рыночной площади. И тогда в моей голове промелькнуло желание, которое я даже озвучила вслух:

— Может, пройдемся? Покупать я ничего не буду, просто хочу заприметить, что следует взять.

Парень в ответ тут же расплылся в ослепительной улыбке. Просить его дважды мне не пришлось.

Рынок к этому времени уже постепенно редел: многие торговцы сворачивали прилавки и перебирали ящики с остатками товаров. Но улица все еще была полна голосов, запахов и бликов солнца, что играли в отражениях на стеклах. Люди сновали туда-сюда без какого-либо конца, и создавалось ощущение, точно здесь собрались буквально все, кто жил в этой не такой уж и большой деревне.

— Почти так и есть, — усмехнулся Кайл, когда я высказала свою догадку. — Рынок здесь открывается только по выходным, а так как заняться тут особо нечем, многие приходят хотя бы затем, чтобы перемыть друг другу косточки.

— Оно и видно, — пробормотала я, ловя на себе взгляды девушек.

Они носили красивые светлые шубки. И все как одна с красивыми сапожками да с красивыми прическами. На их фоне я в тяжелых ботинках смотрелась как чернильное пятно на глянцевом свитке. Но мне было на их косые взгляды плевать.

Только вскоре я наткнулась на стойку, где даже сейчас была толпа. И я притормозила, увидев, как девушки затеяли драку из-за какой-то яркой тряпки.

— Здесь продают вещи с юга. Руки у их мастериц действительно золотые. Качественнее у нас ничего не найдешь.

Кайл говорил бесстрастно, но сам не отрывал взгляда от разыгравшегося спектакля, где пестрые оборки, перчатки и заколки уже летели в разные стороны. Девушки всерьез дрались: визг, локти, выдранные пряди. Все по классике.

— И цены тоже, наверное, золотые? — произнесла я вполне риторически, а затем тише добавила: — Ставлю на брюнетку.

Кайл хохотнул, но уже через секунду все же шагнул вперед, чтобы разнять текстильный апокалипсис, где кружево, шелк и оборки сцепились намертво. Девицы к тому моменту уже упали в снег и теперь отчаянно кусались.

Совсем дурные. Разве не знали, что в честном бою это запрещено?

Я молча наблюдала, как при виде Кайла их хищная ярость мгновенно растворилась в жеманных полуулыбках. Шипящие гадюки вдруг вспоминали, что они дамы. Сладкоголосые, щедро напудренные охотницы в беде.

А парень, недолго потоптавшись возле прилавка, вернулся ко мне. И тогда на меня обрушилась скоординированная ненависть девиц, глядящих ему охотнику вслед. Теперь весь выводок косился на меня так, точно они были готовы броситься в новую драку как по команде.

Только меня этим было не впечатлить.

— Держи, это тебе, — сказал охотник с неожиданной теплотой в голосе, а после протянул мне пару черных кожаных перчаток.

Я уставилась на них. Потом на него. Затем вновь на перчатки. И мой ступор, должно быть, выглядел глупо, потому что улыбка Кайла стала только шире.

— Я не могу их принять. Мне нечего дать тебе взамен, — произнесла я то, что, казалось, и так было очевидно.

— Адель, это же всего лишь маленький подарок, — произнес он, жутко смущаясь. — Видел я, какие тебе достались перчатки. Они мужские, у тебя в них все пальцы утонули. Вот тебе в них с тетивой и сложнее было возиться. Так что бери и не думай. Считай, это мое вложение в тебя… как в будущего напарника.

Я замерла, сжимая в руках подарок, как будто он вложил в них не перчатки, а нечто гораздо более опасное: простую человеческую заботу, которой я у него не просила. Чтобы привыкнуть к ней, мне и сотни лет было бы мало.

И потому я была ужасно смущена его выходкой. Почти растеряна. Потому и бурчала себе неловко под нос, что и сама бы справилась, что не нужно было… Но в ответ получила только теплую улыбку парня, который просто был рад угодить мне.

Но когда мы двинулись в сторону монастыря, я уже машинально терла внутреннюю сторону перчаток: мягкую, нежную, еще хранившую тепло его ладоней и поступка. Потому, несмотря на свой упрямый гонор, все же тихо, по-своему, но радовалась подарку.

И вместе с тем честно и твердо пообещала себе: вернуть ему все до последней монеты с первой же платы. Ведь один урок я железно запомнила раз и навсегда: ничего в этой жизни не дается просто так.

Никакой жест не бесследен. За все приходится платить.

Когда именно — мне скоро предстояло узнать.

Глава 3

Я тяжело дышала через раз. От длительного забега по заснеженному лесу начинало колоть в боку, но я остановилась лишь в тот момент, когда наконец достигла добычу.

Лань стояла на краю поляны, застыв, будто выточенная из янтаря. Ее тонкие ноги подрагивали, уши напряженно шевелились. Даже отсюда я чувствовала этот запах, густой, как утренний туман в низинах, — первобытный сладкий страх. Она боялась сделать неверный шаг, боялась, что ее смерть уже смотрела ей прямо в лицо, и потому не двигалась.

Загнанная. Испуганная. Потерявшая всякую надежду.

Я понимала это состояние до тошноты. Совсем недавно сама стояла вот так. У меня была та же дрожь в теле, то же предательское оцепенение. Мы были зеркалами друг друга. И все же теперь я была той, что держала оружие.

Стрела была уже на тетиве. Легкое натяжение. Ни жалости, ни колебаний. Только тишина и стальная сосредоточенность. Я улыбнулась на выдохе, зная, что победила.

Хотя бы на этот раз.

Стрела вошла точно в глаз. И, глядя на неподвижное тело, я вдруг с почти болезненной ясностью поняла: больше не хочу чувствовать себя жертвой. Только не здесь. Не по эту сторону горы.

— Адель! — Голос Кайла прорезал лес, как крик ворона. — Проклятие, ты зачем убежала? Если бы не следы на снегу, я бы тебя потерял!

Охотник вбежал на поляну раскрасневшийся и злющий. Он дышал, как разъяренный бык, но увидел лань и тут же замер.

— Ты… ты ее догнала? — пробормотал он, подходя ближе. А когда оценил чистоту выстрела добавил: — Я бежал тебя спасать, между прочим. А теперь, кажется, что спасать надо мою гордость.

Вот так прошел мой первый день в качестве охотницы.

Пусть еще месяц назад я рассмеялась бы в лицо любому, кто посмел бы сказать, насколько резко способна измениться жизнь. Что небо и земля однажды поменяются местами, а все привычное — все, что я любила, знала и во что верила, — вырвут с корнем.

Так и случилось.

Только по ночам Тьма по-прежнему заботливо подкладывала мне под голову новые кошмары. Тогда я часами лежала без сна, вглядываясь в потолок пустым взглядом, и неизменно вспоминала одну историю. Древнюю, как сам мир. Ту, с которой когда-то все и началось.

По легенде, на отшибе, у границы между землями людей и тех, кто людьми не был, где лес был тише крадущейся смерти, а тени шептались друг с другом, как живые, жила Она.

Черная ведьма. Не миф и не слух, а само олицетворение могущества. Легенды о ней, я была уверена, ходили и в этой деревне. Раньше Она и не думала скрываться от взглядов людей.

Зачем? Она была дочерью самой Тьмы — Создательницы всей нечисти, всех отвергнутых и проклятых этого мира. Говорили, Она была соткана из самой беды: из смерти, ярости и слепой злобы. Знала ведьма лишь бесконечный голод и одну цель: всегда служить той, что ее создала.

— Убей, — приказывала ей Тьма.

И ведьма убивала.

— Сожги.

И она сжигала. Делала все, чтобы угодить Ей.

Пока однажды колдунья не нашла в лесу едва живого от ран мужчину. Не знаю, в каком бреду Мать была в тот день, но вместо того, чтобы добить смертного, Она почему-то спасла его. И тем самым подписала себе приговор.

Ведь Она влюбилась в человека — глупо, безрассудно, до слепоты. Именно поэтому — и из-за толики неопытности — так быстро понесла. А когда поняла, чем обернулась ее секундная слабость, было уже поздно.

Тьма узнала. Пришла в ярость и убила отца ребенка, а после прокляла и собственное отродье. Она отняла у Матери все — силу, волю, саму возможность дышать без Ее разрешения. Сплавилась с ней так, как пламя сплавляется с металлом, выжигая все, что когда-то принадлежало ей самой.

Любовь, страх, ненависть — все это стало для Матери пустым звуком. А Она сама — оболочкой, которую Тьма использовала, чтобы ходить по землям людей в человеческом облике.

Но в тот день Хозяйка, глядя на младенца, увидела в содеянном не ошибку, а замысел. Странную формулу, в которой сошлись несовместимые элементы: ее черная кровь — наследие темной ведьмы — и кровь человека, слабого, упрямого, но с любящим, горящим сердцем.

Так появился новый сплав. Не такой чистый, зато куда крепче прежнего.

И Тьма предложила моей Матери сделку: часть силы и контроля над собственным телом — в обмен на создание нового, совершенного сосуда. Дочери, которая однажды сможет выдержать Ее силу и стать новой наследницей Тьмы.

С того дня жизнь Матери превратилась в безжалостный цикл. Она беременела снова и снова — каждый раз от нового мужчины, каждый раз рождая в надежде соединить в одном теле человеческое и нечеловеческое.

Я была лишь одним из десятков таких сплавов. Но, видимо, не самым удачным. Потому что послала их всех и сбежала.

А теперь старалась начать новую жизнь, чтобы снова однажды стать той, что преследует, а не убегает. И здесь, среди тишины, колючего снега и нескончаемых поцелуев мороза, я чувствовала себя почти как дома, в котором могла спрятаться от Тьмы. Той, что была внутри меня, а не снаружи.

Пусть я скучала по магии. Пусть сила, темная, как деготь, распирала изнутри и нарывала, как гнойный флюс, — я готова была терпеть. Потому что знала: стоит выпустить ее хоть на миг, и Она сразу почувствует меня. Узнает, что я рядом. И тогда я уже вряд ли смогла бы вновь спастись.

Приходилось учиться держать магию на коротком поводке. И охота с Кайлом неожиданно стала единственным способом не сорваться. В лесу было проще выжечь лишнее напряжение. Проще спрятать горящий взгляд среди теней и сделать вид, что пальцы дрожат от мороза, а не от силы, рвущейся наружу.

Так каждое утро мы с ним уходили расставлять силки, стреляли по птицам на лету, а если везло — по зайцам. Как-то раз я даже подстрелила белку, которая по неосторожности выбежала из своего дупла. Однако зимой дичи все равно было мало. С той ланью в первый день мне невероятно повезло — ничего подобного нам не попадалось еще месяц.

Зато помимо печально скудной охоты случались порой и забавные моменты.

Однажды я с боем выпросила у сестры-настоятельницы еще один теплый свитер и портки: холод был невыносим, даже несмотря на постоянное движение. На следующую охоту я вышла укутанная, как младенец на первом снегу. Из-под одежды виднелись только голубые глаза.

Кайл увидел меня на пороге храма и заржал во весь голос. Особенно когда я попыталась спуститься по ступеням, почти не сгибая ног под слоями одежды.

— Адель, если на нас нападет медведь, просто падай. Он решит, что ты сугроб.

— Завидуй молча, — буркнула я, с трудом переставляя ноги. — Когда у тебя отмерзнет задница, посмотрим, кто будет смеяться.

Это почему-то развеселило его еще сильнее.

Я фыркала, возмущалась, а потом тоже тихо и неуверенно хихикнула — впервые за все время. Мне еще только предстояло научиться смеяться без слез. И Кайл еще долго подтрунивал надо мной, но, что удивительно, я была совсем не против.

Охотиться вместе с ним мне нравилось. Он учил меня плести силки, а я его в ответ — ступать тише по непротоптанному снегу.

Для него это было задачей не из простых: он весил вдвое больше меня и шумел так, будто сам был медведем в сапогах. Да и молчать дольше пары минут он был физически неспособен. Сколько добычи мы упустили лишь потому, что ему внезапно приспичило поболтать, я перестала считать.

Зато в торговле Кайл был незаменим. Ведь мало было добыть зверя — нужно было еще продать мясо. А в этом деле я была полным профаном. Он же знал вкусы покупателей и умел говорить долго, убедительно, да еще и с красивой улыбкой.

За первый месяц Кайл показал мне каждый закоулок маленькой деревушки. Поначалу я тенью ходила за ним по домам, стараясь запоминать не только слова, но и интонации, жесты, паузы. Он находил ключ к каждому так легко, будто и правда носил в кармане связку отмычек.

— Не смотри на меня так удивленно. Я просто знаю, что люди хотят услышать. А иногда — когда им нужно, чтобы их наконец кто-нибудь выслушал.

Он кивнул на дом впереди:

— Здесь живет старик-пекарь со сварливой женой. Ему почти все равно, что я продаю. Главное — дать ему выговориться. Жена дома слова вставить не дает, вот он и покупает у меня мясо вместе с правом пожаловаться на жизнь.

Потом охотник указал на соседнее крыльцо:

— А тут дом вдовы с четырьмя дочерьми. Она каждый раз торгуется со мной до последней копейки не потому, что действительно бедствует, а потому, что это ее любимая игра. Ей нужна маленькая победа в мире, где у нее осталось так мало рычагов влияния.

Я куталась в белый шерстяной платок и слушала, словно Кайл читал мне вслух истории из книг, спрятанные внутри этих домов. А он, кажется, знал все главы наизусть.

Конечно, попадались среди селян и приятные люди — те, кто не торговался, а спокойно принимал цену, которую Кайл никогда и не думал завышать.

С тем же кузнецом Геральдом мы сразу нашли общий язык. Странным образом — без слов. Он понимал меня с полувзгляда и частенько угощал чаем с пирожными после охоты. Уже через пару недель Кайл начал отправлять меня к нему одну. Так выходило быстрее: мы делили добычу и расходились в разные концы деревни.

Но скольких же нервов мне стоили первые самостоятельные вылазки!

С мужчинами, как ни странно, оказалось проще. Большинство местных были стариками — суровыми, но справедливыми. Если они бурчали, то хотя бы по делу. С молодыми парнями приходилось сложнее. Особенно с шахтерами, приезжавшими сюда на заработки. Они то и дело норовили ляпнуть глупость и пустить в ход щербатую улыбку. Впрочем, если не обращать внимания на их убогие попытки флирта, терпеть их тоже было можно.

А вот женщины временами зверели, едва завидев меня на горизонте. Почему — я долго не понимала, поэтому дома с особенно ревнивыми женами быстро научилась обходить стороной. Однажды какая-то барышня устроила настоящий скандал на всю деревню, уверяя всех, будто я положила глаз на ее мужа и теперь собираюсь нагло его увести.

Честно говоря, мне казалось, что мужья — не кони. И украсть их просто так не получится. Но Кайл, выслушав мой логичный довод, только тяжело вздохнул и посоветовал этот аргумент оставить при себе. Желательно навсегда.

В итоге все слухи пришлось гасить ему самому. Делал он это со стойкостью человека, которого явно не впервые затаскивали в любовный треугольник, существовавший исключительно в чужом воображении.

Кайл и правда сильно помогал мне обжиться в этом странном мире. Хотя, наверное, даже не подозревал насколько.

Всю сознательную жизнь я провела в основном среди книг и женщин. Мужчин если и встречала, то чаще в обстоятельствах, которые не располагали к долгим беседам. Убивать — убивала. Доверять — вот с этим было сложнее. После всех рассказов Матери я сторонилась их общества почти инстинктивно, словно чумы.

Поэтому поначалу Кайлу со мной приходилось непросто. Я была закрыта, как проржавевший ящик с намертво заклинившим замком. Порой из меня за сутки невозможно было вытянуть и пары слов. А он терпел, шутил и никогда не обижался.

И постепенно я начала подозревать, что Мать могла ошибаться.

Да, в этой деревне были мужчины, которых я презирала: грубые, вечно пьяные, ругающиеся так, будто другого языка не знали. Были и хуже — те, кто поднимал руку на жен и детей. Таких я ненавидела яростно и перманентно.

Но солнечный, вечно улыбающийся Кайл был совсем другим. Он не смеялся над моими страхам и никогда не пытался выломать дверь, которую я держала запертой. Просто терпеливо сидел рядом, пока мое любопытство само не начало пробиваться сквозь страх, как первая трава сквозь тающий снег.

Наверное, поэтому он и стал первым человеком, которому я действительно стала доверять.

Тем, кто однажды совершенно буднично доказал: любая Тьма становилась чуть выносимее, если рядом находился кто-то способный посмотреть на конец света, пожать плечами и сказать:

— Да пошли они все лесом. У меня мед есть, чай и булки. Пойдем, поедим?

Глава 4

Помимо охоты в лесу, я также занималась библиотекой при монастыре. Точнее, драила ее до блеска и расставляла фолианты по алфавиту с занудством самого отпетого книжного червя.

В первый день библиотека напоминала руины после небольшого стихийного бедствия. Книги громоздились на столах, валялись на подоконниках и торчали из полок так, словно их годами швыряли туда наотмашь. Но меня подобный хаос скорее радовал, чем пугал. Мне всегда нравилось его подчинять.

К тому же библиотека дарила редкую роскошь — тишину и отсутствие чужих глаз. В самом монастыре я в целом большую часть времени молчала. Нам с монахинями попросту не о чем было говорить. Они рассуждали о Богине, в которую я не верила, славили смирение и кротость, а я послушно кивала и училась прятать усмешку в уголке рта так вежливо и тактично, как они сами меня и учили.

Так все и шло — спокойно, размеренно, восхитительно скучно. Пока однажды весной в монастырь не привезли еще одну «пропащую» душу.

Ведь потепление пришло рано, и с первыми по-настоящему теплыми днями горы снова начали сходить с ума. Лавины срывались внезапно, без грома и предупреждений. Согревающее солнце растапливало тонкие снежные мосты, по которым и так люди ходили на свой страх и риск.

В такую пору в эти края почти никто не совался. Только дураки, упрямцы и купцы — иногда все трое в одном лице.

Тот караван пришел с юга. Местные предупреждали их не срезать путь через перевал, но торговцы решили, что знают тропы лучше тех, кто прожил в этих горах всю жизнь. А горы никогда не прощают самоуверенных.

Тяжелая лавина сошла под вечер. Снег смял сани, людей и лошадей, швырнул все вперемешку в ущелье и намертво запечатал дорогу назад. Когда мы с Кайлом добрались туда с помощью, из белой груды торчали обломки полозьев, клочья ткани и чья-то почерневшая рука.

Мы копали до темноты, но из всего каравана живыми удалось достать лишь двух торговцев и одну девчонку.

— Прислуга, — сказал кто-то потом.

Ее смуглая кожа резко выделялась на фоне снега, как чернила на белоснежной бумаге. Она казалась вылепленной из других легенд — не из здешних, северных, а из тех, где песок, зной и морской ветер. Слишком дикая для этих земель. Слишком живая для могилы.

Выхаживали выживших у нас в монастыре. Мужчины оклемались быстро. Через неделю они уже ходили, ныли много, но дышали. А вот их служка никак не приходила в себя.

Еще через неделю купцы распродали то немногое, что удалось спасти из-под лавины, и собрались в дорогу. Девчонку оставили, решив, что ей уже не выжить. Ее бросили, как ненужный груз, напоследок сказав:

— Хромых лошадей не лечат. Их на убой сдают.

Мне хотелось разбить ему нос. Не знала почему.

Служанку было странно, необъяснимо жаль. Высокая, крепкая, с кожей цвета обсидиана и длинными волнами волос. Ее внешности удивлялись здесь даже больше, чем моей.

А потому… Тьма меня дернула ей помочь?

Решение пришло в ту ночь, когда ветер скреб по ставням, а свечи в коридорах одна за другой гасли по моему приказу. Я тенью пробралась в лазарет и подошла к девчонке.

Некоторое время стояла над ней, терзаясь сомнениями. Не поздно ли? Не сделаю ли хуже? Но в конце концов глубоко вдохнула и решила хотя бы попытаться вытащить кого-то из той Тьмы, в которой сама же тонула недавно.

Мне было плевать, что Мать могла почувствовать всплеск силы и найти меня. Я знала другое: без помощи эта девочка уже не выберется.

Она застряла слишком глубоко. Утонула в Пустоте, как в трясине, где жизнь давно перестала отличаться от смерти, а желание открыть глаза — от необходимости снова страдать.

Я осторожно нащупывала ее искру жизни светящимися пальцами, будто слепая. Чужая душа встретила меня лабиринтом из обрывков памяти, страха и вязкой темноты, где легко было потерять дорогу назад. А магия исцеления, как назло, никогда не входила в число моих талантов.

Однако я старалась. Искала пути, не зная нужных заклинаний, но всем своим черным сердцем желала помочь. И ту силу, которую я научилась держать на цепи — ту самую, что пугала меня же, — я отпустила ровно настолько, чтобы по моему приказу ее фантомные когти скользнули вглубь, точно скальпель. Моя магия вырезала из сознания девушки раковую опухоль, из-за которой та не просыпалась.

Ведь она и не хотела этого.

Боль, утрата, обиды, отсутствие смысла в жизни — я читала это в ней, как строки в книге, которые уже знала наизусть. А потом грубо вырывала эти страницы с корнем, без права на возврат.

Все, чтобы вложить в нее взамен глупую, но важную мысль, которую я нашептывала ей, поглаживая по спутанным волосам:

— Жить стоит. Бороться — нужно. Даже если не видишь рассвета в конце пути. Пусть кругом никого, и опять замолчали Боги.

Голос дрогнул. Я прикусила трясущуюся губу, вдруг понимая, что говорю уже не только ей.

— У тебя всегда есть за что сражаться. И это — ты.

Ресницы девушки едва заметно затрепетали. И я вмиг поняла: все получилось. Потому и вынырнула из ее сознания, точно из ледяной воды, с надрывом и тяжестью в груди.

Одежда прилипла к мокрой спине. Тело не слушалось, а руки дрожали от усталости и от непрестанной борьбы с Тьмой внутри — источником всей магической силы, которую я впервые осознанно направила не на разрушение.

И в ту ночь я впервые поняла: мои руки способны не только убивать. Я могла держать чью-то душу — дрожащую, как мотылек, — и не отпускать. Это открытие почти перевернуло мой шаткий мир.

Ведь до этого момента я больше всего боялась себя. Своей ярости, своей Тьмы и возможного срыва. Я боялась, что убью и нудящую соседку, и местного алкаша, что избивал жену. А после сойду с ума от жажды крови и вообще перестану видеть разницу между Светом и Тьмой.

Я боялась стать как Она. Как моя Мать.

И все же именно эта девушка, пусть и неосознанно, подарила мне осознание, которое грело меня всю ночь лучше любого одеяла: оказывается, я могла кого-то спасти. Пусть пока не себя — хотя бы другого человека.

Потому наутро я с необычайной легкостью поднялась на завтрак, втайне надеясь, что услышу вялое, но важное замечание «пациентка идет на поправку» от одной из сестер. Вместо этого монастырь содрогнулся от рева, криков и топота десятков ног. Шум был как на охоте, только добычей в этот раз была не зверушка, а моя спасенная служанка.

Оказалось, что девчонка не говорила на общем языке. Совсем. А потому, очнувшись среди женщин в черных рясах, она испугалась не на шутку и умудрилась сбежать.

Хуже стало потом, когда в погоню включились местные мужики. Их попытки «успокоить» перепуганную девушку свелись к тому, что половина деревни носилась по улицам за орущей девчонкой, которая после лавины и двух недель беспамятства оказалась пугающе шустрой.

Кайл тоже участвовал в забеге, пока лично не пришел в монастырь и буквально не выдернул меня с завтрака.

— Обещаю накормить позже, но сейчас ты должна срочно вразумить моего отца, — буркнул он, как командир перед боем.

Я только моргнула, не донеся ложку с кашей до рта.

— Я? Вразумить деревенского старосту? А почему ты сам не можешь?

Кайл молча накинул мне на плечи теплый тулуп.

— Потому что он мой отец. Меня он никогда не слушает.

И, не дав мне возразить, Кайл вытолкнул меня навстречу утреннему морозу.

Вообще, в доме Кайла я была частым гостем. Его родители хорошо ко мне относились и даже регулярно приглашали на ужин — большая честь по местным меркам. Поначалу за столом еще случались неловкие паузы, но со временем мы притерлись друг к другу и научились ладить.

Способствовали этому две весьма конкретные причины.

Первой была библиотека его отца. Небольшая, но прекрасная. Я влюбилась в нее с первого же взгляда, едва переступив порог комнаты, пропахшей чернилами, старой бумагой и берестой.

А второй причиной был Лион, младший брат Кайла.

Ему только исполнилось десять, но упрямства и обаяния в нем было на целую армию. Этот мелкий ловелас, едва увидев меня, почему-то решил, что я обязана стать его будущей женой. С тех пор он от меня не отставал: ходил за мной по пятам, звал на прогулки и устраивал настоящие сцены ревности, если я вдруг осмеливалась засмеяться над шутками Кайла.

Последнего, к слову, это только забавляло.

— Наивный щенок, — однажды хмыкнул он, наблюдая, как Лион в очередной раз пытается оттеснить старшего брата от меня плечом.

— Я хотя бы красивее тебя, — огрызнулся мальчишка.

— Сопли вытри вначале, жених.

Лион смертельно оскорбился, а я решила вмешаться, пока борьба за мое сердце не закончилась братоубийством.

— Вот научишься читать как следует и сможешь прочесть мне любую книгу из библиотеки — тогда и поговорим о свадьбе.

Кто же знал, что мальца это так замотивирует?

Уже на следующий день Лион упросил мать разрешить мне стать его учителем, торжественно объявив, что «безграмотным жениться нельзя». А когда предложение повторили уже взрослые — всерьез и с жалованьем, которое собирались платить лично мне, а не монастырю, — отказываться я не стала.

Так совершенно случайно я обзавелась первым учеником.

А теперь вот меня звали для того, чтобы я еще и переводчиком у них работала? Звучало дико, но деваться было некуда.

Бедную девушку успели связать по рукам и ногам, а рот натурально заткнули кляпом. Причем не столько ради тишины, сколько ради безопасности окружающих: судя по возбужденному шепоту женщин у двери, священника она уже успела тяпнуть дважды.

Я остановилась на пороге, окинула взглядом перепуганных мужчин посреди комнаты и только фыркнула.

— Она одержима, будь осторожнее, дитя мое! — запричитал покусанный священник, пряча руку под подол рясы, будто боялся, что девушка в прыжке покусится на еще что-нибудь.

Я наградила его мрачным взглядом.

С этим индивидом у меня были натянутые отношения. Главным образом потому, что каждый раз, когда я отказывалась продавать ему мясо «во славу Богини» дешевле обычного, он тоже называл меня по-всякому.

— Она просто напугана, — процедила я и отвернулась от него. — Дайте мне немного времени поговорить с ней.

Староста в углу коротко кивнул, но комнату покидать явно не собирался. Остальные тоже остались на местах, поэтому пришлось смириться с целой аудиторией.

Я тяжело вздохнула и опустилась рядом с девушкой на край дивана. Ее глаза метались от лица к лицу. Дыхание сбилось, связанные руки мелко дрожали, а стоило мне потянуться к кляпу, как она инстинктивно дернулась назад.

Поэтому вначале я тихо заговорила на ее языке:

— Я не причиню тебе вреда. Я здесь, чтобы помочь.

Девушка замерла. Кажется, она впервые с момента пробуждения услышала хоть что-то понятное.

— Но если продолжишь носиться по деревне и кусать священников, — добавила я уже тише, — ничем хорошим это не закончится. Поэтому давай ты сейчас не будешь пытаться откусить мне пальцы, а я развяжу тебя. Договорились?

Она закивала так отчаянно, что спутанные волосы полезли в лицо, и я осторожно вытащила кляп.

Первые слова девушка выплюнула вперемешку с кашлем и паникой. Оказалось, очнувшись среди незнакомых женщин в черных одеждах, она решила, что попала к какому-то культу и ее вот-вот принесут в жертву местной богине.

Глупая. Хорошо, что она не знала, как это действительно бывает.

Зато с другими ужасами девушка была знакома не понаслышке.

Сначала она говорила сбивчиво, перескакивая с одного на другое, и мне приходилось по крупицам собирать ее историю. Оказалось, еще ребенком ее украли разбойники. Родителей, братьев, стариков — всех, кто оказался в доме, — вырезали у нее на глазах. Саму же Еву, так звали девушку, увезли и продали в рабство.

Когда она рассказала о трех годах ужаса, которые ей довелось пережить, улыбаться мне расхотелось. И теперь, когда все это вырвалось наружу, она рыдала, захлебывалась словами, сбивалась, снова начинала говорить. Я даже не пыталась заткнуть эту прорвавшуюся плотину боли.

Лишь спустя три часа мне удалось сдержанно и коротко рассказать всем о том, что случилось с девушкой. И хоть морально я была выжата досуха, но все же вступилась за девушку и попросила мать-настоятельницу взять ее под свое крыло.

А та ответила мне вовсе не сразу.

— Не могу я ее оставить, Адель. И не смотри на меня так.

— Почему?

— Монастырь — не постоялый двор. Она не знает нашего языка. Да и не могу я дать чужой девке работу просто так. А дармоедов, ты знаешь, я не потерплю… — холодно произнесла женщина, на которую я так рассчитывала.

Впадая в отчаяние, я перевела взгляд на старосту и обратно на настоятельницу, которая стыдливо спрятала от меня глаза.

— Вы спасли меня, — начала я, пытаясь удержать ровный голос. — И чем я была лучше?

Настоятельница поджала губы.

— Это другое.

— Вы даже не знаете, что она умеет! Она может помогать мне в библиотеке. Может мыть полы, работать на кухне, таскать воду — да что угодно. Но выбрасывать ее, как собаку, на улицу — это…

Под конец голос у меня начал дрожать, а пальцы сами сжались в кулаки. Тьма глубоко внутри скользнула змеей и оскалилась, готовая ужалить любого, кто сейчас встанет у меня на пути.

Тогда Кайл положил ладонь мне на плечо. Я резко повернула голову и встретилась с его глубокими зелеными глазами. Он ничего не сказал, но просьба в них читалась слишком ясно:

Хватит.

Я уже собиралась заставить себя замолчать, когда произошло маленькое чудо, которого я совсем не ждала.

— Не волнуйся, Адель. Никто не собирается бросать девочку на улицу.

Мать Кайла вышла из-за спины мужа и остановилась рядом с ним. Как долго она там стояла и сколько успела услышать, я не знала.

— Мы заберем ее к себе второй помощницей по дому. Вире давно не помешала бы еще одна пара рук. Но при одном условии, — добавила она, посмотрев на меня. — Ты поможешь девочке выучить общий язык.

И больше ее уверенного тона мне понравилась лишь реакция старосты. Он просто взглянул на жену и спокойно кивнул, принимая ее решение как свое собственное.

Я же перевела взгляд на Кайла и помедлила, взвешивая последствия. Еще один человек, за которого придется отвечать. Еще одна жизнь, которая каким-то образом оказалась привязана к моей.

Разум подсказывал отказаться. Мне и без нее проблем хватало. Однако, вздохнув тяжело, я тихо сказала:

— Хорошо. Я научу ее.

Все-таки я была какой-то бракованной темной ведьмой.

Глава 5

Вот так к весне я обзавелась еще одной заботой, которой была обязана заниматься. Еще одна душа, за которую я отвечала. К моему счастью, все вышло не так плохо.

Ева оказалась умной, осторожной и, что особенно важно, благодарной. А благодарность, когда она тиха и неподдельна, становилась хорошей почвой для роста. Требовалось лишь время.

Также меня удивил и Кайл, который выразил желание в ответ обучиться южному языку. По его словам, его ужасно бесило то, что я проводила столько времени в его доме, но при этом уделяла внимание всем, кроме него.

— Ты должен был от меня еще в лесу устать, — лишь смеялась я в ответ на это. А он же только неоднозначно хмыкал и тащил к нам письменные принадлежности и чистые листы.

— Может, я просто тянусь к знаниям? — с сарказмом протянул он, бросая на меня красноречивый, до невозможности хитрый изумрудный взгляд.

— Ну конечно же. Что же, ладно, будете тогда как раз друг с другом практиковаться. — Я перевела взгляд на удивленную Еву, которая привыкла к тому, что мы обычно болтали с ней лишь наедине. Ее застенчивая улыбка в тот миг стала откровенно натянутой.

Она привыкла, что я ее учитель. Только ее. А теперь пришлось делиться. Притом выбить из нее привычку называть Кайла «господином» у меня не вышло даже через месяц.

Зато прогресс был в других вещах.

Лион, который жутко ревновал меня к брату, решил тоже изучать другие языки. И, конечно же, из-за гибкости детского ума у него выходило это легче всех. Кайл делал вид, что злится на брата, но на самом деле был, как и его родители, в восторге. Мне действительно удалось заинтересовать всех мальчишек в обучении, а это чего-то, да стоило.

Заинтересовывать Еву необходимости не было. Она, окруженная таким количеством внимания, просто расцветала и с удовольствием помогала парням практиковать язык. А они, в свою очередь, учили ее общему, даже в мое отсутствие. Но при этом, конечно же, от нас никуда не девалась и другая работа.

Охота и библиотека — две половины одного маятника, на котором раскачивался мой день. Лес и книги. Кровь и чернила. Тишина, в которой можно было убивать, и тишина, в которой можно было познавать новое.

А все мои вечера принадлежали дому старосты — этому теплому, живому месту, где пахло наваристым супом, выстиранным бельем и чуть-чуть дымом от печи. Там, где я впервые за долгое время не чувствовала себя чужой.

Ведь леди Фрея каждый раз встречала меня с той особой улыбкой, которая говорила: «Я рада, что ты пришла». Она вечно уговаривала меня остаться на ужин и отмахивалась от моих попыток возразить, чтобы с непоколебимым видом отшутиться:

— Не могу позволить невесте сына уходить на ночь глядя такой голодной.

Лион просто расцветал при этих словах, гордо вскидывая голову и кивая. Кайл же лишь усмехался и, лохматя брата, будто щенка, тайно подмигивал мне через стол.

— Мне так вскоре придется действительно бояться конкуренции, — отшучивался он как-то раз в лесу, после того как я, с непрошеной улыбкой, вспомнила вчерашний вечер: мы с его семьей сидели в гостиной, играли в шахматы — ту самую диковинную настольную игру, которую староста однажды притащил из столицы. И как же сложно было ему объяснить всем правила этой игры.

Я шла сейчас впереди, сдувая с лица легкие, как пепел, белые пряди и бросая мимолетный взгляд через плечо. Кайл шел чуть позади, а за ним — деревья, что уже вовсю распускались в юной, сочной зелени. Лес будто заново рождался после долгого оцепенения. Где-то в тени еще упрямо держался последний снег — цеплялся за землю, как рана, не желающая заживать, но и он уже был обречен.

— Учитывая, сколько за тобой девушек бегает, Кайл, бояться тебе еще точно рано, — произнесла я шутливым тоном.

Но парень почему-то в ответ лишь мрачнел, не принимая это за комплимент. Он схватил меня за локоть, заставив остановиться и с недоумением взглянуть в его зеленые глаза.

— Ты же знаешь, что они мне не нужны, верно?

Голос — почти шепот, но в нем звучала такая тяжесть, что она падала между нами, как булыжник в тихую воду, разбивая зыбкое равновесие того, что я отчаянно пыталась сохранить под видом дружбы.

— Но и ты же знаешь, что я будущая монахиня, верно?

То, как Кайл закатил глаза при этом, красноречиво говорило мне все, что он об этом думал.

— Адель, просто посмотри на себя сейчас. Ты замечательная охотница: упрямая, своенравная, умная. И к тому же неверующая. Думаешь, они пустят тебя к обету? Они держат тебя лишь потому, что ты приносишь им деньги. И ты это прекрасно знаешь, — высказал он мне все едва ли не на одном дыхании, а после резко замолчал, глядя на мое неизменившееся выражение лица.

Ведь я действительно знала.

— Ну и что с того, Кайл? Это все равно лучше, чем быть кому-то должной, — произнесла я тихо то, что он обязан был понимать и так. А после я жестко вырвала локоть из его хватки, напоминая и себе, и ему о том, чем на самом деле мы с ним занимались: — Продолжим охоту.

— Адель... — тихо, в спину. — Ну прошу, не закрывайся от меня. Ты же понимаешь: я совсем не это имел в виду.

Я не ответила. Молча шла дальше, пока ветер трепал мои волосы, будто тоже хотел вернуть меня назад.

Я не вернулась.

Ни сейчас, ни вечером, когда, устав от тягостной тишины собственных мыслей, я засела с Евой на заднем дворе. Мы укрылись пледом, притащили старую плетеную корзинку с книгами, заварили пряный чай и замерли в полосе заката, который окрашивал стену дома в медь, а страницы — в золото.

Я объясняла Еве новые слова, водила пальцем по строкам, мягко поправляла произношение… и не смотрела в ту сторону, откуда все время доносился глухой стук топора.

Кайл весь вечер ошивался поблизости. Дрова рубил — те самые, что к лету особо уже и не были нужны. Зато какие искристые взгляды он на меня кидал, явно надеясь, что я буду наблюдать за ним.

Еще бы: этот умник ведь даже майку снял, хвастаясь непонятно перед кем своим идеальным прессом. Впрочем, я предпочитала делать вид, что ничего не видела, и лишь плотнее натягивала плед на плечи, облокачиваясь о дерево.

— Итак, повтори еще раз, — требовательно произнесла я, указывая Еве на строчку.

А вот она как раз-таки часто засматривалась на парня. Я видела, как подруга украдкой бросала взгляды, как прикусывала губу и пыталась спрятать улыбку в чашке. Ее мысли звучали даже громче, чем слова.

Да что там Ева, даже соседские девушки резко выбежали во дворы, якобы желая полакомиться кислыми, недоспевшими яблоками. Они морщились, давились, но ели и едва не захлебывались слюной. Вероятнее всего — ядовитой.

— Как же он смотрит на тебя, когда ты не видишь, — вздыхала Ева, говоря со мной пока лишь на южном языке.

Я же вскинула голову и с укором посмотрела на нее. Однако южная красавица совсем не боялась моего мрачного взгляда.

— Зачем ты его так мучаешь? Видно же, что он места себе не находит от любви к тебе. А ты его гонишь, — все же произнесла она задумчиво то, что я предпочитала игнорировать.

Однако этот упрек в голосе заставил меня всерьез растеряться, а ее последующий откровенный вопрос и вовсе добил:

— Неужели он тебе совсем не нравится?

Ева не сдавалась. Ее голос был полон искреннего изумления, потому она даже наклонилась ближе, точно в моих глазах можно было вычитать правду. В этих глазах — голубых, холодных, как лед над быстрым ручьем, — не было ответа. Только глухая, намеренно созданная мной стена.

— Ева, я точно такая же служка, как и ты. Даже хуже, потому что я принадлежу местному монастырю. Послушницам и думать грешно о том, о чем ты говоришь.

Мои слова звучали как более чем веский аргумент, и я произнесла их, глядя ей прямо в глаза. Но, несмотря на это, подруга лишь громко засмеялась, словно колокольчик в теплый вечер. Ее темные кудри упали на лоб, тень от ресниц легла на щеки, а губы расплылись в слегка печальной улыбке.

— Адель, но ты же совсем не похожа на них. Ты слишком хороша, чтобы стать здесь послушницей. Прости, но для монахинь ты навсегда останешься такой же чужачкой, как и я.

Голос ее был все еще ласковым, но в нем дрогнула нота горечи: тусклая, усталая, не до конца проглоченная.

— А от любви, Адель… — мягко, почти шепотом, добавила она, — от любви еще никто не смог убежать. Так что хотя бы не злись на Кайла. Он этого не заслужил.

Я не ответила. Промолчала, потому что любое слово сейчас обернулось бы либо ложью, либо истиной, к которой я не была готова. И потому я невольно напряглась, как туго натянутая струна, звенящая от одного ветра.

Тишина между нами вдруг стала невыносимой, но Ева не давила. Она просто закрыла тему, театрально прокашлялась, стряхивая с себя печаль, как пыль с плеч, и нарочито громко, с комичным акцентом, выговорила на общем языке:

— Пойду принесу… еще… чая!

Так, поспешно встав, подруга ушла в дом, давая мне время переварить сказанное. И, теребя страницы книг в руках, я все же бросила хмурый взгляд на парня, который, хоть и слышал наш разговор с Евой, но, судя по выражению лица, явно ничего не понял. Не настолько хорошо он еще знал южный язык.

Он был красив, с этим не поспоришь: крепкий, рослый, с правильными чертами лица и глазами, в которых всегда царила весна. Даже самой холодной зимой. Его тепло было неиссякаемым, как родник, он делился им с каждым, кто нуждался. И со мной тоже, особенно со мной.

Осторожный, заботливый, внимательный, он всегда умел не задевать острые углы моей души. Но...

Смогла бы я полюбить его?

И что это вообще такое: «любовь»?

Из историй Матери я знала лишь ту любовь, которая выжигала изнутри, как синий огонь. Ту, которой стоило бояться сильнее любого проклятия. Ведь она вынимала из тебя все до последнего, а взамен вживляла лишний орган — боль. Ту самую, которую потом уже не вырвать никакими щипцами.

Другое дело — простая и понятная химия тел, инстинкт. Слепое, жадное влечение, которое многие по глупости называли любовью. Я знала, как оно выглядит. Видела на лицах мужчин: в их скользких, жирных взглядах, которые липли к коже, будто пленка с остывшего бульона. Ни один из них не заставил меня дрогнуть в ответ. Напротив, если кто-то осмеливался переступить черту, дрожал уже сам, но не от желания, а от страха.

Но Кайл…

Кайл никогда не смотрел на меня так. Это было странно, но только лишний раз доказывало слова Евы о том, что любовь, если она существовала, — это нечто другое.

Единственное, что я понимала тогда и сейчас — мне не хотелось терять друга. А потому пришлось наступить на горло своей же гордости и все же пойти к парню мириться первой.

— Тут дров хватит до следующей весны. Может, бросишь уже и пойдешь с нами пить чай? — произнесла я тихо. Кайл остановился и опустил топор на старый пень, на котором до этого молотил поленья.

Слегка влажные от пота каштановые волосы торчали на голове упрямым ежиком, будто не желали подчиняться ничьей воле, как и он сам. Правильные черты лица, уверенная осанка и телосложение, словно высеченное из дерева и стали, — все в Кайле выдавало воина, которому было все равно, кто и как на него смотрит.

Он стоял и глядел прямо в мои глаза: пристально, сосредоточенно, будто пытался угадать, не скрывалось ли за моей иронией нечто более важное. Только после этого тяжело вздохнул, но все же улыбнулся по-мальчишески обаятельно, с этими несносными ямочками на щеках.

— Только если поделитесь пирожными, — произнес он нарочито лукавым тоном.

А я лишь скрестила на груди руки и фыркнула несогласно:

— Одевайся уже, обормот.

Кайл засмеялся легко, беззаботно, будто и не было между нами тяжелых слов. Будто все давно простилось и растворилось в воздухе, как дым. Он пошел за мной, не оборачиваясь, не держась за прошлое.

Без упреков. Без тени обиды в сердце.

А в моем сердце всегда царила лишь Тьма, осторожная, молчаливая, все еще сдержанная. Я только училась жить, делая шаг за шагом по земле, на которой раньше мне не было места. И все же в тот вечер, под шумом ветра, под мягкой синевой неба и сахарной сладостью пирожных на языке, меня впервые пронзила тихая, почти робкая мысль:

«А что, если я когда-то тоже могла бы влюбиться?»

По-настоящему. Без цели. Без страхов. Просто чтобы узнать, каково это: быть с кем-то не для, а вопреки.

Вопреки правде о том, что мне не полагалось верить в сказки. Особенно в те, где «навсегда» звучит как обещание, а не как приговор.

Глава 6

Рассвет не торопился, лениво размазывал по небу алые разводы, как художник, которого никто не подгонял. Я брела по лесу одна, с лукошком в руке, слушая, как ветви шептались друг с другом. Они что-то знали, эти старые деревья, но молчали с тем же снисходительным спокойствием, с каким старики смотрели на глупости молодежи.

Я зевнула, погладила кору ближайшего ствола и пошла дальше, будто лес мог обнять меня за плечи и сказать: «Все будет хорошо». Лес не говорил, он только смотрел. А я слушала, как успокаивающе шумели его кроны, которые, казалось, думали, что знали что-то о моих проблемах.

На деле же мне просто не спалось. Сны были вязкие, спутанные, и я проснулась в холодном поту задолго до рассвета. Ожидать, пока моя соседка погонит меня медитировать, а сама отправится молиться, было невыносимо. Так что я ушла, решив не ждать даже Кайла, и сама пошла насобирать ягод.

Ведь мне хотелось воспользоваться одним старым приемом, который при друге использовать я просто не смела. Потому и оставила ему записку на двери: «Не жди, вернусь ближе к полудню».

Черканув кинжалом по ладони, я принесла лесу небольшую жертву — свою кровь, напитанную магией. Конечно же, он впитал все до капли, а взамен отвел меня туда, куда мы с Кайлом никогда бы не смогли попасть сами. Долго вел меня лес, так долго, что я даже стала думать, будто он решил меня одурачить. Лабиринт стволов, извивы веток, неровная тропа — все это походило на испытание.

Но в итоге я все же вышла на поляну, настоящую сокровищницу по местным меркам. На ней была россыпь самых разнообразных ягод и редчайших целебных растений.

Как же я обрадовалась, когда нашла все это богатство. Даже мой истерзанный недосыпом разум, казалось, отдыхал в этом благодатном месте. Пока… Пока мой взгляд не зацепился за них.

Они — алые, как кровь, маки — выделялись среди сотен полевых цветов, будто рана на чистой коже.

Любимые цветы моей Матери. Те, которыми она обычно усыпала свои жертвенные алтари. Цветы, в которых скрывалась память о жертвах, боли и обрядах. О вечной Тьме. Стоило сорвать их, и они погибали так же быстро, как и люди.

Как могла бы и я в ту ночь.

Теперь, срывая мак и прокручивая его лепестки в пальцах, я едва не усмехнулась. И все думала о том, как усердно я старалась заслужить когда-то смерть, обернутую в блестящий фантик с красивым званием «Избранная».

Ведь раньше я упорно тренировалась дни напролет с фанатичной настойчивостью, с жаждой, которую не могла объяснить. Поглощала любые фолианты залпом. Я выдерживала все, что на меня обрушивали: боль, голод, страх, усталость, безмолвие.

Лишь бы… хоть ненадолго… угодить ей, моей Матери.

Так долгое время я желала быть лучшей, и, вероятно, ею и была. Оттого Тьма внутри меня — моя собственная, личная — росла с каждым годом все больше. Она пугала меня, жутко щерилась во мраке и дарила самые страшные из кошмаров. Но сама, как верный пес, никогда меня не покидала.

До той ночи. До полнолуния. До очередного жертвоприношения, которое, вопреки всему, стало особенным.

Ведь это был день зимнего солнцестояния. И в эту самую длинную ночь в году Тьма решила, что пришло время определиться — выбрать свою очередную оболочку на ближайшую вечность.

И этой Избранной стала я. Как и хотела.

Ликование во мне сменилось леденящим ужасом лишь в тот момент, когда меня, как очередную овцу на заклание, повели к жертвенному алтарю посреди тех самых кровавых маков.

Вот. Так. Просто.

Я до сих пор помнила ту звенящую, похрустывающую тишину в заснеженном лесу. Скрип снега под сапогами сестер, что вели меня под руки прямо в объятия Тьмы. И мое тяжелое дыхание, когда я поняла, что это действительно конец.

Она, моя Мать, от которой остались лишь осколки закостеневшей души, просто раздавила бы меня под весом Тьмы. И от меня ничего не осталось бы.

Ничего, кроме боли, когда Она с тихой решимостью вырывала из меня все то, что соединяло нас с рождения: эти тонкие, но прочные нити, сплетенные не руками, а кровью. Я чувствовала, как одна за другой они рвались с хрустом открытого перелома.

И это была не метафора. Это был настоящий, рвущий душу кошмар.

Я никогда не забуду страшного лица Матери: пустого, отрешенного, решившего с твердостью палача на этот раз меня не спасать. И это подтверждала мне ее черная улыбка, давно ставшая улыбкой самой Тьмы, что смотрела на меня своими пропастями глаз не моргая.

— Ну давай же, — шептала она, пока ее голос обволакивал меня, парализованную ужасом, как ядом. — Попробуй сбежать. Я не люблю, когда игра заканчивается, не начавшись.

В тот момент она не знала, что я ненавижу проигрывать. Ведь я выгрызла свою свободу зубами, едва не лишившись жизни.

А все мое несчастье заключалось лишь в том, что я правда чего-то стоила… но, увы, совсем ничего не значила для собственной Матери.

Я тяжело выдохнула, вынырнув из собственных воспоминаний, и с отвращением сбросила алый цветок на землю. А затем медленно, с нарочитым наслаждением, раздавила его каблуком, будто могла растоптать и все то, что гложет меня изнутри.

И все равно внутри пробежала дрожь. Я поежилась, даже несмотря на палящий зной, и обхватила себя руками.

Я понимала: это пройдет. Это всего лишь сезонное. Мне просто нужно пережить этот один-единственный день.

День, которого моя Мать ждала все мое сознательное детство. День, который, по ее словам, должен был стать венцом моего существования, рассветом моей истинной природы, пиком силы и точкой невозврата.

День моего рождения.

Сегодня, по ведьминым обычаям, в мою честь должна была быть устроена трапеза, а в полночь должен был пройти ритуал. Когда луна взойдет в зенит, когда звезды займут нужные позиции, а моя кровь вскипит в венах… Я должна была пройти свое Становление ведьмы.

И неудивительно, что я боялась этого дня, как чумы.

Самое ироничное заключалось в том, что никто в деревне даже не догадывался о моем дне рождения. Но именно на него, по странной прихоти судьбы, выпал любимый летний праздник деревенских жителей — Праздник Пяти Костров.

В этот день, как уверял меня Кайл, на закате зажигали пять костров в пяти концах деревни, а затем все вместе собирались в центре: пить, танцевать, петь и прыгать через пламя, чтобы оставить все беды за спиной.

Он с теплотой рассказывал мне об этом празднике, а после долго упрашивал пойти с ним на праздник — день за днем, неделю за неделей. А я упиралась, не хотела веселиться, не хотела вплетать цветы в волосы, пить сладкое вино и делать вид, словно этот день — праздник. Ведь для меня он не нес ничего приятного.

Однако в какой-то момент я просто устала. Устала от того, как Кайл смотрел с тихой надеждой, будто всерьез хотел разделить со мной нечто большее, чем просто веселье.

И я сдалась.

Я сказала «да» не ради праздника, а ради него. И, быть может, ради себя, мечтая хотя бы на миг забыться. Возможно, я даже собиралась напиться вдрызг, чтобы не помнить ничего наутро. А после проснуться кем-то другим с новым алым рассветом.

Кем-то, кто был бы свободен от Тьмы.

Эта мысль, тихая и едкая, гудела в голове, пока я собирала ягоды. Наполняла лукошко до самого верха, чувствуя, как пальцы становились липкими от сока. Солнце поднималось все выше, но от этой монотонной, понятной работы и вездесущего сладкого запаха действительно становилось легче.

Мне было даже почти жаль, что я не взяла с собой лукошко побольше. Ведь вскоре пришлось собираться и уходить. Я развернулась к деревне и пошла, лишь на миг перед уходом вновь мазнув взглядом по провожающим меня алым макам.

Вот только… надо же было мне так глупо попасться.

Стоило выйти с поляны, отодвинуть изгородь веток, как я оказалась на довольно знакомой и узкой тропе. Она петляла меж деревьев и вела прямиком к болотистым землям, туда, где туман, зыбкая почва и чужие глаза среди камышей.

Люди редко ходили этой тропой не из-за страха, а из-за суеверной привычки обходить места, где водяные любили дурачить и топить. Я вышла на нее, глупо надеясь, что лес, принявший мою кровь утром, подарит мне и безопасный путь обратно.

Все пошло наперекосяк, когда передо мной показались они.

Грязные лошади, дрожащие от натянутых поводьев, с трудом остановились вовремя. Их повозка была нагружена до отказа, как телега после грабежа. А мужики с лицами, похожими на карты местных болот — сплошные шрамы, прыщи и одичавшие глаза, — уставились на меня, как на лесную нимфу.

Я же увидела их лишь в тот момент, когда уже вышла на середину тропы, прямо из зачарованной поляны в их лапы.

И тут же поняла: лес лично для меня подстроил эту ловушку.

Буквально застыв как вкопанная, я оказалась прямо на пути гнедой лошади, на которой восседал их главарь. Животное заржало, резко встало на дыбы, и вся шайка замерла.

— Смотрите, девка! — произнес самый наблюдательный.

Я одарила его презрительным взглядом, одновременно подмечая ножны с мечом на его поясе. Их предводитель лишь хмыкнул и слез с лошади, внимательно разглядывая меня маленькими глазками-пуговками.

— Откуда такая краса вылезла? — хмыкнул он и заковылял ко мне, нацепив щербатую улыбку на рябое лицо. — На деревенскую уж больно не похожа.

— Как и вы на торговцев, — хмуро подметила я ледяным тоном. А после медленно и спокойно поставила лукошко с ягодами у ближайшего дерева, пока они ржали над этим очевидным фактом.

Рябой остановился, ухмыляясь шире, и кинул взгляд на мой лук, будто уже примеряя его к своим грязным лапам.

— Какая умная нашлась! Да еще и смелая, поди. Вон какой лук нацепила. Дай-ка посмотреть, а?

Дойти до меня главарь не успел: я уже целилась ему точно в лоб из этого самого лука. Мой прицельный вдох прозвучал для них как приговор.

— Даю вам шанс развернуться и отправиться восвояси, — спокойно произнесла я без тени страха в голосе, лишь с молчаливым вопросом внутри себя:

«Смогу ли я убить всех, не используя магию?»

Стрел в колчане у меня было семь, кинжал за поясом — единственный, а разбойников — десять. И все сейчас как один заржали, как падальщики, уверенные, что добыча перед ними скоро будет уже едва теплой.

— Ха-ха! Да она с ума сошла! — прозвучал зычный смешок со стороны шайки бандитов.

— Лук убери, милая! Себе хуже сделаешь. Сдавайся по-хорошему, и, может, мы тебя...

Договорить разбойник не успел: стрела вонзилась ему точно в глаз, едва не пробив череп насквозь. Я молча проследила за тем, как улыбка на лице предводителя застыла, как трещина на льду.

— Что за… — вырвалось из глотки одного из разбойников, когда их главарь завалился набок, почти как срубленное дерево. Безвольной тушей он тяжело рухнул в пыль. И в этот миг разбойники сорвались с цепи.

— Хватай ее! — взревел тот же голос, полный ярости и животной злобы.

Тут-то все и завертелось, как в мясорубке, в которую я сама себя загнала.

Разбойники заревели в унисон, как стая бешеных волков, учуявших кровь. Кто-то уже прыгал с лошади на землю, кто-то дергал из ножен ржавое железо, а кто-то просто орал, пытаясь заглушить собственный страх. Они действовали на инстинктах: бессвязно, злобно, впопыхах.

Я — нет.

Пока они осознавали, что их вожак валялся с выбитым глазом, я стреляла: раз, два, три. Грудь, горло, висок. Каждый выстрел как заклинание. Хрип за хрипом, сплошные падающие тела.

Четвертый разбойник был слишком близко. Он уже несся на меня, дико рыча, с мечом, который больше походил на резак мясника. Стрела вошла прямо ему в грудь. Я загнала ее туда, где сердце, и остановила его следующий стук, будто резко дернула за поводья.

Дальше началась резня.

Стрелы почти закончились, как и роскошь стоять на расстоянии. Я пыталась пятиться в чащу, мечтая раствориться в лесу, как тень, но тщетно. Разбойники были ближе, чем дышащая мне в спину смерть.

Пятый не просто подошел — он рухнул на меня как бревно. Здоровенный, с мясистыми руками и глазами, полными гнойной ненависти. Он ударил по-настоящему, наотмашь. Я подняла лук — свое последнее спасение.

Треск. Всплеск отдачи в руке. Лук треснул и умер в руках, как хрупкий щит из костей. Его осколки ударили мне в лицо.

Но рука с последней стрелой не дрогнула. Я вогнала ее глубоко ему в горло по самую перьевую оплетку. Горячая кровь хлестнула по лицу, как пощечина. Плевать.

Безвольное тело повалилось на меня, и я с трудом отшатнулась от него, как от прокаженного. Не дать себе упасть вслед за ним было для меня важнее всего.

Я лишь успела выдернуть кинжал из-за пояса. Ведь думать было некогда. Да что там, не было времени даже для лишнего вдоха.

Четверо. Осталось еще четверо.

Ярость в глазах, непонимание и злость — вот тот самый коктейль, что пьянил их рассудок и заставлял бросаться на меня совершенно бездумно. И пусть я была меньше и слабее, но уж точно быстрее.

Потому я кинулась первой. Ближайший, с поднятым топором, не успел ничего: лезвие кинжала вонзилось ему в подмышку, где броня была лишь позорной формальностью. Он завопил, но я, не мешкая, развернула его тушу, как щит, ровно в тот миг, когда второй нанес удар мечом.

Сталь вошла в плоть напарника с влажным хрустом. Он захрипел, а я уже шла дальше — била атакующего прямиком в шею. Точно. Быстро. Не колеблясь.

Третий вынырнул сбоку — массивный, быстрый и слишком уверенный в себе. Пожалуй, у него были на то причины: я попыталась отбить его удар, но не успела.

Меч вонзился мне в бок.

Чудом не рассек живот, но впился, как клык, глубоко и жадно. Боль вспыхнула мгновенно, словно огонь, взметнувшийся по нервам до самых зубов. Я сдавленно зашипела, как змея. Горький вкус крови мигом ядом разлился во рту.

Глаза обожгло — не знаю, от слез или ярости. Я рванулась, стиснув зубы, и, проскользнув под рукой громилы, почти на ощупь, будто в тумане от боли, застилавшем глаза, взмахнула кинжалом.

Он смачно вонзился ему прямо меж глаз, по самую рукоять, вбитый моей ненавистью, точно гвоздь. Разбойник дернулся, глупо моргнул, будто корова на убое, еще не осознавшая, что уже мертва. А потом тяжело рухнул на землю, словно мешок с костями.

Кинжал остался в его черепе. И у меня не было ни сил, ни проклятого времени, чтобы его выдернуть. Один неверный выбор — и я лишилась оружия, которое хорошо знала.

У меня остался только меч: тот самый, что я с трудом выхватила у мертвеца. Он был тяжелым и слишком длинным, но мне все равно приходилось держать его мертвой хваткой. Ведь я обязана была бороться дальше.

Последние двое разумно пытались взять меня измором. Они не нападали, а кружили, загоняя в петлю. Я понимала это, видела, чувствовала. А они знали, что я устаю.

Мои движения стали вязкими, вдохи — хриплыми, а кровь так предательски стекала по ребрам. Мое тело выдыхалось, но не собиралось умирать.

Я сорвалась с места из последних сил. Выпад вперед, обманный маневр. Меч противника проскользил мимо, а мой с глухим звуком вошел в череп мужчины. Тот последний раз всхлипнул, а после глаза его застеклянели.

И тогда я с ужасом поняла: меч тоже застрял. Тянула, дергала — бесполезно. Пальцы соскальзывали от крови, вены горели, а второй уже несся на меня, как пущенное копье.

Тогда это и произошло.

Холодная сталь вонзилась в мою спину тихо, без предупреждения, но с изысканным садизмом. Меч вошел, не встретив никакого сопротивления. Лишь жар боли вспыхнул в теле так, будто кто-то разжег внутри меня второе солнце. Я заорала — не как девушка, как зверь, которому сорвали кожу, но не добили.

Последний из разбойников, единственный, кому хватило дурной удачи остаться в живых, победно засмеялся, захлебываясь в бредовом торжестве. И тогда он резко выдернул меч, и я почувствовала, как лезвие царапнуло по кости и разорвало все, что было во мне целым.

«Без магии не получилось…» — с грустью осознала я.

Задетое легкое горело, тело наливалось свинцом, но я все еще стояла. Все еще дышала. А после медленно развернулась к тому смертнику, что посмел это сделать.

Мой взгляд — синее пламя, которое стерло усмешку с губ мужчины, превратив ее в настоящую гримасу страха. И я видела, как у него — сильного, бывалого, жестокого — ноги начинали дрожать.

— Н-нет, прошу, госпожа… П-пожалуйста… — вдруг заскулил он в диком припадке ужаса и упал на колени в грязь, в пыль, в кровь своих же братьев.

Но просил он зря. Меня уже не было.

Тьма взяла надо мной верх. А я стала чистым, синим огнем, не знающим ни пощады, ни жалости. Силой, от которой стонал лес и пряталось солнце.

Я подняла руку — и разбойник поднялся вместе с ней, оторванный от земли, словно легкое перо. Он захлебывался воздухом, хрипел, точно выброшенная на берег рыба, давился собственным страхом. Его конечности дергались в пустоте, глаза закатывались, превращая лицо в маску чистого ужаса.

Тогда одно-единственное заклинание сорвалось с моих губ тихо, точно молитва или самое страшное из проклятий. Ведь Тьма, точно плети, мигом оплела его по моей воле.

А потом я сжала кулак.

Хлопок — глухой, мерзкий, будто лопнул перетянутый бурдюк. Кровь — густая, горячая, как дождь из кипящей смолы — обрушилась на меня, заливая с головы до ног.

Первый мой вдох походил на глоток стекла. Второй уже четко отдавал металлом.

Тело пульсировало от боли, но разум отчетливо осознавал: лезвие было отравлено. Я спотыкалась, но шла к лукошку, словно все еще верила, что это имело значение. Только вслух с трудом смогла пробормотать хриплые, но важные слова:

— Значит, стало тебе мало моей крови? Еще захотел? Ну так жри этого безголового, но другие трупы трогать не смей — придут за ними скоро.

Я обращалась к лесу. И лес в ответ громко и хищно прошелестел листвой, соглашаясь на мою сделку.

Он был голоден. И я его накормила.

То, как он жрал, я видела, уезжая на украденной повозке. Отвратительное зрелище. Однако мне пришлось крепче сжимать зубы и заставлять лошадей ускориться. Ведь мне нельзя было останавливаться.

Пускай деревья плыли перед глазами. Все плыло. Я понимала: как только яд начнет распространяться, а я потеряю слишком много крови и вырублюсь — меня сожрут. Не звери, а лес. Он.

И потому о том, в каком виде сейчас я была, даже думать не хотелось. Да и не до того было. Я валялась на повозке, тщетно пытаясь залечить собственные раны. Но кочки вгрызались в позвоночник, каждая как новый удар под ребра.

Я почти потеряла сознание. Почти. Однако мне удалось каким-то чудом доехать до деревни и пока еще не вырубиться от боли и отравления.

Решала, куда направиться, я недолго, сразу же свернув на знакомую улицу. Я лишь слегка не справилась с управлением, и кони, дико заржав, просто снесли забор нашего кузнеца Геральда. Но зато довезли меня едва ли не до самых дверей, где я осторожно, будто на сломанных ногах, сползла вниз.

И тут же пожалела об этом.

Перед глазами все плыло, и я шаталась вместе со всем миром. Услышав, как кто-то выбежал из дома, я кое-как повернула голову… и просто застыла на месте вместе со временем.

Нет. Только не это. Только не он. Не сейчас.

Тьма, мне и без того хватало видений на грани бреда! Я уже давно сомневалась, где проходила граница между сном и явью, но чтобы вот так в лоб, без предупреждения, по самому больному? Это было жестоко даже для нее.

Ведь я уставилась на него, будто боялась, что, если закрою глаза, он исчезнет… Или, наоборот, приблизится.

Мой мальчик-вдохновение, который раньше не давал мне грустить. Когда-то я придумала его — маленькая, испуганная, почти невидимая для мира девочка, — лишь бы кто-то остался со мной во Тьме, что так пугала меня по ночам. Хоть кто-то.

Потому я и нашла его во снах, где мы — два вольных духа — крали звезды, играли в пиратов и пересекали океаны из молока и мрака. Он был моим идеальным слушателем. Тем, кого нельзя было потерять, потому что он никогда по-настоящему и не был рядом.

Сколько это длилось? Год, может быть, два? Я уже плохо помнила. Время во снах текло иначе.

А потом, в один из дней, Мать раскрыла мою маленькую тайну. Она поняла, почему я вечно была такой уставшей после сна и постоянно витала в облаках. Тогда Она не на шутку разозлилась и, прошептав всего лишь одно заклинание над моей спящей головой, навеки отрезала путь в тот прекрасный, пусть и нереальный мир.

И как бы горько и долго тогда я ни рыдала — она все равно осталась холодна и равнодушна к моим мольбам. И тот мальчик из снов остался лишь приятным воспоминанием из моего детства.

Я выросла, научилась забывать. Или, по крайней мере, делать вид. А его образ все равно остался где-то под кожей, в самой глубине, как шрам после ожога, который уже не болит, но никогда не исчезнет.

И я была уверена: он лишь плод моего детского отчаяния. Ничего больше.

До этого момента.

Глава 7

Он стоял передо мной — не иллюзия, не смазанный силуэт из сна, а настоящий. Живой. И до боли знакомый.

Его темно-синие волосы, когда-то короткие, теперь отросли и едва касались плеч. А глаза… Эти непроницаемые, черные, как безлунная ночь, глаза впивались прямо в меня. Он смотрел так, будто и сам не верил, что я существую.

Но все это было мелочью по сравнению с тем, что я видела в нем на самом деле.

Невероятную, сокрушительную ауру одного из самых сильных магов, что я когда-либо встречала. В нем бушевала буря, таившая всполохи смертельных молний. В нем был океан, способный утопить любого, кто осмелился бы войти в его воды. Он больше не был моим добрым сном, он стал чьим-то кошмаром, обретшим плоть.

И вот его, словно непутевого щенка, откинули в сторону, когда он загородил проход другой скале. Геральд не растерялся ни на миг и бросился ко мне.

— Боги, Адель, что с тобой случилось?! — зарычал он, без раздумий подхватывая меня на руки. Я не смогла сдержать стона боли, но, пожалуй, это было даже к лучшему. Я хотя бы очнулась от того шока, что сковал меня при виде моего прошлого.

— Ты ранена? Где? Ты вся в крови!.. Черт побери, ничего не понимаю! — бормотал кузнец, пока торопливо тащил меня в дом, где воздух пах железом и углем, но никогда — смертью.

Экономка завизжала фальцетом, увидев меня в крови, искалеченную, полуживую. Она хотела упасть в обморок, но Геральд взревел:

— Воды, тряпок! Живо!

— На дороге… нарвалась на… разбойников… ауч… — шипела я от боли, когда меня укладывали на диван. Зря. Теперь он был безвозвратно испорчен.

— Где именно, Адель? Скажи, это очень важно. И что с тобой?..

Последний вопрос утратил смысл, как только он осмотрел мое тело внимательнее. Геральд даже, казалось, побелел. А я, сделав рваный, половинчатый вдох, прохрипела сквозь зубы, пытаясь поменьше думать о назойливой боли:

— Со стороны болот, на западной тропе… Геральд, клинок был отравлен. У Матери-Настоятельницы… в запасах должна быть настойка… Мне нужно двадцать граммов золотолитника и восемьдесят граммов…

Договорить мне не дали. Ведь парень, до того тенью следовавший за нами, внезапно закончил фразу за меня:

— …цветков мальвы.

У моего сна, что оказался явью, был красивый, низкий тембр, от которого внутри все замирало. Но, кажется, лишь у меня. Геральд, сидевший рядом, бросил мрачный взгляд на парня, а после объявил:

— Адель, это мой сын — Данте. Он маг. Уже заканчивает Магическую Академию в столице. Так что считай, у него уже есть лицензия на практику.

Он говорил, но я не слышала. У меня в ушах гудело.

Данте же стоял, не шелохнувшись, как буря, замершая на горизонте. В то время как я пристально смотрела в глаза парню, думая лишь об одном: он действительно мог… не скрывать свои способности? И что еще за «Академия» такая? Почему я о ней никогда не слышала?

Я кусала губы уже не только от боли, но и от зависти.

— Вода! — пищала где-то на периферии экономка, пока ставила таз и раскладывала охапку чистых тряпок. Геральд кивнул ей в знак благодарности, но женщина тут же убежала прочь. Судя по тому, по какой траектории она обошла застывшего на месте парня, она всерьез его опасалась.

— Адель. — Геральд сел рядом и крепко, по-отцовски сжал мою руку. — Ты доверяешь мне? Тогда доверься и ему. Он умеет лечить. Если ты позволишь ему помочь — не умрешь. Монахини справятся за месяцы, он — за пару часов, — произнес мужчина как никогда серьезно. Его тревога за меня читалась на лице настолько ясно, что я невольно вздохнула.

— Только… все равно сходите за травами. Яд… распространяется, — произнесла я с куда большим трудом, чем раньше. И черные глаза Геральда зажглись надеждой.

— Данте, займись ею. Я быстро.

И, проходя мимо сына, кузнец еще что-то тихо ему сказал. Понятия не имела, что именно. Да и я была уже далеко не в том состоянии, чтобы что-то соображать.

Но маг все равно приближался ко мне медленно, словно не к раненой девушке, а к дикому зверю, что мог его цапнуть в агонии. Потому Данте не говорил ничего. А я и не дожидалась его команды. Со стоном перевернулась на живот, потому что знала: если буду медлить, то не решусь.

— Он ударил… со спины, — прошептала я, краем помутневшего рассудка чувствуя, как парень подошел и сел на место отца.

Его ладонь коснулась моего плеча вначале почти невесомо. Однако я все равно почему-то ощутимо вздрогнула.

— Ты же знаешь, что я не причиню тебе зла, верно? — тихо спросил он мягким тоном и, дождавшись моего неуверенного кивка, приступил к делу.

Знакомое заклятие ножниц легко и просто разделалось с некогда белой рубашкой, ставшей теперь багрово-черной от крови. Пальцы мага осторожно убрали прилипшую ткань с кожи, словно я была сделана из стекла, а не из Тьмы, огня и злости.

Я концентрировалась на каких-то совершенно неважных вещах, цеплялась пальцами за подушки дивана, лишь бы не слышать собственного рваного дыхания.

Данте увидел рану, и в его лице что-то изменилось. Церемонии закончились. Он начал работать быстро и без слов. Я закусила губу, ожидая агонии от чужой целебной магии. Вот только он что-то сделал, даже не касаясь сначала моей кожи, и вдруг…

Ему каким-то невероятным образом удалось снять всю ту нестерпимую боль, что сводила все это время меня с ума. И все же я не выдержала, застонала вслух, когда грудную клетку сковало спасительным онемением обезболивающего заклятия.

Его магия была другой, не той, которой учила меня Мать — суровой, подчиняющей и жестокой. Она была во сто крат мягче. Это целительное тепло пронизывало, не требуя ничего взамен.

И мне вдруг стало совершенно плевать на произошедшее, ибо я плавала где-то в море, на волнах спокойствия и расслабленности. Никакой боли. Только теплые руки, от которых шел едва заметный свет, что резал глаза и не давал полностью провалиться в сон.

— Адель, — услышала я далекий, встревоженный голос. — Нужно выпить лекарство…

Я хотела ответить, но губы лишь расплылись в сонной, блаженной улыбке. Пусть подождет.

«Очнись же!» — Ментальная пощечина ударила меня, отчего я тут же распахнула глаза и проснулась. Мир качался, как палуба в шторм, но Данте помог мне сесть и настойчиво поднес к губам чашу с отваром. Он пах отвратительно, как болото, с которого я едва выбралась. Я захлебывалась им, но пила. Знала ведь, что нужно.

Когда все кончилось, я вновь упала в подушки. Укутанная пледом, без рубашки, без гордости, только с легким зудом в затягивающихся ранах и… удивительным чувством покоя. А потому я сладко зевнула и все же позволила себе доспать то время, что упустила этой ночью.

Сердце, которое недавно срывалось в пропасть от страха и боли, теперь билось ровно, будто ничего и не случилось. Будто все, что происходило до этого, было лишь дурным сном.

Только вот спокойно поспать дали мне недолго.

— Какого черта ты себе вообще позволяешь?! — разнесся по комнате чей-то хлесткий голос, похожий на удар кнута.

Этот голос я узнала лишь по тембру, но слышать в нем столько ярости я не привыкла. В Кайле никогда не было столько злости.

— Кайл, прошу, успокойся… — Геральд всегда был образцом спокойствия и трезвости ума. И сейчас тоже не подводил.

— Не смей мне что-то говорить, кузнец! Ты должен был ее сразу же отправить в монастырь, а не отдавать этому монстру! — рычал не своим голосом совершенно незнакомый мне человек, и от громкости его тона я окончательно пришла в себя.

Я все так же лежала на окровавленном диване, бережно укрытая пледом по самую шею. А моя рана стала небольшой затянувшейся царапиной, которая теперь лишь слегка ныла и чесалась от запекшейся корки крови.

— Она бы умерла, идиот. Ты бы этого хотел? — Этот тон в ответ был холоден, как лед. И хоть Данте не кричал, но буквально резал без ножа.

— Это правда, Кайл, — поддержал его Геральд, и в голосе уже не осталось привычной мягкости. — Она едва дышала, когда мы ее принесли. А ты говоришь, что нужно было тащить ее куда-то еще? Только если на погребение.

Последняя фраза ударила Кайла как камень по лицу. Лед все же треснул.

— Все равно это не давало ему права…

Кайл задыхался от злости, будто слова царапали горло. И стало понятно: напряжение в комнате звенело, как натянутая до предела тетива. Если бы я сейчас же не вмешалась, она бы точно порвалась.

Моя единственная попытка подняться провалилась. Голова была тяжелее наковальни Геральда, оттого я лишь завозилась под пледом, борясь с подступающей слабостью. И тут же почувствовала на себе взгляд. Данте появился в дверном проеме тихо, как тень.

— Ну и куда ты собралась? Тебе еще рано вставать.

И пусть произнес он это с укором, но тон был кардинально теплее того, каким он говорил с Кайлом. Однако я все же замерла, чувствуя, как от одного его присутствия воздух в комнате становился плотнее.

Я смотрела на него, как смотрят в бездну, в которой слишком много неизвестности, чтобы она была безопасной. Данте же, видя мои округлившиеся голубые глаза, вновь замер посреди комнаты.

— Я голодна. И… мне бы кровь отмыть, — произнесла я не своим, слишком высоким голосом, а после смущенно откашлялась, завидев на пороге комнаты еще двух мужчин.

Данте не двинулся, лишь продолжал смотреть на меня все это время. Потому что роль «спасателя» с быстротой кометы присвоил себе Кайл, появившийся на пороге через секунду после мага. И я была не против его помощи.

Мне понадобились титанические усилия лишь для того, чтобы не упасть по дороге. Потому в ванную мы шли молча. Я чувствовала, как дрожала от слабости и стыда. А потом, словно в насмешку над моей уязвимостью, в воздухе появился пар, и с легким шипением в ванне начала набираться горячая вода.

— Да чтоб ты… — едва не зарычал Кайл сквозь зубы, будто проклятие само просилось наружу.

Данте, не сказав ни слова, развернулся и покинул ванную, как только закончил с водным фокусом. Кайл рванул за ним, кипя от негодования. Он явно считал, что демонстрация магии в его присутствии была сродни пощечине.

А я осталась одна. Слава Тьме.

Я погрузилась в воду, будто нырнула в тишину с головой. Мылась я долго, но не просто чтобы очистить кожу. Я вычищала из себя страх, кровь и гнев. Смывала не столько грязь, сколько усталость. И эту ржавую боль, что въелась в кости после утреннего боя.

Словно сдирала с себя дочиста все, что было связано с этим кошмарным утром. Ткань рубашки, прилипшая к ране, вспоминалась с каким-то глухим ужасом. Я обдирала себя мылом, ногтями, мыслями. Ласково, но методично.

Как будто если намылю плечо еще раз — исчезнет ощущение, что я вновь стала жертвой. Если хорошенько промою волосы — забудется резкий запах железа и моей магии.

Но ничего не забывалось.

Одежда, оставленная в предбаннике, оказалась немного велика, но была чистой. Потому выходила я уже полностью одетой, но все еще безмерно слабой, как побитая жизнью собака. Передвигалась неспешно, осторожно придерживаясь за стену до самой кухни.

Вероятно, из-за моей просьбы оттуда сейчас доносился невероятный запах и… очередные споры.

Правда, стоило открыть дверь, как парни тут же замолчали, переведя все внимание на меня. Сейчас здесь были лишь Кайл с Данте. И бедная кухарка, что вжалась в угол у плиты с видом человека, мечтающего оказаться где угодно, только не здесь.

Я замерла на пороге, вцепившись в косяк. Осматривала обоих и не могла не отметить, насколько они были разными.

Один — простой, яркий и до одури настоящий. Другой — сдержанный, глубокий, как морская глубина. И то, как Кайл до скрипа сжал зубы, увидев, как Данте зашагал ко мне, говорило само за себя: предметом их спора была я.

Однако отпрянула я от мага, как от огня, вовсе не из-за этого.

— Я сама! — вырвалось из меня резче, чем я ожидала. Голос не дрогнул, хотя ноги — почти да.

Упав напротив Кайла за столом, я невольно испытывала отвращение от того, как он довольно ухмылялся, глядя на эту сцену. Данте же вначале молча замер со сжатыми кулаками на том самом месте, откуда я от него буквально сбежала, а после вздохнул свободнее и, повернувшись, сказал:

— Молодец. А теперь дай тебя осмотреть. Нужно убедиться, что яд уходит из тела.

Приближался он вновь медленно, словно давал мне время на смирение с неизбежным. Но не помогло. Потому что когда он подошел вплотную и поднял мой подбородок пальцами, мое сердце рухнуло куда-то в пропасть.

Я знала, что он делал все по правилам: просто осматривал, как должен. Но когда его большой палец легко мазнул по моим губам, заставляя приоткрыть рот… я забыла, как дышать.

— Скажи «а-а-а», — с непроницаемым выражением лица произнес он, точно издеваясь столь тонко, насколько это было возможно.

А мне оставалось лишь сверкнуть гневно голубыми топазами глаз, но подчиниться. И спустя секунду Данте уже отпустил мое лицо и взял в ладони мои руки, прощупывая на этот раз пульс.

Хотя казалось, что сейчас его слышали все присутствующие в комнате. Он задержал мою руку в своей чуть дольше, чем нужно, и уголок его губ дрогнул в слабом изгибе.

— Тебе нужно еще выпить настойки. Язык все еще обложен, и сердцебиение слишком быстрое, — говорил он уже спокойным бархатным тоном. — Фая, нальешь ей остатки? И можешь уже подавать на стол.

А затем, не глядя на меня больше, маг спокойно пересек кухню и сел за стол рядом с Кайлом. Вероятно, специально, чтобы меньше давить на меня своим присутствием.

И после этой сцены я была за это почти благодарна. Да и, судя по пылающему взгляду Кайла, он тоже.

Фая — та самая крошечная старушка с руками, пахнущими корицей и хлебом, — сновала между печью и столом с завидной для меня сейчас прытью. На стол одна за другой легли щедрые тарелки: поджаристая куропатка, убитая мной еще вчера, и картошка.

От одного только вида, не говоря уже об аромате, свело живот, а внутри взыграло какое-то первобытное, хищное желание — жрать.

Однако сначала все же пришлось выпить заговоренный настой. То, что Данте поработал над ним лично, я чувствовала в каждой капле снадобья, стекающего горькой патокой по моему горлу. Да он и не пытался скрыть этот факт, ибо заклинание просвечивалось насквозь, и я легко поняла: он лишь усилил действие трав, а потому без вопросов выпила его залпом.

Но стоило мне, словно озверевшей после такого тяжелого восстановления, наброситься на пищу, как Кайл, не выждав и пары минут, завел разговор:

— Так ты наткнулась на разбойников после того, как собрала ягоды? — спросил он, лениво перебирая картошку на тарелке и то и дело допытывающе поглядывая на меня.

В это время я очень активно жевала, а потому лишь кратко кивнула и запихнула в рот еще одну порцию жирного мяса. Это не остановило парня от расспросов:

— А напомнить можешь, где у нас можно найти такую хорошую поляну возле болот? — произнес он все тем же нарочито расслабленным тоном.

И я только сейчас начала понимать, к чему он клонит. Кайл думал, что я соврала. И теперь был мой черед поднимать на него взгляд, в котором недоумение смешивалось с обидой.

— Нашла новую. Покажу после, если захочешь, — ответила я, выдержав внушительную паузу, пока полностью не прожевала мясо.

Под его сощуренным взглядом зеленых глаз я как ни в чем не бывало закинула в себя очередную порцию еды, сгораемую в котле моего личного упрямства и желания скорее встать на ноги.

И когда Кайл вновь открыл рот, порываясь что-то сказать, его резко перебил Данте:

— Дай ей уже спокойно поесть.

Кайл резко захлопнул рот. Однако не прошло и нескольких секунд, как он с шумом отодвинул свою тарелку с едой в сторону, явно не желая больше ждать.

— Я просто не понимаю, как тебе удалось справиться с девятью разбойниками, да при этом еще и уйти живой! — взорвался Кайл на пустом месте, с шумом выдохнув всю ярость и непонимание произошедшего разом.

Я тяжело вздохнула, молча глядя в тарелку, дна которой не было видно. Но в голове невольно крутились мысли о том, что горькие успокаивающие настойки придется пить не мне одной.

— Ты действительно хочешь узнать, как я их убила? — только и переспросила я серьезно, невольно отклонив голову назад.

Мой мрачный, все еще голодный взгляд заставил его на секунду помедлить, а после все же коротко кивнуть. Я же вздохнула глубже, закинула в рот еще один кусочек мяса, молча перевела взгляд за окно и начала детально вспоминать произошедшее.

— Началось с того, что с помощью лука мне удалось убить четверых, прежде чем они спешились…

Голос был таким же ровным, как и стрела, летящая в горло. Единственное, в чем пришлось соврать, — это финал. Рассказывать о том, как чья-то голова разлетелась по тропе под глухой щелчок моих пальцев, мне не хотелось.

Да и тела, я была уверена, на тропе уже не было. Лес о нем точно позаботился. Теперь он был мне должен, и позже я собиралась забрать этот долг.

По мере рассказа лицо Кайла становилось все серее, а моя хладнокровность делала его все более неуверенным. Вот только с Данте все было совсем наоборот. Эти черные, как ночь, глаза пугали меня почти так же, как и я пугала Кайла. Ведь я не знала, что он видел во мне.

— Ясно… — лишь сухо пробормотал Кайл, когда я закончила историю на том, что сломала забор кузнеца и ввалилась в его двор в полном раздрае. — Прости, но ты должна понять, насколько тяжело в это поверить. Я не думал, что ты вообще… способна пойти на убийство.

Его голос был ровный, почти бесцветный, но я уловила ту ноту, которую он не хотел выдавать, — разочарование.

И вот тут я чуть было не рассмеялась. В голос, зло и с толикой обиды. Если бы он только знал, на что я способна. На что меня уже не раз заставляли идти. И как бы мне хотелось, чтобы он этого никогда и не узнал.

Кайл при этом бросил угрюмый взгляд на Данте, который в ответ даже бровью не повел. Потому он все же решился задать еще один вопрос:

— А почему ты направилась в дом Геральда? Почему не в монастырь? Тебе же было нужно лишь еще немного проехать.

— Счет шел не на минуты, а на секунды до того, как я отключусь. А Геральд — бывший военный, я понимала, что он может оказать необходимую первую помощь. — Я пожала плечами, все же пытаясь доесть оставшееся в тарелке, несмотря на то что аппетит куда-то подевался. — Ну а когда я оказалась здесь, от меня уже мало что зависело… — произнесла я, не задумываясь.

А Кайл вдруг зацепился за эту фразу и чуть ли не перегнулся ко мне через стол, спрашивая:

— Значит, Данте стал лечить тебя без твоего разрешения?!

В этот момент я все же не выдержала и бросила вилку так, что та, отскочив, упала со стола. Наплевав на это, я ухватилась за взгляд парня и сама невольно подалась вперед, чтобы сказать:

— Кайл, он спас мне жизнь! — прорычала я это так, что парень резко отпрянул назад. — Это все, что ты хотел узнать? Или есть еще что-то?!

Кайл с расширенными от удивления глазами вначале сглотнул, а после, побегав немного взглядом, все же спросил, но уже тихо и не так обвиняюще:

— Но почему ты вообще пошла в лес одна? Да еще и так рано? Ты ведь… никогда так не делала, — произнес он то, что было самым важным вопросом из всех, которые он когда-либо мне задавал.

И мой пыл тут же угас при воспоминании о причинах. Однако, решив, что в моих проблемах совсем не было ничего магического, я созналась:

— Просто… меня мучали кошмары. Вот я и решила проветрить голову…

И тут неожиданную заинтересованность проявил молчавший, но внимательно следивший за всем маг.

— И давно у тебя кошмары? — лишь спросил он как бы между прочим, но меня все равно пробирало до костей от одного только звука его голоса.

Смотреть на него и осознавать, что он все же не плод моей детской фантазии, у меня получалось с трудом. Лишь его незримая сила, оплетающая все вокруг точно паутиной, заставляла прийти в себя и поверить в происходящее: я была в его доме, где он с отцом меня спас. И я должна была как можно равнодушнее ответить на поставленный вопрос:

— Не так давно, чтобы мне хотелось жаловаться.

Рассказывать все начистоту я не собиралась. И он это прекрасно чувствовал.

— Просто если захочешь, я мог бы помочь и с этим... — Его слова, теплые и обволакивающие, звучали почти заботливо.

Кайл при этом резко встал из-за стола. Его стул проехался по полу с неприятным скрипом, отдавшимся в висках пульсирующим раздражением.

— Хватило нам твоей помощи, спасибо, — не скрывая яда в голосе, прошипел Кайл, огибая мага со спины. — Пошли, Адель. Нам нужно зайти к старосте.

Я уже собиралась подняться, но в тот же миг встал и Данте. Его движение отзеркалило мое.

— Ей нужен отдых, а не допросы твоего отца. Ты слышал ее рассказ, справишься с пересказом и сам, — произнес синеволосый маг, с равнодушием глядя на ощетинившегося Кайла.

Тот резко наступал на него с тихим рычанием.

— Ты думаешь, я оставлю ее с тобой еще хотя бы на минуту? Да я...

Договорить Кайл не успел, ибо в комнату ворвался Геральд, который, как всегда, очень быстро взял дело в свои руки.

— Уже уходите, Кайл? Рад, что тебе стало легче, Адель. Может, вам коня дать, чтобы было проще передвигаться? Пойдемте, я отвяжу для вас своего гнедого. — Его голос звучал нарочито буднично. Он будто не замечал двух гончих, готовых вцепиться друг другу в глотку. И этим он спасал всех.

Геральд, наплевав на двоих щенков, подошел ко мне и, предложив руку помощи, молча повел прочь из кухни. Как я была за это благодарна, думаю, он прочитал по моим глазам.

Кузнец действительно очень быстро подготовил для меня коня. Хотя идти здесь было немного, он все равно помог забраться на спину лошади и не дал упасть от нахлынувшего головокружения.

— Спасибо, Геральд, дальше я сам. — Голос Кайла все еще был хриплым, но уже без той оглушающей ярости.

Данте остался на крыльце, ничего не говоря. В нем снова сквозила каменная неподвижность статуи. Только черные глаза все равно умело выжигали дыру между моих лопаток. У меня просто не было сил, чтобы ответить ему достойно.

— Веди аккуратно. Она действительно пока еще очень слаба.

И в этих словах мага было куда больше тревоги, чем он мог позволить себе показать. Он знал, насколько хрупким сейчас было мое состояние.

Я и правда едва держалась в седле. Магическая энергия, которую он вогнал в мое тело, все еще бродила под кожей, как волчья кровь: горячая, насыщенная и опасная. Она казалась чужой, но сейчас… сейчас я ей была обязана дыханием.

И все же, несмотря на шаткое сознание, я обернулась. Не нужно было, но я все равно это сделала. Потому что там — он. Потому что часть меня хотела вновь убедиться, что это не мираж, не порождение старых, больных снов.

Я встретила его взгляд и потерялась в глубокой пропасти.

— Поговорим позже? — спросил он сквозь расстояние и условности, что были между нами все это время.

Я замерла. Легкие на миг перестали работать. Сердце невзначай совершило пару сальто. Ведь он говорил со мной, но не вслух.

Магическое прикосновение, будто прохладная вода на раскаленной коже, проникло в меня мягко, но оставило после себя след. Он не просто обошел мою защиту, он прошел сквозь нее, словно знал тайную дорогу с самого начала. И маг, не знающий, что нельзя было ему так красиво усмехаться над моим шоком, выводил меня явно из себя.

Кайл тем временем разворачивал лошадь. Его хватка была крепка, а взгляд малахитовых глаз все еще напряжен. Он хотел увести меня отсюда, спрятать подальше и спасти. Даже если никто его об этом и не просил. И я позволила ему. Пока.

Но внутри — гул. Гул как от раската грома, который ты слышишь уже после вспышки.

Я опустила голову, вцепляясь в гриву лошади, и сделала глубокий вдох, чтобы выровнять пульс. Чтобы вернуть себе хотя бы подобие контроля.

Позже. Мы поговорим позже.

Лишь бы этот прекрасный сон, что стал вдруг явью, не обернулся моим новым кошмаром.

Глава 8

Староста слушал мой рассказ о произошедшем с еще большим скептицизмом, чем Кайл. Его взгляд, хоть и оставался внешне вежливым, стекленел с каждой новой фразой моего повествования. Стоявшая рядом мать-настоятельница и вовсе могла лишь охать и порицающе качать головой.

Ну а уж когда она узнала, что меня вылечил приезжий сын нашего кузнеца, то и вовсе разоралась о том, что я теперь проклята. При этом мои мечты, что мне все же удастся пожить в монастыре еще какое-то время, таяли прямо на глазах.

Я была абсолютно права в одном: магию здесь презирали куда сильнее, чем умышленное убийство. Мрачное выражение лица матери Кайла подтверждало это, несмотря на то что раньше эта добрая женщина всегда была на моей стороне.

Теперь же, окончив свой рассказ, я внезапно наткнулась на гулкую тишину. Сестра Маргарет, встретив мой взгляд, просто вышла из комнаты, громко хлопнув дверью.

Староста все еще сидел напротив, сцепив пальцы у губ, словно взвешивал мои слова на весах. Его лицо не выражало враждебности, но и тепла в нем больше не было.

— Она не выгонит тебя, не переживай. Ты слишком много денег приносишь их монастырю… А вот со статусом прислужницы, вероятно, после того, что ты сделала, придется попрощаться.

Он говорил спокойно, без осуждения. Но за этой интонацией скрывалось все то же: недоверие, осторожность, внутренняя отстраненность.

— Я лишь хотела выжить. Разве это не ясно?

За моей спиной Кайл все это время молчал. Топтался, тяжело дышал, но не встревал. Не знаю, что именно он переживал. Возможно, боролся с желанием встать на мою сторону. Или наоборот.

— Я понимаю, Адель. Просто твоя история и то, что мы видели в лесу своими глазами, не могут не поражать.

Староста сделал небольшую паузу, прежде чем произнес:

— Ты знала, что это были не обычные разбойники, а контрабандисты, которые перевозили оружие на ту сторону горы для орков?.. Вижу, что не знала. Вот и ты пойми: мы несколько озадачены тем, что одна девчушка управилась сразу с толпой опытных головорезов, — медленно и спокойно объяснял мне ситуацию этот мужчина с проседью, который немало повидал на своем жизненном пути. Но, опуская взгляд, он все же тише добавил:

— Однако я все равно рад тому, что тебе удалось спастись. Пусть и с такой нежелательной помощью.

Недовольство, сквозящее во взгляде старосты, заставило меня на мгновение замолчать. Я тут же скрестила руки на груди, словно пыталась скрыться за этим жестом от слишком острых слов, но все же не выдержала и решилась сказать:

— Простите, но я не могу не поинтересоваться...

Ответ на непроизнесенный вопрос пришел сразу, словно мужчина точно знал, что я не смолчу:

— Тебя интересует, почему мы так к нему все относимся? — Староста устало откинулся в кресле, и его голос стал сухим, как старая бумага. — Все просто, Адель. Мы слишком хорошо знаем, на что он способен.

Мужчина сделал паузу, и в этой тишине чувствовалось не раздражение, а нечто куда более мрачное.

— Данте нестабилен. И может нанести вред, даже не желая того. В детстве он совершенно не мог контролировать свои способности: они прорывались наружу и несли сплошной хаос. А теперь, когда Данте вырос и стал сильнее... он может быть опасен не только для себя.

В его голосе не было ненависти, только усталость и страх. Очень взрослый, тихий страх перед той силой, что не укладывалась в обычные рамки.

— Мы позволяем ему навещать отца иногда. И всегда его появление в деревне сопровождается какими-то инцидентами. — Мужчина опустил глаза и покачал головой, словно вспоминая о чем-то.

Мне было нечего ответить. Ведь упрямое несогласие с его устоями дрожало где-то на уровне сердца. Может, потому что я и сама была из тех, кого не принимали без оглядки. Винить их за страх я не могла, но и оправдывать не собиралась.

Староста вздохнул, выдерживая мой взгляд льдистых глаз. И я не знала, что он в нем такого прочел, но после мужчина наконец произнес:

— Кайл, отведи ее в комнату для гостей. Думаю, тебе пока не стоит возвращаться в монастырь. Как минимум пока я не поговорю с матерью-настоятельницей. Адель… ну а ты просто больше не ходи в лес одна, ладно?

Мой короткий, ничего не значащий кивок был ему ответом.

Я вышла из комнаты вслед за Кайлом. Стоило нам остаться вдвоем в полутемном коридоре, как тишина между нами натянулась до звона. И я, чувствуя, как внутри зияла пустота после истощения, первой попыталась вернуть все в привычное русло:

— Может… пойдем еще перекусим? Я совершенно не наелась, — призналась я своему некогда улыбчивому другу, который сегодня был мрачнее тучи. Но сейчас, казалось, он медленно таял, глядя мне прямо в глаза.

Ева же поймала нас на полпути к кухне и тут же набросилась на меня с объятиями и слезами. Как оказалось, девушка плохо поняла рассказ маленького Лиона, который подслушал разговор отца с братом, и решила, что я уже умерла.

Я смеялась. Ева плакала. Кайл ворчал. Все встало на свои места, будто кто-то незаметно поправил реальность, вывернув ее в нужную сторону.

Пришлось усадить всех за стол и устроить небольшой сеанс душевной терапии. Я щедро наливала чай всем без исключения. Даже Кайлу, несмотря на его угрюмые протесты и попытки отмахнуться. Я упрямо игнорировала его бурчание.

Ведь на деле чувствовала, что он все еще был выбит из равновесия. Не столько из-за меня, сколько из-за Данте. И все это время я пыталась понять: либо он сорвался вследствие жуткого стресса этим утром, либо же это я была слепа по отношению к другу.

И стоило мне слегка намекнуть на это, как тут же последовал моментальный, жесткий ответ:

— Конечно же, я был в бешенстве, когда увидел тебя всю в крови с этим… уродом, нависшим над тобой! — рявкнул он, всерьез срываясь в агрессивную защиту. — Как тут из себя не выйти?! Я просто… я хотел спасти тебя от этого психа!

Он оправдывался слишком громко, слишком быстро, точно боялся: если замолчит, я успею произнести что-то по-настоящему обидное. А я лишь молча слушала, подперев щеку рукой и лениво поедая сахарные ягоды. Увы, собранные давно и не мной.

Ева в такие моменты терялась. Она беспомощно металась взглядом от взъерошенного облика Кайла к моему безмятежному, будто пыталась понять, кто здесь из нас двоих на самом деле в бешенстве.

Я обычно послушно переводила для подруги все сказанное, но сейчас не была уверена, что хочу посвящать ее во все подробности наших размолвок.

— М-м-м… я не совсем поняла сказанное, но, кажется, Кайл кого-то назвал уродом… — несмело пробормотала Ева. — Адель, почему он такой злой сегодня?

Я, вздохнув устало, перевела взгляд на подругу. Моя южная красавица с копной буйных, вьющихся волос. Она действительно не понимала всего ужаса сложившейся ситуации, и оттого я спросила ее, начиная издалека:

— Скажи, как у тебя на родине относятся к магам? — вопросом на вопрос ответила я.

Ее темные брови взметнулись в немом изумлении.

— По-разному. Одних мы любим и уважаем, другие же… как паразиты, от них одни беды. А здесь разве есть хоть какие-то?

Честный интерес подруги и тяжелый вздох не понимающего ни слова Кайла заставили меня ухмыльнуться.

— Вот попробуй объяснить это ему на общем языке, — поставила я для Евы сложную задачку и тут же обратилась к внимательному парню: — А ты, Кайл, попробуй услышать, что она хочет тебе сказать, — произнесла я, вставая со стула.

А после молча удалилась в уборную, используя это как предлог, чтобы хотя бы минуту побыть наедине с собой.

То, что я ощутимо при этом на ходу задела плечом косяк двери, я списала на оставшийся в крови яд и небольшое головокружение, которое быстро проходило.

Произошедшее стало бы для кого-то непоправимой травмой. Для меня же, закаленной моим темным прошлым, все казалось вполне выносимым.

Однако и без этого в голове в тот момент было слишком много неоднозначных мыслей. И все о нем.

Могла ли я хоть на миг представить, что тот маленький синеволосый мальчик из моих снов вырастет в столь сильного и пугающе реального мага? Конечно, нет. Да и я уж точно не верила, что когда-нибудь испытаю страх перед кем бы то ни было еще, кроме Матери.

Однако то, как замирало глупое сердце при виде него… Я не могла понять, что это было: страх, симпатия? Все путалось внутри, как нитки, которые меня никто не учил распутывать.

Когда я вернулась обратно, все еще пытаясь прийти в себя, Ева тяжело вздохнула и тут же заявила, что без меня не может толком донести до хмурого Кайла все, что хотела.

— Всему свое время, — тихо произнесла я и для нее, и для себя. Мне тоже нужно было это самое время, чтобы хотя бы попытаться разобраться в собственных эмоциях.

— Кажется, там костры зажигают. Может, мы все же сходим посмотреть, раз тебе стало легче, Адель? — с затаенной надеждой спросила Ева, вырывая меня из раздумий.

О празднике Пяти Костров я напрочь забыла. И я инстинктивно вцепилась в предложение Евы, будто в спасительную соломинку.

Это был мой шанс увидеть Данте. И, быть может, пролить хоть каплю света на те вопросы, что разрывали меня изнутри.

И потому я согласилась с таким рвением, словно еще пару часов назад не валялась почти мертвой, истекая кровью в повозке. Кайл смотрел на меня с плохо скрываемым сомнением. Его взгляд задержался на моем лице, точно он пытался уловить след оставшейся слабости, но не находил. Ведь я прекрасно умела притворяться.

— С тобой точно все в порядке? После того, как над тобой колдовал этот урод?

В голосе прозвучала тревога, смешанная с плохо скрываемой ревностью. И я невольно фыркнула. Потому что, как ни странно, он угодил точно в яблочко, но не в то.

«В порядке» я определенно не была. Но вовсе не из-за недавнего исцеления. Меня знобило по другим причинам. Что-то внутри начинало смещаться, как льды перед весенним паводком. Магия в моей крови, осторожная, но настойчивая, начинала закипать. Она готовила меня к Становлению, которого я боялась больше, чем собственных чувств.

Мне было легче криво усмехнуться, успокоить Кайла пустой фразой и позволить улыбчивой Еве утащить меня наверх, будто ничего и не было.

Она даже заботливо одолжила одно из своих немногочисленных платьев, лишь бы мне не пришлось возвращаться в монастырь и встречаться с теми, кто, возможно, больше никогда не посмотрит на меня по-прежнему.

И вот спустя час я стояла посреди праздничной площади, украшенной лентами, огнями и жаром множества костров. Тонкие лямки простого белого платья в цветочек мягко обнимали плечи, обнажая беззащитные ключицы, а серебряные волосы были украшены венком из полевых цветов. Глаза же, бледно-голубые, хищно-ясные, скользили по толпе: бессмысленно, но жадно.

Шумно выдыхая, я сделала еще один большой глоток из кубка. Ненадолго сбежать от Кайла удалось только под предлогом, что мне захотелось еще вина. Иначе он отказывался от меня отставать.

Еву же я потеряла еще в начале праздника, когда та в восторге убежала смотреть на зажжение костров.

А я… я на самом деле нуждалась не в вине, а в воздухе. В тишине. В тени, где никто не увидит, как предательски дрожат пальцы, где не услышат, как неестественно быстро стучит сердце. Где можно будет хотя бы на миг не играть свою роль.

Ведь я медленно начинала сходить с ума. Я чувствовала, как в моих жилах вскипала кровь, а в голове появлялся странный туман. И, увы, дело было вовсе не в алкоголе. Это Тьма — древняя, первобытная, та, которую я столько времени пыталась подчинить, — вдруг взбунтовалась и теперь отказывалась признать мою власть над ней.

И чем ближе подступала ночь, тем сложнее становилось дышать. Земля под ногами дрожала то ли от пляски сотен ног под гул барабанов, то ли оттого, что настоящее землетрясение происходило во мне самой.

А тут еще и Кайл со своими танцами, от которых я увиливала как могла. Не объяснишь же, что у меня и без этой круговерти ехала голова. Но он не сдавался, действительно пытался развеселить меня: покупал сладости, рассказывал о древних обычаях праздника, смеялся и тащил за руку в толпу. И я даже пыталась улыбаться в ответ.

Но все выдавала тишина внутри. Молчаливое отрешение, с которым я глядела сквозь него, не слыша ни единого слова.

Когда зажгли центральный, главный костер — огромный, завораживающий, — меня прошибла леденящая дрожь. Девушки в венках с восторженным визгом пускались в пляс, их смех взвивался к небу вместе с искрами.

А я… я не могла даже смотреть на пламя.

Мне казалось, точно именно в этом костре должно было сгореть все, что я пыталась прятать в себе: имя, страх, силу. Ту самую Тьму, что досталась в наследство от Матери и теперь змеями вилась под кожей.

Я внутренне сжалась, отвернулась и обхватила себя руками, чтобы хоть как-то унять дрожь, которую невозможно было спрятать под маской.

— Адель, ты точно в порядке? — снова задал все тот же вопрос Кайл, не в силах скрыть тревогу в голосе. — Ты бледнее обычного.

А я взглянула в малахитовые, явно беспокоящиеся за меня глаза и… не смогла сказать ему правду. Просто не смогла.

— Немного в жар бросило от вина. Знаешь, давай ты сходишь потанцуешь без меня? Не хочу, чтобы ты скучал на празднике.

Слова выходили на удивление легко. Слишком легко. Но я невольно вкладывала в них нечто большее, чем просто просьбу — приказ, обернутый в улыбку. Кайл пораженно заморгал, и я поняла: моя сила вышла из-под контроля.

Ведь его лицо на секунду помутнело, он улыбнулся глуповато, почти по-детски, и тут же развернулся, уходя в толпу, точно заведенная кукла.

Мой вздох облегчения был даже слишком очевидным. Я топила вину в вине, а после ноги сами несли меня подальше от огня, во тьму. Туда, где мне и было место.

Жаль только, что оставить меня одну здесь не могли даже на несколько минут. Вокруг без устали звучал смех и лилась музыка. А девушки, закрыв глаза, шептали желания в венки, чтобы потом сжечь их в пламени, словно всерьез надеялись, что огонь унесет их мечты прямо к любимой Богине.

Я, проходя мимо, ловила только обрывки чужого счастья, как искры, что не касаются кожи: они лишь красиво пролетали мимо.

Но больше всего меня волновал не праздник и не чужие желания, а гулкий стук собственного сердца. Словно в ушах бился не пульс, а древний набат, зовущий во Тьму. И я никак не могла его унять.

— Угадай, кто! — смеясь, произнесла Ева на кривом общем языке. Она закрыла мои глаза ладонями, и ее смех звучал искристо, с хмельной легкостью, которой мне сейчас так не хватало.

Я повернулась и поняла, насколько была права. Ева сияла. Буйные черные волосы растрепались, янтарные глаза блестели весельем и вином. Подруга сейчас казалась даже на вид куда пьянее, чем я. Хотя пила я действительно много. Вот только мой источник магии, казалось, просто испарял любые следы алкоголя.

— Потрясающий вечер! — с восторгом произнесла она, а после несколько пьяненько захихикала, облокачиваясь на то дерево, в тени которого я тщетно пыталась спрятаться от самой себя.

Не вышло. И, что самое странное, я была почти этому рада.

Так хотя бы приходилось делать вид, будто со мной все в порядке. А значит, я все же отвлекалась от того жгучего чувства в груди, которое сжирало меня, не жуя.

Ева же, не зная моих проблем, лишь восхищенным взглядом наблюдала за проходящим неподалеку бесплатным шоу: местные мужчины, соревнуясь в силе, валяли друг друга в пыльной траве с неподдельным азартом. И, судя по восторженным вскрикам молодых — и не очень — девушек, всем более чем нравилось представление.

Мне же смотреть на неуклюжие махи кулаками было откровенно скучно, и я не могла этого скрыть.

— Как жаль, что мой общий язык все еще ужасен, — тяжело вздохнула Ева, не сводя глаз с одного особенно крепко сбитого шахтера. — Я бы с удовольствием попрактиковалась… Ты только посмотри, какой поджарый парень!

Скользнув безразличным взглядом по полуобнаженному торсу долговязого бойца, я лишь фыркнула и как-то безэмоционально отметила:

— У него сколиоз. И правый кубик на животе выглядит как-то странно. Видно, мышцы когда-то надрывал.

— Адель! — простонала Ева с откровенным ужасом в голосе. — Ты убийца романтики.

Вот только девушка внезапно замолчала. Глаза распахнулись, щеки порозовели, а выражение лица стало таким пораженным, что я не смогла не проследить за ее взглядом.

Лучше бы не оборачивалась. Потому что я поймала его взгляд на себе — и я, считай, уже не жилец.

Данте стоял чуть в стороне от праздничной толпы. Черный силуэт, чужой в этом пестром круговороте огней, веселых голосов и визга флейт. Высокий, с лицом, высеченным умелым скульптором. И этим пронзающим насквозь взглядом он видел точно не просто внешнюю оболочку, а весь тот смерч боли и Тьмы, что клокотал у меня где-то под ребрами. Слишком нереальный для такого скромного деревенского праздника.

И Ева явно поддерживала мое мнение, ведь тут же яростно зашипела мне на ухо:

— А это еще что за темное божество? — Голос был охрипшим от волнения и хмеля. — Впервые вижу его в наших краях, но, боги… я уже готова отдать ему свою душу!

Смотрела же она на Данте так, как голодный смотрит на говяжью вырезку в витрине. И если бы в этот момент в небе появился дракон, она вряд ли бы отвлеклась.

Данте тем временем не спешил. Он будто всматривался в меня, точно зная без каких-либо слов, что со мной происходило. А после маг все же двинулся к нам. И это послужило причиной задушенного восторга подруги:

— Адель, я брежу или он сейчас идет сюда?! — зашептала Ева, резко выпрямляясь, точно струна.

Я же не могла заставить себя сказать ей ни слова, но и отвести взгляд от мага тоже не могла.

— Добрый вечер, леди, — произнес он низким баритоном, с мягкой тягучестью южного акцента, в котором каждое слово звучало как прикосновение. И, услышав родной язык, Ева тут же растаяла, словно воск на солнце. Она, кажется, всерьез подумывала влюбиться после пары слов.

И, наверное, ее можно было понять. Если не чувствовать тех волн силы, что исходили от него, словно от бушующего моря в шторм, то можно было увидеть, насколько красив был маг.

— Здравствуй, незнакомец. Как хорошо ты говоришь на моем языке! Откуда ты приехал? — защебетала взволнованно Ева.

А он все это время не отрывал взгляда от меня. Ни на миг. Но при этом улыбнулся подруге мягко, вежливо, как мужчина, умеющий расположить к себе без лишнего усилия.

— Из южной столицы, города Грез. И ты, вероятно, из тех же краев? Кажется, мы до этого не были знакомы. Меня зовут Данте, — произнес он ладно, окончательно при этом вводя девушку в щенячий восторг.

А во мне, напротив, начинало нарастать едва уловимое раздражение. Он слишком легко завоевывал ее — мою Еву, единственную якорную точку в этом чужом мире. Она, еще недавно смеявшаяся со мной, теперь едва ли не пела в нежных тонах:

— А я родилась в этом городе! Так странно видеть кого-то из родных земель в этих местах… Я Ева. Приятно познакомиться!

Но стоило подруге заметить, на ком на самом деле был сфокусирован взгляд мага, как восторг на ее лице медленно начинал блекнуть. И, сложив недостающий кусочек головоломки, она перевела взгляд на меня и уже куда тише произнесла:

— А ты, должно быть, уже знаком с Адель, да? Ты тот маг, что спас ей жизнь?

И меня коробило от того, как это звучало вслух. Я вновь оказалась в роли той, кого спасают. Кому указывали на уязвимость. Опять я была кому-то должной. И это отнюдь не добавляло настроения.

Зато улыбка Данте могла посоревноваться с мерцающим на фоне костром, когда он вдруг произнес:

— Так и есть. И я пришел забрать у твоей подруги долг за это.

Он сказал это спокойно, но эти слова врезались мне под ребра, словно ножи. На лице невольно отразилось замешательство, и я была не в силах выдержать повисшую между нами паузу:

— И что ты хочешь от меня?

Я ждала чего угодно: заклинаний на крови, клятв в верной службе, денег. Ведь он наверняка знал, сколь высокой бывает цена за жизнь ведьмы. Он мог потребовать что угодно, и я бы не имела права отказаться, но…

— Думаю, одного танца будет достаточно, — произнес Данте, будто между прочим.

И я замерла на месте, пораженная не то молнией, не то шоком. С кричащим от непонимания взглядом смотрела на протянутую магом открытую ладонь.

Усмехнувшаяся Ева все еще не подозревала, насколько тонким был лед, по которому мы сейчас ступали.

— Боюсь тебя огорчить, Данте, но, насколько я знаю, Адель не…

— Подержишь мой бокал? — наперекор словам подруги прошептала я, все еще глядя на протянутую ладонь. Сердце коротко, испуганно стукнуло, прежде чем я позволила себе шагнуть с этого обрыва в пропасть.

Мое движение было легким, решительным. Так наши руки встретились, и сила, скрытая в его ладони, мягко сплелась с моей, создавая невыносимо тонкую вибрацию: искристую, тревожную, как сам первозданный хаос.

Я потерялась на миг от этих чувств, что камнем рухнули в мой живот и громким выстрелом убили все мысли.

А Данте не говорил ни слова. Он просто вел вперед, сквозь плотную толпу, сквозь шум, смех и свет. Пока не привел меня к кругу танцующих у костра, туда, где жар пламени сливался с жаром крови.

И мне раньше казалось немыслимым добровольно шагнуть в чьи-то объятия. Но Данте не спрашивал. Он просто притянул к себе ближе с той естественностью, с какой прилив накатывает на берег. И я, будто зачарованная, потеряла любую опору под ногами, но почему-то все равно послушно следовала за магом в танце.

И мы кружились.

Я была почти заворожена этим мрачным огнем в его глазах. Холодом — в его спокойствии. Я терялась в этом контрасте. Танец казался слишком быстрым, а музыка — пульсирующей, древней, живой. Но все, что я слышала, — это наше дыхание.

— До сих пор не могу поверить в то, что ты реален, — все же не сдержалась я и перешла на ментальный контакт, когда поняла, что уже минуту мы молча кружились, безмолвно читая друг друга по глазам. И непонятно, отчего так кружилась голова: то ли от его близости, то ли из-за моего ухудшающегося состояния.

— Я искал тебя. Целые годы. Столько раз представлял себе нашу встречу. А в итоге… нашел тебя там, откуда так долго бежал, — ответил он, и его ментальный голос прошелся мурашками вдоль моего хребта, как раскаленное лезвие.

Слишком честно. Слишком глубоко.

Я сбилась с темпа, оступаясь на ровном месте так, что едва не упала. Однако мне этого не позволили. Данте подхватил меня прежде, чем я успела испугаться, и так легко, будто я ничего не весила, поднял на руки, заставляя закружиться в новом ритме.

И если раньше дышать было тяжело, то теперь, когда он оказался на порядок ближе, я и вовсе забыла, что мне был нужен какой-то там воздух. Его руки, уверенные и теплые, обжигали сквозь тонкую ткань платья, и я невольно замирала, глядя в его глаза.

Сколько же всего было в нем в этот миг: огонь, лед, гроза и ночное небо — все сошлось в одном чувственном, почти невесомом танце, отраженном в этом взгляде.

А я даже не поняла, отчего мои губы так медленно растянулись в улыбке. Но мне понравилась его ответная ухмылка — легкая, искренняя, без слов. Она мне тоже многое сказала.

— Прости, я не очень-то хорошо танцую… — все же произнесла я вслух, когда вновь потерялась в незнакомой музыке и потому лишь крепче цеплялась за его плечо, словно пытаясь найти в нем ту опору, которой так не хватало. То, как он легко поддерживал меня в танце, было почти поразительным. Ведь я действительно не то чтобы хорошо танцевала.

— Неважно. Мне нравится, — только и произнес он едва слышно, используя мою неуклюжесть вновь, чтобы повторить то незамысловатое па с поворотом и стать ко мне на секунду ближе. — Только ведь это не из-за вина, верно?

Его слова пронзили воздух, как лезвие, брошенное точно в цель. И его догадка заставила мои глаза тревожно вспыхнуть, отражая всполохи затаенного синего огня, который однажды обещал меня сжечь.

Я втянула воздух носом, чтобы не выдать себя, чтобы удержаться на плаву и, быть может, соврать… но слова не успели прозвучать вслух, как его плечи вмиг закаменели. Данте зацепился взглядом за что-то в толпе, и его улыбка на губах медленно сошла на нет.

— Прости. Сейчас у нас не так много времени, как хотелось бы, — звучал в моей голове его голос, тихий, но не оставляющий места сомнениям. — Слишком много любопытных глаз вокруг, слишком мало времени осталось до полуночи. А ты знаешь, что это значит, Эдельвейс. Тебе нельзя оставаться здесь.

Имя — настоящее, спрятанное под покровом моей кривой маски, — пронзило меня, как удар в грудную клетку. И вместе с ним осознание: он помнил. Помнил мое настоящее имя с самого начала.

И мне даже не нужно было смотреть в сторону, чтобы ощутить на себе тяжелый взгляд Кайла. Его острые эмоции почти резали мою кожу сквозь расстояние: гнев, ревность, недоумение — все сплеталось в тугую струну, звучавшую сквозь музыку и магию, сквозь чужой смех, костры и дыхание праздника.

Но я не поворачивалась.

И это, казалось, был еще один из симптомов моего прогрессирующего безумия.

— Давай встретимся в лесу через двадцать минут. У северной тропы есть поляна, скрытая за ветвями ив. Знаешь ее? Там ты сможешь пережить свое Становление… и я смогу, если потребуется, удержать тебя и не позволить выжечь весь лес дотла.

Мир исчезал. Осталась только его рука, сжимавшая нежно костяшки моих пальцев. Он осознанно медлил, прежде чем отпустить меня из своих рук. И ему все же пришлось спросить вслух, чтобы его предложение стало для меня реальностью:

— …Согласна?

И мне бы следовало в этот момент не колебаться, отдернуть ладонь, отступить назад, сказать: «Нет, я справлюсь». Но…

Я закусила губу и коротко, молча кивнула. И лишь после этого все же сделала шаг назад, потому что точно знала: если не отойду от него прямо сейчас, у Кайла в голове появится слишком много ненужных вопросов.

Хотя… у него они и так были.

Глава 9

Я и представить не могла, что такие яркие, живые, полные зелени глаза могли вдруг обернуться болотной глубиной.

— Все еще хочешь со мной потанцевать? — Мой голос прозвучал ровно, сдержанно, но в интонации сквозил тонкий вызов.

Я приблизилась и протянула руку не как приглашение, а как ультиматум. Кайл смотрел сначала на мое лицо, затем — поверх моего плеча. На долю секунды его челюсть напряглась, брови сошлись, но все же он принял ладонь.

— Ты хоть знаешь, что нарушаешь все существующие правила сейчас? — пробурчал парень с тихим раздражением, когда я сделала первый шаг в его сторону. — Девушки не приглашают мужчин на этот танец. Так не принято.

Я только фыркнула и закатила глаза, не утруждая себя ответом. Он должен был бы уже привыкнуть: мне никогда не было дела до «принятого».

Мне просто хотелось еще ненадолго погрузиться в атмосферу этой прекрасной ночи, что пленила меня минуту назад. Но… танец с Кайлом оказывался совсем другим на вкус: горечь его обвинений чувствовалась в каждом шаге.

«Адель, я прошу тебя, держись от Данте подальше. Он опасен, Адель. Как ты этого не видишь, Адель!»

И все, что мне оставалось, — это молча слушать и ждать, пока поток упреков и доводов закончится. Наступила на ногу я парню при этом всего один раз. Ну или пару десятков раз. На руках он меня так и не закружил, хотя я была бы не против. Несколько разочарованно вздохнув, я все-таки поняла, что это была не задумка танца, а лишь импровизация мага.

— Ты меня совсем не слушаешь, да? — вздохнул Кайл разочарованно, когда в конце повел меня прочь от танцующих пар.

Я бросила короткий взгляд на друга и лишь неопределенно пожала плечами.

— Жду, когда ты перестанешь читать мне нотации, как маленькой девочке. Но, похоже, тебе это слишком нравится…

И, пожалуй, зря я это сказала.

Потому что в следующее мгновение Кайл вспыхнул. Он резко остановился, и я была вынуждена сделать шаг назад, чтобы не врезаться, но он перехватил мое движение. Его рука, горячая и твердая, схватила меня за подбородок с той навязчивой решимостью, что сразу выводила из себя.

— Я буду говорить тебе это до тех пор, пока ты не поймешь, какое он чудовище!

Кайл произнес это, точно чеканя каждое слово — намеренно, с нажимом, будто хотел вбить их в меня силой.

То, как я вырвалась из захвата, было скорее инстинктом, чем желанием навредить. Однако того удара по его руке хватило, чтобы взгляд моего некогда лучшего друга вдруг потемнел от злости. Вот только меня это, увы, уже не трогало.

— Поверь, Кайл, ты абсолютно ничего не знаешь о чудовищах. Хотя они куда ближе, чем тебе кажется, — вырвалось у меня раздраженным шипением, когда я отшатнулась от него.

Непонимание, злость и беспомощность — вот что я читала на его лице. И потому я лишь упрямо покачала головой, стараясь сгладить резкость тона:

— Вместо того чтобы разбрасываться пустыми словами, иди лучше домой и проспись. Ты слишком много выпил.

Кайл хотел что-то возразить, рвануть за мной, снова взять на себя роль спасителя, но я резко вскинула ладонь, останавливая его без слов. Я не дала ему ни шанса.

Просто повернулась и пошла прочь. Сначала шаг за шагом, будто сопротивляясь собственным мыслям, а потом — бегом. Словно я пыталась вырваться из душной, невыносимо тесной клетки, в которой меня пытались удержать.

И только когда лес вновь принял меня в свои объятия — я позволила себе выдохнуть и остановиться.

Корни под ногами, запах мха, шум ветра в листве — все это возвращало в настоящее. Я закусила губу, не в силах сдержать нарастающее раздражение. Боль сдавливала грудь не от ран — от злости. И не на Кайла, а на саму себя.

Я пнула корягу, зная, что она тем более ни в чем не виновата. Но злость — упрямая тварь. Ее нужно выгуливать. Выводить из себя на коротком поводке, чтобы она не загрызла кого-то живого взамен.

«Ты никогда не станешь одной из них, как бы сильно ни старалась», — нашептывали кроны, качавшиеся в чернильной темноте над головой. Их голоса были старыми, как сама земля, и такими же неумолимыми.

В то время как Тьма в сердце все нарастала и была готова вот-вот вспороть меня изнутри. И я, наивная, пыталась ей противостоять. Пыталась ее укротить, будто у меня было на это право.

За что и расплатилась.

Боль накатила яростной волной. Тьма вскипела во мне, словно черное вино: густое и терпкое. Она скреблась изнутри когтями, будто дикое животное, которое теперь рвалось всеми силами наружу.

Шорох листвы походил на издевательский хохот, и я, дрожащими пальцами сжав тонкую ветку, едва не зарычала, пригибаясь к земле, словно и сама была деревом изломанным, перекрученным, сжираемым собственной гнилью изнутри.

Я была одна. Совсем одна. Только я и лес. Только боль и сила, вплетенная в тело, как шипы в стебель розы.

Казалось, я распадалась, но почему-то упрямо не сдавалась. Ведь зацепилась за единственную мысль: дойти, доползти до поляны.

И я дошла.

Данте заметил меня издалека, и этого оказалось достаточно, чтобы он тут же сорвался с места. Его рывок был похож на молнию — прямую, мгновенную, необратимую траекторию от него ко мне.

— Тебе совсем плохо? — Голос был низким, искаженным тревогой. Он не спрашивал разрешения — просто подхватил меня на руки, но уже не как в танце. Сейчас — осторожно, бережно, как поднимали раненое животное или ребенка.

И почему я не оттолкнула его? Почему не воспротивилась? Потому что не могла. Не хотела. Потому что этот момент был как тот миг, когда тебе дули на разбитые коленки, и внезапно становилось не так уж и больно.

— На самом деле думала, будет хуже… — все же смущенно призналась я, тайком наслаждаясь ароматом его духов. Чтобы успокоиться, я пыталась угадать состав, перебирая в памяти все известные мне комбинации, но тщетно. Такой аромат, казалось, нельзя было запереть в бутылке.

— Что ты знаешь о ритуале Становления?

И его якобы легкий вопрос заставил меня серьезно задуматься, пока он нес меня к реке. Не просто к воде, а к истоку. Туда, где начиналось все. В то самое место, где меня однажды должна была поглотить стихия, но почему-то пощадила. Приняла как свою и спасла. Тьма лишь знала, зачем.

— Мать говорила, что этот день раскроет мою истинную силу. Что, если я не смогу удержать ее, сгорю изнутри… Но не волнуйся. Я использую лес, чтобы он помог. Он должен мне даже слишком многое, — поделилась я с магом сокровенным, даже не думая о том, почему не хотела ничего скрывать.

Это ведь все еще был тот мой мальчишка из снов. Только плечи стали шире, а черные глаза сияли на порядок ярче.

Данте осторожно опустил меня на мягкий покров трав, но наши взгляды пересеклись и высекли огни. Его глаза — внимательные, мрачные, но он контрастно, солнечно улыбнулся, когда произнес:

— Не бойся. Никто сегодня не умрет. И лес тебе не понадобится. Я сам помогу тебе пройти сквозь это. Ложись. Сейчас для тебя важно только одно — расслабиться и прочувствовать все, что скрыто в тебе.

Я опустилась на землю не по команде, а потому что не смогла иначе. Усталость стекала по костям, становилась тяжелее дыхания. Как будто земля сама тянула, прижимала к себе, словно мать, — насильно, с тоскливой нежностью, которую не выбираешь.

Лес дышал вокруг — хрипло, влажно, затаенно, — и казалось, что с каждым вдохом его дыхание все больше сливалось с моим. Где-то за ветвями ивы притаилась Тьма. Я не видела ее, но чувствовала: Она ждала момента, когда я закрою глаза и окажусь на грани.

А рядом со мной сидел маг. Его глубокий голос был моим проводником, почти убаюкивающим меня:

— Слушай свое сердце, ладно? Будет страшно. Возможно, больно, если начнешь сопротивляться... Но, если позволишь ей стать частью тебя, быть может, тебе это даже понравится.

Я слушала, хоть и не понимала, но все равно медленно расслаблялась и заставляла себя довериться его словам. Слишком многое ведь во мне уже кипело и пульсировало. Все мое существо будто медленно выходило за пределы тела, а кожа становилась клеткой, которая не справлялась с давлением изнутри.

Тьма, некогда спрятанная глубоко в недрах души, сейчас ревела, как разъяренный зверь, и рвалась наружу. Я растворялась в ней все больше с каждой секундой, пока даже голос Данте не исчез.

Я ушла в себя — в эту черную воронку, что затягивала меня, как омут. Там не было ничего, кроме моих чувств. Их оказалось так много, что впору было бы захлебнуться.

Старые обиды, что мучили меня по сей день. Робкие надежды на будущее, хрупкие, как весенний лед. И раздирающий душу страх, который напоминал, откуда я была родом на самом деле. Все это горело синим, необузданным пламенем, которое могло меня либо превознести, либо уничтожить в один короткий, неощутимый для человечества миг.

Между небом и землей, между простой девчонкой и могущественной ведьмой, между прошлым и будущим — я парила в зыбкой пустоте. И в этом горении было нечто возвышенное, почти сладкое. Трепет, который, должно быть, испытывала бабочка в тот миг, когда огонь касался ее крыльев.

И я сдалась.

Я позволила пламени поглотить меня. Больше не сопротивлялась. Не просила пощады. Если судьба решила, что я должна сгореть — то пусть это хотя бы произойдет красиво.

Вот только я не сгорела. Я стала пламенем.

Тьма внутри больше не терзала меня, не стремилась разорвать на части. Наоборот — нежно, почти ласково, она струилась по венам, вплеталась в дыхание и ластилась к ладоням, как голодный, доверчивый звереныш.

В этой короткой вспышке наслаждения я поняла: все сделала правильно. И больше не боялась ничего: ни смерти, ни боли, ни последствий.

Зря.

Я не была готова к тому, что, вспыхнув ярко, вдруг сама стану маяком в ночи. Тем самым, что привлекал к себе тех, кто давно погас.

На пике осознания, когда душа должна была обрести равновесие, в мой Тонкий мир проникло нечто чужое, будто мерзкая пиявка, затаившаяся в тихом пруду.

Я не сразу поняла, что произошло — просто мир вдруг перестал быть моим.

Чужой запах — мертвенный, прогнивший — хлестнул мне в лицо. А удар о невидимую стену оказался не столько болезненным, сколько оглушающим. Я не понимала, что произошло и почему все вдруг оставалось таким же эфемерным, но при этом — до ужаса реальным.

Когтистая ладонь, что крепко сжала мое горло и удержала на месте, ощущалась физически так же четко, как и то, что я услышала после:

— Вот и попалась птичка в клетку.

Черная безликая субстанция не говорила — она утробно прорычала эту фразу так, что все мое внутреннее «я» вмиг сжалось от пронзившего меня страха. Будь у меня возможность, я бы закричала, забилась бы в ее руках, но все, что я могла, — это молча смотреть и содрогаться только от одной мысли: что будет дальше?

Она пришла за мной.

Моя Мать. Мертвая, но не ушедшая. Сгнившая, но все еще прекрасная. И теперь Она обвивала меня, как корни ядовитого дерева, питаясь моей силой, моей слабостью, моим успешно прошедшим Становлением.

Мать никогда не любила убивать быстро. Она искренне наслаждалась каждой секундой чужих мучений, как истинный ценитель, смаковавший трагедию до последнего акта. И именно жертвой в этой постановке я оказалась для нее сейчас. Вновь.

Я чувствовала ее дыхание — липкое, гниющее, ледяное, словно до того, как меня поймать, ей все же пришлось приложить немало сил. Оно окутывало меня, пронизывало кости.

Но я знала: она больше не видела перед собой дочь. Я — долг, испорченный эксперимент и горькое ра-зо-ча-ро-ва-ни-е. И теперь Она вернулась, чтобы напомнить, кем я должна была стать.

Мой внутренний кокон — синее пламя, что так щедро разгорелось, — больше не защищал. Он уже пульсировал, словно сердце, зажатое в острых когтях. Сожми — и меня не стало бы.

Жаль, что сопротивление ей никогда не имело никакого смысла. Я могла лишь беспомощно трепыхаться, точно задыхающаяся рыба на берегу, и дрожать — но не от страха, а от осознания: Мать ждала этого момента. И теперь Она собиралась смаковать его, как лучшее из дорогих вин, пока не высосет из меня все до последней капли.

— Я ждала тебя, дочь моя.

Голос ее звучал как ветер, что гулял по могильным холмам. Он вибрировал где-то внутри грудной клетки, в самом сердце — там, где обитал первобытный ужас. Я знала: если отвечу, то сойду с ума.

— Ты же не думала, что я позволю тебе скрываться от меня целую вечность? Знаешь ведь, глупая, что Тьма всегда жила и в тебе. Моя дочь… Моя ошибка.

И спорить было бессмысленно. Передо мной стояла не та, что когда-то называлась моей матерью. Тьма выела ее личность до костей, оставив лишь эту уродливо-бесплотную форму с выжженной душой, исковерканной волей и глазами-пропастями, в которые взглянешь однажды — и больше не будешь прежней.

Я понимала: несмотря на устрашающую оболочку, Она все равно оставалась лишь пешкой в руках истинно темной силы. И плевать, что эта пешка дошла до конца и стала королевой, — суть ее оставалась прежней.

Увы, я для собственной Матери была просто браком в партии созданных ею тварей: слишком упрямой, чтобы сдохнуть вовремя.

— Как же много в тебе Тьмы, дитя мое. Мое отражение. И потому я понимаю, почему Она выбрала именно тебя своей жертвой. — В ее хрипловато-рычащем тоне, со вкусом смерти на губах, почти чувствовалось мнимое сожаление о том, что Она собиралась сделать дальше. — Но ты же понимаешь, все это не будет бесцельно. Твоя сила останется во мне напоминанием о том, что иногда приходится жертвовать теми, кто дорог, ради высшей цели.

И не знаю, то ли от осознания неминуемой гибели, то ли от фальшивой философии, в которой предательство подавалось как необходимость, но я все же ухмыльнулась нагло и по-звериному.

Даже здесь, в мире, где не было ни кожи, ни дыхания — только сгусток пустоты и Тьмы, что дышала внутри меня, — я все равно нашла в себе силы для ответа. Одного взгляда пылающих от презрения топазовых глаз оказалось достаточно, чтобы мое мнение о ней прозвучало без слов и стало огненной плетью, хлестнувшей по ее гордости.

Этого хватило для того, чтобы из спокойной, зияющей пустотой Тьмы со всех сторон начали выползать тени-щупальца, которые обещали растерзать душу на части в следующие минуты. Часы. Годы.

— Ты никогда бы не поняла меня, — вкрадчиво прошипела Она. — Ведь я всеми силами старалась уберечь тебя от той боли, что приходит с разбитым сердцем. Это ведь худшее из страданий, знаешь? Но, к счастью, этой боли ты никогда не узнаешь. Так что можешь считать это... последним актом милосердия.

И Она почти звучала искренне — в той мере, в какой бездушная тварь могла звучать искренне. Но закончить театральную тираду Тьма не успела. Она внезапно застыла. И я поняла: то, что произошло дальше, потрясло ее не меньше, чем меня.

Просто в одну секунду, посреди этой пустоты, мы оказались не одни.

В воздухе вдруг что-то изменилось. Неуловимо, но неоспоримо. Сначала — как легкий треск под кожей. Затем — настоящий ток, что пропитал пространство. Осколки молний, застывшие в небытии. Неслышимый гром.

Вспышка яркого света ослепила меня нарочно, чтобы все, что произошло дальше, смазалось в голове до одного-единственного, жуткого, потрясшего сознание момента:

Он пришел за мной.

Я не видела. Я ослепла от его гнева, что подобен был раскатам ярости сотни молний, ярче тысячи шаровых. Они безжалостно вспарывали Тьму напополам. Когтистая рука вмиг исчезла с моей шеи лишь потому, что Матери пришлось защищаться от внезапной атаки.

Вот только кричала я уже от страха не за себя.

Мир вокруг меня рушился. Стены ментального кокона трескались, завихрения энергии закручивались в воронку, которая всасывала мое существо обратно — туда, где оставались плоть, кости и кровь.

Но я не могла уйти без него!

Я знала: единственной причиной, почему Она не разорвала Данте сразу, было то, что он застал ее врасплох. Он сломал идеальную сцену в театре Тьмы, ворвавшись без приглашения и превратив в одночасье всю лирику драмы в фарс.

Однако с каждой бесконечной секундой его шансы на выживание таяли. И я это осознавала. Оттого я так отчаянно боролась с воронкой, хоть эта борьба и выматывала нещадно. Я цеплялась ногтями за эфир, наплевав на боль.

Я не могла его потерять. Не снова.

Резкий, рваный вдох был таким громким, будто я только что вынырнула из-под толщи воды. Хотя на самом деле находилась куда глубже. И мои пальцы в ужасной судороге цеплялись за траву подо мной, впиваясь ногтями в землю, а глаза, горящие синим огнем, распахнулись, при этом ничего не видя перед собой.

Миг осознания, что, скорее всего, я обнаружу рядом с собой труп, ударил по нервам, точно хлыст. И этой мысли оказалось достаточно, чтобы я дернулась, приподнялась на локтях и… с сокрушительной силой впечаталась лбом в чей-то другой лоб.

— Агрх! — взвыла я от боли, инстинктивно отлетев назад и тяжело рухнув обратно на траву.

— Осторожнее, — раздалось рядом сквозь сдавленное шипение.

Данте. Его голос был немного хриплым — то ли от боли, то ли от удивления. Он тоже держался за лоб, качая головой, но в интонации не было ни упрека, ни раздражения. Я же, казалось, даже рассекла себе бровь, столь сильным и ошеломляющим оказался удар.

— Все, спокойно, — сказал он уже тише, заметив это. — Сейчас все уладим. Дай я посмотрю, — беззлобно произнес Данте, вновь приблизившись и протянув ладони к моему лицу.

При этом я перехватила его руку на лету скорее из-за рефлекса, чем от истинной неприязни. Лишь спустя несколько долгих секунд, когда я смогла проморгаться, я наконец поняла: все это не бред моего потрясенного сознания.

Он действительно был жив.

А черные, глубокие глаза смотрели на меня с затаенной тревогой. В их бездне едва уловимо пульсировали следы утихающей бури — той самой, что еще недавно обрушилась на Мать. Я смотрела, а в груди вдруг разрасталось нечто, не поддававшееся контролю.

— Ты… — прохрипела я, пересохшим горлом выталкивая из себя слова. — Ты жив… Данте… Там же… ты…

Фразы распадались, рвались на обрывки слов. Маг, склонившийся надо мной, сначала лишь спокойно выслушал, а потом успокаивающе прошептал:

— Все уже кончилось, Эдель. Лучше скажи, как ты себя чувствуешь? Голова еще болит?

В его голосе звучала такая простая забота, но она била в сердце сильнее молота. Я поднялась с усилием и осторожностью, будто опасаясь, что этот миг мог оказаться сном.

Но он был здесь. Передо мной. Настоящий.

Мне даже казалось, словно я вновь впервые его увидела. Только на этот раз — новыми глазами. Его аура вихрями вилась вокруг синими плотными клубами, и я замечала в нем теперь куда больше, чем раньше. А еще… чувствовала куда больше.

Во мне все так же горел неумолимый огонь, который больше не обжигал, а скорее дразнил. Он так легко и ярко контрастировал с силой сидевшего передо мной парня, что я протянула руку к его щеке просто из любопытства.

Что же произойдет, если смешать две такие взрывоопасные смеси?

Прикосновение вышло робким, осторожным, будто я касалась миража, боясь, что он мог исчезнуть. И дрожащие подушечки пальцев скользнули вдоль скулы, по щеке, и я увидела, как в этот миг начала завораживающе сплетаться наша магия.

Ленты Света и Тьмы — синие, фиолетовые, черные с серебром — то разлетались в стороны, то вновь тянулись друг к другу, образуя неведомый узор. Живое переплетение стихий. Симфония хаоса.

Черные радужки его глаз дрожали на грани тьмы, почти исчезая в зрачках. И я почувствовала, как он замер, превращаясь на один бесконечный миг в живую мраморную статую. А затем…

Я попыталась отстранить руку, когда сквозь трещины наваждения пробилось смущение, но он перехватил ее раньше. Его пальцы обвили мои, уже не позволяя мне сбежать так просто.

— Ты спас меня. Опять. И, боюсь, танцем больше не удастся отплатить, да?

Мой голос уже не звучал привычно. Он стал другим — ниже, насыщеннее, будто сквозь него просачивалась сама Тьма, пропитанная лоском и мрачным пороком.

Впрочем, как и каждое мое движение. После Становления все дышало силой, которую я прежде даже не знала. Словно Тьма, убаюканная тишиной клетки, теперь медленно просыпалась с жадным блеском в моих глазах, едва почуяв свободу.

Я не управляла этой силой — я утопала в ней, беспомощная в ее волнах. Данте же был той спокойной гаванью, которая была нужна мне. Ведь тянуло к нему почти с жуткой безысходностью. И, казалось, маг более чем прекрасно осознавал это.

Стоило лишь податься ближе, на расстояние вдоха, чтобы уловить знакомый аромат его кожи, как остатки разума рассыпались в прах, оставляя только жажду.

Вот только нужен он был в тот момент мне так же сильно, как и я ему. Данте признался в этом нехотя, мрачным, хриплым шепотом, который ветер ревностно желал украсть:

— У меня были корыстные цели. Я хотел тебя, а не танец.

Мой тихий, размеренный вдох. Такой же спокойный выдох, полный абсолютного принятия.

Штиль снаружи. Ураган внутри.

Пусть сердце в груди предательски заходилось в бешеном ритме сальсы — я все равно неотрывно смотрела в полуночные глаза оттенка моей новой любви.

— Ну так забирай, — прошептала я просьбой и приказом на одном выдохе, даже не задумываясь о собственных словах.

Он улыбнулся и, имея власть, поцеловал меня. А я безропотно упала в эту бездну, уже тогда точно зная, что без страха смогу коснуться ее дна.

Потому что его руки были каким-то извращенным орудием пыток, которому я сдавалась без боя даже слишком рано. А жар его силы опалял, почти обжигая так же страстно, как и огонь, которого я больше не боялась.

Мне нравилось гореть вместе с ним.

Оттого мой стон, его рык и неуемные чувства, змеей пригревшиеся внизу живота, сжирали любые трезвые мысли. Пальцы бездумно терялись в синих волосах, а его ладони хватали меня за бедра так, будто и сам он уже не был властен над собой. Мы упали вместе на выстланную цветами землю, как жертвы собственных инстинктов.

Его прикосновения к бедрам были как скольжение шелка по телу, как медленный яд. И, растекаясь по жилам, желание душило, доводило до дрожи. Уже тогда я точно знала: не вырвусь из его рук в эту мрачную ночь. Да и не хотела.

И именно это пугало больше всего.

Ведь куда страшнее его прикосновений была моя тяга к ним. А опаснее всех проклятий стала нежность его, которая слишком изящно жалила, разоружая меня и заставляя поднять белый флаг. И, глядя на него в тот миг сквозь полуопущенные, застланные пеленой желания ресницы, я видела в нем такого же монстра, каким являлась и я сама.

Вот только этот монстр был настолько созвучен моей душе, что, когда он наконец потянулся к подолу платья, я лишь молча подалась навстречу, торопливо помогая в ответ стянуть с его плеч рубашку.

И из груди вырвался сдавленный стон, когда весь мир вспыхнул и разлетелся на осколки, чтобы тут же раствориться во всепоглощающей Тьме. Шелест крон ивы и песни цикад на фоне скрыли это вежливо и тактично. Но кто при этом из нас был на той поляне хищником, а кто — жертвой, было совсем не ясно.

Все становилось неважным в этот миг. Ибо на деле рычала и изгибалась на излом теперь именно я, словно в том ритме безумия заключалось все мое проклятое существование.

И если бы это сплетение тел было партией в шахматы, я бы позволила ему играть мной как фигурой, принимая любую рокировку, любое движение. Его ход конем — жаркий поцелуй в шею. А я впервые не стремилась к победе, готовая проиграть эту игру с еще одним громким стоном.

Он замер на моих губах, так и не сорвавшись. Однако последовавший взрыв в ночи, казалось, обязан был уничтожить весь мир. Но Данте предусмотрительно жадно обвил меня в ответ крепче, глуша и впитывая каждую каплю моей силы до последней.

Оставалось лишь мгновение, чтобы вдохнуть его запах, уткнувшись в грудь, словно в спасительное укрытие, и на ощупь найти себя в этом слепом сплетении жара, Тьмы и дрожащего удовольствия.

Только я все равно отчего-то повернула голову к ночному лесу, чье безмолвие всегда хранило чьи-то тайны. И я прислушалась, пытаясь понять, что мешало мне и дальше так сладко забываться в теплых руках.

Ведь Данте все еще мурлыкал что-то мне на ухо, неспешно целовал шею, будто хотел зажечь во мне новый пожар, но… меня уже тревожил иной.

Тот, что плясал на горизонте, в черной глотке ночи.

— Огонь. Там… Там деревня горит!

С этим осознанием внутри что-то оборвалось. Страсть обуглилась в одно мгновение, превратившись в пепел. А я отстранилась от мага не телом, а всей душой, становясь льдом, застывшим в разгорающемся пламени.

И то, что секунду назад казалось счастливым финалом, обернулось хлесткой пощечиной реальности, в которой больше не оставалось места нам обоим.