Read the book: «Божественная леди»

Предисловие переводчика

Роман британско-канадской писательницы Элизабет Луизы Морсби, публиковавшейся под псевдонимом Э. Баррингтон, вышел в свет в 1924 году — в ту самую бурную и яркую эпоху, когда литература по обе стороны Атлантики жадно искала новые формы для осмысления страстей, масштабных исторических судеб и глубокой психологической драмы. Книга, посвященная легендарному роману британского флотоводца адмирала Горацио Нельсона и его возлюбленной Эммы Гамильтон, мгновенно стала бестселлером и спустя всего несколько лет легла в основу одноименного голливудского шедевра, принесшего режиссеру Фрэнку Ллоиду премию «Оскар».

Особенность прозы Э. Баррингтон кроется в ее уникальном методе «художественной биографии». В отличие от сухих исторических трактатов, автор мастерски стилизует повествование под изысканную прозаическую классику рубежа веков, сохраняя при этом скрупулезную верность подлинным фактам и эпистолярным источникам. Стилю писательницы присущи кинематографическая живописность, внимание к деталям быта эпохи наполеоновских войн, а главное — глубокий психологизм. Баррингтон не просто описывает триумфы и трагедии Нельсона и леди Гамильтон; она исследует хрупкость человеческой природы перед лицом истории, изнуряющее бремя славы и всепоглощающую силу любви, бросающей вызов чопорному светскому обществу.

Для читателя XXI века этот роман — редкая возможность погрузиться в атмосферу большой исторической прозы Золотого века, где за каждым поворотом сюжета стоят реальные страсти, стоившие героям бессмертия. Переводчик стремился бережно передать неповторимый авторский тон Баррингтон: её сдержанный английский аристократизм, лиризм и напряженный драматизм, который звучит так же свежо и пронзительно, спустя столетие после первой публикации книги.

Владимир Давыдов

Главные персонажи романа и фильма «Божественная леди»

Адмирал Горацио Нельсон (Horatio Nelson)

Характер и роль: Национальный герой Великобритании, гениальный и бесстрашный флотоводец, чье имя наводит ужас на французский флот. Несмотря на свой военный гений и непреклонную волю в бою, в личной жизни он оказывается уязвимым, глубоко чувствующим человеком.

Конфликт: Его всепоглощающая, страстная любовь к Эмме Гамильтон противоречит жестким пуританским устоям британского общества и нормам морали того времени. Этот союз требует от него огромного мужества, ставя под удар блестящую карьеру и репутацию.

Леди Эмма Гамильтон (Emma Hamilton)

Характер и роль: Главная героиня истории — женщина редкой красоты, ума, обаяния и драматического таланта. Пройдя через тернистый путь от простолюдинки до одной из самых влиятельных дам при дворе и жены британского посла в Неаполе, она покоряет сердца современников.

Конфликт: Будучи музой и возлюбленной адмирала Нельсона, Эмма становится объектом зависти, сплетен и жестокого осуждения со стороны высшего света. Ее яркая индивидуальность и независимость бросают вызов чопорной эпохе.

Сэр Уильям Гамильтон (

Sir

William

Hamilton

)

Характер и роль: Британский посол в Неаполе, человек зрелого возраста, эрудит, коллекционер искусства и муж Эммы. Он отличается утонченными манерами, мудростью и редким для той эпохи пониманием натуры своей молодой жены.

Конфликт: Его образ лишен карикатурной ревности; напротив, он сохраняет глубокое уважение к Эмме и даже становится свидетелем и молчаливым союзником ее глубокой привязанности к Нельсону, что добавляет сюжету пронзительного психологизма.

Королева Мария-Каролина Неаполитанская (Queen Maria Carolina)

Характер и роль: Властная, политически активная королева Неаполя (сестра французской королевы Марии-Антуанетты). Она играет ключевую роль в политической интриге региона на фоне наполеоновских войн.

Конфликт: Ее тесная дружба и союз с Эммой Гамильтон втягивают британских героев в водоворот южно-итальянской политики, где личные судьбы тесно переплетаются с государственной борьбой за власть.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1 КАК ГРЕВИЛЛ ПОЗНАКОМИЛСЯ С НЕЙ

Она сидела у окна и пела, а на лужайке перед домом дети собирались кучками под вязами, слушая её дивный голос. Она пела с беззаботной радостью, словно дрозд, укрывшийся в зелёной листве. Из прекрасного, словно изваянного горла, созданного для пения, лились чистые, звучные ноты; за ними чувствовалась такая страстная полнота жизни, что казалось — этот хрустальный поток бьёт из сокровенных родников сердца.

Пусть он бранит — признаю власть его

И соловьём спою я для него.

Пусть хмурится — скажу, что вижу розы,

Омытые росой, а не угрозы.

Она выводила трели и переливы, склоняла голову набок, разглядывая шляпку, которую украшала цветами, задумывалась, снова принималась петь и почти бессознательно сплетала цепочки звуков чистейшего сопрано. Шляпка занимала её больше, чем песня; наконец пение оборвалось — работа потребовала всего её внимания. В окне появилась маленькая головка.

— Спойте ещё, сударыня! Уж очень красиво!

Даже такой публикой не следовало пренебрегать. Она отложила шляпку, опёрлась обнажёнными руками на подоконник и запела уже от всей души. Из окна соседнего дома высунулась женщина с кислым лицом.

— Ступайте играть, негодные мальчишки! Нечего время тратить, слушая таких!

Дети бросились врассыпную, а женщина добавила, уже про себя:

— Эта миссис Харт! Всякий, кто на неё посмотрит, сразу поймёт, что она за птица!

И захлопнула окно.

Песня резко оборвалась. Девушка в ярости повернулась, словно собиралась ответить дерзостью на дерзость, но вдруг остановилась, залилась пунцовым румянцем и застыла посреди комнаты. Шляпка лежала у её ног. День был испорчен окончательно и бесповоротно.

— Какая подлая, злая, жестокая несправедливость! — воскликнула она. — Что бы я ни делала, куда бы ни шла, от этого мне никуда не деться. А ведь я не виновата! Будь у тех барышень такое детство, как у меня, живи они там, где я жила, ночуй там, где я ночевала, — ручаюсь, поступали бы ничуть не лучше. А теперь идут себе, чинные да благородные!

Она простёрла руку к окну с трагическим жестом.

Две молодые барышни в пышных юбках и широкополых шляпах, с муслиновыми косынками, благопристойно скрещёнными на целомудренной груди по моде 1782 года, степенно прогуливались по зелёной лужайке мимо кладбищенской ограды. На случай, если одной природной скромности окажется недостаточно для их охраны, позади шествовал откормленный лакей с великолепно развитыми икрами. Позолоченный набалдашник его посоха и золотые галуны ливреи сверкали в июньском солнце, а сытое лицо украдкой поворачивалось к занавескам, скрывавшим прекрасную разгневанную девушку. Сами барышни тоже бросили туда по одному тайному взгляду из-под опущенных полей шляп: на Паддингтон-Грин и в его окрестностях это скромное домашнее устройство возбуждало весьма живое любопытство.

Да и чему тут удивляться? Возьмите тихое предместье, близкое к Лондону и всё же далёкое от его скандалов; расположите вокруг сонной лужайки небольшие почтенные дома Эджвер-Роу, населённые главным образом увядшими старыми девами и благопристойными вдовами, доживающими свой век под мерный звон церковных колоколов; а затем внезапно поселите в единственном пустующем доме красивого, ещё молодого мужчину, чьё тщательно продуманное простое платье не может скрыть ни светского лоска, ни высокого положения, и юную девушку такой красоты, что в стране, где сама красота сродни греху, её неизбежно сочтут виновной, пока не будет доказана её невиновность, — и посмотрите, что произойдёт.

Разумеется, всё именно так и произошло. Когда Эмму впервые поставили во главе домашнего хозяйства, она сделала несколько робких попыток завязать знакомство. Через ограду маленького садика заговорила с соседкой, миссис Армитидж, и предложила ей буханку хлеба, услышав, как та громко сетовала на забывчивость булочника. От предложения отказались с такой колючей учтивостью, что смысл был ясен: хлеб из подобных рук — отрава.

Когда маленький Джемми Барретт упал и ободрал колени, Эмма остановила кровь, наполнила его ладони сладким печеньем и бережно отвела ревущего виновника происшествия домой — на другую сторону лужайки, к дому Барреттов среди кустов чубушника. Первый подозрительный взгляд миссис Барретт возлагал вину за крики на саму Эмму; объяснение вызвало лишь ледяное:

— Весьма любезно с вашей стороны, конечно. Джемми, если ты сейчас же не прекратишь этот шум…

Эмма с тоской посмотрела на ребёнка — и для этой тоски у неё были причины, — повернулась и ушла под жадно-любопытными взглядами: из нескольких окон уже высовывались головы.

Жена священника нанесла визит, но больше не приходила.

— Дорогой мой, я обнаружила, что служанка, кухарка, — её собственная мать! — воскликнула она в кабинете супруга. — В подобных случаях сразу понятно, что и думать. Прошу тебя, разузнай об этом мистере Гревилле. Фамилия-то явно аристократическая, а девушка, при всей своей красоте…

Её красота! Вот где начинается затруднение: как описать, какими словами передать ту красоту, которую природа дарует лишь раз или два в столетие? Впоследствии едва ли нашёлся великий художник, который не пытался бы запечатлеть её живой и сияющей на своём полотне; и каждый признал бы, что, даже сделав всё возможное, так и не достиг недостижимого — оно по-прежнему смеялось или вздыхало где-то за пределами его искусства. Пожалуй, лучше всех высказался епископ Дерри, прелат, весьма мало похожий на епископа:

«Господь был в великолепном расположении духа, когда создавал Эмму».

Но и это требует подробностей, если мы хотим хоть сколько-нибудь представить её очарование. Пункт первый: две губы, довольно красные, — по-шекспировски? Нет, нет, для Оливии это, быть может, и годится, но не для такого совершенства, как Эмма. Попробуем невозможное; по крайней мере, потерпим неудачу в достойной компании: пытались все, и ни одному не удалось.

Она была безупречного роста, с длинными стройными ногами и руками, с пышной для её лет грудью. Кисти и ступни не отличались хрупкостью и, как прекрасная шея и словно высеченные из мрамора руки, говорили о физической силе. Уже одна фигура заставляла обратить на неё внимание: стройная, гибкая, она плавно вырисовывалась под складками одежды, и каждое движение было непринуждённо, как у кошки, которой не приходится задумываться ни над стремительным прыжком, ни над тем, как лениво свернуться клубком, засыпая или жмурясь перед огнём. Подойдя к этой девушке сзади, нельзя было не заметить её грации: медленного поворота головы на длинной шее, ритма округлых движений рук и умоляющих жестов кистей — жестов у неё было множество, и все необыкновенные, — прекрасной линии от бедра до пятки. Её тело говорило за неё и сулило многое тому, кто ещё не видел лица.

Она и впрямь была волной в океане красоты, взметнувшейся под дыханием юности. Можно ли описать её? Посмотрите, как Ромни изобразил её вакханкой: озорно повернув голову через плечо, она смеётся глазами и губами — и сама себе, и счастливым фавнам, которых мы угадываем за пределами картины. Она поведёт хоровод в лесу, будет сидеть под тёмной сенью, испещрённой лунным светом, любить и принимать любовь, заключённая в сильные объятия, прижавшись щекой к горячей щеке. А вот она — Цирцея, строгая в своей разбитой страсти, величаво выпрямившаяся, опустившая волшебный жезл, чтобы снять чары со зверей, в которых томятся человеческие души. Или читающая Магдалина, задумчивая, с головы до колен облачённая в потоки рыжевато-каштановых волос, золотящихся на вьющихся, словно усики растений, концах. Ах, такие волосы, быть может, и пристали Магдалине, но уж никак не той, что удаляется в пещеру и погребает себя в богословии! Совсем напротив.

И всё-таки ни один портрет не был так прекрасен, как она сама. Большие прозрачные глаза фиалково-серого оттенка можно было лишь приблизительно передать на полотне; а какой художник сумел бы изобразить эту отметину причудливой планеты — карее пятнышко, плавающее в прозрачной глубине одного глаза? Она признавалась, что сама считает его нелепостью, но, скрытое под прелестными ресницами или внезапно блеснувшее в смехе, оно покоряло сердца. Рот её был божественен: нежно приподнятые уголки, полная нижняя губа с двумя вишнёвыми округлостями. Но даже это не составляло главной его прелести: изменчивая выразительность была самой красотой. Тут всякое перечисление становилось невозможным: человек уже был по рукам и ногам опутан сетью голубого взгляда, а сладкая улыбка довершала его погибель.

И её собственную тоже. Ибо какая судьба могла ждать такую девушку, родившуюся в семье кузнеца в английской деревне, где унылые дни бесконечно повторяли друг друга? Природа жестоко насмешничала, заперев подобную птицу в подобной клетке: птицу, созданную для вольных лесов и вольной любви, звезду, танцующую в смеющейся тьме. Лондон поманил деревенскую девушку по дороге, вымощенной надеждой и неведением, а затем уронил её, словно спелый плод на слишком тонком стебельке, в грязь, где мухи толпятся и жужжат над растоптанной, испачканной сладостью. После нескольких не слишком настойчивых попыток устроиться в прислуги наступает полоса мрака. Над ней нависают уродливые слухи. Возможно, их смысл был не вполне ясен и самой девушке; но как бы то ни было, пятнадцатилетняя вправе просить о сострадании. Выслушаем её собственные слова, обращённые к Ромни, который не только обессмертил её, но и стал её другом:

«О, дорогой мой друг, признаюсь, на некоторое время нужда одолела мою добродетель, но не смогла одолеть моего чувства добродетели».

Оставим же этот мрак и не будем освещать непристойные фигуры, двигавшиеся в нём вокруг ребёнка. Она, должно быть, страстно желала — и действительно желала — найти такое положение, в котором каждый день обещал бы безопасность, а не внезапные страшные перемены. Можно ли было надеяться обрести её в объятиях офицера королевского флота, легкомысленного глупца, первой отчётливо различимой фигуры в пёстрой череде картин её жизни? Надо сказать, он вовсе не разглядел в незрелой девушке скрытую удивительную женщину — как в грубой мраморной глыбе спит всепобеждающая Афродита. Он увидел, что она красива, как многие Сьюзен и Полли, пленяющие матросскую прихоть; потянулся к этой красоте, смял её и пошёл дальше. Так чёрное копыто может растоптать таволгу и ступать дальше, ни о чём не ведая. В этом чуде он не нашёл ничего, чего нельзя было бы исчерпать за два месяца, и отплыл навстречу своей судьбе, оставив смутно открытой дорогу, которая через множество поворотов и препятствий должна была привести к ней другого, куда более великого моряка. Тот назовёт отверженную «самой драгоценной жемчужиной, какую Бог когда-либо посылал на землю».

Но первый мужчина ранил её — надломил какую-то искренность, какую-то доверчивую открытость души, которую жизнь уже никогда не смогла восстановить. И снова она оказалась предоставлена своим жалким средствам; снова наступает пробел, который нечем заполнить достоверно.

Она опять попыталась обрести опору. Найдётся ли она теперь у весёлого молодого суссекского сквайра, любителя лисьей охоты и буйных развлечений, одинаково беспечного в пьянстве и любовных похождениях, сэра Гарри Фетерстонхо? «Фетерстон» — так звали его собутыльники. Ему требовалась хорошенькая «женшина», как писала бедная Эмма, которая сидела бы за его столом, когда компания ещё не успела напиться настолько, чтобы перестать замечать женские прелести. Её поразительной красотой он гордился примерно так же, как царь Ахашверош, который тоже надеялся ослепить своих льстецов и возбудить их зависть, явив им за пиршественным столом красоту царицы Вашти.

Однако Вашти гордо отказалась быть выставленной напоказ, а Эмма — нет. Она изо всех сил старалась угодить. Улыбалась и никак не могла понять, где проходит граница между приветливостью и фамильярностью с этими мужчинами, одинаково готовыми кричать охотничье «туда его!» вместе с сэром Гарри в поле и ухаживать за его прекрасной любовницей после обеда. Она участвовала в их забавах и ездила верхом не хуже лучших из них: яркие непокорные волосы выбивались из-под бархатной шапочки, когда она бешено скакала по волнистым Суссекским холмам, над синим морем. Ни один мужчина не мог её обогнать; и каждый дивился ослепительной красоте, пылающим щекам и глазам, неудержимой жизненной силе этого прелестного создания, подобранного сэром Гарри Бог знает где на зависть половине графства. В старой гостиной, где в большом зеркале неведомо откуда отражалось призрачное распятие и никто не мог объяснить почему, она сидела за чайным подносом и пыталась усвоить скромное изящество леди Фетерстонхо. Но стоило чьей-нибудь дерзкой руке обхватить её за талию — и все старания кончались хихиканьем служанки, вознёй и бегством.

Впрочем, убежать ей удавалось не всегда: Судьба, которую красота влечёт, словно возлюбленного, снова шла за ней по пятам — с насмешливой улыбкой, совсем не похожей, Бог свидетель, на улыбку влюблённого!

Достопочтенный Чарльз Гревилл, младший сын графа Уорика, удостоил сэра Гарри своим достопочтенным обществом лишь ради охоты, без намерения задерживаться надолго: безмозглые мужские сборища его не привлекали. Ездить на них полагалось, поскольку в его кругу мужчины охотились — с ружьём или с гончими, — и тот, кто не участвовал в этих занятиях, не мог занимать подобающее положение в обществе. Но человек по-настоящему образованный едва ли способен долго находить удовольствие в компании светского любителя спорта и его приятелей, которые глупо толпятся вокруг него.

Мистер Гревилл пил лишь в той умеренной степени, которая приличествует джентльмену. Стрелял он умеренно, охотился умеренно; любовные приключения его холостой жизни тоже были умеренны и подчинялись должному вниманию к расходам. И всё же он был любителем, тонким ценителем красоты: красоты женской, но ещё больше — целомудренной греческой скульптуры, благородных этрусских ваз, по которым двигались фигуры, застывшие в давно угасшей радости; причудливых кристаллов, монет и всех тех пленительных вещей, которые Время подбирает на берегу Вечности и роняет из своей котомки, отправляясь к следующему приключению и забывая предыдущее. Собирал он их не только для себя — да и немного мог приобрести при своём ограниченном доходе, — но и для дяди, сэра Уильяма Гамильтона, посла в Неаполе, весьма выдающегося знатока искусств и почти непререкаемого авторитета во всём, что касалось Греции и Рима.

И вот, вооружившись всеми достоинствами благородного происхождения и осмотрительностью не по летам, мистер Гревилл прибыл в Ап-парк, принеся очередную жертву на алтарь светских обычаев. Возможно, найдётся хорошенькая горничная, которую можно потрепать за подбородок; уж во всяком случае будет восхитительный воздух диких холмов, бодрящий, как шампанское, — не говоря о погребах сэра Гарри. А ещё — Господи, как же он об этом забыл! — новая любовница хозяина, над которой можно будет посмеяться, вернувшись в клубы. Предыдущая была совсем уж заурядной потаскушкой; право, человеку хорошего происхождения трудно понять, как другой такой же человек может довольствоваться столь жалким обществом, когда дамы из благородных семейств вовсе не неприступны и при осторожном ухаживании обходятся дешевле, причём во многих отношениях.

Однако за всю свою долгую и добродетельную жизнь мистер Гревилл так и не забыл, как впервые увидел новую обольстительницу.

Когда он прибыл в Ап-парк, стоял ясный осенний день. Лёгкий ветерок шуршал сухими листьями огромных краснолистных буков, прежде чем сбросить их на землю; в саду красовались поздние георгины и рядами стояли хризантемы. У парадного входа сэр Гарри вместе с двумя конюхами пытался удержать великолепнейшего коня, какого Гревиллу доводилось видеть: крупного костистого чистокровного гнедого, который рвался, дрожал, обливался потом и был почти безумен от избытка сил и нервного возбуждения. На его спине лежало дамское седло, а на ступенях портика стояла девушка в амазонке и шляпе с перьями. Она так внимательно следила за конём, что не заметила Гревилла, поднимавшегося из парка извилистой садовой дорожкой. Сэр Гарри ругался как солдат. Большую часть его ругательств я избавлю читателей от необходимости выслушивать: они вышли из моды и потому бесполезны. Одно, впрочем, по-прежнему знакомо.

— Я тебе говорю, Эмили, не позволю! И более того: будь я проклят, если не выпорю тебя вместо коня, коли ты попробуешь. Эту скотину надо объездить — пусть хоть все кости ему переломают, — прежде чем мужчина или женщина сумеют с ним справиться. Как ты смеешь приказывать, чтобы его приводили, проклятая девка!

И так далее, и так далее; конюхи одним глазом следили за конём, другим — за девушкой. Гревилл остановился поглядеть, чем кончится спор. Лица её он не видел: она стояла к нему боком, но фигура в платье для верховой езды была весьма приятна.

Она не произнесла ни слова. Стояла, прислонившись к колонне, и смотрела.

— Уведите его! — крикнул сэр Гарри. — А если вы, проклятые такие-то, дети таких-то, ещё раз приведёте его без моего приказа, я вам…

Далее опять следовало то же самое.

Девушка заговорила голосом, похожим на флейту:

— А если бы вы позволили мне, сэр Гарри, сколько бы поставили на то, что я с ним не справлюсь?

— Если бы я был настолько глуп, чтобы позволить, я бы поставил пятьдесят гиней, что через пять минут от тебя останется груда переломанных костей. И поделом! — прорычал сэр Гарри, поворачиваясь к дому.

Конюхи тоже повернулись. Она продолжала смотреть — неподвижная, как мраморная статуя.

И тут произошло нечто совершенно неожиданное. Едва они отошли на несколько шагов, она слетела с лестницы, словно чибис; пока коня ещё удерживали с обеих сторон, положила одну руку на плечо конюху, другой ухватилась за переднюю луку седла, отчаянно нащупала стремя и уже сидела верхом — глазом моргнуть не успели. В спешке ей не удалось перекинуть ногу через рожок седла, но она не растерялась: крепко упёрлась ступнёй в стремя и хлестнула каждого конюха так, что оба отскочили, бранясь от боли. И прочь — вихрем! Правая нога наконец заняла надёжное положение, а сэр Гарри топал ногами и орал на портике.

— Господи, спаси нас! — сказал Гревилл и замер, ожидая развязки.

Поначалу ей не удавалось управиться с животным: они бешено носились по клумбам, сшибая георгины и опустошая розовые кусты. Из-под тяжёлых копыт летели клочья дёрна, дикие глаза метали пламя, и, глядя, как конь подбрасывает девушку на могучей спине, можно было подумать, что его породил неистовый северный ветер.

— Нимфа и кентавр! — произнёс Гревилл, спокойно наблюдая. — Впрочем, я ставлю на нимфу!

Он был прав, хотя пока шансы оставались равны, а сэр Гарри только ухудшал положение девушки: с воплями бежал по широкой дорожке, и бледные конюхи следовали за ним. Она ещё немного потрудилась в саду — за что садовники наверняка помянули бы её на следующий день, — а затем великолепно направила коня прямо на высокую лавровую изгородь внизу. Уступит ли он ей? Ни за что, если сумеет избежать! Конь резко свернул, едва не сбросив её на ровную зелёную верхушку, и снова понёсся вверх по саду.

Гревилл схватил сэра Гарри за руку.

— Да стойте же, глупец! Вы погубите женщину!

Они опять с грохотом пронеслись вниз. Она держалась великолепно, стиснув зубы, с развевающимися волосами, снова послала его на изгородь — и они перелетели её, словно птица, не задев летящими копытами ни одного верхнего листка.

— С дороги! Он у меня в руках! — крикнула она.

И умчалась в парк, где, если только сумеет удержаться в седле, можно было загонять его до полного изнеможения. Вскоре они скрылись из виду, несясь во весь опор.

Оба джентльмена встретились в состоянии, исключавшем обычные любезности между хозяином и гостем.

— Вы видели эту… сумасшедшую? — воскликнул сэр Гарри; над багровыми щеками свирепо блестели глаза.

— Ещё бы, клянусь Богом! — ответил Гревилл: даже его холодная кровь забилась быстрее. — Никогда не видел ничего прекраснее — ни женщины, ни коня.

— Её привезут домой на ставне, это так же верно, как то, что я сейчас стою перед вами. Бейтс, спускайся в парк и будь наготове.

— Я ставлю на даму!

Гревилл повернулся и побежал к ограде над рвом, откуда открывался вид на парк. Сэр Гарри тяжело топал сзади.

— А я — на коня! — выдавил он между судорожными вдохами и остатком дыхания назначил ставку в пятьдесят гиней.

Гревилл принял пари.

Она едва не задела каштан и пригнулась к шее коня, спасаясь от нависших ветвей; Гревилл задрожал за свои гинеи. Они обогнули озеро, и тут она приготовила хлыст и принялась безжалостно хлестать коня, пока тот не помчался как одержимый. Направила его на длинный крутой склон и ударами погнала вверх; словом, сметка одолела выносливость, и довольно скоро конь понял, что побеждён. Но она всё ещё не давала ему пощады. Вниз по склону, поворот — и снова вверх, пока он не остановился как вкопанный, опустив уши и обливаясь потом: покорённый зверь.

Тогда она дала ему немного постоять. Сама уже поникла в седле, обессиленная яростной борьбой; под деревьями на зелёном дёрне они словно воплощали саму усталость. Наконец она повернула коня к дому и очень медленно, шагом, направилась к двум ожидавшим мужчинам.

Нетрудно предположить, что сэр Гарри был не в лучшем расположении духа: необходимость уплатить сто гиней за то, что тебе перечили целый день, никого не делает благодушнее. Однако к тому времени, как усталая пара приблизилась, он успел сказать всё необходимое о визите Гревилла, а тот — порадоваться, что волнение принесло ему пятьдесят гиней прибыли. Ему хотелось увидеть лицо девушки. Разумеется, ругань сэра Гарри и весь ход событий уже объяснили ему её положение.

— Полагаю, это миссис Харт? — спросил он.

— Она самая. И мужчина заслуживает всё, что ему достаётся, если взваливает себе на шею такую… Растрать он на подобную вертихвостку всё состояние, в награду получит только неблагодарность да хлопоты, от которых можно сойти с ума.

— Дорогой сэр, поблагодарим её хотя бы за самую великолепную схватку человека с животным, какую мне доводилось видеть. Вы, безусловно, нашли себе весьма необыкновенную подругу; к тому же, насколько я слышал, весь свет завидует её красоте.

Это оказалось верной нотой. Туча на челе владельца несколько рассеялась.

— Ну, что до этого, девчонка недурна, — неохотно признал сэр Гарри, — и в красоте я разбираюсь не хуже других. Но даю вам слово, сэр, с этим конём легче справиться — готов поклясться! — чем с миссис Харт. Она добьётся своего, даже если это будет стоить ей жизни, а если не добьётся, поднимет такой бедлам, что сам чёрт не рад будет. Даже жена не могла бы быть большей мегерой. Самое малое, чего можно ожидать от подобной женщины, — это покорность, и смею вас уверить…

Но тут виновница приблизилась, плавно покачиваясь в такт усталому шагу коня, оглядела мистера Гревилла и больше не обратила на него внимания.

Шляпа с перьями осталась где-то в парке; рукав амазонки был наполовину оторван зацепившей его веткой, а полотнище юбки свисало, словно спущенный флаг. Зато ни в её глазах, ни в гордом наклоне головы никакой флаг спущен не был, хотя голос звучал ласково, как воркование горлицы, — мягкий, флейтовый, совершенно необыкновенный голос. Впрочем, в этой молодой женщине всё было необыкновенно.

— О, сэр Гарри, простите меня, умоляю! Наверно, в меня вселился дьявол, но как увидела, что его уводят, непременно должна была броситься следом, хоть бы это стоило мне души. Дело не в гинеях. Я ни одной не возьму, даже если вы станете швырять их в меня, но выиграть пари я должна была. О, сэр Гарри, не будьте ко мне суровы — вы ведь сами лучший наездник во всём Суссексе. Вам-то это понятно!

Она нежно склонилась к нему, лаская его взглядом.

— Вы же не хотели бы, чтобы я оказалась трусихой?

Когда она наклонилась, волосы свесились едва ли не до путового сустава коня — сплошное золото и блеск гладких каштановых волн. Гревилл никогда не видел таких длинных волос. Она могла бы проехать, как Годива, и всё же соблюсти приличия. А глаза — фиолетовые они, синие или тёмно-серые? Её красота поразила его, ударила в голову, как крепкое вино.

— Я так устала! — сказала она, по-детски надув прелестные губы. — О, сэр Гарри, помогите мне сойти.

— Сама забралась — сама и слезешь! — ответил сэр Гарри и лениво поднялся по ступеням, через плечо велев Бейтсу увести скотину.

Она посмотрела на Гревилла, освобождая ногу, чтобы соскользнуть с седла. Он молча подошёл, улыбаясь; она скользнула ему в объятия — вес, как он почувствовал, был весьма ощутимый — и встала рядом с ним на ступенях.

— Ужас как на меня сердится, верно? — спросила она, сверкнув глазами и ткнув большим пальцем через плечо.

В её речи слышался деревенский выговор — он отнёс его куда-то к окрестностям Честера, — но неприятным тот не был. Да и что могло показаться неприятным в таком голосе? Звук «h» она произносила неуверенно — вот и изъян. Кроме самой Венеры-Афродиты, даже самая божественная красота должна иметь уязвимое место; позднее знатные дамы станут насмехаться над ней за этот недостаток. Но она ослепляла его, несмотря на все пропущенные звуки.

— Ужас как, — ответил он. — И всё же я не виню его, сударыня. Вы рисковали разбить прекраснейшее создание на свете, а это создание — его собственное сокровище. Полагаю, я имею честь обращаться к миссис Харт? Наш друг предоставил нам представиться самим.

— Она самая! — сказала девушка, присев в реверансе. — Но ведь вы сами видели, сэр, как всё было! Вот мужчина, которым я могла бы восхищаться, обнял бы меня и сказал: «Эмили, такого зрелища, такой схватки я никогда не забуду! Хотел бы я собрать здесь весь Суссекс, чтобы все увидели и крикнули: браво!»

— Сударыня, именно это я и почувствовал! — степенно произнёс мистер Гревилл. — Позволите разыграть сцену так, как вы её описали?

Он раскрыл объятия.

Она засмеялась из-за завесы волос, точно маленькая плутовка, и взбежала по ступеням. Наверху выражение её лица совершенно переменилось. Отведя волосы обеими руками, она выпрямилась во весь рост, в длинных складках сукна, и в её облике появилось некоторое достоинство.

— Сэр, я не хотела бы, чтобы вы считали меня всегда такой. Поскольку я здесь хозяйка, позвольте спросить ваше имя и приветствовать вас в Ап-парке.

Он глубоко поклонился, принимая новый тон.

— Сударыня, ваш покорнейший слуга. Моё имя — Гревилл, Чарльз Гревилл. Я давний знакомый сэра Гарри Фетерстонхо.