Read the book: «Партия Маркизы»
ГЛАВА
1. Я - больше не я.
Первой осознанной мыслью стала констатация боли. Не тупой и размытой, как при пробуждении после тяжёлого дня, а острой, локализованной, с чёткими границами. «Словно кто-то взял шило, раскалил его докрасна и аккуратно, с пристрастием, вбил мне прямо в висок. Один точный удар. Без предупреждения».
Второй волной накатило головокружение. «Не то неприятное чувство, когда кружится голова. Нет. Это было ощущение, будто меня вывернули наизнанку, как старый носок, вытряхнули из меня всё содержимое, а потом попытались запихнуть обратно, но криво и кое-как, перепутав все внутренности». Мир плыл, не фокусировался, и её вестибулярный аппарат, обычно стабильный, как швейцарские часы, теперь бешено сигналил о неисправности.
И третьей, наконец, пришла мысль, облечённая в слова. Мысль вопиющая, абсурдная и совершенно непростительная для человека её подготовки. «Чёрт. А ведь я, кажется, умерла. Вот же ж… икебана».
«Икебана». Последнее, отчаянное проявление чёрного юмора её угасающего сознания. В её мире это слово означало не только искусство составления букетов. Среди оперативников ходила мрачная шутка: «сделать икебану» — ликвидировать цель так, чтобы это выглядело как несчастный случай, желательно с художественным, почти эстетическим намёком. Получалось, с ней проделали то же самое. Придали её уходу некую утончённую форму. «Ирония, блин, сволочь. Конец карьеры в стиле хокку: «Пуля. Пустыня. Предательский голос. Конец».
Она не увидела в конце никакого тоннеля, наполненного светом. Не встретила никаких родственников с ангельскими крыльями и умильными улыбками. Её финальный кадр был куда прозаичнее и горше.
Был раскалённый песок. Она помнила его вкус — мелкий, едкий, набивающийся в рот и нос с каждым прерывистым вздохом. Он был повсюду: под её щекой, в складках одежды, в ресницах. Он был последним, что она чувствовала тактильно, кроме, конечно, боли.
Был вкус крови на губах. Медный, тёплый и липкий. Не та яркая, алая кровь из голливудских боевиков, а тёмная, почти чёрная, смешанная с тем же песком. Она пыталась облизать пересохшие губы, но язык лишь размазывал эту горькую пасту.
И было ледяное предательство в груди. Оно не было метафорой. Это была физическая тяжесть, глыба льда, вмёрзшая прямо в солнечное сплетение. Холоднее песка, холоднее приближающейся смерти. Холод, исходивший изнутри.
И поверх всего этого — голос по рации. Чистый, без помех, без эмоций. Тот самый голос, который она слышала на сотнях брифингов, которому доверяла свою жизнь, как доверяет скалолаз страховочной верёвке.
«Ликвидировать агента «Ноль». Она стала риском».
Фраза была произнесена с той же ровной, деловой интонацией, с какой обычно отдавали приказ на закупку канцелярии или смену автомобиля. Ни тени сожаления. Ни намёка на сомнение. Просто констатация. «Станция «Ноль» более не функционирует. Подлежит утилизации».
И этот голос, этот спокойный, почти ласковый баритон, был в тысячу раз больнее, чем пуля, разорвавшая ей живот. Он был свидетельством того, что вся её жизнь — все её легенды, все её жертвы, вся её абсолютная, вымораживающая душу преданность — была всего лишь строкой в расходном отчёте. И теперь эту строку аккуратно вычеркнули.
Вот из такого финала её сознание и было выдернуто, чтобы проснуться здесь. С шилом в виске, с вывернутым наизнанку вестибулярным аппаратом и с единственным пока что достижением — осознанием, что она, чёрт побери, таки умерла. Вот такая вот икебана.
И вот теперь — это. Боль. Тошнота. И осознание, что она лежит на чём-то мягком, а не в пустыне, где из неё по каплям уходила жизнь.
Она заставила себя не открывать глаза сразу. Сценарий не совпадал. Протокол был явно нарушен. Первое правило выживания: оцени обстановку, потом двигайся.
Слух. Голоса. Приглушённые, будто сквозь вату.
— …не двигается, бедная дурочка. Говорила же, не лезь на ту лестницу…
— Тише, король велел не беспокоить…
Обоняние. Запах воска, каких-то трав… и едкой химии. Моющие средства? Непохоже на ароматы загробного мира. Пахнет скорее, как дорогая гостиница с претензией на старину.
Осязание. Под пальцами — прохладная, гладкая ткань. Шёлк? Тело… лёгкое. Слишком лёгкое. Без привычной тяжести в плечах от постоянного напряжения, без ноющей боли в колене, том самом, что она повредила в Стамбуле.
Медленно, имитируя естественное пробуждение, она приоткрыла веки. Щелью. Достаточной, чтобы увидеть.
Не палатка. Не госпиталь. И уж точно не райские кущи.
Потолок был из тёмного дерева, на котором играли блики от камина. Сводчатый. Дорого. Богато. «Наценочка — под «историю». Сомнительный вкус».
Она рискнула повернуть голову. Комната была огромной. Каменные стены, гобелены, дубовый стол. Всё кричало о деньгах и отсутствии стиля. «Ну конечно, средневековый китч. Я попала в тематический парк для мазохистов?»
Рядом с кроватью стояла женщина в простом платье, не глядя что-то поправляя на столике.
— Госпожа Астрид? — голос служанки прозвучал безразлично, почти механически. — Вы очнулись?
Астрид. Незнакомое имя. Ни по одной из её легенд оно не проходило. Она не ответила. Вместо этого подняла руку перед лицом.
И застыла.
Рука была чужая. Бледная, тонкая, с длинными пальцами и аккуратными ногтями. Рука девочки. На её собственной руке — той, что держала пистолет, вводила шифры, оставляла шрамы — был след от ожога между большим и указательным пальцем. Здесь — ничего. Только гладкая, почти фарфоровая кожа.
Тихая паника, холодная и знакомая, попыталась подняться по позвоночнику. Она её подавила. Паника — роскошь, которую она не могла себе позволить ни в одной из жизней.
«Новое тело. Радикальное изменение внешности. Полная смена локации. Статус: неизвестен. Угрозы: неизвестны». Старый, отлаженный механизм в её мозгу начал работу. «Первичная задача: установить контроль. Идентифицировать себя».
Она приподнялась на локтях, делая вид, что с трудом фокусирует взгляд. Голова закружилась по-настоящему.
— Вода, — прошептала она, и её собственный голос прозвучал чуждо — выше, мягче, без привычной хрипотцы от сигарет и недосыпа.
Служанка, не выражая никаких эмоций, подала ей кубок. Вода была прохладной, с лёгким привкусом мяты. Настоящая. Тактильные ощущения — гиперреалистичные. Сон настолько ярким быть не мог. Вариант «галлюцинация перед смертью» отпадал.
— Спасибо, — сказала она, возвращая кубок. — Я… что случилось?
— Упали с библиотечной лестницы, госпожа, — ответила служанка. — Прямо на ковёр перед его величеством. Он очень гневался.
Падение. Травма. Амнезия — идеальное оправдание для дезориентации. Она кивнула, делая вид, что с трудом соображает.
— Король… мой брат? — рискнула она предположить, исходя из логики «госпожи» в королевских покоях.
— Да, госпожа Астрид. Его Величество Рейнвальд был здесь час назад. Велел доложить, когда вы проснётесь.
Астрид. Король. Брат. Рейнвальд. Информация укладывалась в паззл. Неполный, но уже имеющий форму. Она — сестра короля. Младшая, судя по тону служанки. И, видимо, не особо умная, раз лазает по библиотечным лестницам самостоятельно.
— Я хочу встать, — заявила она.
Служанка не стала перечить, просто помогла ей подняться и подвела к большому, в бронзовой раме, зеркалу.
И вот она увидела. Её. Новую оболочку.
Девочка. Лет семнадцати. Хрупкая, почти невесомая. Светлые, прямые волосы, спадающие на плечи. Большие серо-зелёные глаза, которые на её, «родной», взгляд, казались пустыми и невыразительными. Лицо — милое, но абсолютно безликое. Идеальная кукла.
«Ну что ж, — холодно констатировала она мысленно, наблюдая за незнакомыми руками, которые странно и плавно двигались в поле её зрения. — Миссия «Подмена личности» на новый уровень вышла. Теперь я не просто другая женщина. Я другой человек».
Её внутренний голос был спокоен, ровен и до отвращения прагматичен. Не было места крику «этого не может быть!». Факты были налицо: другое тело, другая комната, другие правила. Отрицать доказательства — удел дилетантов.
«И судя по всему, ещё и в другом мире, чёрт побери».
Эта финальная мысль была произнесена с лёгким, почти бытовым раздражением, с каким констатируют, что забыли захватить зонт перед дождём. Не ужас перед неизвестностью, а досада профессионала, чей оперативный план полетел к чертям из-за непредвиденных обстоятельств.
Вот так, без лишних эмоций. Потому что, что есть смерть и перерождение, как не самый радикальный из всех возможных вариантов «внедрения»? Новое тело — это просто новая, более совершенная легенда. Другой мир — это просто новая территория для работы.
И главное — на этот раз не было Центра. Не было дебрифинга, куратора и отчётов. Не было того, кто знает её настоящее лицо.
Впервые за всю свою бесконечную череду жизней она была по-настоящему свободна. И это осознание было куда страшнее и головокружительнее, чем сам факт воскрешения в чужом теле.
Осталось только понять, какую роль ей предстоит играть в этом новом, странном театре. И, разумеется, кто будет режиссёром. Желательно, чтобы это была она. Она пристально смотрела в глаза девочки в зеркале, ища в их глубине хоть намёк на ту, кем была. Сорокадвухлетнюю Елену. Или Анну. Или Клэр. Ту, чьё настоящее имя стёрлось даже из её собственной памяти.
— Вам плохо, госпожа? — обеспокоилась служанка.
— Нет, — она отвела взгляд от зеркала. — Просто… голова кружится. Я посижу одна.
Когда дверь закрылась, она медленно, по-кошачьи, обошла комнату. Осматривала, щупала, оценивала. Дорогая, но неудобная мебель. Книги в кожаных переплётах. Ничего личного. Ни безделушек, ни рисунков, ни дневников. Комната-гостиничный номер. Комната-казарма.
«Привет, Астрид. Похоже, и в этой жизни ты не обзавелась хламом. Что ж, нам по пути».
Она подошла к окну. Вид открывался впечатляющий, но с дикими аномалиями. Замковый комплекс, шпили башен, внизу — город с разноцветными крышами. Стандартный набор для туристической открытки «Средневековье». Но дальше начиналось странное.
Во-первых, небо. Оно было не земного оттенка лазури, а скорее цвета размытой синевы, с едва уловимым фиолетовым подтоном. И солнце — оно было чуть меньше, но ярче, и свет его был более резким, белым, без привычного желтоватого тепла.
Во-вторых, растительность. Деревья в отдалённых рощах имели листву серебристого оттенка, а одно, прямо под стеной замка, и вовсе цвело огромными, синими цветами, которые медленно и самостоятельно раскрывались и закрывались, будто дышали.
Мозг, настроенный на анализ, выдал заключение, от которого на мгновение перехватило дыхание: атмосферный состав, флора, спектр солнечного излучения — всё указывало на кардинально иную планетарную среду. Это была не Сира, не Земля и не одна из двадцати семи локаций, за которыми она следила.
Она медленно выдохнула, сжимая пальцами подоконник. Паника была роскошью. Её сменило леденящее спокойствие констатации факта.
«Определённо не Сира. И не Земля. Атмосферные аномалии, биолюминесценция, изменённый спектр света… — её внутренний голос звучал сухо, как отчёт. — Ладно. Хотя бы экология, судя по всему, на каком-то уровне. Маленькие радости».
Её взгляд упал на подоконник. Тонкий слой пыли лежал на тёмном дереве. По старой, доведённой до автоматизма привычке, она провела по нему пальцем, оставляя чёткую борозду. След. Улика.
И тут же, неосознанно, её мозг отдал тихий, внутренний приказ: «Стереть».
Она не произнесла заклинания. Не сделала никакого жеста. Просто захотела, чтобы следа не было. И… бороздка в пыли исчезла. Растворилась. Будто её и не было.
Она отдернула руку, рассматривая палец. Чистый.
«Так-так-так… — в её сознании медленно поползла улыбка. — А вот это уже интересно. В новом теле есть… предустановленные функции? Хмм… Магия? И какая? Предрасположенность к уборке?»
Это было нечто новое. В её мире единственной магией были технологии, деньги и человеческая глупость. Здесь правила, видимо, были иными.
Дверь в комнату с шумом распахнулась, нарушая её размышления. На пороге стоял мужчина. Высокий, плечистый, с золотистыми коротко стриженными волосами и ярко-синими глазами, в которых играли смесь беспокойства и раздражения. Он был одет в богатый, но практичный камзол, с него буквально струилась энергия властного человека, привыкшего, что мир вертится вокруг него.
«Сессия вопросов и ответов начинается. Главный приз — выживание».
— Астрид! — его голос громко прозвучал в каменной комнате. — Наконец-то! Я уже думал, ты впала в вечную спячку, как та принцесса из старой сказки!
Он подошёл и, не смущаясь, взял её за подбородок, внимательно разглядывая её лицо.
— Ничего, не помялась, — заключил он. — Хотя, с твоей-то головой, туда больше и добавить нечего. Чушь слоновья, лазить по лестницам! Я что, не могу приказать слуге достать тебе любую книгу?
«Ах вот как, — подумала она, глядя в его сияющие, самодовольные глаза. — Значит, я не только сестра, но и местная дурочка. Замечательно. Лучшей легенды и придумать нельзя».
Она заставила свои глаза наполниться туманом, а губы — слегка задрожать.
— Прости, Рейнвальд… — она намеренно сделала голос тихим и виноватым. — Я… я не помню, как упала.
Король фыркнул, но смягчился.
— Ладно, ладно. Главное, что жива. Слушай, завтра прибывает посол из Кархама. Будет пир, интриги, всё, как ты любишь. Ты должна быть там. Будешь сидеть рядом со мной, смотреть умненько и не позорить нашу династию. Договорились?
Он говорил с ней, как с ребёнком. С неумным ребёнком. В её прошлой жизни она бы уже составила досье на этого человека, нашла его слабые места и придумала, как его нейтрализовать. Сейчас же она просто кивнула, изобразив покорность.
— Хорошо, братец.
— Отлично! — он хлопнул её по плечу, чуть не сбив с ног. — Отдыхай. Выздоравливай. И, ради всех богов, не лезь больше на лестницы!
Он ушёл так же стремительно, как и появился, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и ощущение пройденного урагана.
Она медленно выдохнула. Первый контакт пройден. Маска «глуповатой сестрицы» определена.
Король Рейнвальд Веллар был именно таким, каким и казался: самовлюблённым игроком, видящим в окружающих пешки. И она, Астрид, была для него самой безопасной и бесполезной пешкой.
«Идеально».
Оставшись одна, она продолжила исследование. На столе лежала книга в кожаном переплёте с гербом — стилизованной короной и соколом. «Хроника Дома Велларов». Она открыла её.
Имена, даты, сухие факты. Основание королевства Элион. Правление её «отца». И… её страница.
«Астрид Веллар. Младшая дочь короля Оррика, сестра его величества Рейнвальда III. Обладает незначительными магическими способностями. Не представляет политического интереса».
«Не представляет интереса». Лучшего комплимента ей никто не делал.
Она отложила книгу. Её взгляд упал на подсвечник с толстой восковой свечой. Пламя ровно горело, отбрасывая прыгающие тени. Она снова сосредоточилась. «Погасни».
Ничего не произошло. Пламя продолжало танцевать.
«Значит, не телекинез. Не управление стихиями. Только… исчезновение? Стирание следов?»
Она подошла к свече. «Сделай так, чтобы свет меня не касался. Чтобы я была за пределами его внимания».
И снова — тот же тихий внутренний щелчок. Пламя свечи не погасло, но тени в её уголке комнаты словно сгустились, стали плотнее. Звуки снаружи — скрип колес, отдалённые голоса — притихли, стали приглушёнными. Она подняла руку — её кожа казалась бледнее, почти прозрачной в этом странном полумраке.
Она подошла к зеркалу. И не увидела своего отражения. Только пустое пространство там, где оно должно было быть.
«Невидимость? Нет… Скорее, исключение из реальности. Способность… хмм, назову это, магия пустоты. Создание информационного вакуума вокруг себя».
Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. В её мире ценнейшим товаром была информация. А здесь она могла стать дырой, в которую эта информация бесследно исчезала.
Это было… прекрасно.
***
Ночь опустилась на замок. Слуги принесли ужин, она сделала вид, что ест без аппетита, и её оставили одну. Она потушила свечу и села в кресло у окна, вглядываясь в огни города.
Имена прокручивались в голове, как старые, потрёпанные кадры из немого кино.
Елена Савельева. Жена инженера. Любила чай с жасмином и вышивание. Умерла от «несчастного случая» на прогулке.
Анна Коршунова. Журналистка-международница. Погибла в автокатастрофе.
Клэр Делон. Галеристка из Парижа. Скоропостижно скончалась от аневризмы.
Все они были ею. И ни одна. Она носила их жизни, как костюмы, и сбрасывала, когда задание было завершено. У неё не было дома. Не было семьи. Не было любви. Только долг. И страх, что однажды она забудет, кто она на самом деле.
В конце концов, она и забыла.
А потом пришёл приказ. «Стала риском». И её ликвидировали. Как отработанный материал. Как бракованную деталь.
Глаза её были сухи. Она давно разучилась плакать.
Но сейчас, в тишине этой чужой комнаты, в этом юном теле, она чувствовала не боль, а нечто иное. Возможность.
Она еще раз в удивлении для себя заметила, что здесь не было Центра. Не было приказов. Не было системы, в которую она была встроена винтиком. Здесь был король-игрок, считающий её глупой пешкой. Была…хм магия – слово, которое всё ещё вызывало недоумение - которую все презирали. Было целое королевство, слепое к её истинной сути.
«Они думают, что я пустышка. Никчёмная девчонка с дырой в голове. Они правы. Только дыра эта — не в голове. Но отныне, это дыра в самой реальности. И я ею управляю. Ну хорошо - буду управлять».
Она встала и подошла к туалетному столику. Среди разложенных щёточек и флакончиков лежал простой серебряный браслет. Ничего особенного. Она взяла его в руки. Он был холодным. Она сжала его в ладони, чувствуя, как металл нагревается от её кожи.
«Нет больше приказов. Нет начальников. Нет легенд, которые надо поддерживать. Есть только я. И этот мир — моя новая миссия. Только на этот раз я ставлю задачи сама».
Она надела браслет на запястье. Он сидел плотно, словно всегда был её частью.
Рассвет уже зарисовывал небо над башнями бледными красками. Она подошла к окну. Внизу кипела жизнь: просыпался город, её новый полигон.
Последняя мысль перед тем, как надеть маску Астрид на предстоящий день, была лишена пафоса. В ней не было ни манифестов, ни громких заявлений. Только холодный, рабочий расчёт.
«Ну что ж, Астрид. Допустим, ты и впрямь была такой — наивной, слабой, ветерком. Жаль, конечно. Но мой последний шанс я не собираюсь тратить на то, чтобы соответствовать чьим-то жалким ожиданиям».
Она ещё не знала, как будет называться её теневая личность. Агент «ноль»? Тень? Пока это было неважно. Сейчас важнее было другое.
«Пока что я буду той, кем меня все знают. Глупенькой Астрид. Дурочкой с переулочка. Это лучший камуфляж. Но с этой минуты каждое моё слово, каждый взгляд, каждый нервный вздох будет частью разведки. Нужно изучить всё: расписание патрулей, слабых звеньев в охране, кто из слуг чем дышит, куда идут деньги королевства».
Она потянулась, чувствуя непривычную податливость и силу в молодом теле. Ни одного старого шрама, ни одной ноющей мышцы. Оно было слабым, но это не было проблемой.
«Одно дело — строить планы в сорок два, с грузом прошлого и уставшей спиной. И совсем другое — в семнадцать, с этим... запасом прочности. Глупо было бы не использовать это».
План действий пока был расплывчат, но вектор ясен: помимо сбора информации, с этого же дня нужно начать создавать себе инструменты и «отходные пути». Незаметные тайники. Каналы связи. Возможно, первых, пока ещё ничего не подозревающих агентов из числа прислуги. Нельзя просто играть роль — нужно параллельно, по кирпичику, возводить реальную структуру власти прямо под носом у самовлюблённого короля и его свиты. Еще и узнать, кто именно сия свита.
Она погасила свечу. В наступившей темноте её лицо ничего не выражало. Ни восторга, ни страха. Только решимость.
«Начну с малого. С поварёнка, который носит мне завтрак. У каждого есть слабость. Нужно только их найти».
ГЛАВА 2. Пустышка при дворе
Утро началось с ритуала перевоплощения в живую куклу. Две служанки, чьи улыбки были такими же натянутыми и искусственными, как кружева на новом платье, исполняли свой ежедневный танец. Их движения были отточены, голоса — сладковаты, но обновленная Астрид, прожившая жизнь в мире масок и дезинформации, с первого взгляда читала истину.
Старшая, Марта, с лицом, которое, казалось, навсегда застыло в выражении кислой покорности, поправляла складки на ее плече. Ее прикосновения были точными, почти профессиональными, но в них не было ни капли тепла или заботы. Только холодная эффективность. Служит по привычке. Считает годы до пенсии. Видит во мне не личность, а одну из множества обязанностей. Презрения нет — есть полное, тотальное безразличие. Идеально.
Веснушчатая Лилия, чье рвение по любой измерительной шкале представлялось, как чрезмерное, затягивала шнуровку с таким усердием, будто пыталась не стянуть платье, а задушить саму принцессу. Ее взгляд, быстрый и оценивающий, скользил по драгоценностям на туалетном столике, а не по лицу Астрид. Ее комплименты, сыпавшиеся как из рога изобилия — «Ах, какой цвет!», «Вы выглядите прелестно!» — были пусты и ритуалистичны.
«Лебезит не передо мной, а перед титулом. В ее глазах я — неодушевленный символ, возможность сделать карьеру. Амбициозна. Опасна, как любая мелкая хищница, готовая на все ради продвижения». Мысль пронеслась в голове Астрид с холодной ясностью, пока ее пальцы бесцельно перебирали шелковую бахрому на поясе платья. Она не смотрела на Лилию прямо, а наблюдала за ее отражением в полированной поверхности медного кувшина для умывания.
Девушка, закончив со шнуровкой, с деланным восхищением поправляла складку на рукаве, ее взгляд жадно скользнул по дорогой ткани, оценивая не столько крой, сколько стоимость.
«Проверяем гипотезу», — внутренне усмехнулась Астрид. Она позволила своему собственному взгляду «затуманиться», а затем резко подняла глаза и встретилась с взглядом Лилии. Та замерла на секунду, и на ее лице на мгновение мелькнула не уверенность, а быстрая, как вспышка, оценка — «что ей надо?», прежде чем снова наползла сладкая, подобострастная маска.
«Ну, конечно. Реакция не на личность, а на раздражитель. Как у дворового пса, который заслышал щелчок замка».
Астрид тут же изобразила легкую растерянность, словно просто случайно встретилась с кем-то взглядом, и медленно отвела глаза в сторону, к окну. Она сделала маленький, неуверенный шаг, имитируя дискомфорт от тугой шнуровки, и тихо вздохнула.
— Кажется… немного жмет в плече, — произнесла она своим тихим, «невинным» голосом, наблюдая за Лилией периферийным зрением.
Реакция была мгновенной и предсказуемой. Лилия вспыхнула, словно ее лично обвинили в халатности.
— Ах, простите, ваша светлость! Сейчас все поправим! — Ее пальцы снова залетали по шнуровке, но теперь в них была не просто эффективность, а почти паническое рвение. — «Боится испортить карьеру из-за мнимой оплошности. Прекрасно».
Пока Лилия суетилась, Астрид позволила себе едва заметную, внутреннюю улыбку. Ее рука поднялась, чтобы поправить несуществующую прядь волос, — изящный, мягкий жест, который завершал образ беззащитной девочки. Но для нее самой этот жест был точкой, поставленной в анализе. Еще один кусочек мозаики лег на свое место. Она не просто думала о них. Она работала с ними, как с живыми инструментами, настраивая и проверяя их реакцию на легкое давление. И все это — не сходя с места и не меняя выражения лица.
Третья — И да, их было трое! — Элоди — Астрид уже выудила это имя из их тихого перешептывания — стояла чуть поодаль, подавая булавки. Ее глаза, большие и немного испуганные, избегали прямого контакта. Когда их взгляды все же встречались, девушка тут же отводила свой, и на ее щеках проступал легкий румянец. Не лесть, а настоящая, живая неловкость.
«Не уверена в себе. Боится совершить ошибку. Возможно, единственная, кто еще видит во мне человека, а не должность или проблему. Интересно».
— Вам удобно, ваша светлость? — голос Лилии прозвенел с той сладкой, фальшивой нотой, которую Астрид научилась распознавать за километр. Это был не вопрос о комфорте, а риторический сигнал: «Мы почти закончили эту скучную обязанность».
Астрид медленно повернула к ней голову, позволив векам опуститься в имитации задумчивости, как если бы вопрос об удобстве платья был сопоставим по сложности с теоремой. Она выдержала идеально рассчитанную паузу — достаточно долгую, чтобы быть воспринятой как легкая заторможенность, но не настолько, чтобы вызвать раздражение.
— Да… спасибо, Лилия, — ее собственный голос прозвучал тихо и немного замедленно, идеально вписываясь в образ.
«Браво. Ты только что подтвердила ее убежденность в собственном превосходстве. Продолжайте, милые, считать себя умнее. Ваша самоуверенность — мой лучший козырь».
Когда они, наконец, отступили с церемониальными реверансами, Астрид осталась одна перед зеркалом. В отражении застыла упакованная в шелк и кружева кукла с аккуратной прической и пустым, как у породистой овцы, взглядом. Но за этой картинкой, в глубине сознания, уже щелкнули три мысленных ярлыка, как защелки на потайных ящиках: «Безразличие», «Амбиции», «Неуверенность».
Одной фразой она заставила Лилию засуетиться, перепроверяя свою драгоценную работу. Легким вздохом и потухшим взглядом подтвердила Марте ее убежденность в собственной значимости на фоне «несмышленышей». Мимолетной улыбкой в сторону Элоди — и та вспыхнула, словно ее ослепили прожектором.
О, да. Это было куда увлекательнее, чем любоваться собственным перевоплощением. Гораздо приятнее, чем смотреть на свое новое, чужеродное лицо, было видеть этих людей насквозь — с их наигранными улыбками, спрятанными страхами и жалкими попытками казаться тем, кем они не были. Для них она была фоном. Но именно фон, оставаясь незаметным, видит всю пьесу целиком.
Новая Астрид склонила голову на бок и в отражении то же сделала принцесса. Просто девочка. Хрупкая болванка с волосами пшеничного цвета и большими, нарочито пустыми глазами. Марионетка. Но кукловод внутри был стар, циничен и смертельно устал от подобных спектаклей.
«Ну что ж, Астрид. Выходи на сцену. Первый акт. Задача на сегодня – просто наблюдать. Не вовлекаться. Пусть эти павлины сами раскроют все свои карты, все свои мелкие страхи и амбиции. Твоя роль – быть пустым местом».
Она глубоко вдохнула, расправляя плечи под легкой тканью платья, и вышла из комнаты. Движения ее были плавными, почти бесшумными. Отработанная походка, не привлекающая внимания. Ей было все равно, красиво это или нет.
Дверь в тронный зал была для нее как вход на арену цирка. Только цирк этот пах не навозом, а дорогими духами, вином и ладаном. Шум голосов, переливающихся смешков, звяканье бокалов – все это обрушилось на нее волной. Ослепляющий свет сотен свечей отражался в позолоте и драгоценностях.
И в эпицентре этого цирка, разумеется, восседал он. Рейнвальд III. Дорогой братец.
Он не просто сидел на троне. Он на нем располагался, с размахом и самоудовлетворенностью кота, улегшегося на самое дорогое кресло в доме. Высокий, плечистый, отлитый в позу «воина-философа» — золотистые волосы коротко стрижены, дабы не мешать властному взгляду, а его синие глаза излучали столько неподдельного, чистого нарциссизма, что им, наверное, можно было бы освещать зал в случае внезапного отключения свечей.
Его взгляд, скользя по залу, наткнулся на нее. И вот он — тот самый момент, которого он, похоже, ждал. Уголки его губ поползли вверх в отрепетированной, широкой улыбке. Не той, что рождается от искренней радости, а той, что говорит: «Ага! Мой излюбленный живой реквизит прибыл! Сейчас будет трогательная сцена».
— Ах, вот и моя дорогая сестра! — его голос, поставленный и громкий, легко перекрыл гул толпы, заставляя смолкнуть даже самые настойчивые сплетни. Он величественно простер руку в ее направлении, приглашая выйти на свет рампы. — Подойди же, Астрид! Не робей!
«Робеть? Милый мальчик, меня в прошлой жизни пытались завербовать, угрожая отрезать пальцы, уши и прочие интересные части тела. Твой спектакль меня скорее утомляет».
Она прошла через зал, опустив глаза, стараясь идти чуть неуверенной походкой.
Шепотки вокруг не умолкали.
«…совсем поправилась, слава богам…»
«…да что с нее взять, бедняжка…»
«…магия у нее, говорят, никудышная…»
Рейнвальд встретил ее, положил тяжелую руку на ее плечо – жест покровительства, от которого захотелось дернуться. Но она не дернулась. Она застыла.
— Не беспокойтесь о ней, мои верноподданные! – провозгласил он, обращаясь к залу с видом великодушного повелителя, раздающего милостыню. Он сделал театральную паузу, собирая внимание, как опытный актер. – Пока самые светлые умы нашего королевства соревнуются в силе, моя сестра напоминает нам, что есть иная, неуловимая магия! Ее дар – как ветер! Он есть, но его не поймать!
«Ах, вот в чем дело, – с ледяным спокойствием осенило Астрид. – Он не просто констатирует факт. Он использует меня. Я – его живое оправдание, его «славная неудачница». На моем фоне его блестящие маги-придворные кажутся еще ярче, а он – еще великодушнее, раз терпит при дворе такую бесполезную ветреную особу. Гениально, мерзавец. Дешевый пиар на родственной крови».
Придворные разразились подобострастным смехом. Громче всех хохотал граф с лиловым носом. Астрид мысленно поставила ему галочку: «Боится потерять место. Готов смеяться над любой, даже самой плоской шуткой короля. Слаб».
Она стояла, опустив глаза, изображая смущение, но внутри улыбалась. «Отлично, братец. Продолжай. Ты только что публично объявил мою «слабость» моей определяющей чертой. Бог знает ещё в который по счёту раз на самом деле. И никто не увидит, что ты сам же и стал моим лучшим прикрытием».
Она стояла, глядя куда-то в область пряжки его пояса, изображая легкое смущение, но все ее существо было напряжено до предела. Воздух в зале был густым и тяжелым – не только от запаха вина и ладана, но и от сгустков чужой магии, невидимой простому глазу. И тут она почувствовала нечто… странное – будто натянутая струна у нее за глазами.
Её периферийное зрение, и без того тренированное, теперь улавливало не просто движение, а тончайшие всплески энергии. Маги-дворяне, стоявшие ближе к трону, почти ритуально касались своих перстней. И в тот миг, когда палец соприкасался с камнем, в ее восприятии вспыхивал короткий, почти призрачный импульс. У одного – тускло-синий, холодный и плотный, как лёд. У другого – резкий, колкий алый.
