Read the book: «Призрак прекрасной дамы»

Глава 1

За секунду до звонка его впервые в жизни посетило предчувствие – мысль-выхлоп: сейчас произойдет что-то аццки-важное. Поэтому при первой же заливистой трели Назимов схватил со стола телефон. Но на дисплее проявилось знакомое до последней морщинки лицо с лучистыми глазами и надпись «Тата». И Матвей почувствовал стыдный укол разочарования. А чего он ждал? Звонка из Администрации Президента? Или из Нобелевского комитета?

– О, кого я слышу! Тётка Татка! – преувеличенный энтузиазм должен был прикрыть обманутое ожидание.

– Привет, Матюша! Помнится, ты собирался к нам. Не передумал?

Матвей оживился. А что? Нехило было бы на майские прокатиться в Питер. Заказ на исследование рынка памперсов для взрослых он почти закончил: отчет был готов, оставалось только графику вставить. Да и с Таткой давно не виделся – с прошлого лета. Думал, было, в октябре сгонять, пока мотосезон не кончился, но познакомился с одной перспективной козочкой. Не хотелось отвлекаться. Зимой тоже не вышло – перед Новым годом Матюху догнал грипп, который недели три изводил лающим кашлем и внезапными приступами потливой слабости. Да и ездить в Питер зимой было не круто: на поезде, как лох. Зато теперь, когда байк выведен из зимнего стойла – в самый раз.

– Приглашаешь? – уточнил Матвей на всякий случай.

Внезапно то ли тётушкин, то ли чей-то чужой голос суровым тоном приказа шепнул в самое ухо: «приезжай»! И вдобавок кто-то невидимый пробежался проворными пальчиками по позвоночнику: сверху вниз и обратно – снизу вверх. Как соседская девчонка-коза, что каждый вечер терзала клавиатуру и слух трескучими гаммами. Матюха рефлекторно поёжился и переспросил Татку:

– Что ты сказала?

– Ничего, – удивилась та. – Но хотела сказать, что мы тебе всегда рады.

– Мы? Или ты? – Таткин муж Денисов не особенно жаловал полученного «в нагрузку» племянника, но терпел ради любимой Наташи.

– И я, и Валера. Ты же ещё не видел нашу новую квартиру.

– Не видел… – согласился Матвей.

Недавно Денисов купил зачётные шестикомнатные апартаменты в графском особняке на Мойке и отделал их по хай-классу. Этот чувак с вечным комплексом отличника всё делал по хай-классу.

– Вот и приезжай, поживи недельку, – продолжала уговаривать Татка. – Нас не будет, мы послезавтра улетаем в Париж.

– Ого, Париж! С какого перепуга?

– Так у нас же годовщина свадьбы. Валера сделал мне сюрприз. Я сто лет мечтала погулять по весеннему цветущему Парижу!

Матюха сглотнул зашевелившееся, было, раздражение: седьмой год женаты, а всё изображают из себя влюблённых голубков – подарки, сюрпризы.

Семь лет тому назад Татка нарисовалась в его комнате – вся такая задумчивая, сосредоточенная, с ненатурально блестевшими глазами. Села на краешек кресла, застыла. Матвей о чём-то спросил, но слова упали в пустоту. И вдруг ни с того, ни с сего выдала: «А меня замуж позвали!». Он поперхнулся и глупо хихикнул: подумал, шутка – ведь тётке было уже за сорок. Старая дева, спинстер. Семнадцать лет она прожила в семье брата, воспитывая Матюху как родного сына. С тех самых пор, как под колёсами обкуренного мажора погибла мама.

В то проклятое лето девяноста пятого года Наташа закончила институт и собиралась выйти на работу и, до кучи, замуж за однокурсника. Уже и день свадьбы был назначен, и белое платье заказано, и кольца куплены. Но тут случилась аццкая трагедия. И верная Татка без колебаний отодвинула замужество. Жених её самопожертвования не понял и не принял. Поставил, дурак, ультиматум: или он, или родственники. И обломался: Тата выбрала не его.

Семнадцать лет Матюха жил – не тужил в нежном коконе Таткиной заботы. Тётушка лечила от его простуд и поносов, мазала зелёнкой разбитые коленки, ругала за халтурно сделанную домашку и ходила в школу, когда классная выдра вызывала родителей. И прикрывала от яростных выхлопов отцовского гнева, чаще всего заслуженного. Она осталась с Матвеем даже после того, как отец женился во второй раз и ушел жить к новой жене. Тата вела их совместное хозяйство и не мешала Матюхиной бурной личной жизни. Даже наоборот – просвещала в вопросах непостижимой женской психо-логики и давала зачётные советы, как разруливать отношения с многочисленными подружками. И всё продолжало бы катиться по гладкой накатанной, если бы – оп-пачки! – на горизонте не нарисовался оккупант Денисов. И тут заезженная фраза из советской мелкодрамы про начало жизни в сорок лет обрела зловещий смысл.

Денисов оказался питерским гастролёром – тётку угораздило столкнуться с ним в доме институтской подруги. Чувак был дважды разведён, но не утратил романтических иллюзий: запал на Тату с первого взгляда. А со второго предложил ей руку, сердце и состояние – бизнес и, походу, не маленький. Сразу просёк, что таких честных, верных и любящих – одна на миллион. Тётушка – аццкий абзац! – согласилась. И обрекла Матюху на новое сиротство. В ответ на крик души «А как же я?», она виновато пробормотала, что Матвей скоро встретит хорошую девушку, женится – она не хочет мешать. Хреновая отмазка! Зачем жениться, если у него была Татка?

Матюха честно делал вид, что рад за тётушку. Но её отъезд из родной столицы в северную сильно осложнил быт: никто больше не заботился о том, чтобы своевременно забрасывать в стиралку ношеные трусы и носки, никто не готовил зачётные «пальчики-оближешь» ужины. Да и обсуждать животрепещущее стало не с кем. Матвей пробовал временно заселять в квартиру ту или иную козочку, но все они, нехило продвинутые в сексе, готовить и стирать не умели.

– Ну, что, сможешь приехать? – настаивал нетерпеливый голос в трубке. – Погуляешь, развеешься. Заодно и за котиком нашим присмотришь. Валера хотел сдать его в «котель», но я решила, что лучше предложу тебе.

– За каким ещё котиком? – удивился Назимов: у них в доме никогда не держали животных. Не думал, что Татке могут нравиться эти надоедливые вездессущие твари.

– Валера подарил мне потрясающего кота. Красив до безобразия, благороден до последней капли крови. Сам увидишь.

– Окэ,– согласился Матюха. Котик был невеликой жертвой за шестикомнатную квартиру в центре Питера. – Завтра буду. Приготовишь по старой памяти что-нибудь вкусненькое?

***

Уже следующим вечером Назимов припарковал байк в гулком дворе графского особняка на Мойке и вернулся к парадному крыльцу, выходившему на набережную. Зачётный домик! Колонны, львиные маски по фасаду. Нехило тётушка Тата поселилась!

Матвей поднялся по истоптанным мраморным ступеням парадной лестницы на второй этаж. Звук шагов отражался от стен: удваивался, утраивался, и казалось, что следом, с отставанием на полтакта, кто-то шёл. Назимов даже обернулся. Но в парадном никого не было.

Татка с порога обняла Матюху, как маленького, хотя он был на полголовы выше и в два раза шире её.

– Здравствуй, родной! Я уж и забыла, какой ты огромный.

Он нагнул голову, чтобы клюнуть Таткину щёку поцелуем, а тётушка нежно взлохматила его жёсткие каштановые волосы.

– Ну, не женился ещё?

– Женюсь, когда встречу такую, как ты. Только пока не попадаются.

– Да уж, такую, как моя Наташа, трудно найти, – вышел в прихожую Денисов и протянул руку. – Как доехал, родственник?

Матвей мгновенным раздражением среагировал на собственническое слово «моя». Но подавил недоброе чувство и пожал жёсткую сухую ладонь.

Денисов был моложе Татки на два года: ему весной стукнуло сорок шесть. Счастливый билет в женской лотерее жизненных призов: чувак зачётной внешности и с нехилыми деньгами. Да и дураком его нельзя было назвать, даже при сильном желании. Но Матюху новоявленный дядюшка бесил буквально всем: показной слащавой вежливостью, непрошибаемой уравновешенностью, опрятностью, пунктуальностью, доходившей буквально до паранойи. Так и хотелось выкинуть какую-нибудь гадость, чтобы вывести Денисова из себя и полюбоваться на его истинное нутро. Но тот ни на какие провокации не поддавался. А своё отношение к Назимову молчаливо выражал неодобрительным взглядом круглых карих глаз.

Следом за Денисовым из приоткрытой двери величественно выплыл тощий лысый уродец с просторными ушами. Он напоминал абортированный эмбрион крупной хищной кошки – пумы или рыси. Вышел и злобно уставился на Матюху.

– Это кто?

Татка расплылась в улыбке, подхватила серо-розовую освежёванную тушку и умильно прижала к груди. Кошак прижмурил янтарные глаза и боднул лысой башкой её руку – типа: давай, гладь меня.

– Знакомься, это Омон Ра, – Тата ласково почесала безволосую тварь за ухом.

– А почему он лысый? Облез?

– Нет, что ты! Это порода такая – сфинкс. У него родословная как у настоящего фараона – голубая кровь.

Вырожденец хренов! Матюха с кислой улыбкой поднёс ладонь, чтобы погладить морщинистую кожу уродца. Но тот предупреждающе зашипел – не принял фамильярности чужака.

– Ну, ничего, – утешила тётка, – познакомитесь поближе – поладите. Что ты застыл в прихожей, как неродной? Проходи, осваивайся.

Матюха повёл носом, принюхался: в доме стоял запах свежесделанного качественного ремонта.

– Что, мастикой пахнет? – заметила гримасу Татка. – Я проветриваю-проветриваю и никак не могу выветрить этот запах. Мы с Валерой уже привыкли. Ладно, пошли, покажу тебе нашу главную достопримечательность.

Тата провела Матвея по длинному широкому коридору и распахнула двустворчатую дверь. Оп-пачки! Он даже присвистнул от удивления. Это же Эрмитаж какой-то! Матюха попал в огромный зал с просторными окнами и фонарём эркера, с наборным паркетом и высокими, от пола до потолка, зеркалами в литых рамах. На росписях стен в золочёных виньетках танцевали тяжелобёдрые нимфы в туниках, порхали среди облаков розовопопые амуры, и козлоногие сатиры играли на свирелях.

– Музей! Стопроцентов. Ничего, что от меня разит потом, а не фиалками?

Татка засмеялась, довольная произведённым эффектом.

– Валера решил восстановить в этом зале исторический интерьер, – короткий благодарный взгляд на подпиравшего двери мужа. – В советское время здесь была коммуналка. Вот такие крохотные комнатки-пенальчики, – показывая размер, Тата почти вплотную свела большой и указательный пальцы. – В девяностые коммуналку расселили, перегородки снесли. Прошлые владельцы сделали здесь стандартный евроремонт. Получилось чистенько, но безлико. А когда мы купили квартиру, Валера предложил вернуть первозданный вид хотя бы одному помещению. К счастью, в архивах сохранились рисунки.

Татка обычно говорила «мы»: мы завели, мы купили. А выбор интерьера целиком приписала Денисову. Разве нормальный человек станет жить в музее? Здесь всё было показушным, неживым. Пустоту зала заполняло гулкое неуютное эхо. Расставленные вдоль стен белые стулья на кривых кавалерийских ножках отпугивали нечеловечески-прямыми жёсткими спинками. Часы в белом гробике футляра методично размахивали маятником. А в углу лакированным монстром застыло фортепьяно. Для кого? Всё, что Татка могла изобразить на пианино, был пресловутый собачий вальс: та-да-дам-там-там… Да и Денисов, походу, тоже не блистал музыкальными талантами.

– А пианино зачем? – выплеснул раздражение Матюха.

– Здесь у графов Тормазовых был музыкальный салон. Валера просто следовал исторической правде. Кстати, можно будет ввести традицию музыкальных вечеров – пригласить хорошего пианиста. Правда, родной?

Денисов с обожанием улыбнулся жене: он почти во всём с ней соглашался. Как этот чувак управлял бизнесом, если дома вёл себя откровенным подкаблучником?

Сфинкс на руках у тётки громко мяукнул, выкрутился винтом и спрыгнул на пол. Пружинистой походкой он подошёл к одному из зеркал и застыл, уставившись немигающим взглядом в собственное отражение.

– Чего это он? – удивился Матвей.

– Не знаю. Судя по всему, Омону Ра нравится любоваться собой. Он у нас слегка тщеславен.

– Нарцисс хренов. А остальные комнаты в том же духе?

– Нет, – Татка отрицательно покачала головой. – Остальные – нормальные. Пойдём, я покажу тебе гостевую спальню. Душ не хочешь принять? Чтобы потом не разило, – ехидно уколола тётушка. – Не уверена, что в ванной есть гель с фиалковым запахом. Но поищи, может, найдешь что-то подходящее.

Татка прошла вперёд, а Денисов задержал Матюху в дверях неожиданным вопросом:

– Ты ей что-нибудь привёз?

– В смысле? Что я должен был привезти?

– Цветы. Или коробку конфет. Да хоть шоколадку московскую для любимой тётушки.

От справедливого упрёка Матвей сконфузился, но тут же нашёл подходящую отмазку:

– Что, в Питере московского шоколада нет? А цветы неудобно везти. Хорош бы я был: на байке с букетом в зубах. Да и зубы у меня под шлемом.

Но Денисов не оценил юмора:

– Как легко придумать оправдание! Продолжаешь разыгрывать из себя маленького мальчика, которому все должны, а он никому ничего не должен?

– Маленького мальчика? – Матвей машинально расправил накачанные в тренажёрке плечи. – Хочешь, померимся?

– Нет, – разочарованно проронил Денисов. – Я же не о росте говорю. Ты всё никак не повзрослеешь, тётушкин племянник.

– Хорош мне нотации читать! – зло огрызнулся Назимов и применил запрещённый прием. – Воспитывай своих детей, папаша (у Денисова были дочь и сын от двух предыдущих браков).

Через полчаса Матвей вышел из ванной с влажными волосами и обнаженным торсом, на котором рельефно выделялись шесть зачётных кубиков пресса – предмет собственной гордости и чужой зависти.

– Какой же ты у меня красавчик, Матюша! – Татка любовно дотронулась до его плеча. И тут же отреагировала на свежую картинку. – Ты что, сделал новую татуировку?

Назимов самодовольно погладил пятнистую саламандру под правой ключицей. Её длинный хвост тянулся через плечо и свисал вниз по руке аксельбантом. Левый бицепс охватывал терновый венец, но колючки были набиты три года назад – новой была только ящерица.

– Нравится? – Матвей поиграл грудными мышцами, отчего саламандра зашевелилась, будто живая.

Татка неопределённо пожала плечами:

– Красиво. Но лично я предпочитаю живопись в интерьерах, а не на теле.

Матвей заметил согласную улыбку Денисова, и от этого осуждающего единомыслия захотелось ляпнуть что-то неприличное.

– Татуль, ты просто не в тренде, – небрежно бросил он. – Я хочу ещё на жопе татуху набить – улыбку Чеширского кота через две половинки. Видел у одного чувака в раздевалке – очень круто. Прикинь, ходит такой и улыбается задом.

– Боже сохрани! Надеюсь этого не увидеть! – тётушка шутливо перекрестила себя мелким крестиком, а лицо её благоверного скисло в брезгливую гримасу.

Тата накрыла стол в столовой, что по совместительству была ещё и кухней. Здесь, квадратах на тридцати, свободно размещалась и куча кухонного оборудования со всякими там плитами-духовками, холодильниками-микроволновками, и барная стойка с длинноногими табуретами, и пухлый диван вдоль окна, и обеденный стол человек на десять. Матюха впечатлённо выпятил нижнюю губу: нехилое помещеньице!

К его приезду тётушка, как обычно, расстаралась: стол просел под тяжестью любимых блюд. Еда у Татки получалась особенной – с еле заметной сластинкой, и этот незабываемый вкус напоминал Матюхе о детстве. Обидно, что семейная Назимовская сладость доставалась теперь чужаку: Денисов на правах законного супруга потреблял Таткины пироги и котлеты. Только вся жратва пролетала мимо – он оставался худым, как рельс. Да и сама Татка выглядела зачётной стройной козочкой. Со спины Матюха мог бы подъехать к такой с перспективным предложением.

Тётушка наполнила тарелку Матвея салатом, положила шмат домашней буженины, сунула в руку пирог с мясом. И пока он всё это наворачивал, постанывая от наслаждения, приступила к расспросам.

– Как отец? Когда ты с ним виделся?

– На прошлой неделе, – прошамкал Матюха полным ртом. – Воюет с моей сводной сестрицей. Алька до последней сопли отстаивает свою независимость. Из неё, походу, мадам Шойгу вырастет. А вообще у них всё зачётно – семейная идиллия.

– А ты, Матюша, когда семью заведёшь? Тридцать три – это зрелый возраст, а у тебя на уме только байк да девушки приходно-расходные. Пора бы задуматься о продолжении рода Назимовых.

Аццкий абзац! Тётка снова завелась на любимую тему. Нотации типа «пора остепениться» надоели Матюхе ещё в Москве: отец не упускал возможности наставить на путь праведный. Какого хрена они все к нему пристали? На шее он ни у кого не сидел, денег не просил. Жил в своё удовольствие – не тужил. Так нет же, родственничкам обязательно надо чужой кайф обломать!

Матвей прожевал салат и сердито буркнул:

– С какого перепуга я должен заботиться о продолжении рода Назимовых? Что, от этого судьбы мира зависят? Лично я стопроцентов не буду жалеть, если на мне Назимовы кончатся. Или пусть Алька оставляет себе девичью фамилию.

– Значит, фамилия тебе не дорога? – насмешливо уточнил Денисов. – И ответственности за свой род ты не признаёшь?

– Тётя и дядя, дядя и тётя, хорош меня прессовать! Какая ответственность? Каждый имеет право жить, как ему хочется. Вам нравиться жить семьёй – окэ, на здоровье! А я люблю свободу. И мне ваше продолжение рода на хрен не сдалось.

Внезапно приоткрытое окно широко распахнулось и оттуда повеяло сырым не-майским холодом. А лысый кошак, всё время уютно крутившийся возле Таткиных ног, задрал хвост и испуганно бросился вон.

Глава 2

Перед отъездом, Татка надиктовала длинный список инструкций по проживанию в графской квартире:

– … не оставляй окна открытыми. Следи, чтобы у кота всё время в миске была вода. Дверь в туалет до конца не закрывай, чтобы Омон Ра мог справить свои дела. И, пожалуйста, Матюша, не води сюда чужих людей. Это и к девушкам тоже относится. Знаю, ты у нас известный плейбой. Но я не хочу, чтобы кто-то посторонний мочился в наш унитаз или спал на моём постельном белье.

– Татуль, не загоняйся, все будет окэ, – заверил тётушку Матвей и наткнулся на недоверчивый взгляд круглых карих глаз Денисова. Походу, чувак не верил в Матюхину показную добродетель. И правильно делал! Будь он лет на пятнадцать помоложе, сам забил бы на душные запреты. Не на улице же питерских козочек трахать, если имеешь в своём распоряжении шестикомнатную квартиру в графском особняке!

– Всё, за нами уже машина пришла, – Татка в последний раз обняла Матвея и чмокнула его в колючую от щетины щёку. – Веди себя хорошо, родной, много не балуйся.

– Стопроцентов. Всю неделю буду повышать культурный уровень в Эрмитаже. Или в Русском музее.

Как только за хозяевами захлопнулась дверь, Матюха подпрыгнул, взбрыкнул в воздухе ногами и в полный голос проорал: «Йаху-у-у!». Впереди открывалась неделя зачётных удовольствий: скорость, ветер, свобода, красоты, тонны секса. Питер – крутой город, не говоря уж об окрестностях, рассекать по которым с тёпленькой козочкой за спиной – мечта любого байкера. Надо было только сколотить команду для покатушек и присмотреть покладистую подружку. Но это дело техники, а с техникой у Матюхи всё было окэ. Да ещё Татка полный холодильник жратвы оставила. Живи – не тужи!

Вдруг в тишине опустевшей квартиры раздался тонкий стеклянный треньк. Походу, звук прилетел из столовой. Матвей метнулся туда. На полу из-под горстки фарфоровых осколков медленно расплывалась чёрная гуще-кофейная лужа. Аццкий абзац! Первый ущерб на первой же бесхозяйственной минуте. Как эта хренова посудина свалилась со стола? Не от прыжка же? Матюха – парень тяжёлый, но не настолько, чтобы вызвать домотрясение. И тут же в голове оформилась догадка – кошак! Вот кто виновник беспорядков!

– Омон, тварь облезлая, – завопил Назимов. – Иди сюда, я с тебя шкуру сдеру и бандану себе сделаю.

Но кота в столовой не наблюдалось. Спрятался, уродец хренов! Расправа откладывалась до подходящего случая. Матвей наскоро прибрал следы разгрома, собрался и двинул в город в поисках развлечений.

***

День пролетел со скоростью «Харлея» под ездоком, забывшем о тормозах. Назимов, или, как его звали среди байкеров – Зима, мотался по Питеру, периодически зависая на разных базах. Удалось и старые контакты реанимировать, и новые завести. Двенадцать питерских братьев подписались на покатушки по столичным предместьям. Договорились ехать в Ораниенбаум, а оттуда – дальше до Кронштадта.

Вечером, в самый разгар веселья, Матюха вдруг понял, что израсходовал горючку до нуля – выдохся, устал. Заводные питерцы предлагали махнуть в легендарный бар «Route 148» на Лиговке, где активно тусовалась байкерская братва, но он отказался. Отговорился тем, что должен покормить отставленного хозяевами кошака. Хреновая отмазка для взрослого мужика, но сгодилась и такая.

Около полуночи Назимов вернулся в пустую подозрительно тихую квартиру. Он двинул прямиком в столовую, открыл холодильник и достал миску с остатками вчерашнего салата. Всё-таки никакая общепитовская еда близко не лежала с Таткиной. Охренительно вкусно! Матвей даже мурлыкнул от наслаждения. И тут же услышал ответное «мяу» – как отзыв на правильно названный пароль.

У пустой миски нарисовался уродец сфинкс. Он сердито покосился на Матюху, открыл розовую пасть с острыми гвоздиками зубов и требовательно мяукнул: пить и жрать!

– Явился, погромщик хренов? – утренняя злость на кота давно рассеялась. И сейчас, в пустоте огромной квартиры, присутствие живой души, пусть даже и кошачьей, было утешительным. – Как тебя там? Омон Ра – это слишком пафосно. Я буду звать тебя Омкой. Окэ?

Кошак снова мяукнул.

– Вот и пообщались. Колбаски хочешь?

Матвей выковырял из салата кубик колбасы и на раскрытой ладони протянул сфинксу. Тот подошел, понюхал и равнодушно отвернулся.

– Ты что, чувак, сторонник нездорового питания? – Назимов вскрыл оставленный Таткой пакетик кошачьего корма и вывалил содержимое в миску. А во вторую, питьевую, плеснул воды из-под крана. – Походу, у тебя потому и шерсть не растёт, что жрёшь один «Вискас».

Благородный сфинкс зачавкал плебейским торопливым чавканьем. И Матюха вернулся доедать свой салат. Когда оба насытились, Матвей поставил грязную тарелку в раковину и предложил коту:

– Ну что, Омка, пошли спать?

Походу, кошак принял приглашение: гордой фараонской поступью он выплыл из столовой и, бесшумно ступая мягкими лапами, двинулся по коридору. Но у гостевой спальни сфинкс не остановился, а проследовал дальше – к залу «с историческим интерьером». По необъяснимой тяге Матюха поплёлся следом за ним. Кот просочился в узкую щель приоткрытой двери и скрылся в темноте.

Из зала, точно из склепа, тянуло аццким сырым холодом. Матвей зябко поёжился. Походу, беспамятная Татка сама второпях забыла закрыть окно. Но в столовой тоже была открыта форточка, и ничего – с улицы веяло свежим майским теплом, а вовсе не замогильной стылостью. Парадокс. Но логичное объяснение нашлось быстро – эркер. Стопроцентов это архитектурное излишество порождало сквозняки.

Назимов вошёл в тёмный зал и несколько раз шлёпнул ладонью по стене в поисках выключателя. Искристым светом вспыхнула огромная люстра, имитировавшая канделябр со свечами. И между слепотой и ясностью мелькнуло перед глазами что-то высокое, прозрачно-белёсое – как свисавшее вдоль стены полотнище. Мелькнуло и исчезло. Назимов потёр левый глаз, иногда подводивший расплывающейся резкостью. Нет, всё окэ. Походу, почудилось. Зал выглядел так же, как накануне, во время Таткиной экскурсии: на стенах резвились упитанные амуры и нимфы, часы скучно махали маятником.

По холодной воздушной дорожке сквозняка Матвей дошёл до окна и заглянул за складчатую золотистую штору. Рамы эркера оказались плотно закрытыми. Откуда же несло холодом? Да хрен с ним – дует себе и дует. Пусть отличник-Денисов разбирается, когда вернётся.

Матюха смачно зевнул. Баиньки пора! Слева раздалось осторожное и словно бы вопрошающее «мяу?». Он обернулся на звук: сфинкс вытянулся в струнку и застыл, уставившись немигающим янтарным взглядом на фортепьяно.

– Эй, Омка, – окликнул его Матвей, – ты что там высматриваешь?

Но кошак даже ухом не повёл. Сейчас он был похож на собаку-пойнтера, что сделала стойку на запах близкой дичи.

– Всё-таки какой-то ты ненормальный. Котомумия. Спать пойдёшь? Или всю ночь будешь на пианино пялиться?

Омон Ра дважды дернул кончиком хвоста – подал знак, что услышал, но с места не сдвинулся.

– Ну, как хочешь, лысый.

В спальне Назимов кучей сбросил одежду на стул возле кровати, лёг. Но сон не шёл, несмотря на давешнюю усталость. Раздражала легкомысленная скользкость шёлкового белья и мягкость промявшегося под весом тела ложа. В Москве у него кровать была жёсткой, с ортопедическим матрацем. И бельё плотное, сатиновое. А здесь – не постель, а дамское недоразумение.

Некоторое время Матвей ворочался с боку на бок, стараясь найти удобную для сна позу. Мысли лениво кружились вокруг завтрашних дел: перед покатушками надо бы залить полный бак горючки. Назимов ещё ни разу не был в Ораниенбауме, а Татка говорила, что там красиво. Погоду обещали зачётную: тёплую и даже солнечную – редкость для страдающего недержанием Питера. А вот с козочками пока вышел облом – ему сегодня одна не приглянулась.

Вдруг в ночной тишине Назимов услышал осторожные, застенчивые аккорды. Будто бы неизвестный музыкант замечтался над клавиатурой и вложил свою меланхолию в рассыпавшиеся на ноты пассажи. Звуки дрожали в воздухе и с серебряным звоном осеивались на пол. «А вот и пианист для тётушкиных музыкальных вечеров, – лениво подумал Матюха. – Удобно, что по соседству. Надо будет Татке сказать».

В разъятой на аккорды мелодии он не без труда узнал вальс. Раз-два-три, раз-два-три – дурманила загустевшее, вязкое сознание музыка. Он начал, было, задрёмывать, как вдруг от внезапного прозрения сон слетел, будто сдёрнутое рывком одеяло. Вальс доносился совсем не из окна – там, во дворе, было тихо. Музыка звучала из глубины квартиры. Походу, играли… в музыкальном салоне. Оп-пачки! Кто? Кто там мог музицировать? Ведь не кошак же?

Встревоженный Матвей спрыгнул с постели и, как был, голым, пробежал по тёмному коридору до музыкального салона. У высокой двустворчатой двери он замер и прислушался. Мелодия оборвалась – походу, музыканта спугнул топот босых пяток. Только эхо последнего аккорда трепетало в воздухе ночным мотыльком.

Назимов резко распахнул створки двери, включил свет и на секунду зажмурился. Но, когда открыл глаза, увидел одного Омона Ра. Кошак сидел на полу у полированной ортопедической ступни фортепьяно и укоризненно смотрел на Матюху узкими вертикальными зрачками. На морде его было написано возмущение: «Зачем припёрся? Весь кайф обломал!».

– Только не говори, что это ты тут музицировал, – набросился на лысого уродца Матвей. – А кто? Я же слышал!

Сфинкс равнодушно отвернулся. Назимов огляделся: зал был пуст, крышка фортепьяно закрыта, и ничто не намекало даже на возможность ночного концерта. Походу, он обманулся: музыка звучала от соседей. Аццкий абзац! Старый дом, а слышимость как в хрущобе! И сосед тоже хорош: долбит, дятел, по клавишам, когда весь дом уже спит. На месте Денисова, Матвей наведался бы к этому хренову Рихтеру и объяснил ему правила общежития.

Но раздражение быстро улетучилось. Соседская музыка – человеческая, объяснимая – больше не пугала. Матюха шикнул на Омку – просто так, для острастки – и вернулся в спальню. Лёг, натянул одеяло, свернулся эмбрионом, угрелся и наконец-то погрузился в сон.

Неизвестно, как долго он проспал, но в какой-то момент до слуха вновь донеслись тихие мечтательные аккорды. Они звучали на зыбкой грани между сном и явью. Мелодия вальса качала и нежила, дарила чувство давно забытого детского безгрешного счастья. Под веками вдруг стало влажно: восторг проступил слезами. И вместе с солёной влагой уходили застарелые тревоги, страхи, вины и обиды. Матюха погрузился в сладкий, мёдом загустевший транс. Блаженство было таким полным, таким чистым, что хотелось только одного – чтобы оно никогда не кончалось. Остановись, мгновенье!

Но постепенно мелодия, тонкая до разрыва, набрала силу, задышала и наполнилась страстью. Вальс отбросил притворство меланхолии. Теперь в его подчиняющем ритме зазвучала та откровенная чувственность, за которую танец когда-то предавали анафеме. Вальс пел о любви, о наслаждении жарким слиянием двух тел, которые всё теснее прижимала друг к другу центростремительная сила кружения и желания.

Раз-два-три. На плечо Матвея легла чья-то невесомая прохладная ладонь. Раз-два-три. Руки сомкнулись на талии – такой тонкой, что боязно было сломать. Раз-два-три. Ноздри жадно вдохнули волнующий свежий аромат. «Фиалка» – отчего-то подумалось Матюхе. По щеке скользнул пушистый локон, выбившийся из причёски на очередном вираже.

Чувства Назимова обострились до болезненного наслаждения. Губами, наощупь, он нашёл губы неведомой партнёрши. Они раскрылись от первого же прикосновения и впустили в рот жадный Матюхин язык. Дыхание сбилось. Сердце завелось так, что, казалось, выломится наружу сквозь решётку рёбер. Экстаз! Незнакомка ответила на поцелуй такой упоительной сладостью, какой Матвей ещё не пробовал, несмотря на зачётную практику плейбоя.

Вожделение разгоралось катастрофическим аццким пожаром, обжигало изнутри. Назимов сжал призрачную возлюбленную так, что хрустнули её лёгкие косточки, вмял в себя. Он уже не владел собой. Руки скользнули вдоль бёдер ночной красавицы. Матвей подхватил шёлковый подол юбки, смял и потянул вверх, попутно ощущая безупречную гладкость девичьей кожи.

Незнакомка коротко хохотнула манящим серебристым хохотком и отстранилась. Матюха разочарованно застонал. Но страстная красавица изогнулась и припала губами к вытатуированной на груди саламандре. И тут – оп-пачки! – разбуженная поцелуем ящерица начала вспухать, наливаться кровью, пульсировать и наконец совсем ожила. Дёргающим усилием она отлепилась от кожи и поползла вниз, щекотно перебирая мелкими лапками и волоча за собой длинный скользкий хвост. Саламандра обжигала тело жаром открытого пламени. Огонь опалил живот, лобок, пах…

И тут Назимов очнулся. Он рывком приподнялся, сел в постели и нервно пощупал татуировку на груди. Походу, всё было окэ – гладкая кожа с чуть заметной припухлостью. Но впечатления сна были так зачётно живы и ярки, что Матвей на всякий случай пошарил рукой по простыне рядом: никого. Не было никакой ночной красавицы! Был только душный эротический сон – следствие нерегулярности половой жизни.

Матюха глубоко вздохнул – то ли от облегчения, то ли от сожаления. Раскачанное вальсом и распалённое вожделением сердце медленно снижало обороты. Зато в кончиках пальцев возникло странное ощущение покалывания – точно в кожу разом вонзилась тонна микроскопических иголок. Руки затекли. Матвей потёр ладони, помассировал пальцы – покалывание прошло. Он прислушался: в квартире было тихо – походу, музыка приснилась. Вместе с пылкой красоткой.

Но в концентрированной напряжённой тишине Назимову почудился подвох чьего-то присутствия. Как будто кто-то специально притаился и изо всех сил сдерживал дыхание, чтобы не выдать себя. Мистика! Сколько ещё до утра? Матвей бросил рассеянный взгляд на тумбочку, где лежал смартфон.

И вдруг в жидком свете уличного фонаря, что пробивался сквозь неплотно прикрытые шторы, Матвей увидел… Оп-пачки! На стуле, куда накануне вечером он скинул шмотьё, сидела… женщина. Нет, не та неземная фея, которую он сжимал в объятиях. Там восседала старуха в чепце с оборочками, в длинной, до пят, белой рубашке, поверх которой было наброшено нечто просторное, кружевное, с ленточками и бантиками. Походу, это галантерейное излишество называлось «пеньюар».

Старуха держалась прямо, будто вместо позвоночника в спине у неё торчал осиновый кол. Она в упор смотрела на Матюху. А у бабкиных ног, обутых в уютные войлочные тапочки, сторожевым сфинксом примостился предатель Омка. И даже не мявкнул, урод, чтобы друга предупредить!

Матвей протянул задрожавшую руку и нервным тычком включил прикроватную лампу. Он надеялся, прямо-таки был уверен, что глюк рассеется. Но стало только лучше видно. Старуха была худа, морщиниста и бледна до бесцветности – покрывшийся плесенью сухофрукт былого сочного плода. Но выцветшие глаза лучились молодым хитрым любопытством, а морщинистые, будто собранные на резинку губы, растягивала насмешливая улыбка. Бабка откровенно рассматривала Матюху, как натуралист изучает редкую рептилию. Ему стало не по себе.

Кто она такая? Неужели Денисов оставил старухе ключи и поручил приглядывать за жильцом – как бы чего не натворил в его драгоценной квартире? Но являться ночью, без предупреждения? В пеньюаре? Бред! Гипотеза не выдерживала никакой критики. Здесь было что-то другое, сверхъестественное. Аццкая старуха только прикидывалась реальной, но, если присмотреться, становилась очевидной её мерцающая полупрозрачность.

Матюху парализовало ужасом. Пока, выпучив глаза, он старался осознать и объяснить себе происходившее, бабка ехидным тоном прошелестела:

– Ну что, очнулись, сударь? А вы пылкий юноша. Признаюсь, я уже давно не имела такого удовольствия. C'était délicieux!¹

«Я сплю? – спросил себя Назимов. И с уверенностью, которой, на самом деле, не испытывал, ответил. – Стопроцентов сплю! Надо скорее проснуться».

Он помотал головой, словно хотел вытрясти из черепа ночной кошмар, несколько раз усиленно моргнул, надеясь, что видение исчезнет само собой. Но старуха никуда не делась. Глядя на Матюхины гримасы, она прыснула и заколыхалась в мелком рассыпчатом смехе. А отсмеявшись, утёрла кружевным платочком выступившие на глаза слёзы и церемонно произнесла:

– Вынуждена огорчить вас, милостивый государь. Но я – не сон.

До сих пор Назимов считал себя упёртым материалистом. Он не верил ни в бессмертие, ни в загробную жизнь, ни в воскресение. Погибшая мама не воскресла; она даже ни разу не явилась ему ни призраком, ни сновидением – хотя по первости Матюха надеялся и ждал.

Он до сих пор с болезненной отчетливостью вспоминал, как деревянный ящик с мамой опускали в глубокую яму, где на краю высилась неопрятная куча рыжей комковатой земли. Помнил свой аццкий ужас: родное тело, которое ещё недавно было тёплым и отзывчивым, наскоро, кое-как закидали чёрствой бесплодной глиной. А потом заровняли холм лопатами и воткнули сверху крест – как свечку в кулич. Мать ушла под землю и там истлела, распалась на молекулы и атомы. И хотя Татка настойчиво убеждала Матюшу, что мамина душа смотрит с небес, любит его и гордится, он не верил. Не было никакой души! Вместе с телом умерли любовь, мысли, чувства, память, голос – всё, что он называл «мамой».

Эта несправедливая смерть была доказательством того, что жизнь конечна. Там, за гробом, расстилалась пустота. Ну и хрен с ней, так даже лучше! Получалось, что человеку отпущено аццки мало времени. И надо было потратить его на что-то стоящее – от чего стартовало в гонке сердце, и кровь обогащалась адреналином. Так Зима и жил. А тут вдруг – оп-пачки! – привет вам с того света! Неизвестно как нарисовавшаяся призрачная старуха опровергала всё то, во что он верил, и, самое главное, не верил.

Назимов принялся лихорадочно перебирать всё произошедшее с ним накануне: что пил, что ел? Могло ли случиться, чтобы кто-то из питерских шутников сыпанул в стакан химии? Типа Четырёхглазого, который весь вечер тёрся рядом. И вот вам сюрприз: так вставило, что Матвей чуть не кончил в пубертатном сне со всеми зачётными подробностями. А теперь явился аццкий глюк – ехидная старая карга, что намертво приклеилась к стулу и не желала исчезать.

Что в таких случаях делают? Звонят в скорую? Нет, стрёмно – в психушку могут забрать. Наколют нейролептиками – потом доказывай, что был когда-то нормальным.

– Походу, я отравился, – громко произнес Матюха, чтобы только услышать звук собственного голоса и убедиться, что тот звучит нормально.

– А что изволили кушать, cher monsieur²? – участливо поинтересовалась старуха. Её голос звучал ничуть не менее нормально.

– Разве глюки разговаривают? – Матвей нервно потёр занывший висок.

– Я недостаточно осведомлена, сударь, кого именно вы имели в виду. Но, насколько мне известно, ни Кристоф Виллибальд³, ни пастор Глюк⁴ немыми не были. А вот Бетховен был глухим – это доподлинно известно.

Бред! Как подхватывают шизу? Если по наследству, это не про Матюху: мама-папа у него были нормальными. И Татка тоже. Как и тонна других родственников по отцовской и по материнской линии. Но контактно и воздушно-капельно шиза стопроцентов не передаётся. Походу, в мозгу что-то сломалось.

– У меня крыша поехала, – печально резюмировал Матвей.

– Сomme je te comprends⁵. У нас в имении тоже крыша на амбаре обвалилась. А амбар всего год-то и простоял. Хороших строителей не найти – разбаловался народ!

Аццкий абзац! Эта кошёлка ещё и сочувствует! Как же её развеять?

Матюха осторожно, словно потягиваясь, завёл руки к затылку, нащупал пухлые уголки торчавшей за спиной подушки и резким движением метнул её через голову в словоохотливую старушенцию. Оп-пачки! – подушка пролетела насквозь и шлёпнулась на пол. А бабка снова заколыхалась в приступе гаденького смеха:

– Напрасно себя утруждаете, милостивый государь. Я никуда не уйду. Я к вам по делу.

Глава 3

– Отче наш, иже еси в небеси… – неожиданно для себя забормотал Назимов единственную известную ему молитву. – Да пребудет царствие твоё… приидет… изыдет… Да святится имя…

– Да полно вам, – старуха недовольно поморщилась, как музыкант с абсолютным слухом от фальшивой ноты. – Перестаньте. Вы плохо учили Закон Божий.

– Вы кто? – испуганно выдохнул Матвей.

– Благородному человеку сначала надлежит самому представиться даме.

Оп-пачки! Неужели в общении с призраками тоже был свой этикет!

– Матвей, – машинально отрекомендовался Назимов. И тут же решил, что соблюдать правила хорошего тона с глюком – симптомчик неадекватности.

– Charmant⁶. А по отчеству как? – не успокаивалась бабка.

– Не надо по отчеству. Просто Матвей.

– Я вас, cher monsieur⁷, прежде здесь не видела. В гости приехать изволили?

Концентрация дичи стопроцентов зашкалила за предельно-допустимую. Но призрачная старуха сообщила, что явилась по делу. Надо выяснить, по какому, чтобы понять, на чём он сбрендил.

– Какое у вас ко мне дело? – прикинулся внимательным Матвей.

– Дело исключительной важности. Как homme noble⁸, вы не можете оставить без внимания просьбу дамы…

Назимов слушал и всё больше тосковал: он определенно спятил. Сидит такой, выслушивает просьбы собственного съехавшего сознания. «Не будете ли вы так трижды любезны, многоуважаемый Матвей Александрович… – С нашим огромным удовольствием, милейший Матвей Александрович!» Нет, на хрен! Надо заявить этой призрачной бабке, что Матвей не верит в неё! Решившись, он перебил душные разглагольствования глюка и зло выкрикнул:

– Пошла ты в жопу, старая ведьма!

Старуха потрясённо застыла с открытым на полуслове ртом. Постепенно лицо её скисло в презрительную гримасу. Она раздражённо поджала ссохшиеся губы и выцедила:

– Fu, quelle grossièreté!⁹ Как вы изволили выразиться? «Старая ведьма»? – бабка деликатно опустила самую ужасную грубость. – Вы дурно воспитаны, monsieur. Соблаговолите обращаться ко мне в соответствии с титулом.

– Это как? – протупил Матвей. Он позабыл, что счёл глюк не заслуживающим вежливости.

– Я, к вашему сведению, графиня Аглая Дмитриевна Тормазова, – надменно вскинула подбородок старуха.

– И что?

– А то, что вам, Матвей-не надо по отчеству, следует называть меня «ваше сиятельство».

Маразм крепчал – у Матюхи случился бред графского достоинства. Как аристократично! Сидя в кровати, Назимов повыше натянул простыню и злобно метнул в старуху следующую реплику:

– С какого перепуга мне вообще к вам как-то обращаться? Сгиньте и все дела!

– Excusez-moi¹⁰, не хотела вас пугать. А обращаться придётся, потому что я хозяйка этого дома, а вы – мой гость. Хотя, право же, я предпочла бы не иметь дело с таким… les malappris¹¹.

Матвей хотел, было, возразить, что хозяйка дома – его тётушка Татка, но вовремя притормозил. Вступать в спор с заносчивой пустотой было бы апофеозом шизы.

– Вот и не имейте, – поддержал он старуху. – Я тоже не желаю с вами общаться.

– Увы, Матвей-не надо по отчеству, моё дело не терпит отлагательств. И вы подходите для него, как никто другой. Хотя, признаться, вы меня очень разочаровали. Я не ожидала…

Главное, не вестись ни на какие аццкие манипуляции: не оправдываться, ничего не доказывать. Не вовлекаться. А лучше вообще молчать – включить полный игнор. Тогда, ничего не добившись, старуха исчезнет. И ум снова сойдётся с разумом.

Матюха плотно сжал губы, отвернулся к стене и стал нарочито равнодушно разглядывать загогулины на обоях.

– Значит, вы, cher monsieur, не желаете со мной разговаривать? – продолжала приставать её назойливое сиятельство. – А если так?

Боковым зрением Матвей уловил какое-то суетливое мельтешение возле кровати. Не выдержав, он повернулся полюбопытствовать и увидел, как призрак графини заколебался, расслоился, утратил определённость контуров. А затем из размытых до неузнаваемости цветовых пятен проступили новые черты. Морщинистая кожа разгладилась и засияла перламутровым блеском. Старческий овал лица, обвисший по краю кожистыми мешочками, выровнялся и стал безупречным, как диетическое яйцо категории «С0». А тусклые глаза в красноватых прожилках, потемнели до насыщенного графитового цвета и заблестели манящим соблазном.

Оп-пачки! Старуха преобразилась в ту самую юную фею из сна, которую Матвей кружил в вальсе и с которой целовался до потери пульса. Так это она – графиня Аглая Дмитриевна Тормазова? Или призраки стали размножаться?

На красотке было надето примерно то же самое, что и на бабке – с кружевами, бантиками и оборочками. Но смотрелось это дезабилье так, что Матюхин рот мгновенно наполнился слюной. Зачётная козочка! А грудь у неё была такой, что душу не жалко продать!

Юная Аглая кокетливо накрутила на пальчик длинный светлый локон и сверкнула на Назимова призывно-нежным взглядом.

– Ну что, mon ami¹², теперь будем разговаривать?

Она мотыльком вспорхнула со стула, уронив с коленей белый кружевной платочек, и присела на край Матюхиной кровати. Назимов инстинктивно подвинулся, чтобы дать ей побольше места, и обнаженной кожей почувствовал озноб – от соблазнительного тела юной красотки веяло потусторонним холодком. Аглая протянула тонкую руку с намерением погладить Матвея по щеке, но он в ужасе отпрянул:

– Что вам от меня нужно? Хотите окончательно свести с ума?

– Странные у вас представления, Матис, – обиженно надула губки красавица Аглая и нехотя вернулась на прежнее место.

– Как вы меня назвали? – переспросил Матвей.

– Матис. После того, что между нами было, mon ami, думаю, мне позволительно называть вас уменьшительным именем.

– «Матиз» – это кукольный автомобильчик для блондинок.

– Что? Qu'est-ce que¹³ «автомобильчик»?

Матюху бесила снобистская манера грузить речь непонятными французскими выражениями. Стопроцентов графиня делала это умышленно, чтобы унизить его. Не мог же он, как дурак, переспрашивать на каждом слове? Хотя смысл можно было догнать: Аглая спрашивала про «автомобильчик».

– Самоходная коляска, – бросил Назимов и возмущённо добавил. – Не хочу, чтобы меня называли «Матизом»!

– Самоходная коляска? Ах, да, припоминаю, – самоуверенная улыбка продемонстрировала, как Аглая гордилась собственными познаниями в технике. – У них ещё такой громкий страшный гудок. Однажды на Невском я наблюдала, как от сигнала самоходной коляски лошадь понесла. C'était horrible¹⁴! Крики, стоны, плач. Кого-то сшибли с ног, кого-то раздавили. По счастью, один гулявший с барышней офицер бросился наперерез и удержал лошадь.

Сколько же ей лет, если она видела первые автомобили? Ископаемая! Хотя на вид красотке было не больше восемнадцати – впору паспорт спрашивать прежде, чем трахать.

– Так эти коляски называются «Матис»? – продолжала графиня. – Bizarre¹⁵! Тогда скажите, как вас называют в семье?

– Тётушка зовёт меня Матюшей. А отец Матвеем.

Красавица Аглая сложила губы соблазнительной поцелуйной трубочкой и нежно выпустила из них округлившееся имя: «Матю-ю-юша». Назимов растаял – обращение ласкало и уши, и душу.

– Нет, это слишком… intime¹⁶, – передумала её соблазнительное сиятельство. – Я буду звать вас Матвей.

– Окэ.

– Что? – переспросила красавица.

– Я согласен. Пусть будет Матвей.

Юная фея сложила узкие ладошки в умоляющем жесте:

– Матвей, мне очень нужна ваша помощь. Si l’ vous plaît¹⁷. Дело касается существования рода.

– Продолжения рода? – намеренно передёрнул Матюха. – Всегда готов, пользуйтесь! – он сверкнул нахальной улыбкой и приглашающе раскрыл объятия.

– Это всё очень серьёзно, – строго одёрнула его Аглая.

Назимов догадывался, что жалостливые взгляды, сложенные ладошки, проникновенный голос –были отработанными шулерскими приёмчиками. Но отказать умолявшей его красотке – такой юной и хрупкой, такой уязвимой – было аццки трудно. Практически невозможно.

– И что же я должен сделать? – сдался Матвей.

– Вернуть наш фамильный талисман.

– Что?!

Аглая на секунду смутилась, но и не подумала дать обратный ход. Аццкий абзац, красотка пёрла, как большегруз по встречной на скорости под двести!

– В нашем роду был талисман – старинный перстень с рубином. Однажды его подло украли. И с тех пор Тормазовых стали преследовать несчастья: внезапные смерти, трагические случайности, разорения и даже самоубийства безо всякой на то причины.

– Сочувствую, – дежурно пробормотал Матюха – надо же было выдать хоть что-то утешительное. – А известно, кто украл?

– Известно. Mon marié. – И в ответ на раздражённый взгляд перевела. – Мой несостоявшийся жених.

– Так почему же перстень не вернули? Нужно было заявить о краже в полицию.

– Сначала у меня не было даже подозрений в его адрес. Но позже я получила верную информацию, что это он украл. Матвей, вы должны найти и вернуть перстень.

Оп-пачки! Должен! Оказывается, его уже подписали на аццкую авантюру с уголовщиной, и даже не удосужились поинтересоваться его мнением. Походу, Аглая держала Матюху за дурака, если всерьёз рассчитывала, что он согласится. Не на того напала, коза!

– Это с какого перепуга? – выплюнул раздражение Назимов. – Ничего я никому не должен! Лично я не имею отношения к Тормазовым. И вообще я здесь случайно оказался. В смысле, и в Питере, и в этой квартире. Я в Москве живу.

– Место вашего проживания не имеет никакого значения, – тотчас посмурнела Аглая. – Важно лишь то, что вы оказались здесь в нужный момент. Человек часто становится избранным как раз потому, что оказывается в правильном месте в правильное время, n'est-ce pas?¹⁸ Вспомните хотя бы встречу отрока Варфоломея, будущего Сергия Радонежского, со старцем.

Теперь в ход пошли какие-то мутные отроки и старцы. Матюхе нечего было вспоминать. О Сергии он краем уха что-то слышал, а о Варфоломее никакого понятия не имел. Да и при чём тут Варфоломей с Сергием, кто бы им там не явился? Речь шла о нём, о Матвее Назимове. Это перед ним сейчас торчал нахальный говорящий глюк, который грузил его бредовыми требованиями.

– Ну, почему именно я? – крикнул обозлённый Назимов. – Неужели за тонну лет не нашлось другого дурака? Ведь здесь, в этом доме, куча народу жила.

– Как интересно вы изъясняетесь, Матвей. Charmant. Тонна лет, куча народу. Да, верно, публики здесь перебывало много. Даже слишком много, на мой вкус. Но всё как-то не складывалось.

– А сейчас, значит, «склалось»? Но лично я в этой авантюре участвовать не намерен. Лучше обратитесь к Денисову.

– К кому? – округлила графитовые глаза Аглая.

– К Валерию Денисову. Он владелец этой квартиры и до кучи муж моей тётушки. Такой благородный чувак, что с радостью возьмётся за поиски вашего талисмана.

– А, тот милый молодой человек, который возродил мой salon de musique¹⁹? Как вы сказали – «чувак»? А я, признаться, думала, что он русский. Но это неважно. Печально, но ваш monsieur Денисов мне совершенно не подходит.

– Почему это не подходит? – мрачно спросил Матвей.

– По ряду причин, в которые я нынче не хотела бы вдаваться.

– А я, типа, подхожу?

– Да, вы подходите как нельзя лучше. Jamais mieux.

– Вы мне – никто, – указательным пальцем Назимов резко прочертил в воздухе линию, отделявшую его от графини. – Да вас вообще не существует! Вы – мой бред, глюк, который намеренно сводит меня с ума.

– Garçon stupide!²⁰ – с жалостью произнесла сиятельная Аглая.

Матвей сразу же понял, что она имела в виду: английский аналог «stupid» был ему хорошо знаком. Походу, его ещё и дураком обозвали! Он стопроцентов дурак, если вовлёкся в разборки с привидением.

Внезапно юная красавица нахмурилась – заколыхалась, расслоилась и повторила процесс преображения в обратном порядке. Перед Назимовым снова предстала ссохшаяся бабка в белёсых кудельках, оборочках и бантиках. Старуха сурово ткнула в Матюху скрюченным артритом пальцем.

– Милостивый государь, полноте вести себя как истеричная барышня. Вам надлежит исполнить свой долг!

От такой наглости у Матюхи даже дыхание перехватило. Вот это заява! Какой еще долг? Долг перед глюком? Нет, пора кончать эту аццкую комедию абсурда. Жаль, в Питере не держали петухов, чтобы те утренними криками разгоняли нечисть. Аццкий абзац, хоть самому «ку-ка-ре-ку» кричи!

Матвей с надеждой взглянул на окно: уличный сумрак посерел и разжижился – приближалось утро. Но проклятая старуха и не думала покидать стул рядом с Матюхиной постелью – сидела, как приклеенная.

Внезапно у Матвея в мозгу сверкнула зачётная идея. Он откинул одеяло и поднялся с кровати во всей впечатляющей атлетической наготе. Графиня быстро опустила глаза и смущённо пискнула:

– Как, при даме?! C'est obscène, monsieur!²¹

В ответ Матюха победно захохотал: походу, старая кошёлка выпала в аут. Жаль, что он не успел набить на жопе улыбку Чеширского кота. Круто было бы повернуться к старухе правильным ракурсом и показать, как он относился к её требованиям и хотелкам.

– Вали отсюда! – яростно взревел Назимов. – И чтобы я тебя больше не видел!

Её призрачное сиятельство мрачно усмехнулась и выцедила сквозь зубы зловещим тоном:

– Вы сильно пожалеете, сударь! Tu vas le regretter! Послушайте меня, Матвей-не надо по отчеству: лучше бы вам сразу согласиться.

Сказала и растаяла в воздухе. Даже оброненный на пол кружевной платочек – и тот исчез.

Глава 4

Назимов вернулся в кровать, но уснуть ему не удалось: переполненный впечатлениями мозг гудел от тревожных мыслей. Что имела в виду старуха, когда угрожала ему? Могла ли она реально нагадить Матвею? И насколько реальна она сама?

Пока он прокручивал в голове подробности прошедшей паранормальной ночи, за окном окончательно рассвело. Матюха потянулся к лежавшему на тумбочке телефону – узнать, который час. Но дисплей гаджета оказался чёрным, мёртвым. Походу, аккумулятор разрядился. А вчера был полным. Неужели батарея сдохла?

Матвей встал, достал из сумки зарядник и воткнул его в аппарат. Оживший телефон показал время: пять ноль восемь – аццки рано для человека на отдыхе. Назимов широко зевнул и потянулся до хруста в суставах. Чем бы занять себя до того, как наступит полноценное утро? Не помешало бы размяться – разогнать по телу кровь, дать работу полупроснувшимся мышцам.

Назимов пробежался по квартире в поисках тренажёра или турника. Результат – ноль, даже гантелей не нашёл. Походу, Денисов был равнодушен к спорту. А зря, мог бы и озаботиться здоровым образом жизни – места для занятий было до хрена. Например, вместо музея с настенными амурами и никому не нужным пианино можно было организовать зачётную тренажёрку.

После разминки настроение стопроцентов улучшилось. Матюха наслаждался ощущением власти над собственным телом – сильным, гибким. А в здоровом теле и дух соответствующий. Воспоминания о ночных событиях побледнели, выцвели и стали казаться обрывками дурного сна. Мало ли какая хрень приснится! Главное, не зацикливаться.

Он двинул в ванную, которая ещё вчера поразила его гигантскими размерами и зеркальной плиткой во всю стену. Слева в пол была вмонтирована огромная чаша джакузи, а справа стояла практичная душевая кабина. Назимов встал под душ и на полную открутил кран холодный воды. Аццкий абзац! Кожу ошпарило крутым кипятком. Матвей с воплем метнулся в сторону и ударился о дверцу кабины. Та задребезжала, вылетела из пазов. Непруха! Как теперь отмазываться за ущерб перед Таткой?

Матюха выбрался из кабинки и кое-как приладил перекосившуюся дверь на место. Он наклонился посмотреть, не перепутал ли холодный кран с горячим. Нет, всё окэ. Тогда откуда кипяток?

В аптечке, что висела здесь же, в ванной, нашелся спрей от ожогов. Назимов покрыл ошпаренную, как варёная сарделька, кожу пенкой. Стало немного легче. Он натянул трусы и отправился в столовую завтракать.

Там у пустой миски уже томился голодом Омон Ра. Увидев Матюху, кошак требовательно мяукнул. Хоть бы подошел, тварь, приласкался, выразил бы эмпатию. Говорят, кошки лечат. Но от этого хрен дождешься. Фараон! Считает, что он – пуп земли, а остальные должны его обслуживать.

Матвей навалил в миску кошачьей еды: жри! А для себя заправил стоявшую на барной стойке кофемашину. Агрегат заурчал, захрустел, перемалывая кофейные зерна. В воздухе поплыл соблазнительный дух предвкушения первой утренней чашки. Разом подобревший Назимов почти что дружески бросил довольно чавкавшему Омке:

– Жизнь прекрасна. Правда, лысый? И никакие сиятельства-сверкательства нам её не испортят.

В этот момент кофемашина издала гнусный звук: «кх-хр-р-ра» и встала. Назимов потыкал пальцем в разные кнопки, постучал по корпусу слева и справа. Ноль реакции – походу, агрегат сломался. Хреново, придется мастера вызывать!

Раздражённый Матюха извлек контейнер с недомолотым кофе – крупа какая-то, а не порошок. Он насыпал это безобразие в новенькую блестящую кастрюльку, залил водой и поставил на плиту, а сам занялся поисками пригодной для завтрака еды. Но через несколько секунд (Матвей не успел достать из холодильника сыр и остатки буженины), послышалось зловещее шипение. Он обернулся на звук. Аццкий абзац! Вся поверхность новомодной Таткиной плиты оказалась залита сбежавшим кофе.

Походу, день обещал побить все рекорды говнистости. Случались время от времени такие нелётные дни. Но Матюха по собственному опыту знал, что, если не поддаваться, то непруха иногда отступала, и дальше всё шло окэ. А сегодня, в день выезда по Питерским окрестностям, ему стопроцентов требовалась удача.

***

Покатушки прошли по хай-классу. Участников собралось даже больше, чем вписалось накануне: четырнадцать братьев-байкеров, да пять девчонок-зажопниц. Банда с рёвом летела по шоссе под ненавидящими взглядами водил четырехколесных жестянок. Чуваки чувствовали разницу: мотоцикл – это сила, заключённая между ног, а автомобиль – сила, приложенная к жопе! Йаху-у-у! Скорость рождала ощущение свободного, не знавшего преград, полёта. Вот ради этого кайфа и стоило жить!

Когда подъехали к Ораниенбауму, питерцы предложили не задерживаться, а сразу махнуть до Кронштадта. Но из чувства гостеприимства (всё-таки жители культурной столицы!) уступили Зиме. И не зря: там было, на что посмотреть – дворцы, парки, скульптуры. Да и погода выдалась зачётная, за целый день ни соплинки. В итоге питерским понравилось: никто из них до этого в Ораниенбауме не был – так всегда и носились мимо. И до Кронштадта успели прокатиться, даже в Морской собор зашли.

К вечеру вся команда вернулась в город и осела на Лиговке в «Route 148». Согрелись байкерским чаем, подкрепились бургерами. Зиму, втянули в один из самых бессмысленных и нескончаемых споров: что лучше джапы²² или «Харлеи». Сам Матюха рассекал на «Хонде» и стопроцентов предпочитал её всем остальным маркам. А фанаты «Харлеев» упёрто доказывали, что «лучше видеть сестру на панели, чем брата – на «японце»».

В самый накал спора на Матюхино плечо опустилась легкая рука. Он вздрогнул – вспомнился кошмар прошлой ночи. Повернул голову: на черном трикотаже его футболки неестественно зеленели пять узких острых коготков. Хрипловатый, словно надтреснутый, девичий голос произнес над ухом:

– Хай! Что-то я тебя здесь раньше не видела.

Пока Матюха соображал, кто эта коза и что ей нужно, сидевший рядом толстяк Бивень поднял голову и широко улыбнулся, демонстрируя косо отколотый передний зуб.

– О, Оса, здорово. Нацелилась на новенького? Знакомься, это Зима. Крутой московский перец.

– Матвей, – представился Назимов и окинул Осу оценивающим взглядом.

На вид девчонке в псевдо-байкерском прикиде было едва за двадцать. Выглядела она вполне зачётно, хотя, на Матюхин вкус, слишком экзотично: чёрные волосы с ядовито-зелёными прядями, чёрная помада на губах, глаза, обведённые по контуру чёрным – стопроцентов ведьма. Полудетская мордашка с искательным выражением была смазливой, но не мордашкой девчонка брала. Кожаные нано-шортики открывали эпически длинные стройные ноги в черных колготках. И задница у неё была нехилая – грушеобразная, выпуклая и тугая. Как раз такая, какая требовалась для байкерской подружки-зажопницы. А вот грудь подвела: нулевая в прямом и переносном смысле слова. Но, как известно, совершенства в мире нет.

– А ты красавчик, Зима, – застенчиво-нагло польстила Матюхе Оса, пристроившись на соседнем стуле.

Матвей с деланным равнодушием пожал плечами, типа: что есть, то есть. И отплатил ответным комплиментом:

– Ты тоже ничего, подруга.

– Угостишь?

Назимов заказал пиво с чипсами. Он сразу же сообразил, как, где и чем закончится вечер.

***

Примерно через час Матвей усадил Осу на свой джап и повёз добычу в тёткину квартиру. Девчонка согревала ему спину юным горячим телом, а душу – надеждой на многообещающее продолжение.

Но перед самым домом случилось непредвиденное: справа из подворотни вылетел какой-то чувак на синем «Фокусе». Ему удалось затормозить – с аццким визгом и дымом из-под баллонов. А вот Матюха, скамейкер хренов, протупил и не успел вовремя среагировать. Байк повело юзом, завалило на левый бок. Если б он был один, то стопроцентов сумел бы удержать мотоцикл. Но со вторым номером сзади это оказалось нереальным: и Матвей, и Оса грянулись об асфальт.

Назимов, кряхтя, выбрался из-под опрокинутой железяки с бесполезно крутившимися в воздухе колёсами. Зачётно приложился! Ныла вся левая половина тела от плеча до колена. Он снял шлем и для проверки поводил головой из стороны в сторону – походу, обошлось без сотрясений. Опустил глаза: одежда была запачканной, в пыли, но целой. Даже любимые кожаные штаны не порвались, хотя и теранулись об асфальт. Вдруг сзади раздался стон: девчонка! С ней-то что?

Матюха обернулся к Осе. Та, постанывая, отлепила себя от асфальта. Её черные колготки разодрались в хлам, а из дыры выглядывала мокрая, кровоточившая ссадина. Такая же, с кровью и грязью, была и на левой ладони.

– Кости целы? – бросил ей Матвей.

– Вроде бы да.

В ярости Назимов бросился к застывшему рядом «Фокусу» – разобраться с водилой. За рулем синей жестянки сидел бледный, испуганный до растопыренных глаз тинэйджер и стучал зубами. При виде зверского выражения Матюхиного лица чувак пришёл в чувство, ударил по газам. «Фокус» взревел мотором, рванул с места и скрылся в перспективе улицы. Матвей смачно выругался вслед и вернулся назад подсчитывать потери.

Вызывать гиббонов²³ не имело смысла – ущерб оказался минимальным: несколько коцек на корпусе байка, драные колготки Осы, несколько синяков да ссадин. Походу, отделались малой кровью. Больше всего пострадало самолюбие – так бездарно гробануться на сухой и пустой улице, в паре светофоров от дома. Да ещё на глазах у девчонки, перед которой весь вечер разыгрывал крутого байкера. Аццкий абзац и вечный позор!

Назимов перевязал разбитую коленку Осы условно-чистым носовым платком и за пару минут доставил её в особняк на Мойке.

– Проходи! – Матюха щелкнул выключателем, и пропустил хромавшую подружку вперед. В просторной прихожей зеркальные двери высоких, под потолок, шкафов-купе умножали и без того огромное пространство.

– Ничоси! Зыко! – Оса забыла про разбитое колено и восторженно завертела головой. – Что это за хата?

– Квартира моей тётушки. У неё муж – богатенький бизнесмен.

– А ты богатенький, Зима? – как бы между прочим поинтересовалась девчонка.

– Не-а. Я обычный. Так что не раскатывай губы. А тебе непременно нужен богатенький?

– Плохо что ль? Свобода, можно не работать…

– Ты работаешь?

– Угу. В салоне сотовой связи. Только я уже задолбалась: скука, и денег мало…

– А что бы ты делала, если б не работала?

– Ну, не знаю… – не сразу нашлась, что ответить, Оса. – Зависала бы по клубам. Ездила бы с ребятами на покатушки… Мало ли чо.

Походу, козочка не отличалась высокими духовными запросами обитателя культурной столицы. Да и хрен с ними! Назимов не собирался вести с ней интеллектуальные беседы. Его больше увлекала перспектива ощутить ее эпические, хоть и покоцанные в аварии, ноги на своих бёдрах.

– Пошли в ванную, – Матюха подтолкнул Осу в нужном направлении, – там есть аптечка. Надо обработать твои раны.

Оса сделала шаг и споткнулась о неизвестно когда и откуда материализовавшегося кошака.

– Ой! Чо это за гоблин?

– Злой дух этого дома. Зовут Омон Ра. – Матвей ногой отодвинул кошака в сторону, на что тот обиженно зашипел. – Отвали, Омка, не до тебя. – И снова подтолкнул девчонку. – Хорош тупить, двигайся!

При виде джакузи Оса испустила радостный вопль:

– Вау! Вот это ауф! Хочу-хочу-хочу!

И, забыв о ссадинах, она шагнула к Матюхе, покарябала зелёными коготками обтянутую футболкой широкую грудь и с откровенным намёком спросила:

– Замутим, Зима?

– Притормози. Сначала полечим тебя от асфальтовой болезни. Давай, скидывай шмотьё.

Походу, джакузи была безотказным инструментом соблазнения. Жаль, что такую невозможно было втиснуть в Матюхину московскую малогабаритную ванную.

Назимов открыл кран и, вспомнив про утренний ожог, отрегулировал температуру. Пока набиралась вода, он стянул футболку и швырнул её на пол. Оса с восторгом уставилась на рельефное тело с шестью зачётными кубиками и татушками.

– Какая классная ящерка! – девчонка пальчиком обвела изгибы рисунка. Было щекотно и возбуждающе.

– Это саламандра. Считается, что она не горит в огне, – Матвей привычно поиграл грудными мышцами, чтобы картинка подвигалась, и снова скомандовал, – Раздевайся.

Оса в одно мгновение скинула одёжку. Она не носила лифчика, её грудки были похожи на припухлости от укуса гигантского комара с покраснением в центре. Матвей притянул девчонку к себе и стал осторожно покусывать эти маленькие вкусные грудки. Оса призывно выгнулась, застонала. Матюха и сам с трудом сдерживался. Но не на полу же трахаться!

Он скосил глаза на джакузи – ванна почти наполнилась. Матвей оторвался от девчонки, протянул руку и включил режим бурления. Вода тотчас заклокотала и вздулась пенными бурунами.

Назимов подхватил Осу на руки и, изнемогая от вожделения, вступил в воду. Вокруг ног зароились шустрые щекотные пузырьки. Он опустился на колени, пристроил подружку и лёг рядом, облокотившись спиной о бортик. В жаркой кипучей ванне желание пошло на убыль – захотелось полежать, расслабиться – снять стресс. Но распалившейся Осе не терпелось – она скользнула ладошкой вдоль Матюхиного тела, добралась до корня и схватила член опытными пальчиками. И вдруг – оп-пачки! – между любовниками вздулся и шумно лопнул огромный водяной пузырь.

– Чо за фигня? – забеспокоилась Оса.

– Воздушная пробка, – пояснил Матвей. Но сам напрягся: паранормальный пузырь напомнил о цепочке утренних обломов. Да ещё эта аццкая авария на пустом месте!

Но Оса не заметила изменения настроения: она с энтузиазмом вернулась к прерванной игре с членом. Назимов раздражённо перехватил её руку.

– Притормози, не разгоняйся так! Лучше разберись со своими ссадинами. Продолжим в спальне, в койке.

– Нет, тут прикольней, – Оса кокетливо надула губки. – Я ещё и разу не трахалась в джакузи.

– Хорош тупить! Ванна под напряжением. А если током трахнет вместо оргазма?

– А если вместе… – распалённая Оса мечтательно закатила глаза. – Это будет ауф!

Джакузи снова предупреждающе пукнула громадным пузырем. Стопроцентов это было предостережением. Третьего намёка уже не понадобилось – Матюха выскочил из ванны, выключил бурление и протянул руку подружке:

– Стоп, аттракцион окончен. Вылезай!

Оса нехотя поднялась, завернулась в протянутое Матвеем махровое полотенце. Он подхватил её на руки и понёс в гостевую спальню. И сразу же возникло мерзкое чувство, что за ними кто-то подглядывает. В отражении на зеркальной стене Назимов увидел самого себя – голого, мокрого, с вожделенной добычей в охапку. А рядом, в потусторонней мутной глубине – оп-пачки! – нарисовалась старуха-графиня. Её беспардонное сиятельство. Сухощавой обезьяньей лапкой она поднесла к глазам лорнетку (специально обзавелась, кошёлка!) и стала с непристойным любопытством разглядывать голую парочку. Аццкий абзац, она откровенно издевалась!

Не выпуская ноши из рук, Матюха исхитрился показать графине вытянутый средний палец. Но та только ехидно усмехнулась и сдунула с ладони воздушный поцелуй. Взбешённый Назимов выскочил из ванной и тычком ноги захлопнул за собой дверь.

Желание окончательно пропало, хотя Оса всю дорогу до спальни обсасывала его шею. Матвей опустил девчонку на кровать, сдёрнул полотенце и… застыл в сомнении. Что делать: довести прелюдию до конца? Или забить на секс по причине форс-мажора? Ведь графиня стопроцентов не оставит его в покое.

– Ты чо, Зима? – Оса непонимающе уставилась на безвольно повисший член. Матюхе стало не по себе: обычно его любовный аппарат не давал сбоев. А тут такой облом в самый ответственный момент! И всё из-за какой-то призрачной бабки!

– Так, отвлекся… Помоги мне.

Девчонка с готовностью встала на колени и начала ртом реанимировать самооценку Назимова. Он закрыл глаза, наслаждаясь ощущением приливавшей к низу живота крови. Оса зачётно делала свое дело – через минуту Матюха был готов к действию.

Он опрокинул девчонку на постель, устроился сверху, коленом раздвинул ей ноги… И вдруг услышал над самым ухом деликатное покашливание. Он приподнял голову: всё на том же стуле возле кровати, поверх сырого полотенца, как ни в чём не бывало сидела проклятая старуха в кружевном чепце и пеньюаре. И светилась голубоватым потусторонним светом. Она поймала разъяренный взгляд Назимова, состроила насмешливо-удивленную мину и показала на пальцах что-то маленькое, оскорбительно маленькое. И стопроцентов далёкое от истины.

Замычав, как от боли, Матвей скатился с так и не отведанного тела подружки.

– Сегодня ничего не получиться, – сквозь зубы выцедил он. – Тебе лучше уехать.

Разочарованная Оса поднялась с постели, ехидно хмыкнула и не преминула ужалить с юной жестокостью:

– Питерские так быстро не сдуваются.

Походу, даже в сексе существовала извечная конкуренция двух столиц.

Оса протянула руку за полотенцем. Она смотрела ровно на то место, где сидела сиятельная старуха, и ничего не видела! Рука вошла в бесплотное тело, прошла насквозь и вытянула из-под бабки сырое полотенце. Оп-пачки! Для Осы никакого призрака не существовало! В отличие от Матюхи, она была нормальной!

Погрустневший до уныния Назимов принёс из ванной барахло девчонки. Оса оделась по-солдатски быстро – сказывался хорошо отработанный навык. Матвей вывел её в прихожую и, пока та обувала тяжелые байкерсы, сочинил более-менее зачётную отмазку.

– Сегодня не мой день – авария и всё такое… В другой раз будет по хай-классу. Обещаю.

Но сам он понимал, что никакого «другого раза» не будет. И догадывался, что завтра будут говорить про него, москвича, в местной байкерской тусовке. От этой мысли ему окончательно поплохело.

Оса выскользнула за двери, а Матвей тяжёлыми грозными шагами протопал в спальню. Бабка сидела всё там же – на стуле рядом с кроватью. И смотрела честным ни в чем неповинным взглядом.

– Всё из-за тебя, старая кошёлка! – яростно выкрикнул Назимов.

– Из-за вас, ваше сиятельство, – терпеливым учительским тоном поправила графиня. – Votre excellence, comtesse²⁴.

– Ваше сверкательство, ваше блистательство. Что ты ко мне привязалась? Что тебе от меня надо?

– Вам, сударь, вам. Я уже говорила: мне нужна ваша помощь.

– Иди… те вы в жопу, ваше сиятельство! В вашу благородную сиятельную жопу!

Под возмущённое французское бормотание графини Матюха выскочил из спальни. Надо было срочно восстановить позорно утраченное самообладание. Он метнулся в комнату, куда лучше было бы не соваться – в кабинет Денисова. Там царил параноидальный порядок: всё выровнено по линеечке, каждая вещь на своём месте. Даже пыль стеснялась садиться на блестевшие чистотой поверхности. Хоть бы грязный носок под стулом завалялся, как у нормального мужика! Но у Денисова не было грязных носков – у него, походу, даже дерьмо выползало наружу в герметичных упаковках. Матюхе захотелось плюнуть на пол и растереть ступнёй, чтобы нарушить эту бесчеловечную стерильность. И за что Татка любила Денисова?

В стенке карельской березы (чуваку деньги некуда девать!), Матвей обнаружил бар с зачётным выбором напитков разной крепости. Он нарочно выбрал самый крутой шотландский виски (тётка всё равно отмажет!) и в несколько глотков ополовинил бутылку.

Через минуту-другую голова пьяно закружилась. Матюха ослабел – сдулся, типа проткнутого иголкой воздушного шарика. Сказывалась нервотрёпка последних дней. Аццкий абзац, как же его достала вся эта потусторонняя хрень: явления, преображения и прочие извращения! Как он измучился сомнениями в собственной адекватности. Стопроцентов лучше было бы не приезжать в Питер, в эту проклятую квартиру, набитую привидениями, которых нормальные люди не видят. А Матвей не просто видит – общается с ними. Хуже того, призраки пристают к нему с абсурдными требованиями. Бред, шиза! Сидел бы лучше в своей Москве: ходил с Генкой Данчиком в пивняк, трахал козочек и жил – не тужил. Нет, понесло его, хрен знает куда (спасибо любимой тётушке!).

Слегка пошатываясь и придерживаясь рукой за стены, Назимов вернулся в спальню и, не глядя на заскучавшую у постели графиню, нырнул под одеяло.

– Сиятельной ночи, ваше спокойствие! – буркнул он и, отвернувшись к стене, провалился в глубокий сон.

Глава 5

Проспал Матвей до восьми, и, как ни странно, ночью его не мучили ни явления призраков, ни эротические сны. Проснувшись, он первым делом бросил опасливый взгляд на стул возле кровати. Йаху-у-у! Место было пусто – вредная старуха исчезла. Конец шизы с глюками? Или временная передышка?

Назимов потряс тяжёлой мутной головой: не стоило вчера хлебать столько вискаря. Если засунуть башку под холодную воду – стопроцентов должно полегчать. А ещё лучше принять контрастный дух. Он сунул ноги в домашние шлёпанцы и прошлёпал в ванную. Там на полу возле джакузи валялись разорванные чёрные колготки вчерашней подружки.

А ведь Оса вчера никого не видела! Рукой насквозь пробила живот её проклятого сиятельства – и ноль реакции. Не почувствовала ни холода, ни запаха… Значило ли это, что старуха Тормасова – это Матюхин личный бред? Или привидение существовало в реале и являлась кому-то ещё? Кому: Татке? Денисову? Но у них сейчас хрен спросишь…

Назимов не рискнул лезть под непредсказуемый душ. Он наскоро помылся-побрился над раковиной, плеснул в лицо ледяной водой и почувствовал себя вполне зачётно. На пороге столовой уже крутился в нетерпении оголодавший Омон Ра. Омка! – вдруг сообразил Матвей. – Ну, конечно! Лысый тоже видел графиню! Иначе зачем бы ему зависать перед зеркалами? Или сидеть у пианино во время потустороннего концерта? Говорят же, что кошки способны общаться с потусторонней нечистью. Стопроцентов кошак, как и Матюха, видел её призрачное сиятельство!

От внезапного инсайта настроение улучшилось, и даже злобная морда янтарноглазого сфинкса стала выглядеть как-то симпатичней. На радостях Матвей навалил коту усиленный паёк комбикорма и под его заушный треск задумался. Как сделать, чтобы призрак перестал донимать его своими явлениями и заявлениями? Каким способом выкурить назойливую бабку из квартиры? Старуха сама объявила ему войну, а если так, то à la guerre comme à la guerre²⁵. Он будет действовать надо жёстко и беспощадно. Но как? Должны же быть какие-то специалисты по потусторонним делам – экстрасенсы, колдуны, ведьмаки…. Если есть спрос, должно быть и предложение.

Назимов открыл комп и забил в строку поиска: «изгнание призраков из квартиры». Потом подумал и добавил «…в Петербурге». Да если б неделю тому назад кто-нибудь сказал, что он будет шарить по оккультным сайтам и выбирать ведьму понадёжней – послал бы шутника по известному и весьма недалёкому адресу.

Но за три коротких дня Матюхина картина мира перевернулась вверх тормашками. Получалось, что помимо существования здесь и сейчас, было какое-то инобытие – непостижимое, неуправляемое и потому особенно жуткое. Неужели та самая загробная жизнь, в которой предстояло расплачиваться за здешние грехи? Хорош, мы так не договаривались! О таких важных вещах надо было предупреждать заранее. Матвею совсем не улыбалось гореть в аду за каждую длинноногую козочку. По справедливости, инобытие (если оно существовало), должно быть самостоятельным, не связанным со здешним миром. Не другой уровень игры, а новая игра по новым правилам. Тогда не страшно: попадёшь – разберёшься, как жить «там».

В выданном поисковиком списке магов, колдунов и ведьм Назимову приглянулась ясновидящая Виталина – тётка неопределённых лет и зачётной внешности. Лошадка-понька с густой длинной чёлкой козырьком, из-под которой выглядывали густо обведённые по контуру лазерные глаза. А верхняя, вырезанная высокой буквой «М», губа (метро? Макдональдс?) будто бы висела под носом на двух ниточках – бортах носогубной складки.

Ведьма обещала стопроцентную очистку жилья от всех вредоносных сущностей, а клиенты в разделе отзывов наперебой распинались о силе её дара и мощной позитивной ауре.

Не тратя времени на сомнения, Матюха набрал номер. После нескольких длинных гудков он услышал в трубке интригующий пришёптывающий голос:

– Халло, ясновидящая Виталина. Чем я могу вам помочь?

Назимов смутился. Он впервые должен был публично признаться в собственной неадекватности. Матюха закашлялся, чтобы скрыть замешательство и выиграть несколько секунд.

– Кхм-кхм. Поможете, если избавите от привидения. Является третью ночь подряд. Достало уже!

Договорились, что Виталина подъедет на Мойку к шести вечера.

***

Весь день Назимов думал о назначенном свидании, и к шести уже дымился от нетерпения – то и дело посматривал на часы, прислушивался к шагам на лестнице. Ведьма появилась с опозданием минут на двадцать – походу, в потустороннем мире, с обитателями которым она общалась, пунктуальность не имела никакого значения.

Выглядела Виталина даже лучше, чем на фотке: длинный цветастый балахон и кожаная куртка-косуха, почти что байкерская, с тонной металлических бляшек и заклепок. На ногах – сапоги с цокающими подковками. Родственная душа! Назимов помог ведьме снять куртку, но предложить тапочки не решился: кто же выходит на бой с привидениями в домашних шлёпанцах? Абсурд.

Виталина сразу же закатила глаза и рукой, отяжелённой кольцами и браслетами, схватилась за горло:

– Ох, какая тяжёлая атмосфера. Мне нехорошо. Душит что-то вот здесь, – она положила ладонь на тяжело вздымавшуюся грудь. – Я чувствую присутствие сущностей.

Матюха с любопытством прищурился: неужели и вправду чует? И сможет увидеть? Если только сиятельная старушенция соблаговолит показаться ведьме на глаза. И тут же одёрнул себя: «Соблаговолит… Я уже начал выражаться как эта… графская развалина!»

Виталина выбросила вперёд правую руку с растопыренными пальцами и принялась водить ею, будто миноискателем, вдоль стен.

– Да, я вижу. Он ходит здесь.

– Кто «он»? – напрягся Матвей.

– Призрак… Наверняка здесь что-то происходит? – ведьма из-под чёлки выжидательно посмотрела на Назимова лазерным взглядом. И подсказала, – ну, падают вещи?.. слышатся шаги, стуки?.. лампочки мигают?..

– Да, кофемашина в столовой сломалась, – согласился Матюха.

– Вот, – обрадовалась Виталина (как будто в доме без призрака техника отказать не могла!).

Цокая подкованными копытцами, она рванула вглубь квартиры. Матвей едва поспевал следом. Походу, чуйка у ведьмы стопроцентов работала – из всех шести комнат она выбрала именно зал. Распахнула высокие двустворчатые двери, вошла и застыла посередине, изучая обстановку.

Из-под пианино беззвучно выплыл Омон Ра. Он гордо прошествовал к стулу у стены, одним пружинистым прыжком вознёсся на него и уселся, тварь, фараоном на троне. Виталина восхищенно ахнула, подошла ближе и, к Матюхиному изумлению, рухнула перед кошаком на колени – как какая-нибудь египетская рабыня.

– Киса, какой же ты красавец! – ведьма протянула к Омке руку, но «киса» отпрянул и угрожающе зашипел. – Тс-с-с! Я – твой друг. Ты что-то знаешь? Ну, расскажи мне. Говори.

Она принялась гипнотизировать лысого уродца взглядом, и тот в ответ уставился на неё – словно эти двое затеяли игру в гляделки: кто кого переглядит. Первой сдалась Виталина – она прервала затянувшееся молчание:

– Котик тоже видит сущности. Ему страшно. Правда, киса? Он признаётся, что в доме обитает призрак. Это – женщина.

Оп-пачки! Пока всё сходилось. Матюха замер в предвкушении продолжения. Через несколько длинных секунд ведьма озвучила новую подробность, полученную от кошака:

– Она – хозяйка этого дома.

Стопроцентов! Неужели Омка реально выбалтывал ведьме тайны визитов графини Тормазовой? И Виталина его понимала… Крутая тётка, реально ясновидящая!

Следующая порция сведений неприятно удивила:

– Но призрак в этом доме не один.

– Как не один?! – нервно дёрнулся Матвей. Аццкий абзац! Походу, эта «нехорошая квартира» была потусторонним притоном. Или старуха и юная фея – это разные сущности, которые только притворялись одной? Чтобы свести его с ума.

– Да, здесь обитают два призрака, – ведьма будто бы услышала Матюхины мысли и подтвердила догадку. – Две неприкаянные души.

У Назимова по телу мурашки поползли. Он зябко обхватил себя руками за плечи.

– А кто вторая? – осторожно поинтересовался Матюха, предвкушая заранее известный ответ.

– Второй, – поправила ведьма. – Это хозяин. Муж хозяйки.

Оп-пачки! Ещё и муж нарисовался! А разве Аглая была замужем? Она что-то говорила про несостоявшегося жениха. Но, может, потом вышла замуж за другого? Надо у неё самой спросить.

И тут же Матвей одёрнул себя: не у кого будет спрашивать, когда ведьма почистит квартиру. На секунду стало жаль графиню, которую он собирался выпереть из собственного дома. Но тут же нашлась зачётная отмазка: всё справедливо – мёртвым не место в мире живых.

– Сейчас я вызову призраков и расспрошу, что их тревожит и не даёт душам обрести покой, – Виталина оставила переглядевшего её Омку и поднялась с колен. – Только вы не вмешивайтесь, это очень опасно, – ведьма даже пальцем Матюхе погрозила.

Она процокала подковками в прихожую, принесла оттуда объёмистую сумку-торбу и вывалила содержимое на пол. На наборный паркет со стуком высыпались свечи, спички, цветные камушки, пирамидки благовоний, нож с козлиным копытцем вместо ручки, расписной бубен, крест из двух связанных лозой веток и прочий ритуальный инвентарь. Из всей этой магической кучи ведьма выдернула бубен, ударила в него раз, другой (Бум-м-м! Бум-м-м!) и прислушалась, как прокатилось по залу гулкое эхо. Понизив голос почти до баса, Виталина загудела:

– Придите, души, расскажите, что с вами случилось.

Матвея передёрнуло: что за танцы с бубнами? Аццкое мракобесие! Но, с другой стороны, в каждом бизнесе – свои технологии. Если они работают, какая, на хрен, разница, как это выглядит со стороны.

– Если придут, – вклинился в транс ясновидящей Матюха, – спросите, почему они привязались именно ко мне? Окэ?

Ведьма зыркнула осуждающим взглядом «я же просила», но всё-таки кивнула лошадиной чёлкой. Она опустилась на пол возле фортепьяно, скрестила ноги в лодыжках, закрыла глаза и медитативно закачалась из стороны в сторону. Изредка Виталина вздрагивала, словно очнувшись ото сна, ударяла в бубен и снова погружалась и транс. При этом бормотала с долгими драматическими паузами:

– Женщина… Я вижу её (Бум-м-м!). Вот она стоит рядом, – рука обозначила место с правой стороны.

Матюха уже приготовился лицезреть знакомый образ старухи Тормазовой или юной Аглаи, но там, куда указала ведьма, никого не было. Он удивился и спросил:

– А какая женщина?

– Молодая, – с раздражением выдохнула ведьма и разочарованно добавила. – Но она отказывается общаться (Бум-м-м!). Поворачивается ко мне спиной… Ну, развернись же! Ответь. Расскажи, что тобой случилось… (Бум-м-м!). Нет, уходит. Не хочет.

Походу, графиня пребывала в дурном настроении – обиделась. Или у её сиятельства был неприёмный день?

Виталина снова ударила в бубен (Бум-м-м!) и закачалась. Матюха нетерпеливо переминался с ноги на ногу в ожидании новых откровений. Прошла длинная минута, за ней другая. Наконец ведьма забормотала:

– Мужчина (Бум-м-м!). Он пришел. Он страдает от чувства вины. Говорит: это я убил её.

– Кого? – не выдержал Матвей. – Аглаю?!

– Жену, – раздражённо каркнула в ответ Виталина. И с просительным придыханием обратилась к призраку. – Ну, расскажи мне, что произошло (Бум-м-м!). Как ты её убил?

Матюхе тоже не терпелось узнать подробности кровавой драмы. Он даже наклонился, чтобы лучше слышать то, что бубнила ведьма.

– Он говорит, что не хотел убивать её. Стрелял в любовника.

Внезапно Назимов почувствовал, как по ногам потянуло сквозняком и в воздухе запахло затхлой сыростью склепа. А над полом непонятно, как и откуда, сгустилась и повисла тонкая белёсая пелена. Она растянулась по залу длинными неровными языками: опутала ножки стульев, затянула зеркала.

Матвей задрожал от сырого холода и безотчётного страха. На его глазах происходило что-то иррациональное, необъяснимое. Он с надеждой взглянул на ведьму. Сидевшая на полу Виталина уже по грудь потонула в тумане, но ничего не замечала: закрыв глаза, она продолжала мерно раскачиваться и бормотать:

– А она… Она бросилась прямо под выстрел (Бум-м-м!). Заслонила любовника своим телом.

Между тем в центре зала туман начал стягиваться, уплотняться и обретать форму. Из белёсой мути образовалось облако и длинным жгутом вытянулось вдоль пола – как раз перед сидевшей экстрасенсшей. Но та была слишком погружена в собственные видения.

– Кровь, много крови… – озвучивала Виталина приходившие к ней образы. – Она умерла на его руках (Бум-м-м!). Он страдает. Говорит, что не может простить себя.

Туманный жгут лёг на паркет. В его аморфных клубах стали проступать человеческие черты. Обрисовался контур стройного женского тела: запрокинутая голова, подломленные руки, неловко вывернутые ноги. Фигура всё ещё сохраняла сырую рыхлость и нечёткость линий, но по лёгкому покалыванию в кончиках пальцев Матюха уже догадался, что перед ним была убиенная Аглая. От ужаса волосы зашевелились на затылке, а сердце зачастило, как мотор на высоких оборотах.

В туманной сердцевине недородившегося существа проступила яркая красная точка. Она быстро увеличивалась, ширилась, расползалась. Цвет распространялся из глубины призрачного тела наружу и наконец выплеснулся на поверхность. Это была кровь, густая, жирная кровь. Она залила всю грудь, пропитала белую ткань платья, и лужей стала растекаться по полу. Прямо по восстановленному отличником-Денисовым наборному паркету!

Матюха растопыренными глазами следил за жуткими метаморфозами. Через несколько секунд преображение закончилось: на полу лежал окровавленный труп Аглаи Тормазовой. Теперь Назимов узнавал черты мёртвой красавицы – веки в бахроме ресниц, восковые губы, запавшие щёки. И повсюду была кровь: на белом платье, на бледной коже, красная жижа склеивала светлые пряди. Вокруг опрокинутой навзничь ладони скопилась целая лужа. Матвей подавил рвотный позыв. Его отъезжавшее сознание с трудом фиксировало трагическое бормотание Виталины:

– Говорит, он так любил её (Бум-м-м!)… Не знал, зачем ему дальше жить.

Внезапно труп Аглаи вздрогнул и пошевелился. Аццкий абзац! От ужаса у Назимова все волосы на теле вздыбились торчком. Он бросил затравленный взгляд на ведьму. Ноль реакции! Эта мутная специалистка пропустила все паранормальные спецэффекты – сидела, зажмуренная, и бубнила, как отстойная лекторша в учебном подкасте:

– Он убил себя (Бум-м-м!). Выстрелил прямо в сердце…

Кто он? Откуда взялся «он»? Матюха уже ничего не понимал. Сам он весь превратился в зрение: труп Аглаи снова шевельнулся. Тонкие пальчики опрокинутой ладони резко сжались в кулак. Назимов сцепил зубы, чтобы удержать рвавшийся из груди наружу крик. А Аглая, мёртвая, окровавленная Аглая, вдруг сладко потянулась, развернула голову так, чтобы видеть Матвея, и игриво подмигнула правым глазом. А потом ещё нахально послала с ладошки ветренный поцелуй.

– Виталина! – взвыл Назимов.

Ведьма вздрогнула и распахнула глаза. Рука, занесённая для очередного удара в бубен, застыла в воздухе.

– Зачем вы кричите? – сердито выговорила она. – Вы испугали мне призрака. Теперь он ушёл.

– Вы что, ничего не видите? И не слышите? – потрясённо выдохнул Матюха. Прямо перед носом ведьмы лежала окровавленная графиня и закатывалась издевательским смехом. Её просто корчило от хохота!

– Что вы имеете в виду? – обиженно поджала губы Виталина. – Я рассказала всё, что видела. Вы сами спугнули привидение. Теперь больше ничего увидеть невозможно. Я даже не успела задать ему ваш вопрос.

– Да вот же, вот! – Матвей вытянутым пальцем ткнул в Аглаю. – Видите?

– Что я должна видеть?

Недовольная ведьма с неловким усилием поднялась на ноги и направилась к куче ритуального барахла. По пути она наступила в лужу крови, и за ней потянулась красная дорожка следов: узкий мысок и отдельно отпечатанный каблук с подковкой.

– Здесь призрак, – кинул ей в спину Матвей. – Или, как вы выражаетесь, сущность. Она тут, на полу! Вы прошли сквозь неё.

При слове «сущность» Аглая брезгливо поморщилась – ей стопроцентов не понравилось название. Она села в самом центре кровавой лужи, подобрав под себя ноги, и скептически уставилась на ведьму, типа: ну, что скажешь, шарлатанка?

Виталина никак не отреагировала на Матюхины слова. Но пока она сгребала с пола и запихивала в торбу реквизит, руки её дрожали. Наконец ведьма распрямилась. Лицо под козырьком чёлки оставалось бесстрастным, как у манекена.

– Что за призрак? – выдавила она нарочито-безразличным тоном.

– Женщина, молодая, вся в крови.

– Ну вот, я же так и говорила! – оживилась Виталина. – Это хозяйка дома, которую убил муж. Со мной она не захотела общаться, а вам явилась. Призраки капризны, они показываются только тем, кому сами пожелают. – И уже совсем по-деловому добавила. – Очистку жилья производить будем?

Матвей оглянулся на графиню, как бы спрашивая её совета. К ней как раз пристроился кошак: уселся внутри призрачного тела и начал умываться лапой через ухо. Аглая же в ответ на немой Матюхин вопрос недовольно сморщила аккуратный носик и отрицательно покачала головой: нет! Он повернулся к Виталине:

– Я передумал. Квартира не моя. Вдруг хозяева гордятся своими привидениями? А я им такую подлянку устрою – всех повыведу. Пусть сами решают.

Виталина недовольно скривила губы:

– Решать надо до заказа, а не после. Получается, вы меня дёрнули только ради развлечения? Мы же договаривались на полный пакет услуг. Я ради вас отложила визит к другому клиенту.

Назимова наезд не смутил: вместо услуг он видел только танцы с бубнами. Виталина всё проспала: и эффектное сгущение призрака из тумана, и ужастик с оживающим трупом! Но экстрасенсша сама сказала, что призраки капризны. А графиня стопроцентов сразу же невзлюбила её, особенно после оскорбления словом «сущность» – вот и решила паранормально отомстить. Походу, тётки даже в потустороннем мире не прощали обидки.

При любом раскладе портить отношения с ведьмой было опасно. Мало ли что: мистика – дело тонкое! Назимов сверкнул на Виталину самой обаятельной из улыбок:

– Я компенсирую. Конечно, не полную сумму, но… Половина вас устроит?

Глава 6

Матвей захлопнул дверь за разочарованной ведьмой и вернулся в музыкальный салон. В зале царил идеальный порядок, и ничто не напоминало о паранормальных показательных выступлениях – ни кровавых луж на паркете, ни следов Виталины. Графиня Тормазова, снова постаревшая, в чепце и чистом, белом пеньюаре, заняла любимое место у фортепьяно. На том же стуле, внутри её призрачного тела, примостился подхалим Омка. Старуха почёсывала лысого уродца за ухом, а со стороны это выглядело так, будто она гладила свой живот. Походу, кошак не только видел, но даже чувствовал прикосновения её призрачного сиятельства.

– Это правда? – с порога бухнул Назимов.

– Что именно, cher monsieur?

– То, что рассказала Виталина. Что муж стрелял в вашего любовника. И вы погибли, заслонив его собой?

– C'est ridicule!²⁶ – скривилась старуха. – Я не желаю слышать этой непристойной галиматьи.

– А как вы умерли?

– Милостивый государь, – графиня оскорблённо вскинула подбородок, – благородные люди не задают дамам такие неприличные вопросы!

– А что тут неприличного? Вы были замужем? Это прилично спросить?

– Положим, нет, не была.

– Значит, всё, что тут наплела Виталина – это чистое враньё?

– Как же вы легковерны, Матвей-не надо по отчеству! Образованный человек, а верить изволите Бог знает кому!

– А кому я, по-вашему, должен верить? Вам? – страх и напряжение последнего часа вырвались наружу протуберанцем ярости. – Я всю свою сознательную жизнь считал, что привидений не существует. Но тут нарисовались вы. И теперь я уже не знаю, чему верить, а чему нет!

Старуха с сочувствием посмотрела на Матвея много повидавшими глазами:

– Pauvre garçon²⁷! Вам сколько лет? Тридцать?

– Тридцать три.

– О, возраст Спасителя. Самая пора становиться взрослым, сударь. В моё время тридцатилетние мужчины командовали полками. Корсиканец, хоть и был чудовищем, в тридцать стал Первым Консулом республики. А вы, monsieur, не можете справиться с одним собой.

Назимов вспылил. Аццкий абзац! Что они все заладили: мальчишка, пора взрослеть. Он давно уже считал себя полноценным мужиком: сам себя содержал, сам обслуживал, сам собой командовал и подчинялся тоже только себе. Какой ещё взрослости им не хватало?

– Я отлично справляюсь! – выкрикнул Матюха, и мячиком отскочившее от стен эхо дважды подтвердило его слова. – А если вы считаете меня недозрелым, то какого хрена прицепились ко мне?

– Не понимаю, сударь, причём здесь хрен, но я уже имела случай объяснить: мне нужна ваша помощь.

– Вы снова про ваш проклятый фамильный перстень? Хотите, чтобы я украл его для вас?

– Я хочу, чтобы вы вернули перстень законным владельцам – потомкам рода Тормазовых, – назидательным тоном повторила графиня уже предъявленное ранее требование. И словно точку поставила – ткнула пальцем в крышку пианино, и от этого с клавиатуры сорвалась звенящая решительностью нота.

– А если я не соглашусь, вы так и будете меня доставать?

– Доставать? Откуда?

– Доставать – значит приставать. Вы так и будете мне являться?

– Pardonnez-moi²⁸, но у меня нет выбора. На кону стоит судьба рода.

Матвей устал препираться. Походу, её приставучее сиятельство так и будет прессовать его, пока не добьётся результата. Аццкий абзац! До приезда Татки и Денисова оставалось ещё пять дней. За это время графиня успеет затрахать вусмерть. Лучше было заключить тактическое перемирие: выслушать её детективную историю, и сделать вид, что на всё согласен. А через пять дней просто слинять в Москву. И прощайте, ваше сверкательство!

– Окэ, рассказывайте, – Назимов плюхнулся на соседний стул и приготовился к длинному рассказу. – Что там случилось с вашей ювелиркой?

– Ну так-то лучше, милостивый государь! – графиня растянула в улыбке собранные на резинку губы. – Надеюсь, вы осведомлены про Французскую революцию? Liberté, Égalité, Fraternité²⁹ .

Матюха смутился: что за экзамен по истории? Ну, слышал он ещё в школе про взятие Бастилии и про Парижскую коммуну. Хотя больше был знаком с продукцией одноимённой фабрики – как-то раз ему заказывали исследование российского обувного рынка. И ещё он помнил дату главного национального праздника Франции – четырнадцатое июля. В студенческие годы это был зачётный повод выпить.

– Какая связь: украденный перстень и Французская революция?

– Именно во Франции началась история перстня, – старуха выдержала драматическую паузу. – Это было в самый разгар якобинского террора – в девяностые годы прошлого века.

Назимов смутно помнил «лихие девяностые» прошлого века – на них пришлось его детство. Тогда, говорят, «новых русских» отстреливали, как тарелочки на стенде. Но массового террора стопроцентов не было. И точно не было никаких якобинцев.

– Девяностые какого века? – переспросил он.

– Восемнадцатого. Тысяча семьсот девяносто третий год – самый кровавый во всей революционной смуте.

– Тогда это поза-поза-прошлый век, – подсчитал Матвей.

– Ах, как бежит время! – сентиментально вздохнула старая графиня. И, помолчав несколько секунд, продолжила. – Так вот, девяносто третий – это год казни его величество короля Людовика шестнадцатого де Бурбона и его несчастной супруги Марии-Антуанетты. После этого полились целые реки крови. По ужасному закону «О подозрительных» эти les monstres³⁰ – якобинцы могли арестовать кого угодно. «Подозрительных» хватали целыми семьями – только за то, что их имущество приглянулось каким-нибудь корыстолюбивым голодранцам. А потом так называемый революционный трибунал тысячами оправлял этих ни в чем неповинных людей на гильотину. Вы знаете, сударь, что такое гильотина?

– Примерно представляю.

– С помоста гильотины сыпались головы аристократов, а толпа насаживала их на пики и носила по улицам. Представляете, даже дети, enfant innocent³¹, играли, поднимая на палки отрезанные кошачьи головы.

– Какой кошмар, – искренне ужаснулся Назимов.

– Вот именно, сударь. Le cauchemar.

– И как со всем этим связан ваш перстень? – вернул погрузившуюся в воспоминания старуху к сути дела Матвей.

– О, это страшная и в то же время очень романтическая история. Владельцем перстня был виконт де Жуайёз. Но в девяносто третьем его, жену и четверых детей арестовали как подозрительных. Надежды спастись не было – всех их ожидала гильотина. Старшая дочь – Луиза де Жуайёз, ей тогда было всего семнадцать, – приглянулась коменданту тюрьмы. И он сделал ей непристойное предложение: купить жизнь ценой… virginité³². Ну, вы понимаете?

Матюха понимающе кивнул головой: даже не зная слова, нетрудно было догадаться, чего желал дорвавшийся до власти плебей от юной красавицы-аристократки.

– Так вот: Луиза решилась предпочесть смерть бесчестию. Но родители, спаси, Господи, их души, – старуха благочестиво осенила себя крестным знамением, – умоляли её согласиться, чтобы хотя бы один член семьи остался в живых.

То ли её сиятельство была хорошей рассказчицей, то ли действовала потусторонняя магия, но перед глазами Матвея кинофильмом замелькали живые картины. Он видел большой подвал, набитый людьми, как консервная банка – кильками. И даже ощущал ноздрями тяжёлый дух темницы – запах пота, страха и отчаяния. Серолицые заключенные кучками сидели и лежали на полу. Здесь, в темнице, аристократы походили на груды некогда ценного, но износившегося до негодности тряпья: дырявый бархат, изорванные кружева, грязные, съехавшие набок парики. Родные испуганно жались друг к другу: утешали и утешались, согревали и согревались в последней близости. Родители обнимали детей, мужья – жён. В углу исступлённо плакала женщина, в другом – кто-то монотонно рассказывал о своей подошедшей к финишу жизни.

Назимов, как живую, видел Луизу де Жуайёз – худенькую бледную девушку с огромными глазами, в которых навсегда отпечатался ужас увиденного. Испачканное золотистое платье болталось на исхудавшей фигурке одёжкой с чужого плеча. Луиза зябко куталась в грязный лоскут ткани, что ещё недавно был дорогой турецкой шалью.

– В ночь, когда Луиза пошла к своему мучителю, – продолжала графиня, – papa³³ передал ей единственное уцелевшее сокровище – перстень с рубином. Он хотел, чтобы дочь продала драгоценность и на вырученные деньги добралась до Петербурга. Здесь, при дворе государыни-императрицы, служил её кузен.

И снова Назимов, будто в кино, смотрел, как девушка в золотом платье, высоко вздёрнув голову, шла к двери, где ждал её гнилозубый коротышка с трехцветной кокардой на груди. Как на пороге она остановилась и бросила мученический взгляд на обречённых родителей, сестёр и брата.

– Комендант тюрьмы, – продолжала графиня, – хоть и был canaille³⁴, всё-таки имел некоторые представления о чести. Он снабдил Луизу документами, одеждой простолюдинки и дал немного денег. А фамильный перстень она спрятала под чепцом в волосах – у неё были роскошные густые волосы. Через три месяца скитаний, голода, страха, горя, полуживая и полубезумная, mademoiselle де Жуайёз прибыла в Петербург. К тому времени её кузен уже получил известие о казни родственников. Поэтому, когда Луиза появилась у дверей его дома, он был fou de joie³⁵.

– Кем он был? – перебил Матюха в раздражении от очередного трескучего пассажа.

– Кем? – выцветшие брови её сиятельства озадаченно столкнулись на лбу. – Сейчас уже и не припомню… Кажется, служил по дипломатической части.

– Я не об этом, – досадливо поморщился Назимов. – Я про ваше «фу дё…»?

– Fou de joie?

Матвей кивнул и пообещал себе, что больше не станет спрашивать, даже если не догонит смысла.

– Он был счастлив. Так вот: кузен сделал всё, чтобы выходить Луизу, излечить её от тяжелых воспоминаний и ещё более тяжёлого чувства вины. Он представил mademoiselle де Жуайёз петербургскому свету. И однажды на балу она познакомилась с моим grand-père³⁶ – Сергеем Дмитриевичем Тормазовым. Это была любовь с первого взгляда. Дедушка обожал Луизу, а она говорила, что Бог послал ей, недостойной, утешение за все страдания.

Графиня растроганно вздохнула, но по вздоху было понятно, что хэппи-энда в истории стопроцентов не ожидалось. Что и подтвердилось буквально через секунду.

– Луиза могла бы стать моей матерью, но – увы! – не стала. Судьба не позволила им с père соединиться: от перенесённых ужасов у Луизы открылась скоротечная чахотка, и вскоре она угасла. Но перед смертью поклялась возлюбленному, что на небесах станет его заступницей и будет неустанно молить Спасителя за Сергея Дмитриевича и всех его близких. И в залог обещания подарила дедушке перстень, в который вложила всю свою любовь.

Голос старой графини задрожал, сухонькая ручка с зажатым в пальцах кружевным платочком потянулась к глазам. Матвей деликатно выдержал паузу, пока её расчувствовавшееся сиятельство утирала слёзы, и осторожно спросил:

– И что дальше?

– Дальше? Grand-père действительно стал очень удачлив. Любое предпринятое им дело оборачивалось к его благу. Сергей Дмитриевич счастливо женился на grand-mère³⁷, хотя никогда не забывал Луизу. В браке родилось четверо детей, мой papa – старший сын. У меня было одиннадцать кузенов и кузин. Ах, какая у нас была замечательная дружная семья! А я всё испортила!

Последняя фраза вышла надрывной и мокрой от пропитавших голос слёз. Даже уютно пригревшийся кошак отреагировал: нервно встрепенулся, покрутил башкой и недовольно мяукнул. Её призрачное сиятельство коротко всхлипнула, поджала бесцветные губы и отвернулась, чтобы спрятать от Матюхи катившиеся по щекам капли.

Назимов никак не ожидал от всегда владевшей собой графини такого приступа самоедства. Походу, угрызения совести за два века совсем изгрызли бедную бабку. Рассказ о собственной жизни давался ей тяжелей семейных легенд. Но уже через мгновение графиня вскинула поникшую голову, благоустроила лицо и выпрямила и без того идеально ровную спину.

– Талисман Тормазовых был украден из-за меня, из-за моей неосмотрительности!

– Вы говорили, что перстень украл ваш жених, – снова направил разговор в нужную сторону Назимов. – «Хороший» был человек.

– Мишель – самая большая ошибка моей жизни! Мне было восемнадцать, и я была влюблена. Но разве этим можно оправдать то, что я допустила? Из-за меня род Тормазовых начал угасать!

– Ваше сиятельство, а вы не могли бы выражаться яснее? Я ничего не понял. Что вы допустили?

– Ну, что ж тут непонятного, сударь? В восемнадцать лет я была обручена с Мишелем Жихаревым. Считала его самым красивым, умным, благородным и обворожительным мужчиной на свете. А он оказался игроком и охотником за приданым. Полагаю, я ему нравилась, но мои деньги он любил больше. Мишель сильно нуждался в капитале – его собственное имение уже давно было заложено в Опекунском совете, а деньги проиграны. Papa предупреждал, чтобы я хорошенько присмотрелась к Мишелю и не торопилась отвечать на его предложение согласием. Но, на беду, он позволил восемнадцатилетней влюбленной дурочке самой решать свою судьбу. И, voi la³⁸, вскоре я стала невестой monsieur Жихарева. Будь на то моя воля, мы поженились бы на другой день. Спасибо, что папенька настоял на длительной помолвке – дал мне полгода, чтобы одуматься.

– А с перстнем-то что? – снова не выдержал Матвей.

– Papa подарил мне перстень на помолвку – я всегда была его любимицей. А Мишель… Как жених, он стал вхож в наш дом. Нам позволялось подолгу оставаться наедине, если двери в комнату были открыты. Я часто играла ему на фортепьяно – в этом самом salon de musique, – сквозь крышку инструмента графиня легко пробежалась пальцами по клавиатуре. Пронзительно-печальный пассаж раскатился звуками по залу и растаял у дальней стены. – Мишель всё время находился рядом со мной: перелистывал ноты и иногда наклонялся… (старуха мило порозовела, но продолжила) и целовал сзади в шею.

Вот это нравы! – впечатлился Матвей. – Полгода ходить в дом, считаться женихом и иметь право только на невинный поцелуй в шейку, когда никто не видит. Да и то при открытых дверях. Садизм! Да за полгода можно было бы натрахаться до полного пресыщения, чтобы потом уже не жениться.

Старуха покачала головой, осуждая и жалея глупую влюбленную девочку из позапрошлого века. Она горько вздохнула и продолжала рассказ.

– Однажды я оставила перстень вот здесь, на фортепьяно – я всегда снимала кольца, когда играла. Мишель увлек меня в библиотеку, где мы целый час проспорили о «Бедных людях» господина Достоевского. Об этом романе весь Петербург тогда говорил. А когда я хватилась, перстень пропал, – её призрачное сиятельство снова извлекла из инструмента рыдающую ноту. – Я сначала подумала, что взял кто-то из прислуги.

– Может, так оно и было? – согласился поднаторевший в детективах Матвей.

– Нет, всех расспросили, никто не брал.

– И вы поверили?

– Конечно, – уверенно кивнула оборочками на чепце старуха. – Вся прислуга была нашей, из дворовых людей.

– Ну и что?

– Как вы не понимаете, сударь? – графиня возмущенно округлила глаза. – В своем доме никто не ворует. Мы подумали, горничная Матрёша прибрала, чтобы не затерялся. Но она побожилась, что не даже видела перстня.

– Ладно, будем считать, что прислуга не крала, – допустил Назимов, хотя бабкины аргументы его не убедили. – Но с какого перепуга вы решили, что взял именно жених? У него же стопроцентное алиби – он был с вами в библиотеке.

– Что такое алиби?

Оп-пачки, она не знала, что такое алиби. Походу, детективы в то время не были суперхитами. Неужели даже Шерлока Холмса не читала?

– Алиби? Это отмазка.

– А что такое отмазка? Ваш язык, Матвей-не надо по отчеству, просто изумителен. Иногда мне кажется, что я разговариваю с иноземцем.

– Мне тоже иногда так кажется, – охотно согласился Назимов. Он задумчиво потёр лоб. – Короче, алиби – это… Это доказательство того, что подозреваемый не мог совершить преступление. У вашего Жихарева стопроцентов было алиби. Вы же сами ему и обеспечили.

– Вы хотите сказать, что у него не было возможности взять перстень? Я тоже так думала. Признаться, я даже мысли не допускала, что Мишель способен украсть.

– Ну, тогда почему сейчас вы обвиняете его?

Графиня подобралась и словно затвердела.

– В одном доме, где играли по-крупному, Мишель поставил этот перстень на кон. Поставил и сорвал банк.

– А вы-то откуда знаете? Вы там были?

– Quelle idée étrange³⁹! Нет конечно. Мне Лизанька Шувалова рассказала. А она узнала от своего мужа, который был там и видел всё собственными глазами.

– Может, это был совсем другой перстень… – не сдавался Матвей.

– Нет. Лизанька мне подробно описала. Это был мой перстень.

– Тогда почему же не обратились в полицию?

– Да как вы такое можете говорить, милостивый государь? Мишель – дворянин, благородный человек.

– Ваше сиятельство, вы уж как-то определитесь: либо благородный человек, либо вор. А оба сразу – не прокатит!

Старуха смутилась, опустила глаза, затеребила сухими обезьяньими лапками кружевной платочек.

– Вы правы, monsieur. Это всё… préjugé⁴⁰. Что дворянина недопустимо унижать полицейским расследованием. Я решила сама поговорить с Мишелем. Готова была простить ему всё, если б он признался, повинился…

И тут буквально на полуслове графиня замолчала и застыла со странным выражением лица. Как будто забыла что-то очень важное, силилась вспомнить и не могла.

– Что случилось? – забеспокоился, глядя на неё, Матвей.

Но призрак её сиятельства стал утрачивать плотность, бледнеть, слоиться, растворяться и в конце концов совсем исчез. На стуле остался только осиротевший кошак с расстроенным выражением на морде.

Глава 7

Аццкий абзац! С какого перепуга старуха так внезапно исчезла? Даже историю свою не досказала. И что такое важное ей вспомнилось?

Почему-то Матвей был уверен, что графиня вскоре вернётся. Он сидел и ждал, разглядывая порхающих по стенам упитанных амуров. Хотелось дослушать продолжения детективного сериала двухвековой давности. Что там в следующей серии? Поговорила ли Аглая с Жихаревым? И какие отмазки он придумал? Походу, неубедительные, если свадьба так и не состоялась.

Прошло пять минут, десять, четверть часа, а графиня всё не появлялась. В конце концов Матюхе надоело ждать. Он сгрёб в охапку разочарованного Омку и вышел из зала. Неужели её призрачное сиятельство раздумала поручать ему миссию по возвращению раритета? Окэ. Как говорится, «леди с кабриолета, кабриолету легче». Но на донышке души осело разочарование – было что-то обидное во внезапном исчезновении бабки.

Графиня Тормазова не появилась ни ночью, ни утром. Без неё квартира казалась пустой, как заурядные квадратные метры в современной многоэтажке. Матвей несколько раз осторожно позвал: «Ваше сиятельство! Где вы?». Но в ответ удостоился только скептического мяуканья лысого кошака.

***

Следующим вечером накатавшийся по Питеру Матюха ввалился в квартиру и сразу же понял: старуха дома. Он научился безошибочно определять её присутствие по едва заметным признакам: особому сгущению воздуха, запаху озона и фиалок, щекотному покалыванию в кончиках пальцев.

В глубине коридора сама собой отворилась дверь в библиотеку, а тихий скрип прозвучал как приглашение. Матвей понял, что его ждали. Он вошел в комнату, две стены которой были заставлены высокими шкафами с книгами. В одном из трёх массивных кресел расположилась её призрачное сиятельство. Она сидела, положив руки на подлокотники – мать-её-королева на троне. А на высокой спинке, у виска графини, блаженно мурлыкая, выделывал кренделя подхалим-Омка.

Вместо приветствия Назимов сразу же спросил то, что мучило его второй день:

– Куда это вы так внезапно исчезли?

Графиня многозначительно поджала губы:

– Что за вопрос, сударь? Имею же я право на личную жизнь… Признаться, запамятовала про одно важное мероприятие. Счастье, что вовремя спохватилась.

– У вас есть личная жизнь? Там!? – потрясенно переспросил Матвей.

– Pourquoi pas⁴¹? – загадочно улыбнулась сиятельная старуха, всем своим видом демонстрируя нежелание развивать эту тему дальше. – Так на чём мы остановились, милостивый государь?

– На том, что вы решили лично узнать у вашего жениха, крал он перстень или не крал, – подсказал Матвей в предвкушении следующей серии детектива «Роковой перстень».

– Merci⁴² за напоминание. Да, я хотела приватно поговорить с Мишелем и предложить ему объясниться. После пропажи он перестал появляться у нас в доме – сказывался больным. Но вскоре в Дворянском собрании должен был состояться бал, на который Мишель не мог не поехать. И мы с ним, как жених и невеста, должны были танцевать. Это был самый удобный случай выяснить отношения.

– То есть бал состоялся уже после того, как вы узнали, что Мишель играл в карты на ваш перстень?

– Конечно после. До этого мне и в голову не приходило подозревать monsieur Жихарева, – графиня затуманилась, будто бы заново переоценивая события далёкой молодости. – Я любила Мишеля и готова была всё ему простить, если б он повинился. Да, его поступок был неблагородным, но ведь перстень спас его от разорения, как должен был спасать всех дорогих владельцу людей. А Мишель был несомненно дорог мне. Увы, молодые люди часто совершают опрометчивые поступки.

– Кстати, сколько лет было вашему жениху?

– Ему было… Мишель был старше меня на тринадцать лет, – принялась считать Тормазова. – Наша помолвка состоялась в сорок шестом… Мне тогда было восемнадцать. Значит…

Но Матюха уже и сам подсчитал:

– Тридцать один год. Почти ровесник. – И ехидно добавил. – Двойные стандарты, ваше сиятельство: меня вы всё время прикладываете, что я недостаточно ответственный, а жениха, значит, оправдываете?

– К чему это я вас прикладываю, милостивый государь? – заледеневшим тоном отчеканила её сиятельство.

Аццкий абзац, старуха опять не поняла. И, походу, обиделась.

– Это только говорится так «прикладываете», – примирительно начал Назимов. – В смысле, критикуете, осуждаете. Меня вы осуждаете, а уголовное преступление вашего Мишеля считаете опрометчивым поступком молодого человека. Как-то непоследовательно получается.

Графиня сокрушенно покачала оборочками и бантиками на чепце.

– Каюсь, грешна. Но разве можно требовать беспристрастности от влюбленной барышни восемнадцати лет?

– Окэ, проехали, – и поймав удивленный взгляд графини, Матюха поправился. – Я хотел сказать: оставим эту тему. Так вы объяснились с женихом?

– Да. Ночью накануне бала я не спала ни секунды. Всё подбирала слова, придумывала за Мишеля оправдания, убедительные резоны. Представляла, как он опустится передо мною на колени и будет умолять простить ему невольный грех, – старуха замолчала и горько усмехнулась над собственной былой наивностью.

– Так он признался? – поторопил продолжение Матвей. – Я бы, на его месте, всё отрицал.

– Вот и он тоже всё отрицал. Сказал, что мои подозрения оскорбляют нас обоих. И он считает ниже своего достоинства оправдываться.

– Но вы не поверили?

– Я очень хотела поверить! Я так ждала, что Мишель убедит меня в своей невиновности. Но он сказал, что при таком отношении, не считает возможным дольше оставаться моим женихом.

И её сиятельство вскинула голову, маскируя гордостью застарелую горечь. Несчастная старуха: первый же любовный облом испортил ей всю жизнь. Из-за одного ворюги она так и не вышла замуж.

– Получается, это он разорвал помолвку?

– Формально это сделала я. Чтобы не компрометировать меня, monsieur Жихарев предоставил мне право самой разорвать помолвку. Но мы с ним оба знали, что идея принадлежала ему. Вам трудно понять, сударь, какое это унижение – отказ от помолвки. А, главное, я никому не могла рассказать об истинных причинах расставания, даже maman и рара. Меня обокрали, обвинили, лишили надежды на счастье, и я должна была молча носить всё это в себе. А через месяц я узнала, что Мишель сделал предложение mademoiselle Коковцевой.

– А если он действительно не крал? – Матюха не мог объяснить, почему так страстно вступался за Жихарева и добивался от графини надёжных доказательств его вины – словно их объединяла какая-то непостижимая связь.

Её призрачное сиятельство грустно усмехнулась – как если бы услышала слова ребёнка, сморозившего очевидную глупость.

– Поверьте: мёртвые знают значительно больше, чем живые. Перстень украл никто иной, как Михаил Жихарев, и теперь наш фамильный талисман находится у его потомков. Но, по справедливости, он должен быть возвращен роду Тормазовых.

Голос графини окреп, набрал силу, её заявление прозвучало как приказ. Аццкий абзац! Старуха опять вздумала наезжать на Матюху и требовать от него глупых и опасных манёвров. И снова внутри закипело едкое раздражение.

– Какая справедливость? Прошло сто семьдесят лет. Все сроки давности миновали. Забудьте об этом перстне, теперь по закону он принадлежит Жихаревым.

– Меня не интересуют человеческие законы, милостивый государь! Я говорю о праве совести. После этой ignoble⁴³ кражи наш род лишился благословения: Тормазовы стали вымирать один за другим, из поколения в поколение. Фамилия почти пресеклась. Разве это справедливо? Я не смогу упокоиться, пока украденный перстень не будет снова принадлежать потомкам нашего рода.

– Каким потомкам? Вы же сами сказали, что род вымер!

– Ещё есть надежда спасти его. И мы должны ею воспользоваться: я и вы.

– А меня-то с какого перепуга вы сюда вписали? Я не ваш потомок. Лично мне судьба рода Тормазовых до глушилки. Ни на какие аццкие авантюры я подписываться не буду!

Бабка гневно нахмурилась. Она уже не придиралась к словам – Матюхина эмоция и без слов была очевидна.

– Тогда мне придется прибегнуть к весьма неприятным способам убеждения. Не вынуждайте меня к этому, сударь.

Назимов вспомнил, что решил не противоречить графине: на всё соглашаться, а самому дожидаться момента, когда отъезд в Москву обнулит обещания. Он шумно выдохнул и миролюбиво произнёс:

– Окэ, считайте, что убедили. Но как я найду ваш перстень, если я его ни разу в жизни не видел? Получается, как в сказке: «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что».

– Я вам его опишу, – обрадовалась Матюхиной податливости графиня. – Это крупный рубин в серебряной оправе. А по краям камня – восемь мелких бриллиантов.

– Да на свете существует сто тонн серебряных перстней с рубинами. Что же, прикажете мне их все по очереди воровать? Ваш рубин – он хотя бы круглый или квадратный?

– Квадратный, огранен французской огранкой.

Аццкий абзац! Как будто Матюха должен был знать, что такое французская огранка.

– Может, нарисуете? – предложил он.

Лицо графини вспыхнуло и просветлело, как будто в голове зажглась лампочка внезапно посетившей мысли.

– Magnifique⁴⁴! Как хорошо, что вы об этом вспомнили, сударь! Есть же портрет моего grand-père работы господина Боровиковского. Там дедушка стоит, положив руку на грудь, а на пальце у него как раз этот перстень. Изумительный портрет, он висел у нас в гостиной. Правда, где он теперь, я не знаю.

– Боровиковского, говорите? Окэ, сейчас погуглю.

– Что вы сделаете, сударь? Погулите? Как ребёнок? Зачем?

Но Матвей, не слушая старуху, уже достал смартфон:

– Как там звали вашего деда? Мне нужно полное имя.

– Сергей Дмитриевич Тормазов.

Через секунду поисковик выдал кучу картинок, куда попали и романтические красотки в полупрозрачных одёжках, и увешанные орденами старые перцы. Но одним из первых выпало нечто похожее на то, что описала графиня. Матвей щёлкнул по картинке и увеличил её до размеров дисплея. Чувак в чёрном камзоле и допотопном седом парике, стоял, прижав руку к сердцу. А на безымянном пальце у него светилась красная точка.

Матвей поднес смартфон к лицу её призрачного сиятельства:

– Это ваш дед?

Графиня откинула голову назад и прищурилась, как все старики с возрастной дальнозоркостью:

– Не могу углядеть, слишком уж мелко.

– А так? – Назимов двумя пальцами растянул изображение. Теперь на экран поместилось только лицо.

Выцветшие глаза старухи налились слезами, рука забарахталась в складках пеньюара и вытянула оттуда белоснежный кружевной платочек:

– Да, это тот самый портрет. На нём père как живой. Откуда у вас копия, милостивый государь?

– У меня в этой коробочке, – Назимов самодовольно повертел смартфон перед носом её сиятельства, – целая тонна копий. А оригинал находится в коллекции Русского музея.

– Charmant! Портрет моего père в музее императора Александра Александровича в Михайловском дворце? – с восторженной недоверчивостью переспросила графиня.

– Насчет императора и дворца я ничего не знаю. Просто в Русском музее.

– Как бы я хотела туда попасть! – размечталась графиня. – Жорж, мой внучатый племянник, возил меня в Михайловский дворец. Уже после того, как там открыли музей. Это было… Это было уже в новом веке… летом тысяча девятьсот… дай Бог памяти… да, летом девятьсот четвертого года.

Но Матвей не прислушивался к старухиному ностальгическому бормотанию. Он, насколько мог, увеличил деталь портрета – изображение руки с перстнем. Картинка сразу же утратила четкость: экран заполнился красным цветом с редкими вкраплениями пикселей белого – бликами. Разглядеть подробности было невозможно.

– Аццкий абзац! – смачно ругнулся Матюха.

– Что вы сказали, сударь?

– Сказал, что завтра смотаюсь в Русский.

– Во что вы замотаетесь?

Необходимость переводить каждое слово с русского на русский стала утомлять. Походу, старуха нарочно прикидывалась слабоумной, чтобы подразнить его. Но бабкины глаза лучились таким искренней заинтересованностью, что Матюха сдался и снова перевёл:

– Я хотел сказать, что завтра съезжу в Русский музей, найду там портрет вашего дедушки и подробно рассмотрю перстень.

– Сударь, – оживилась графиня, – ради Бога, возьмите меня с собой. Мне так хочется снова посетить Михайловский дворец. Я уже столько лет не выходила из этого дома!

Оп-пачки! Вот это просьба! Как она себе это представляет?

– А разве вы сами не умеете переноситься, куда захотите? – схватился Назимов за первую удобную отмазку.

– Увы! Только вместе с человеком, который меня видит.

– Ну, не знаю… – заколебался Матвей.

Лицо графини стало молодеть на глазах: кожа натягивалась и розовела, губы наливались соком, брови темнели и выгибались дугой. И вскоре перед Матюхой предстала соблазнительная красавица Аглая.

– Матю-ю-юша, я вас заклинаю, – юная фея просительно сложила ладошки. – Ну что вам стоит?

Вот манипуляторша хренова! Зачётно придумано: когда надо наезжать – графиня представала надменной старухой, когда просить – оборачивалась хрупкой беззащитной барышней. Хотя реально беззащитности у неё как у танка. И всё-таки под умоляющим взглядом графитовых глаз Назимов растаял.

– Вы когда-нибудь ездили верхом, мадемуазель?

– Конечно! Только это было очень давно. У меня была премилая гнедая кобылка по имени Bonbon⁴⁵.

– Окэ. Завтра придётся вспомнить навык. И, пожалуйста, оденьтесь во что-нибудь поприличней пеньюара.

Глава 8

Русский музей работал с десяти, и лучше было не разбивать день: потратить утренние полчаса на обязаловку, а всё остальное время посвятить собственным удовольствиям. Назимов заранее купил на сайте один билет. Второго – для сопровождающего призрака – не требовалось.

Матвей планировал выехать из дома в половине десятого, но к назначенному времени графиня не появилась. Он зашёл в музыкальный салон и отчётливо произнес в пустоту:

– Ваше сиятельство! Если хотите в Русский музей, поторопитесь. Иначе я уеду один.

И тут же неизвестно откуда раздался озабоченный голос Аглаи:

– Ещё секунду, cher monsieur. Последний штрих.

Походу, у потусторонних тёток были те же слабости, что и у поэтусторонних – и те, и другие не умели собираться вовремя.

– Жду ровно минуту, потом ухожу, – с мстительным удовольствием предупредил Матюха – соблазн продемонстрировать власть оказался непреодолимым.

Вскоре воздух в центре зала сгустился, задрожал, как желе, и из него выступила юная красавица. Её светлые волосы были расчёсаны на прямой пробор, а от висков завивались в тугие спирали и спадали вниз. Густо-синее атласное платье, отделанное белым кружевом, оставляло открытыми покатые плечи. Узкая талия была утянута до размера Матюхиного бицепса, а ниже впадала в складчатую чашу широчайшей юбки. На локтях Аглая придерживала узорчатую серебристую шаль с длинными кистями, а в руках держала расшитую бисером торбочку-ридикюль и белый капор с лентами. И пахла она освежающим фиалковым ароматом.

– Я готова, сударь, – графиня вопросительно улыбнулась в ожидании комплиментов.

Назимов медленно обошёл вокруг Аглаи. Красотка была неотразима – руки сами собой тянулись подержаться за непрочную талию, поиграть с тугими спиральками локонов. Но как везти эту куколку по городу на мотоцикле? Со всеми её шляпками, шалями, лентами, юбками? Её же в первую минуту ветром сдует!

– Мадемуазель, вы в таком наряде катались верхом?

– Non, bien sûr⁴⁶. Но явиться в Михайловский дворец в амазонке – c'est indécent! – прощебетала красотка и, увидев, как Матвей кисло скривился от французской фразы, перевела. – Это неприлично.

– Зато практично. Как вы намерены добираться до музея? Лично я поеду на байке. – И, вспомнив, что графиня не могла знать этого слова, поправился. – На механической лошади. Хотел и вас до кучи подбросить.

– Куда бросить? – испуганно округлила графитовые глаза Аглая. – В какую кучу? Я не позволю вам так бесцеремонно обращаться со мной, сударь!

Аццкий абзац, опять завелась! Назимов мысленно выругался и с шумом втянул воздух через сцепленные зубы. Но вслух высказался вполне дипломатично:

– Я не имел в виду ничего подобного. «Подбросить» означает подвести вас до музея верхом на механической лошади.

– Но во дворец никто не ездит верхом, – снова заволновалась едва успокоившаяся Аглая. – Я думала, мы поедем в карете. Или хотя бы на извозчике.

– Кареты у меня нет, даже самоходной. А на такси… В смысле, на извозчике я не езжу. Так что выбирайте, мадемуазель, либо механическая лошадь, либо я еду один, а вы остаётесь дома.

– Тогда мне срочно надо переодеться! – воскликнула её призрачное сиятельство.

– Времени нет, поехали. Но учтите, что я вас предупреждал. Натяните вашу шляпу поглубже и завяжите потуже, чтобы ветром не сдуло.

Во дворе дома Матвей подвёл графиню к мотоциклу и указал на заднее сидение.

– Вот ваше место, мадемуазель. Я буду сидеть впереди. Держитесь за меня так крепко, как только можете. Окэ? Я постараюсь ехать помедленней.

***

Оказалось, что привидение за спиной, вторым номером, круче любой самой зачётной козочки! Матюха чувствовал сзади лёгкий, покалывающий иголочками холод, невесомую хватку ломких пальчиков, игру воздушной струи в складках невидимой юбки. Экстаз!

– Йаху-у-у! – в полный голос воскликнул он и прибавил газа. И, повернув голову к Аглае, спросил, – ну, как? Окэ?

Вместо ответа её испуганное сиятельство плотнее прижалась к спине и крепче вцепилась в Матюхин ремень. Вскоре они оказались у Русского музея. Назимов пристроил байк на стоянке. Пока он оплачивал парковку, Аглая, плотно зажмурив глаза, мраморной статуей застыла у мотоцикла.

– Просыпайтесь, мадемуазель, – подошёл Матвей и обнял графиню за эфемерную талию. – Мы идём в музей.

Её сиятельство распахнула ошарашенные глаза:

– Ваша механическая лошадь, сударь… Это было так страшно! Как она неслась и рычала! Я думала, что умру от ужаса. Едва не вывалилась из седла.

– Расслабьтесь, вы уже давно умерли, – утешил её Назимов. И тут же озвучил пришедшую в голову мысль, – Скажите, а призраки способны испытывать боль?

– Нет, увы, – печально улыбнулась Аглая.

– Тогда вам вообще нечего бояться. Ну, упали бы под колеса. Ну, проехал бы по вам автобус – даже кружева бы не помялись.

– Как вы живёте в этом ужасном мире, monsieur? Я один раз приоткрыла глаза и сразу же снова их зажмурила. C'est un cauchemar⁴⁷! Столько людей, столько самодвижущихся карет! Все мчатся куда-то. Шум, рёв, дым. Огни среди бела дня горят. Голова кругом!

– Походу, не надо было вам никуда ездить, – подытожил Матвей.

– Нет-нет, сударь, я ни о чём не жалею.

– Окэ. Тогда хватит ужасаться, пошли в музей смотреть на портрет вашего дедушки. Кстати, вы можете слышать то, что я думаю?

– Non, pourquoi⁴⁸? Я же не Господь Бог, чтобы читать в душах людей.

– Непруха! Тогда уговор: в залах не разговаривать. Я не смогу вам отвечать. Иначе меня примут за шизанутого и выведут вон.

– «Ши-за-ну-того», – осторожно, по слогам, выговорила незнакомое слово графиня. – Это ведь сумасшедший, верно?

– Вы быстро учитесь, мадемуазель. Вперёд, – и Матвей незаметно подтолкнул Аглаю к высоким дверям дворца.

Пока проходили через рамку металлоискателя, пока сдавали в камеру хранения Матюхин шлем (а заодно и призрачную дамскую шляпку), графиня потрясённо-растопыренными глазами оглядывала интерьеры и посетителей музея. А от блондинки-барби пост-бальзаковского возраста с надутыми силиконом рыбьими губами просто глаз не могла оторвать – искоса, чтобы было не так заметно, рассматривала её короткое обтягивающее платье и босоножки на десятисантиметровых каблуках.

– Какая публика… странная. – Аглая осторожно указала глазами на барби. – Это femme disponible⁴⁹?

По возмущённому выражению лица Матюха понял, что мадемуазель имела в виду. Но графиня не упустила случая высказаться более определённо и, до кучи, уколоть Матвея:

– Похожа на prostituée⁵⁰, которую вы, сударь, давеча приводили в дом. В моё время таких… дам в приличное общество не пускали.

– Она приличная, просто у нас сейчас мода такая. Посмотрите, как все остальные одеты. Ваш наряд – исключение. Но я же просил вас не разговаривать!

– Pardon, monsieur, – Аглая смутилась и приложила пальчики к губам. – Виновата, больше не буду.

Назимов рванул вперед и уже взбежал на третью ступень парадной лестницы, когда его остановил строгий повелительный голос:

– Соблаговолите предложить даме руку!

Матвей обернулся: Аглая требовательно смотрела на него с нижней ступеньки. А мимо поодиночке, парами и группами проходили любители изящных искусств. Аццки неудобное место для выяснения отношений с привидением! Матюха свернул рот на сторону, прикрылся ладонью и раздражённо зашипел:

– Вы обещали молчать, мадемуазель, а трещите, как сорока. Что вы предлагаете? Чтобы я гулял по залам, свернув руку кренделем? Один. Не забывайте, что вас никто не видит. А я не хочу выглядеть психом.

– Не понимаю, почему господин не может ходить с согнутым локтем, – упёрлась Аглая. – И извольте двигаться помедленней – я за вами не успеваю.

Матвей обречённо вздохнул, согнул руку в локте и ощутил лёгкое прохладное касание. Беззвучно матерясь, он чинно провел свою призрачную спутницу на второй этаж музея.

В залах с экспозицией Аглая, походу, простила Матюхе его дурные манеры и подобрела. Она с энтузиазмом разглядывала картины и всё время норовила зависнуть перед каким-нибудь шедевром. Назимову стоила больших трудов протащить её дальше. Выделенные на поиск портрета полчаса уже растянулись в час, а конца и края не предвиделось.

Наконец Матвей не выдержал: в пустом зале, где, кроме них, слонялась всего одна любительница живописи, он раздражённо прошептал Аглае:

– Где ваш дед?

Её сиятельство захлопала кукольными ресницами, как внезапно разбуженная:

– В этих залах более поздняя живопись. Господа Верещагин, Репин… Может быть, стоило бы начать с первого этажа?

– Оп-пачки! Приехали! Тогда почему мы попёрлись на второй?

– Comment je le saurais⁵¹? – пожала оголёнными плечами Аглая. – Это вы, сударь, так решили. Вы же сразу стали подниматься по лестнице. Я просто следовала за вами.

– А пуркуа же вы меня не остановили, мадемуазель?

– Ах, не всё ли равно в каком порядке осматривать экспозицию? Я получила огромное удовольствие.

Аццкий абзац! Считай, уже полдня потеряно! Надо срочно ускориться. Матвей решительным шагом направился к дежурной бабке-смотрительнице.

– Я читал, что в коллекции музея есть портрет графа Тормазова…

– Да, – довольно расплылась в улыбке скучавшая без общения бабулька. – Прекрасный портрет работы Боровиковского. Боровиковский у нас на первом этаже в зале номер двенадцать. Это как спуститесь вниз по лестнице, сразу направо.

Не дожидаясь своей призрачной спутницы, Матюха рванул на первый этаж.

В двенадцатом зале он наконец увидел то, что искал. На третьем от двери портрете на фоне тревожной драпировки цвета запёкшейся крови был изображен уже знакомый Матвею персонаж. Художник тщательно выписал и столик в виде античной колонны, и пудреную седину пышного парика, и блестящий стеклярус на чёрном камзоле, и белый атласный шейный платок. И рубиновый перстень на пальце прижатой к груди правой руки – память о трагической любви. Граф Тормазов смотрел на зрителя так, словно хотел внушить, что молодости, красоты, здоровья, богатства, знатности рода – всего этого недостаточно для счастья. И он отдал бы всё, чтобы его возлюбленная Луиза осталась жива.

Назимов вглядывался в портрет и без труда различал черты фамильного сходства: надменную складку губ, ровные дуги бровей, графитовый оттенок широко-расставленных серых глаз. И, конечно, несгибаемую аристократическую осанку.

– Обожаю этот портрет! – раздался сзади голос её подоспевшего сиятельства. – Дедушка здесь как живой. Он был очень красив, не правда ли?

Неслышно подплывшая графиня встала рядом, окутав Матюху фиалковым ароматом. Он повернулся и смерил её женственную фигурку любующимся взглядом. Зачётная красотка! Назимов забыл о досаде и хорошо усвоенным тоном плейбоя прошептал в фантомное ушко:

– Вы похожи на него, мадемуазель Аглая.

– Merci, monsieur, мне многие это говорили. Портрет написан на следующий год после смерти Луизы де Жуайёз. А ещё через год Сергей Дмитриевич встретил grand-mère.

Аглая с такой любовью вглядывалась в черты родственника, что Назимову стало как-то неловко присутствовать. Он подошёл ближе к портрету, чтобы получше рассмотреть перстень. Мазок художника был рыхлым, и всё-таки Матвею удалось составить представление, как выглядел фамильный талисман. Ровно так, как описывала старуха Тормазова: крупный квадратный рубин и по два мелких бриллианта с каждой стороны. Сейчас эта ювелирная хрень стоила кучу денег. А у Назимова их стопроцентов не было. Каким образом он мог добыть рубин? Хищением в особо крупных размерах? Нет, «в Москву, в Москву», как сказали бы не в меру распиаренные три сестры.

Назимов покосился на поглощенную созерцанием Аглаю. Вдруг она обернулась на звук шагов, увидела кого-то, испуганно рванулась к Матвею и цепко схватила его запястье маленькой ручкой. Её призрачное сиятельство побледнела до почти полной прозрачности, зато графитовые глаза стали совершенно чёрными от расширенных зрачков. Падают ли привидения в обмороки? – подумалось Матюхе. – И что с ними тогда надо делать?

Оказалось, что Аглая шарахнулась так от парочки, которая забрела в зал. Обоим было чуть за двадцать, оба в унисекс одёжке – рваных джинсах и майках, что в когда-то в Советском Союзе назывались «алкоголичками». Только у чувака были выбриты виски, и на затылке торчала жёсткая кисточка тёмных волос. А светлые патлы его подружки клочьями торчали в разные стороны. Говорили они между собой по-английски и чему-то смеялись. Походу, интуристы отрабатывали обязательную программу посещений Питерских музеев.

Призрачное сиятельство дёрнула Назимова за руку.

– Что? – одними губами спросил он.

– Это Мишель! – так же одними губами вымолвила потрясённая Аглая, указав глазами на интуриста.

Оп-пачки! Опять какие-то паранормальности? Матюха сфокусировал внимание на парне с бритыми висками. Нет, воздух при его появлении не сгустился, и кончики пальцев не закололо – чувак был обычным, живым. Графине просто почудилось сходство. И всё же Матвей исподтишка принялся разглядывать дубль Мишеля. Тот был смазлив – такие обычно нравятся женщинам. Лицо смуглое, глаза чёрные дерзкие, горячие. Губы румяные. А под носом – мазня жидких тёмных усишек. Кого-то он напоминал… Какую-то давно знакомую картинку… И вдруг сложилось – это же крестовый валет из карточной колоды! Игрок Мишель сам был копией игральной карты. Абзац!

Между тем Аглая вся натянулась, расправила плечи, надменно вздёрнула подбородок и с аристократическим достоинством кивнула «Мишелю» головой. Но чувак даже не заметил всех этих церемоний: он равнодушно скользнул взглядом по Назимову и пустому месту рядом с ним.

Парочка интуристов прогулялась по залу, поцеловалась перед образом романтической красавицы и двинулась дальше. А оскорблённая Аглая со слезой, повисшей на ресницах, так и осталась стоять у портрета предка. Матюхе вдруг стало жаль её.

– Ваше сиятельство, – позвал он, пользуясь тем, что в зале никого не было.

– Боже мой, как ужасно Мишель выглядит! – забормотала графиня. – Он окончательно обнищал, ходит в рваных панталонах, без сюртука и даже без рубашки! Но как он мог в таком виде появиться в публичном месте? И почему сделал вид, что мы не знакомы!

– Мадемуазель Аглая, не переживайте так! Этот чувак… в смысле, господин… Он не может быть вашим Мишелем. Прикиньте, это мой современник. А одежда… У нас так ходят, у нас это носят. Вы же сами видели! Времена изменились. И он вовсе не хотел оскорбить вас. Он вас не видел, как большинство живых людей. Ну же, выше нос, ваше сиятельство! На вас смотрит предок!

Графиня достала из бисерного ридикюля неизменный кружевной платочек, промакнула влажные глаза. Матюха церемонно согнул локоть. Мадемуазель Аглая вздохнула, как дети после выплаканной обиды, и приняла предложенную руку.

Глава 9

– Доброй ночи, ваше сиятельство. Как ваше драгоценное самочувствие?

– Доброй ночи, милостивый государь. Вашими молитвами и обещаниями.

После визита в Русский музей в квартире на Мойке установился мир и порядок. Матюха больше не провоцировал графиню: не приглашал в дом ни покладистых козочек, ни ведьм. И её призрачное сиятельство, в свою очередь, отказалась от мелких бытовых пакостей.

Иногда Матвей встречал графиню в музыкальном салоне, в столовой, коридоре или библиотеке. Тогда они, как соседи по коммуналке, перебрасывались парой вежливых фраз и расходились. Назимов интуитивно опасался длинных разговоров: ляпнет что-нибудь не то, и прощай мирное сосуществование. Ему оставалось продержаться всего-ничего: до отъезда в Москву.

***

А в воскресенье вечером в дверях заскрежетал ключ, и на пороге появились отдохнувшие, довольные жизнью и друг другом Денисовы. Татка, похорошевшая, помолодевшая, сразу же набросилась на Матюху с объятиями и поцелуями, затискала, как маленького, измазала губной помадой. Денисов, как обычно, стоял в стороне и прохладно наблюдал за бурным оргазмом родственных чувств. Назимов мягко отстранился:

– Ну, Тат, ну, хватит телячьих нежностей, – он оглядел тётушку и заметил новый стильный цикламеновый жакет и пёстрый шарфик. – Походу, уезжала ты в другом? Или я ошибаюсь?

– Какой ты глазастый, Матюша! Это Валера настоял, чтобы привезла себе несколько тряпочек из Парижа. Сказал, иначе никто из знакомых не поймёт. – Татка приласкала мужа благодарным взглядом. – Мы и тебе подарок купили. Но он в чемодане. Потерпишь?

– Не загоняйся, потерплю.

В ноги хозяйке бросился лысый кошак: он тёрся о щиколотки и выписывал подхалимские восьмерки. Тётушка подхватила его на руки, прижала к груди:

– Омон, красавчик мой! Соскучился, родной?

– Ну, теперь это надолго, – понимающе ухмыльнулся Денисов и понёс чемоданы в гардеробную. Но на пороге обернулся и бросил Матюхе, – приходи в столовую, родственник, мы санкционные деликатесы привезли. Ты фуагра любишь?

***

Через полчаса Татка уже суетилась у кухонного стола, на котором соблазнительно благоухали нарезанные и разложенные по тарелочкам сыры, колбасы, паштеты и прочие запрещённые прелести Франции.

– Кому кофе? – спросила тётушка. Назимов виновато съёжился:

– Татуль, у меня кофемашина ёкнулась, – не глядя на Денисова, признался Матвей. – Простишь?

Он так и не удосужился вызвать мастера и до конца недели варил кофе в кастрюльке. Татка любовно взъерошила жёсткие Матюхины волосы:

– Ну, что с тобой делать? Где поставить запятую в «казнить – нельзя – помиловать»?

– После «нельзя», конечно, – это была их давнишняя, времен школьного детства, игра. Татка не любила наказывать и всегда давала Матюхе шанс отмазаться.

– Придётся помиловать.

Денисов тем временем подошёл к кофейному агрегату, проверил заправку и нажал кнопку старта. Оп-пачки! Машина заурчала, и в воздухе поплыл густой аромат свежемолотого кофе. Походу, с приездом хозяев паранормальные приключения в квартире закончились.

После импровизированного застолья, которое сопровождалось Таткиными эмоциональными рассказами о Париже, Денисов удалился в кабинет. Заявил, что хочет узнать, не случилось ли чего-то ужасного в оставленной без хозяйского глаза компании. А Матвею пришлось выслушать новую порцию тётушкиных восторгов по поводу Лувра, лягушачьих лапок на Елисейских полях, Сен-Шапель, эскарго, Эйфелевой башни, французских вин, а также сожалений о несвоевременно сгоревшем Нотр-Дам. Наконец энтузиазм Татки выдохся.

– Ну, а ты как здесь жил? – спросила она.

– Зачётно, – машинально ответил Матюха и испытующе поглядел на тётку. Аццкий абзац! Как же хотелось признаться, рассказать, что происходило с ним в этой квартире. Но оценит ли она? Или сочтёт его шизанутым? Сидя на кухне рядом с Таткой, Матвей и сам засомневался в реальности своего общения с графским призраком.

– Татуль, у меня к тебе один вопрос. Только ты не удивляйся, окэ?

– Ты что, Матюша, жениться собрался?

– Хорош меня троллить! – возмутился, было, Матвей, но заметил, как дрогнули в насмешливой улыбке тётушкины губы. – Я серьёзно!

– Ладно, серьёзно, так серьёзно. Что ты хотел спросить?

– Хм… Ты не видела… Ты не замечала в этой квартире ничего такого… паранормального?

И Назимов пристально уставился на тётку, изучая её реакцию.

– Паранормального, говоришь? – Татка на секунду задумалась. – Было. Вот таджики-строители, когда штробили стену, пробили проводку и устроили короткое замыкание. Во всём доме свет вырубило. Это достаточно паранормально?

– Нет, кроме шуток…

– Что ты называешь паранормальным? Полтергейсты? Привидения? Нет, ничего такого не наблюдалось. А почему тебя это волнует, Матюш? Что-то раньше я не замечала у тебя интереса к потустороннему.

– Раньше я и не верил. А теперь… – и Матвей, решившись, бухнул признание. – Короче, прикинь, я видел призрак.

– Какой призрак? – встревожилась Татка.

– Призрак графини Тормазовой, бывшей владелицы этого особняка.

Татка с нежной жалостью посмотрела на Матюху, как на психически-увечного:

– А алкоголем ты, Матюш, случаем, не злоупотреблял?

– Почему ты мне не веришь? – обиделся Назимов. – Вот Омка её тоже видел.

– Кто?

– Твой кошак, Омон Ра. Этот уродец вообще в неё влюбился – ходит за ней хвостом. А он не пьёт.

– Погоди-погоди… Ты хочешь сказать, что в этой квартире живет призрак бывшей владелицы? И ты его видел? Собственными глазами?

– Стопроцентов. Она здесь ходит, играет на пианино, пристаёт с разговорами, требует хрен знает чего. Кстати, кофемашину тоже она испортила.

Татка посерьёзнела, напряглась. Походу, она реально испугалась и теперь глядела на Матюху с сомнением: то ли поверить ему, то ли вызывать неотложную психиатричку. В итоге не нашла ничего лучше, как обратиться к авторитету мужа (семь лет брака отучили её принимать самостоятельные решения):

– Надо Валере сказать.

– Не надо никакого Валеры! Хочешь, я тебя с ней познакомлю? – Матвей видел тёткин страх и колебания, но всё равно упрямо тянул её за собой. – Пошли.

– Куда?

– Недалеко. В ваш музыкальный салон.

Притащив слабо упиравшуюся Татку в зал, Назимов встал в центре и тихо (чтобы Денисов не услышал!), но внятно произнёс:

– Ваше сиятельство. – Ноль реакции. – Графиня. – И снова полный игнор. – Аглая Дмитриевна, не будете ли вы любезны почтить нас своим появлением (как зачётно загнул – самому понравилось!). Я хочу представить вам свою тётушку Наталью Сергеевну, нынешнюю хозяйку квартиры.

Через ряд зеркал вдоль стены просквозило светлое пятно – будто отражение пролетевшей птицы. В кончиках пальцев появилось знакомое покалывание. Матвей затаил дыхание: сейчас явится. Но прошла одна длинная минута, за ней – другая. И ничего.

Татка посмотрела с немым вопросом: сколько ещё ждать? И Матюха вдруг понял: облом. Её капризное сиятельство графиня была здесь, в зале, но материализоваться не желала.

– Нет, не хочет, – разочарованно признал он.

Зато Тата вздохнула с явным облегчением:

– Матюш, ты меня разыграл, да?

Гуманней было солгать – принять тётушкину спасительную версию. А иначе она, бедная, так и будет переживать, мучиться сомнениями в Матюхиной адекватности.

– Конечно разыграл. А ты поверила? – ногой он незаметно отодвинул прилипшего к зеркалу кошака. – Но, согласись, нехило было бы иметь домашнее привидение. В такой-то квартире с «историческим» интерьером! – и он проказливо подмигнул.

Татка окончательно расслабилась и маленьким крепким кулачком чувствительно стукнула по Матюхиной груди – сбросила стресс.

– Какой же ты всё-таки раздолбай! Разве можно так пугать?

– Ну, извини. Я думал, тебе будет весело.

***

Ночью, когда квартира затихла, когда утомлённые долгим «днём приезда» Денисовы уснули в супружеской спальне, а Назимов сонно прокручивал в мозгу планы на насыщенное завтра, явилась её призрачное сиятельство графиня Тормазова. Она сгустилась из воздушного желе на обсиженном стуле рядом с Матюхиной кроватью.

– О, ваше сверкательство, доброй ночи, – Матвей сел в постели, опершись спиной на подушку. – Вы слышали, как я вас звал?

– Naturellement⁵², я же не глухая. Слышала, сударь.

– Так почему же вы не появились?

– Не сочла возможным, чтобы вы демонстрировали меня, как дрессированную болонку.

– Не собирался я никого демонстрировать. Я хотел представить вам свою любимую тётушку. Я здесь гость, а она – хозяйка, вам жить в одной квартире. Почему бы не познакомиться? Татка может испугаться, когда столкнётся с вами в первый раз.

– Не испугается, – платочком отмахнулась старуха. – Ваша тётушка меня не видит. Так же, как и её милый муж.

– А я почему вижу? – в очередной раз вскипел от несправедливости «избранничества» Назимов. – Что во мне не так?

Графиня поморщилась, словно её достала Матюхина непонятливость.

– Сударь, давайте не будем снова возвращаться к уже закрытой теме. Всему есть свои причины. Я являюсь вам, потому что именно вы способны помочь мне.

– С чего вы взяли, что я способен? – набычился Назимов. – Ничего я не способен!

– Полноте ребячиться, Матвей-не надо по отчеству. Вы же зрелый мужчина, а ведете себя как enfant terrible. Вам что, гувернёр надобен – «слегка за шалости бранить и в Летний сад гулять водить»?

– Никто мне не надобен. Но вы требуете от меня невозможного.

– Impossible… Не помню дословно, но герцог де Ларошфуко писал, что мы нередко убеждаем себя в невозможности достичь цели. Но делаем это не от бессилия, а от безволия – оправдываем постыдную слабость духа. Это, как вы изволили выражаться, «отмазка». Я правильно употребила слово?

Кивком головы Матюха подтвердил, что правильно. Графиня удовлетворённо улыбнулась и продолжила мотивационную проповедь:

– Начните действовать, сударь, приложите усилия. Бог управит. Бог помогает тем, кто берётся за благое дело.

Её упёртое сиятельство откровенно прессовала его, но снова затевать инфантильное нытьё «не хочу, не буду» Матвею было стыдно. Лучше уж смолчать, но сделать по-своему.

– Милостивый государь, – торжественно произнесла старуха, – дайте мне честное слово дворянина, что исполните моё поручение.

Слово дворянина? Походу, графиня его с кем-то перепутала.

– Я не дворянин.

– Вот как? C'est intéressant⁵³. В вас чувствуется благородная кровь, даже несмотря на… mauvais parents⁵⁴ .

– Нет во мне никакой благородной крови, – снова отрёкся Назимов. Его осенила счастливая идея. – Ваше сиятельство, если я не дворянин, может, вы на меня забьёте?

– Милостивый государь, – гневно сверкнула глазами старуха. – Как вам такое могло прийти в голову? У нас даже к дворовым людям никогда не применяли телесных наказаний!

– Причём тут телесные наказания? – протупил Матвей, но тут же сообразил, в чём дело. – А… Я хотел сказать: отпустите меня. Вы и без меня найдёте себе правильного дворянина с благородной кровью. Чтобы он благородно добывал фамильный перстень для ваших потомков.

– А как ваша фамилия, Матвей-не надо по отчеству?

– Назимов, – машинально ответил он.

– Ну вот, я же говорила! Назимовы – это дворянский род. Мой двоюродный дедушка был женат на Ольге Николаевне Назимовой. Смею предположить, что она была вашей дальней родственницей.

Оп-пачки! Матвей недоверчиво прищурился. Не разводила ли его графиня? Назимовы – дворянский род, и он, Матюха, тоже дворянин? Абсурд! И на хрена ему сдалось это никчёмное дворянство? Ни прибыли, ни удовольствия – одно беспокойство.

– Обещайте же, сударь! – настаивала графиня.

Матвей тоскливо вздохнул и против воли выцедил сквозь зубы:

– Аццкий абзац! Окэ, обещаю.

– Ну вот, давно бы так, – удовлетворённо произнесла её сиятельство. – А это вам, чтобы не забыли о своем обещании.

Старуха выполнила уже знакомый трюк: расслоилась, переформатировалась и обернулась юной красоткой, которая окинула Матюху страстным воспламеняющим взглядом и – оп-пачки! – скользнула к нему на кровать. Он, было, потянулся к Аглае, но, как в дурном сне, не смог дотянуться. Руки налились неподъёмной свинцовой тяжестью – Матвей не мог пошевелить даже пальцем. Зато всей воспалённой кожей он ощущал, как бегали по телу тонкие прохладные пальчики, вызывавшие дрожь и озноб.

– Матю-ю-юша… – прошептала Аглая, сложив губы в имя-поцелуй.

Назимов в предвкушении потянулся к ней жаждущими губами, но красавица ладонью быстро запечатала ему рот и припала поцелуем к груди – чуть выше левого соска. Он дёрнулся от боли холодного ожога. Так в детстве на морозе он прилип языком к лезвию отцовского ножа (из любопытства лизнул) и одним болезненным рывком содрал всю кожу до крови.

Аглая отстранилась. Матюха скосил глаза: на груди отпечаталось коричневое пятно в форме женских губ. И почему-то сразу же понял: пятно не сойдёт. Ни через неделю, ни через месяц – никогда. Графиня пометила его своим клеймом.

И, словно от шампанского, закружилась голова, а в памяти зазвучали рассыпающиеся аккорды вальса: раз-два-три. Красавица Аглая положила руки ему на плечи: раз-два-три. Она мягко толкнула его назад, и Матвей тряпичной куклой опрокинулся на подушку. Через секунду он уже спал.

***

В понедельник Денисов с утра пораньше свалил на работу – разруливать случившийся за время его отсутствия завал. Он сухо попрощался с Матвеем, пожал руку и дежурно пригласил приезжать почаще: Наташа будет рада. О себе он умолчал.

А Татка напоследок накормила Матюху так, что крайний кусок остался торчать в пищеводе. Да ещё собрала объёмистый пакет «в дорогу». На неделю жратвы хватит!

Матвей покидал в сумку вещи, оделся для долгой многочасовой езды, взял шлем.

– Ну что, посидим на дорожку? – предложила тётушка. – Ты обязательно позвони, когда доберёшься.

Вместе с Матюхой она спустилась во двор, где был припаркован мотоцикл. Татка выглядела печальной – она не любила расставаний. Матвей обнял её и, склонив голову, чмокнул в тёплый по-родному пахнувший затылок.

Затем приладил на багажник сумку и дары Таткиной неумеренной щедрости. И, уже надевая шлем, вдруг спросил:

– Тат, а ты знала, что Назимовы – это дворянская фамилия?

– Правда? – тётушка с сомнением прищурилась. – Какая честь!

– Честь? Ты реально считаешь, что в современном мире дворянство имеет какую-то ценность?

– Не знаю. Я должна об этом подумать. Но искренне надеюсь, что хотя бы дворянское происхождение помешает тебе набить татуировку на заднице. В этих татухах есть что-то примитивное. Или уголовное. Пообещай, что не будешь.

Матюха только вчера узнал о своих благородных корнях, но это уже накладывало на него тонну ограничений. Графиня требовала кое-что сделать, тётка – не делать. Проклятое дворянство давало только кучу поводов манипулировать им.

– Татуль, не загоняйся. Я просто так сболтнул, чтобы слегка позлить твоего Валерия-прекрасного.

– Матюш, скажи, почему он тебе не нравится? – вцепилась тётка в больную тему.

Назимов на секунду задумался, формулируя необидный и умеренно-правдивый ответ.

– Походу, ревность. Он любит тебя так, как должен был бы любить я. А у меня не получается.

– Ерунда. Так ты не должен. Валера любит меня как мужчина, а ты – как мальчик. Каким бы взрослым и большим ты не стал, ты все равно будешь любить меня как мальчик тётушку. Ты, Матюша, ещё не встретил женщину для взрослой любви. Но я надеюсь, что встретишь. Очень скоро встретишь!

И Татка посмотрела на Матвея взглядом мудрой пророчицы.

Глава 10

После питерского паранормального тепла и солнца старушка Москва встретила Назимова пасмурной хмарью – будто две столицы разменялись погодами. Солнце спряталось где-то у Вышнего Волочка, в Твери тучи сгустились в волокнистую вату, а у Клина – смачно пропитались сопливой сыростью. Спасибо, хоть не закапало!

Смена погоды подвела жирную итоговую черту под впечатлениями питерских каникул. Теперь надо было настраиваться на будничную московскую рутину.

Матюху сразу же закружило в центрифуге привычных дел, которых за время его отсутствия накопилось на целую тонну. Нарисовался новый клиент – вернее, старый, но с очередным запросом. Татка просила заехать к отцу, чтобы передать парижские сувениры для всего семейства. До кучи нехило было бы зазвать к себе какую-нибудь покладистую козочку – раз уж целую неделю Матвей был лишен законных мужских удовольствий. Да мало ли ещё что?

Изредка он вспоминал о графине Тормазовой и о данном ей обещании. Но с расстояния в семьсот километров общение с давно умершей старухой стало казаться полным бредом. Матюха вновь и вновь убеждал себя: привидение было глюком, но настолько реальным, что невозможно было не обмануться. В квартире после ремонта аццки пахло мастикой и красками – вот он и отравился. Почему он раньше не додумался? Ведь это так очевидно: Татка с Денисовым уже адаптировались, а он, на новенького, надышался и – оп-пачки – здравствуйте, глюки! Банальная интоксикация! Было немного обидно, что у Матвея такой слабый организм, который глючит от бытовой лакокраски. Но с этим было легче смириться, чем продолжать верить в общение с призраком.

Новый взгляд на питерские приключения освободил Матюху от обязательств: никакой графини в реале не существовало – следовательно, не было и обещания. А байки про рубиновый перстень, Луизу де Жуайёз, про несчастливую помолвку Аглаи и предательство Жихарева, про несчастья рода Тормазовых – это всего лишь побочное творчество отравленного химией мозга. Нехило, кстати, получилось – приключенческие романы впору писать! Теперь же Назимов выздоровел и снова стал нормальным. Так что можно жить – не тужить, как и раньше.

Стопроцентов поверить в интоксикацию мешало коричневое пятно в форме женских губ повыше левого соска. Но Матвей и на этот счёт заготовил подходящую отмазку: могут же проступать на коже разные там высыпания, новообразования… Вот пятно и новообразовалось. Но всё-таки изредка посещали сомнения в безупречности материалистической логики…

***

Однажды вскоре после возвращения из Питера Назимов поехал на встречу с заказчиком. Нужно было повидаться, чтобы обсудить цели и границы нового маркетингового исследования. На обратном пути байк завис на долгом светофоре, и Матвей успел заметить у края тротуара зачётную рыжеватую козочку в обтягивающих светлых джинсиках, в красной маечке и с сотовым в руках. Девчонка сосредоточенно вглядывалась в номера машин – особенно жёлтого цвета. Походу, ждала такси.

Матюха с шиком притормозил у бордюра. Девчонка испуганно взвизгнула и отскочила от края. Он снял шлем, картинно тряхнул волосами, сверкнул белозубой улыбкой плейбоя:

– Такси вызывали? Я приехал. Прикинь, на дорогах аццкие пробки… Вот нас, таксистов, и пересадили на байки.

Девчонка с наивным личиком, густо засыпанным пшёнкой веснушек, недоверчиво поджала губы:

– Я тебе не верю.

– И правильно делаешь. Но я готов с ветерком и абсолютно бесплатно доставить тебя, куда скажешь. Садись.

– Ага, так я и села! Может, ты маньяк.

В выговоре козочки откровенно проступал Ростов или Воронеж. Но тем проще было её приручить. Назимов открыл, было, рот, чтобы ответить, как вдруг сердце пронзила короткая резкая боль – словно кто-то проткнул левую сторону груди гигантской иглой. Такого с Матюхой ещё ни разу не случалось! Аццкий абзац, как же больно! Он осторожно втянул воздух: глубокий вдох отозвался новым спазмом. Матвей прижал ладонь к груди и страдальчески поморщился.

Девчонка заметила, что с ним что-то не так, нахмурила рыжеватые бровки:

– Тебе плохо?

– Ничего, сейчас пройдёт, – Назимов помассировал область сердца пальцами. Надо бы к врачу записаться. А ещё лучше – пройти полную диспансеризацию. Чтобы не оказаться раньше времени в деревянном ящике.

Сзади к бордюру подрулила жёлтая машина «Яндекс-такси». Конопушка сверила номер с тем, что прислал оператор.

– Я поеду? – неуверенно спросила она у Матюхи.

– Конечно. Спасибо за заботу. И поверь, что не все в Москве – маньяки.

Девчонка села в такси и укатила. Облом! Матюха стопроцентов терял форму. А тут ещё эта аццкая сердечная боль! Внезапно подумалось, что болело именно там, куда поцеловала его Аглая. Боль локализовалась в границах следа её губ. Матвею стало страшно – настолько страшно, что тело покрылось холодной липкой испариной. Походу, общение с призраком всё-таки было реальным. И предательским поцелуем графиня взяла его на короткий поводок? Чтобы в нужное время напоминать о себе уколами в сердце.

Могла ли её жестокое сиятельство убить? Остановить сердце в наказание, что он не сдержал слова? Назимов закрыл глаза и представил себе графиню: её обманчивую старческую слабость, ложную безобидность (кружевца, платочки, бантики!), на которую так легко повестись. Бабка могла быть идеальным потусторонним киллером. Один поцелуй и – оп-пачки! – нет человека. И никакая судебно-медицинская экспертиза не подкопается – ноль улик. Может, её специально прислали в этот мир для убийства живых? Тех «избранных» попадал, что оказались в неправильное время в неправильном месте.

Матюха открыл глаза и потряс головой, прогоняя пугающие мысли. Нет, конспирологические теории – это шиза! Так хрен до чего можно додуматься.

Боль отпустила – теперь она тихо аккомпанировала ударам сердца. Раз-два-три. Раз-два-три. И острый испуг тоже прошёл. Но осадочек остался: Матвей вспомнил о своей смертности. Первый приступ паники случился в детстве, когда он увидел раскрашенное лицо матери на атласной подушке гроба. Примерно полгода этот кошмар повторялся каждую ночь: Матюха просыпался – мокрым от пота с неистово колотящимся сердцем. Он бежал к отцу, чтобы прильнуть к живому сильному телу и под его защитой спрятаться от смерти. Татке тогда пришлось отвести его к психиатру. Терапия и таблетки сделали своё дело – приступы прошли. Но страх не забылся – он спрятался в подсознание и иногда, изредка, зловеще выглядывал оттуда. Как сейчас, когда смерть дёрнула за веревочку и напомнила, насколько хрупким было Матюхино земное существование.

Лёгкое беззаботное настроение испортилось. Хотелось только одного – побыстрее оказаться дома. И там, в своём безопасном логове, обдумать произошедшее и найти ответ на вопрос: что это было? Симптом реальной сердечной болезни? Или потусторонний привет от её обманутого сиятельства?

***

Чтобы легче думалось, Матвей включил музыку, достал из холодильника банку пива. Он устроился в любимом кресле-качалке у давно не мытого окна с видом на человеческий муравейник Текстильщиков. «Скорпы» пели о ветре перемен и новых надеждах. Матюха увлёкся этой группой на нейтральной полосе между детством и юностью – Татка подсунула записи. За двадцать лет любовь не потускнела, в отличие от постера, который он так и не снял со стены.

Назимов отхлебнул из запотевшей жестянки. Итак, у него заболело сердце. Неприятно, но в жизни такое случалось сплошь и рядом. Вон, врачи наперебой твердили, что кардиологические заболевания в последнее время сильно помолодели. А ему уже тридцать три.

Нехило было бы узнать, что обычно пьют от больного сердца. В аптечке у Матюхи ничего сердечного не водилось. Там валялись таблетки от головы, эластичные бинты, пузырёк с йодом (ещё Татка покупала!), пластыри и несколько тюбиков разогревающих гелей на случай растяжения мышц – набор здорового человека. Бывшего здорового…

Матвей покачался в кресле, сделал ещё один глоток. С другой стороны, здоровое сердце заболело после поцелуя красавицы Аглаи. И болело оно ровно под следом от её губ. Матвей стянул футболку, чтобы еще раз посмотреть на пятно. Оп-пачки! Оно припухло и стало чувствительным.

Испуганный Назимов схватил ноутбук и погрузился в изучение сердечных заболеваний. Болячек набралась целая тонна: и недостаточность, и ишемия, и аритмия. Он скипанул классификацию и сосредоточился на симптомах. «Боль в груди» – стопроцентов было. «Утомляемость, отдышка» – этого не было. Пока. «Опухшие нижние конечности». Матюха вытянул ноги, покрутил ступнями. Нет, с конечностями всё окэ. А вот болезненно опухшая область сердца в симптоматике не встречалась.

Походу, приступ был происками её мстительного сиятельства. Из Питерского далека графиня предупреждала: дал слово – держи, обещал – исполняй! А иначе… аццкий абзац! Мало не покажется!

Но Назимов не собирался исполнять, когда давал слово. Как-то не въехало ему в мозг, что призрачная бабка найдёт способ управлять им на расстоянии. Он-то ей портрет деда показал, в Русский музей свозил… И ноль благодарности.

Неужели ему придётся искать проклятый Тормазовский перстень? Или хотя бы имитировать активность. А как искать, если рубин был украден в позапрошлом веке? Матюха не имел ни малейшего представления, что делать.

Он отложил ноутбук и с раздражением выдохнул в пустоту квартиры:

– Вы, ваше сиятельство, вместо того чтобы кошмарить меня, лучше помогли бы. Намекнули хотя бы, с чего начать.

И будто в ответ на журнальном столике заверещал мобильник. Звонил Генка Данчик или Дан – друг бурной институтской юности и брат по мото-страсти. Правда, на байкерских тусовках оба они имели статус сочувствующих – то есть были несколькими рангами ниже крутых бородатых мотокентавров, которым даже в сортир ходить пешком было в лом.

В бесколёсное время Дан горбатился на крутую иностранную фирму по сбору Больших Данных – ездил в зарубежные командировки, получал нехилые деньги. Зато вынужден был подчиняться суровым корпоративным стандартам, которые отличались какой-то особой изобретательной тупостью. Назимов никогда ему не завидовал. Но деньги иногда занимал.

– Куда пропал, Зима? – для разгона поинтересовался Генка. – Новая козочка?

– Нет, ездил развеяться в Питер.

– Ну, и как там Северная столица? Стоит?

– А что ей сделается?

– Пока ты развеивался, я такую крутейшую музыку на свой агрегат установил, – похвастался Дан. – Заехал на сервис очередное ТО пройти, а у них там акция. Зацени, скидка двадцать процентов и на систему, и на работу, – и Генка принялся описывать в смачных деталях, как он теперь рассекает по городу под грохот тяжёлого рока. А, когда выдохся, спросил:

– А у тебя что свеженького?

Матюхины свежести не предназначались для чужих ушей: не рассказывать же, в самом деле, как ему явилось привидение, которое теперь держало его за яй… за сердце? Дан стопроцентов посчитал бы его неадекватом.

– Прикинь, у меня, оказывается, дворянские корни, – выбрал нейтральную тему Назимов.

Генка отнесся к этому сообщению до обидного равнодушно:

– Ну и что? Тебя это сильно возбуждает?

– Скорее напрягает. Теперь я всем должен.

– Не понял. Ты что, Зима, купил себе дворянство?

– Ни хрена я не покупал – даром узнал. И теперь я должен найти одного человека. Даже не одного, а нескольких.

– Ты что-то темнишь, брат, – проинтуичил Генка. – Кого собираешься искать – богатых дворянских родственников? Рассчитываешь наследство получить?

– Мёртвые души, аццкий абзац! Ты не знаешь, есть ли такие сервисы, которые по фамилии ищут потомков?

От такого поворота Данчик развеселился и хохотнул в трубку:

– Потомков? На фига их искать? Их приносят в подоле дуры, которых ты трахал девять месяцев назад. Ты что, обрюхатил кого-то? А говорил, что всегда используешь презики.

– Да не моих потомков, дурень! Я пообещал одной… даме, – ляпнул Матюха и понял, что проговорился.

– Сколько же лет «даме», если у неё есть затерянные потомки? – Генка откровенно развлекался. – У тебя открылась нездоровая склонность к геронтофилии? Извращенец ты, Зима.

– Хорош ржать, Дан. Не её потомков, а потомков её рода, – быстро поправился Матвей. – Как думаешь, есть такие фирмы?

– Стопудово есть. Вот мы нашему боссу на юбилей заказали разработку генеалогического древа. Правда, в процессе выяснилось, что дворян Смирновых не бывает – холопье имя.

– Почему?

– А у кого ещё так ценили «смирность», что в фамилию возводили? Но чуваки из «гинекологической» конторы откопали выкупившегося на волю предка, который подался в купцы. Так что корни у нашего Палыча оказались вполне себе предпринимательскими. А само древо отрисовали так, что любо-дорого. Даже очень дорого: на солидной бумаге, печатей нашлёпали, в рамочку золотую вставили. Круть! Босс на стенку повесил и теперь всем партнёрам показывает.

– Скинь мне контакты конторы, которая всю эту семейную ботанику рисовала, окэ?

– Скину, но она недешёвая. А чего сам по интернету не пошаришься? Ты же у нас крутейший маркетолог.

– Время неохота тратить. А почём нынче генеалогическая древесина?

Данчик назвал цену, и Матюха даже присвистнул:

– Оп-пачки! Зачётный у этих чуваков бизнес – продавать клиентам трупы их собственных предков. Ты себе не хочешь заказать?

– Я?! – изумлённо переспросил Данчик. – Чтобы они вывели мою родословную от каких-нибудь татаро-монгол?

– Почему татаро-монгол? – снова не догнал Матюха.

– Они же на Руси дань собирали. Короче, я и без корней отлично проживу. Так даже легче по жизни кататься.

Матвей ещё немного поболтал с Генкой: узнал свежие новости московской байкерской тусовки, выслушал рассказ о матримониальных кознях очередной подружки. И, прощаясь, напомнил:

– Не забудь скинуть контакты своей «гинекологической» конторы.

– Ладно, сделаю.

– Сегодня? – нажал Матюха.

– Эк тебе приспичило! Дорого будет стоить, Зима.

***

Вскоре перезвон колокольчика в смартфоне оповестил, что пришло новое сообщение. Матвей открыл – это был обещанный номер. Фирма «Династия». Внезапно в памяти всплыли слова старухи Тормазовой: «Бог управит. Бог помогает тем, кто берется за благое дело». Походу, реально управил.

Назимов положил руку на грудь, где ровно и чётко билось сердце.

– Ну что, ваше сиятельство, теперь вы довольны? Я приступил к выполнению вашего поручения.

Глава 11

На следующее утро Матвей вспомнил озвученную Даном сумму за услуги «Династии», и его энтузиазм остыл. Тратить столько кровно-заработанных на прихоти призрачной старухи было в лом. Надо было попробовать пошарить в сетке самому за бесплатно – ведь в онлайн исследованиях Назимов съел не одну стаю собак.

Он открыл ноутбук, создал новую папку «Абзац» и набросал план из пяти пунктов. Первое – найти живых потомков Жихарева. Пункт два – выяснить, у кого из них находится перстень. Пункт три – найти живых Тормазовых. Четвертое (самое рискованное) – добыть перстень (как?). И последний, пятый пункт – отдать перстень кому-то из Тормазовых.

Матвей сидел и тупо смотрел на план. Всего пять пунктов, а работы – не разгребёшься! Как искать этих хреновых потомков? В позапрошлом веке чуваки размножались с плодовитостью кроликов – рожали по десять-пятнадцать детей. Смертность в отсутствии антибиотиков тоже была нехилой. Но половина-то стопроцентов выживала и тоже начинала множиться. Получалось, что каждого отпрыска надо было отследить, поймать и связать. В смысле, связать в единое генеалогическое древо. И даже не одно, а целых два – Жихаревское и Тормазовское. Сколько же их было всего – несколько сотен? Жизни не хватит разобраться!

Если б Матюха был умней, если б ещё в Питере понял, что ему волей-неволей придётся впрягаться в это безнадёжное дело! Мог бы тогда прицельно расспросить старуху. Наверняка, она знала, сколько детей было у Жихарева в браке с «мадемуазель Коковцевой» и как их звали. Или кто из Тормазовых дожил хотя бы до её смерти. А он всё упустил! Неизвестно даже когда бабка преставилась. Где-то между девятьсот четвертым, когда она посетила Русский музей, и революцией семнадцатого года. Графиня упоминала какого-то внучатого племянника, что отвёз её в Михайловский дворец. Как же этого чувака звали? Кажется, Жорж… Да, походу, Матюха упустил зачётный шанс.

Он приуныл. И всё-таки полез в интернет изучать технику проведения генеалогических исследований. И тут ему реально поплохело. Без докторской степени по истории хрен разберёшься! Одних источников надо было перелопатить целые тонны: церковные метрические книги, данные переписей населения, судебные и земельные записи, призывные списки, документы учебных заведений, адресные книги, военные архивы и даже полицейские протоколы. Особенно позабавили исповедные росписи и ревизские сказки. Сказки-отмазки!

Причём, половину доступного онлайн исторического хлама перевели в электронный формат простым сканированием оригиналов, а, значит, поиск по ключам был невозможен. Не хватало Матюхе тратить дни и часы собственной жизни на разбор колченогих почерков древних писарчуков! Да ещё со всякими «ятями» и «ижицами». Получалось, что озвученная Даном сумма за аццкий труд разгребания генеалогического дерьма была не такой уж огромной!

Да, призрачная старуха стопроцентов знала, что делала, когда взяла Назимова на болевой поводок. А что, если её садистское сиятельство уже извела несколько поколений Матюхиных предшественников? Только результат оказался нулевым. И вот бабка вынуждена снова и снова вербовать новобранцев, в чьи ряды тупо вляпался он сам.

Матвей встал из-за рабочего стола и нервно заметался по комнате. Он ощущал себя приговорённым – покруче виконта де Жуайёза в якобинской тюрьме. Что делать? Хуже всего было не делать ничего: сложить ручки и ждать, когда новый сердечный приступ оборвёт жизнь. Более перспективным представлялся другой вариант – начать поиски, пусть даже без всякой надежды на успех. Старая кошёлка будет знать, что он при деле, но не справляется с объективными препятствиями. «Извиняйте, ваше сиятельство, туповат-с, просчитались вы с выбором подходящего исполнителя!». Симулировать вялотекущую активность можно лет до семидесяти, а то и до восьмидесяти. А больше Назимову и не надо. Да, зачётная стратегия! Матюха повеселел и плюхнулся в любимое кресло, жалобно всхлипнувшее под его весом.

Для начала можно связаться с Данчиковой «Династией». Нет, не договор заключать (за такие-то немерянные бабки!), а просто проконсультироваться, разведать, что к чему. Матвей нашёл в смартфоне присланный Генкой номер и нажал значок соединения. Но после пары длинных гудков передумал и дал отбой. Лучше наведаться туда лично. Можно закорешиться с кем-нибудь из персонала конторы. Вот если б у них в штате были зачётные козочки! Тогда можно было бы рассчитывать на бесплатное обслуживание. По бартеру!

***

Назимов оседлал байк и махнул в Замоскворечье. Там, в переулке рядом с Ордынкой, находился офис фирмы, где разводили генеалогические сады. Или разводили простаков, мечтавших получить сертификат благородства породы – в рамочке и с печатями.

Крыльцо под козырьком подъезда заменял спуск – три ступеньки вниз, вглубь культурного слоя. Символично – клиент как бы спускался в собственное прошлое. Назимов сделал эти три шага и толкнул дверь с надписью «Династия». Под мелодичный перезвон колокольчика он вошёл в помещение.

В небольшой квадратной комнате, все стены были покрыты густыми генеалогическими зарослями – товар демонстрировался наглядно, со всеми ветвями и корнями. За столом у наполовину заземлённого окна сидел чернявый горбоносый чувак, погружённый в исследование смартфона. Он был весь такой вымытый-вылизанный, в золотых очочках, в пиджаке и с галстуком-бабочкой. Походу, его внешний вид должен был внушать клиентам представление о солидности бизнеса.

При звуке колокольчика чувак растянул лицо в дежурную улыбку. Матвей пригляделся – было что-то смутно знакомое в толстых, будто вывернутых губах, и в ямочке на подбородке. Оп-пачки! Да это же Илюха Рубинштейн! Пацанчик из соседнего подъезда, вместе с которым гоняли в дворе на великах и играли в ножички.

– Илья, ты?

С гладкого лица Рубинштейна сползла маска династического достоинства. Он близоруко прищурился, поправил золотые очочки и наконец расплылся в широчайшей улыбке:

– Матвей? Назимов! Вот это встреча! Сколько же мы не виделись?

– Лет двадцать. С тех пор, как ты переехал на новую квартиру.

Объятия и ритуальные похлопывания по спине убедили Назимова, что Илюха по-прежнему оставался своим парнем. Походу, с ним дело могло выгореть.

– Ты к нам какими судьбами? – поинтересовался Рубинштейн.

– Мне твою контору друг порекомендовал. Вы ведь проводите генеалогические исследования?

Взгляд Ильи грустно шмыгнул куда-то в угол. Затем Рубинштейн испустил мученический вздох.

– Ну, как тебе сказать… Не то, чтобы очень глубокие…

– Но ведь вы рисуете деревья, – широким жестом Матвей обвёл завешанные рамочками стены. – Вон у тебя на каждой картинке по пять-шесть уровней.

– Хочешь честно? – от спонтанного выброса честности у Ильи даже очки запотели. – Но это только между нами. Ты сам насколько хорошо свою родословную знаешь?

– Ну… ниже среднего.

– Что и требовалось доказать. Сколько поколений предков ты можешь назвать? Как звали твоего прадеда?

– Понятия не имею, – честно признался Назимов. Промелькнуло воспоминание о графине, которая, не задумавшись, объявила, что её двоюродный дедушка был женат на Назимовой. Двоюродный дедушка, аццкий абзац! А Матюха девичью фамилию родной бабушки хрен воспроизведёт!

– И большинство не имеют, – удовлетворённо подтвердил Рубинштейн. – Я у всех сначала спрашиваю, как звали прадеда. Если клиент не знает, значит, можно рисовать ему свободную фантазию.

– То есть вы рисуете полную хрень? – уточнил Матвей.

– Ну, не совсем полную. Смотри, как это делается. Скажем, мне нужно нарисовать тебе пра-пра-пра-дедушку. Сейчас прикинем. – Рубинштейн задумался и начал считать, загибая пальцы правой руки. – Пра-пра-пра – это три. Плюс дед плюс отец – итого пять. Умножить на тридцать. Сто пятьдесят лет назад.

– Почему на тридцать? – перебил его озадаченный Матвей.

Но Илья проигнорировал вопрос – он продолжал увлечённо считать:

– Это будет примерно восемьсот семидесятый. На престоле Александр второй. Крепостное право уже отменили. Царя ещё не убили. Войн нет.

– Почему на тридцать? – упрямо переспросил Назимов. И автоматически вычислил, что Аглае Тормазовой в семидесятом было уже за сорок.

– Интервал смены поколений. Погоди, я прикидываю, кого бы изобрести тебе в пра-пра-пра. От четвёртого класса – слишком жирно. Я бы предложил шестой-седьмой.

– Что ты там бормочешь? Какой класс? – Матюха начал закипать: снова его держали за дурака! Илюха нёс какую-то аццкую тарабарщину, которой он не понимал.

– Класс по табели о рангах, – ответил Рубинштейн. И, увидев недоумённое раздражение Матвея, пояснил. – Табель о рангах – это иерархия государственных чинов. Была введена в России при Петре Первом. Всего четырнадцать классов: четырнадцатый – нижний, первый – высший. Слышал, наверное: «Он был титулярный советник, она – генеральская дочь»? Трагедия жизни титуляшки, безальтернативный приговор любви.

– То есть шестой-седьмой класс – это середина? – наконец-то въехал Назимов.

– Ну да, всё верно. Предков на высших должностях слишком легко проверить, таких было мало. А до серёдки многие дослуживались. Седьмой класс – это коллежский советник в статской службе или подполковник в военной. Подойдёт? Скажем, коллежский советник… Павел Васильевич Назимов. Можно ему и карьеру прописать.

– А почему Павел Васильевич?

– А почему бы и нет? Хочешь, будет Иван Кузьмич. А женат он будет на Пульхерии Семёновне Удаловой.

– Да, лихо ты предков создаешь! – восхитился Матвей.

– Нормально. Тем и зарабатываем! Главное, сделать всё красиво: бумага с водяными знаками, рамочка в золоте. И дорого. Высокая цена внушает мысль о высокой ценности продукта. Можем даже герб нарисовать – есть у меня на подхвате одна художница.

– И что, Илюха, ты реально поднимаешь зачётные деньги в этом фейковом бизнесе?

– А то! Затраты минимальные, рентабельность пятьсот процентов – как у наркоты, – Рубинштейн самодовольно хохотнул. – Впрочем, дворянские родословные – это и есть наркотики тщеславия. Я сам это дело придумал и сам организовал – на пару с женой. Моя Динка тоже закончила истфак. Вот так семейно и зарабатываем – на хлебушек с маслицем.

Бизнес у Илюхи Рубинштейна был реально крутым. Матюха хотел, было, позавидовать, но не смог – дело припахивало мерзким душком сознательного надувательства. Он тоже в своих маркетинговых отчётах кое-что пририсовывал, но не так же внаглую!

И, тем не менее, больше Назимову обратиться было не к кому.

– Илюх, мне до зарезу надо найти человечка. Потомка одного чувака из позапрошлого века. Вопрос жизни и смерти, – Матюхин голос звучал такой пронзительной убеждённостью, что он и сам верил. – А в вашей гинекологии – я ни задним мостом, ни передним бампером. Может, возьмёшься поискать, по старой дружбе?

Илья облизнул толстые губы, снял с носа золотые очки и долго протирал стёклышки специальной мягкой салфеточкой. Он взглянул на Матюху близорукими глазами и сокрушённо покачал головой:

– Нет, старик, извини не возьмусь. Слишком геморройно. Динка меня и так пилит, что я мало времени семье уделяю. У меня ведь сын недавно родился, ему сейчас пять месяцев.

– Поздравляю, – дежурно пробурчал Матвей. – А к кому тогда можно обратиться?

– Ну, есть дворянский клуб, исторический архив. Есть центр генеалогии. Но предупреждаю, это недёшево – цифры с четырьмя-пятью нулями.

– С пятью нулями мне не по карману. Можешь что-нибудь умное посоветовать? Или кого-то порекомендовать? Но так, чтобы без пяти нулей.

Илья снова водрузил на переносицу золотые очочки. Задумчиво почесал указательным пальцем висок и щелчком стряхнул на пол забившуюся под ноготь перхоть.

– Есть у меня одна знакомая. Познакомились на исторической конференции. Кандидат наук, работает где-то в архиве – такая мышь-бессребреница. Хотел её к себе на работу переманить, зарплату нормальную пообещал – представляешь, отказалась. Сидит в своей богадельне, получает копейки, а от выгодных предложений нос воротит. Да, точно, она для тебя – идеальная кандидатура. Энтузиастка генеалогии, носом землю пророет, но все корни выроет.

Пока Рубинштейн расписывал достоинства знакомой генеалогини, Матюха прямо-таки дрожал от радостной лихорадки. Походу, он случайно напал на золотую жилу. И энтузиастка, и бессребреница.

– Сколько лет? Старая? – на всякий случай уточнил он.

– Молодая, но не первой свежести… Лет тридцать.

– Замужем?

– А это тебе зачем? – Илья непонимающе вскинул брови. Но, наткнувшись на Матюхин горячий взгляд, сообразил и ответил, – Насколько я знаю, одинокая. По крайней мере, была два года назад.

Здравствуй, пруха! Если правильно подойти к делу, то приручить одинокую архивную мышь не составит особого труда. А если она ещё и бессребреница, помогать Матвею будет безо всяких денег! Йаху-у-у!

– Только зануда ещё та, – добавил ложку дёгтя Рубинштейн. – Но в генеалогии преуспевают именно дотошные. Записывай телефон.

Матвей сложил ладони в умоляющем жесте:

– Илюх, будь другом, позвони ей сам. Незнакомому человеку она может отказать, а мне очень нужно. Уболтай её. Скажи: проект крутой, клиент хороший…

– А что конкретно тебе нужно?

– Найти ныне здравствующих потомков двух фамилий.

– Двух фамилий? Ты же сказал одного человечка!

– Я прощупывал почву, – нахально улыбнулся Матюха.

– Давай так: начнём с одной фамилии, чтобы сразу не испугать. А если у вас всё сложится, на вторую ты её сам уговоришь. Согласен?

Матвей согласно кивнул головой. Илья порылся в списке контактов смартфона, нашёл нужный номер и надел на лицо солидное выражение кандидата исторических наук.

– Мария? Это Рубинштейн. Приветствую. У меня для вас есть один интересный кейс. Вы говорили, что собираетесь сертифицироваться на профессионального генеалога. Не передумали? Так вот, этот кейс мог бы очень украсить ваше профессиональное портфолио.

Матвей не слышал, что отвечала неизвестная Мария. Но вдруг почувствовал, как – оп-пачки! – под сердцем натянулась крепкая струна, и боль осторожно кольнула грудь.

Глава 12

Поглаживая пальцами область сердца, Назимов вышел из подъезда «Династии». Нет, точно надо сходить к кардиологу. Иначе недолго и в ящик сыграть!

В углу двора притулилась обшарпанная лавочка, возле которой валялось несколько испачканных губной помадой окурков. Матвей присел и открыл смартфон. Фамилия рекомендованной Рубинштейном архивной мыши была Саломатина. Значит, старая дева – спинстер. Матюхе представилась толстая неухоженная козища с жирными волосами, в очках с линзами по десять диоптрий. Аццкий абзац! Чтобы охмурить такую, придётся зажмурить глаза, зажать нос и вызвать в воображении образ Сальмы Хайек. Или юной Аглаи Тормазовой. Но экономия в виде суммы с пятью нулями окупала вынужденное насилие над эстетическо-эротическими чувствами.

Решил позвонить сразу же, пока ему везло, и пока шальная энергия везения не закончилась. Матвей ткнул пальцем в зелёный значок телефонной трубки на дисплее и несколько секунд со странным волнением слушал долгие гудки. Наконец на другом конце эфирной волны прорезался женский голос – неожиданно приятный: бархатистый, ласкающий ухо. Может, мышь не так уж и страшна? Назимов приободрился и объяснил, кто он такой.

– Да, мне Илья Наумович говорил про ваше дело. Что конкретно вам нужно?

Матвей в двух словах обрисовал, что его интересовало.

– Я сейчас на работе. Но через час у меня обед. Вам удобно подъехать? Или можем встретимся в любой другой день, если это не срочно.

Матюхе было не срочно, но и откладывать встречу не имело смысла. Нехило было бы посмотреть на эту архивную мышь, оценить масштаб бедствия и перспективы отношений – деловых и не только.

– Я готов подъехать, куда вы скажете. Скиньте геолокацию.

В трубке раздалось смущённое молчание. И, наконец, бархатистый голос признался:

– Я не знаю, как это делается.

– Окэ, тогда диктуйте адрес, – чувство интеллектуального превосходства добавило Назимову терпимости. Хрен с ними, с диоптриями!

Через час Матвей сидел за столиком кофейни на Профсоюзной улице, рядом с архивом, где копошилась мышь. Он уже утолил голод парой круассанов и теперь лениво поглядывал на входную дверь. Но в нужный момент отвлёкся – наклонился стереть салфеткой брызги грязи на кожаной штанине. Внезапно ноздри уловили новый запах – свежий, зелёный, с зовущей ноткой сладкой спелости в глубине.

– Здравствуйте, это вы мне звонили? – вживую головой голос оказался богаче и мягче, чем по телефону. – Я – Мария Саломатина.

Назимов поднял голову. Оп-пачки! В груди у него что-то хрустнуло, раскололось с хрустальным звоном, осыпалось и вонзилось в душу тысячами острых саднящих осколков. И стало тепло, как от обильного кровотечения на морозе.

Над Матюхой возвышалась девушка «не первой свежести» – лет тридцати плюс-минус, но скорее минус, чем плюс. Никаких очков по десять диоптрий – голые серые глаза, ощетинившиеся колючками ресниц, смотрели прямо и строго. Никаких жирных волос – русая коса (именно коса!) была скручена в тяжёлый узел на затылке и оттягивала голову назад. И от этого осанка казалась неестественно прямой, даже высокомерной, как у… Ну, да, как у графини Тормазовой.

От архивистки веяло какой-то старомодной чистотой, неиспорченностью, и на ум Матвею пришло странное определение – «натуральный продукт». И ещё архаичное слово «барышня». Одета она была в ненавистный офисный дресс-код: белая блузочка, чёрная юбочка и чёрный же пиджачок. Но даже это скучное убожество смотрелось на ней вполне зачётно.

Назимов вскочил из-за стола, хотя ноги, превратившиеся вдруг в варёные макаронины, вели себя отвратительно: гнулись и дрожали.

– Да, это я звонил, – прохрипел он и, как мужчине, подал Саломатиной руку для приветствия, – Матвей.

Она с удивлением взглянула на протянутую ладонь, и, секунду поколебавшись, вложила в неё свою – сухую и прохладную. Внезапно Матюхе захотелось склониться, церемонно поцеловать ручку и сморозить какую-нибудь аццкую глупость, типа: «Счастлив познакомиться с вами, мадемуазель!». Полный маразм!

Архивная барышня присела за столик, аккуратно расправила на коленях юбку и достала из сумочки блокнот с ручкой:

– Расскажите поподробней, Матвей, кого вы хотите найти. В первую очередь, мне нужна фамилия, место проживания и принадлежность к сословию.

Она никак не среагировала на Матюхины зачётные мужские кондиции. Снова облом! Походу, он терял квалификацию! Обычно тётки сразу же замечали и начинали немую игру взглядов и жестов: глубокий вздох, так, чтоб грудь поднялась, расширенные глаза, полуоткрытые, словно для поцелуя, губы, пальцы у лица. Назимов знал эту азбуку флирта наизусть. Но архивистка смотрела на него, как на… рядового клиента. Зато сам Матвей едва справлялся с противной дрожью в коленках и пугающими перебоями сердечного движка. Надо было срочно менять модель общения!

Он скинул ветровку и остался в чёрной футболке, из-под коротких рукавов которой бугрились бицепсы. Если б можно было, он стянул бы и её, чтобы продемонстрировать выразительные шесть кубиков пресса.

– Слушай, давай на «ты», окэ? – Матвей блеснул не раз проверенной на неотразимость улыбкой. – В двадцать первом веке смешно церемониться.

– Может, именно от этого столько разочарований в отношениях? – уколола строгим взглядом архивная барышня.

«Походу, фригидная», – утешил себя Матюха. И на всякий случай уточнил:

– То есть ты не согласна?

– Мы ещё недостаточно знакомы. Давайте немного повременим, Матвей. И займёмся вашим делом.

Вот это вираж, аццкий абзац! Такого с Назимовым не случалось лет пятнадцать! Придётся мстить – безжалостно и беспощадно. Но сначала надо было восстановить собственную адекватность и избавиться от проклятого тремора.

– Ладно, на «вы», так на «вы», – нехотя согласился Матвей. – По делу: мне нужно найти живых потомков некого Жихарева.

Мария Саломатина склонила голову набок и левой рукой провела по волосам – проверила, не рассыпался ли сзади тяжёлый пучок. В этом жесте было столько мучительной грации, что Матюхино сердце снова болезненно засбоило. Адекватность никак не желала восстанавливаться.

– Мне уже встречалась эта фамилия, – архивистка сдвинула брови и приложила палец ко лбу. – Сейчас, минуточку. Я должна вспомнить. Жихарев, Жихарев… Степан? Вспомнила! – она, как фонарик, зажглась и засветилась удовлетворением. – Жихарев Степан, кажется, Петрович – автор «Записок современника». Толстой использовал его мемуары при написании «Войны и мира». Это он?

– Нет, не он, – погасил её энтузиазм Матвей. – Моего звали Михаилом.

– А кто такой ваш Жихарев? Он когда родился?

– В восемьсот сорок шестом году ему был тридцать один год, – Матвей помнил это со слов её призрачного сиятельства. Он подвинул Марии папку меню. – Вы заказывать что-нибудь будете?

– Да, буду. Сырники со сметаной и вишнёвый компот – они здесь очень вкусные, – ответила она, не отрываясь от блокнота, куда вносила полученную информацию. – Значит, родился ваш Жихарев в восемьсот пятнадцатом или в восемьсот четырнадцатом. Послевоенное дитя. Наверняка, отец воевал в Отечественную войну двенадцатого года.

Матюха поразился тому, как ловко архивная барышня превращала сухие цифры в факты биографии. Или у всех историков так? Илюха Рубинштейн тоже зачётно играл цифрами и фактами.

Назимов помахал в воздухе рукой, подзывая официанта и, когда тот подошёл, сделал для Саломатиной заказ.

– Что ещё вы знаете про вашего Жихарева? – пытала въедливая архивистка. Походу, и правда зануда.

– Ещё? Жил в Петербурге. В сорок шестом или сорок седьмом году женился на мадемуазель Коковцевой. Этого достаточно, чтобы начать розыски?

– Да, в целом, сведений достаточно, – Саломатина снова сделала пометку в блокноте. – Но, если вам известно что-то ещё, лучше скажите. Это может ускорить поиски.

Матвей задумался: а что ещё он знал?

– Ну, красавчик, плейбой, – перед глазами всплыла смазливая внешность интуриста, которого Аглая приняла за бывшего жениха. – Похож на крестового валета из карточной колоды.

– Какой конкретно колоды?

– В смысле? – не понял вопроса Матвей.

– Раньше игральные колоды имели названия. Дело в том, что к печатанию карт относились так же строго, как к печатанию денег. Монополией обладала карточная фабрика при Императорском Воспитательном доме. А сам Воспитательный дом от «распространения порока», – архивистка усмехнулась несовременной высокопарности фразы, – получал средства на благотворительные нужды. Игроки, когда распечатывали колоду, так и шутили: «потрудимся на благо сирот».

Тут подоспел заказ – официант поставил на стол тарелку с сырниками. Мария вилкой осторожно отломила кусочек, жирно вымазала его в сметане и отправила в рот. И затем вкусно облизнула губы.

Оп-пачки! Матвею словно под дых со всей дури врезали. Аццкий абзац! Перед ним сидела тридцатилетняя старая дева, жалкий спинстер, а он реагировал на неё, как на «Мисс Мира». Походу, организм окончательно разбушевался от долгого воздержания.

Архивистка не замечала Матюхиных мук и продолжала свою лекцию. При этом она периодически прерывалась, чтобы проглотить очередной кусочек сырника, и тогда Матвея от макушки до пят шарашило электрическим разрядом.

– Существовало несколько видов русских карт. Были колоды Первого и Второго сортов, были Атласные, Глазетные, Русский стиль, Новый стиль, Рококо. Как был одет тот валет, которого вы имели в виду?

– Не помню, – слабо простонал измученный Назимов, хотя отлично помнил драные джинсы и майку-алкоголичку чувака из Русского музея.

– На голове берет, парик или шапочка с пером?

Матвей с трудом напряг обессиленную внутренней борьбой память:

– Кажется, шапочка.

– Тогда это колода «Русский стиль». Она была выпущена к трехсотлетию дома Романовых, – Саломатина снова облизала губы быстрым языком. – Кстати, она до сих пор имеет хождение. На картах в точности воспроизведены костюмы участников императорского бала в русском стиле, который проходил в Зимнем дворце. Я, к сожалению, не знаю, чей именно костюм стал прототипом крестового валета. Но самого валета помню – действительно, красавчик.

Обалдевший Матюха ощутил что-то сродни… ревности? Только потому, что старая дева похвалила при нём внешность крестового валета и косвенно – Мишеля Жихарева? Нет, это уже точно аццкий абзац! Походу, реально крыша едет!

– Вы играете? – через силу выдавил Матвей (благопристойная барышня нехило разбиралась в картах).

– Я?! – архивистка даже поперхнулась от изумления. – Нет, конечно.

– Тогда откуда такая продвинутость в теме?

– Я же историк, изучала дворянский быт. А в девятнадцатом веке в карты играли все поголовно.

Мария отодвинула опустевшую тарелку и приступила к компоту: вытянула губы трубочкой, припала к краю стакана. Тяжёлым взглядом Матюха следил, как на белокожей шее двигался кадык, и невольно сам сглатывал набегавшую слюну.

– Представляете, – Саломатина выдернула из салфетницы бумажную салфетку и приложила к влажным губам, – в восемьсот двадцать каком-то году в провинциальный Тамбов поступило книг на двести пятьдесят рублей, а игральных карт на сто семьдесят тысяч. Тысяч! Астрономические по тем временам деньги!

Серые глаза архивной барышни светились пламенем энтузиазма, щеки горели вишнёвым, как выпитый компот, румянцем. И вся она была такой аццки соблазнительной и желанной, что Назимов едва не застонал. Он с трудом понимал, что Мария говорила. Карты. Карты – игра – игрок. Всплыла ещё одна подробность, которую он знал о женихе Аглаи.

– Жихарев тоже был игроком. Заложил поместье и спустил все деньги. Пришлось искать богатую невесту.

Архивистка кивнула головой, словно заранее знала эту историю от начала до конца. Матвей хотел, было, рассказать и о расстроенной помолвке Мишеля с графиней Тормазовой, но, сам не зная почему, прикусил язык. Чужая тайна отказывалась выходить наружу, словно её сиятельство запретила выдавать секрет. Назимов пропустил пикантную подробность и закончил рассказ:

– В конце концов он женился на Коковцевой. Больше я ничего не знаю.

– Типичная история того времени. А ваш Жихарев где-нибудь служил? Кстати, как его звали по отчеству?

– Без понятия. И про службу, и про отчество, – Матвей в очередной раз обругал себя за то, что упустил шанс расспросить призрачную старуху.

– Ладно, обойдусь. Не думаю, что в Петербурге было много дворян Жихаревых. В любом случае, на мадемуазель Коковцевой в восемьсот сорок шестом году мог жениться только один.

Делая пометки в блокноте, Мария наклонила голову. Ровный пробор в её волосах был похож на старый боевой шрам. И от него в обе стороны разбегались две светло-русые волны, что прикрывали уши и оставляли на виду только розовые мочки с простенькими золотыми колечками серёжек. А ниже, у самого основания шеи, лежала свернутая в узел тяжёлая коса.

Матюхе аццки хотелось протянуть руку и погладить волосы – попробовать на ощупь, мягкие они или жёсткие? Эта старая дева, жалкий спинстер, превращала его в неадеквата. Или больное сердце вгоняло в сопливую чувствительность? Надо было переключиться, подумать о чём-то холодном, деловом. О деньгах, например…

– Мы не договорились об условиях. Какой у вас ценник?

– Простите, что? – Саломатина вскинула на Матвея колючие серые глаза.

– Сколько вы возьмете за услуги?

– Вообще-то речи о деньгах не было, – тонкая рука взметнулась к затылку и поправила пучок волос. – Я сама заинтересована в этом исследовании. Понимаете, для получения международной сертификации генеалогов мне нужно подтвердить свой практический опыт. А я никогда не проводила серьёзных изысканий. Диссертация у меня была по теории официальной народности графа Уварова. После защиты я занималась историей нескольких дворянских родов, писала статьи в журналы. Но так, чтобы по реальным документам проследить родословную семьи за три века – такого никогда не делала. Считайте, что на вашем кейсе я буду отрабатывать технику исследований. Вас это не пугает?

Пугает? Дотошная архивистка из одного интереса выполнит за Матюху всю грязную работу и выдаст готовый результат. Вот это свезло, так свезло! Реальная пруха! Но перспектива увидеть Марию только в самом конце поисков Назимову не понравилась. Неожиданно для себя он предложил:

– Я, между прочим, зачётный специалист по онлайн исследованиям. Предлагаю работать вместе. Так будет эффективней.

– Зачётный? – архивистка скептически усмехнулась. – Спасибо, буду иметь в виду… – Она достала из сумочки кошелёк и покопалась в его кожаных внутренностях. – Мне пора. Обед короткий, а мне ещё кое-что нужно сделать.

– Давайте я хотя бы заплачу за ваши сырники, – с тоской перед неизбежным расставанием предложил Матюха.

– Зачем? Я вполне платёжеспособна, – она достала пластиковую карточку и поднялась. – Я позвоню вам, когда появится информация. До свидания, Матвей.

Мария расплатилась у барной стойки и ушла, а Назимов остался сидеть за столиком. Он чувствовал себя больным: кровь стучала в висках, во рту было горько. Что это было? Новый приступ? Или… любовь?

Матвей мысленно произнес это слово, и ему стало аццки страшно.

Глава 13

Прошла неделя, а Саломатина так и не позвонила. Матвей по нескольку раз в день косил глазом на телефон, порывался набрать номер и небрежно поинтересоваться, как идут дела. И тут же одёргивал себя: стоит только начать, сам не заметишь, как начнёшь на четвереньках ползать. Перед глазами рисовалась картинка, как однажды приговорённая в расход коза бухнулась перед Матюхой на колени и завыла, умоляя не бросать её. Нет, до такого позора он не докатится. Потерпит, пока надменная архивная барышня сама не появится. Она же обещала позвонить, когда что-нибудь нароет.

Аццкий абзац, ну, почему так? Как могло случиться, что зануда из презираемого разряда спинстеров внезапно стала самым важным человеком в Матюхиной жизни? Вероломно, без объявления войны захватила его мысли и чувства, обесценила всё, что раньше приносило удовольствие. Походу, это было возмездие за стадо перетраханных козочек, до чувств которых Назимову было как до глушилки.

Что такого особенного было в этой Марии Саломатиной? Ничего. Не Мэрилин Монро, не Сальма Хайек. Даже до Аглаи Тормазовой она не дотягивала. За тридцать лет на неё ни один мужик не польстился – замуж не взял. Так почему же Матвей не мог выбросить её из головы?

Подумав, он решил, что архивная барышня притягивала его новизной – слишком сильно отличалась от пустоголовых приходно-расходных козочек. Но если завалить её в койку и трахнуть, то стопроцентов наваждение развеется – ниже пояса все тётки одинаковы.

Матвей в деталях и красках воображал сцены соблазнения: одна рука продирается сквозь гущу русых волос, фиксирует затылок, вторая – сжимает мягкие полукружия ягодиц и притискивает к паху. Язык жёстко раздвигает губы, врывается в рот, пробует на вкус горячую слюну. В объятиях замороженное тело спинстера плавится, становится призывно мягким – каждое Матюхино прикосновение оставляет на нём печать обладания. Он подхватывает добычу на руки, несёт. Барышня закатывает глаза, бессильно хватает воздух короткими хриплыми глотками… Аццкий абзац!

Фантазии вызывали неудобную реакцию организма, и Назимов злился, что не мог снять возбуждение естественным способом. Ничего, в своё время он отомстит этой старой деве за каждую такую мучительную минуту!

Отвлечься помогали занятия в тренажёрке. Тоска выходила потом, усталость и приятная ломота в мышцах хотя бы отчасти удовлетворяли ноющее вожделение и позволяли на время забыть об объекте желания.

Дни шли, а Саломатина всё не звонила.

***

В один из особенно тоскливых вечеров Генка Данчик позвал Матвея в бар попить пивка. Он по инерции согласился, но сразу же пожалел: пиво казалось слишком горьким, сухарики – слишком солёными, разговор – слишком душным. Дан нудно жаловался на застарелые корпоративные дрязги, в суть которых лень было въезжать. Матюха, морщась, отхлёбывал пиво и думал, как бы Генка отреагировал на исповедь о страданиях по спинстеру «не первой свежести»? Да он бы обмочился от хохота!

Данчик прервал бесконечный монолог и с подозрением покосился на Матвея:

– Ты чего такой кислый, Зима? Случилось что-нибудь?

И тут сам собой выскочил тупой вопрос – буквально за секунду до того, как Матюха успел подумать и захлопнуть рот:

– Дан, как думаешь, бывает любовь с первого взгляда?

– Что?! – в голос заржал Генка. – Ты что, Зима, охренел? Или влюбился?

– Нет, я чисто гипотетически спрашиваю, – Назимов скрыл смущённое лицо за толстой пивной кружкой. – Стопроцентов бред, но тётки верят.

Аццкий абзац! Как бы теперь вырулить из дурацкого разговора, который сам же и завёл? Матюха напряг интеллект и нашёл подходящую тему-заменитель. Как раз в Генкином вкусе.

– Прикинь, Дан, сколько тебе нужно, чтобы понять: будешь ты трахать козочку или не будешь?

– Ты меня, брат, не пугай! А то я решил, что ты в романтический маразм впал – слово неприличное употребляешь. Думаю, пяти секунд достаточно, – Данчик самодовольно ухмыльнулся.

Тема оказалась настолько зачётной, что Генка разогнался и принялся перечислять критерии, по которым он выбирал пригодных для траханья сексуальных тёток. Здесь были и родинки возле рта (не путать с бородавками!), и чёрные волосики на верхней губе, и компактная грудь, и загадочные пупырышки на шее. Но самым верным признаком Дан считал… впалый пупок.

Назимов слушал в пол-уха и думал, что есть какая-то ущербность в Генкиных критериях. Его тянуло к Саломатиной не из-за волосиков на верхней губе – он даже не помнил, были ли они. А уж пупка-то он вообще не видел. Пока. Но это не мешало вспоминать о ней каждый день, каждый час, томиться, тосковать и ждать, когда же она позвонит. Аццкий абзац! Походу, он подхватил заразу на букву «л»! Ведь жил в своё удовольствие – не тужил. И – оп-пачки! – здравствуйте, страсти-мордасти!

Между тем Данчик прервал поток самодовольных экспертных рассуждений и заявил:

– Знаешь, Зима, пожалуй, любовь с первого взгляда всё-таки существует, – он выдержал эффектную паузу. – Если полгодика повоздерживаться. А лучше вообще баб не видеть. В первую же влюбишься с первого взгляда и до первого траха. Такой ответ тебя устраивает?

– По науке твоя первая любовь называется спермотоксикозом.

Генка заколыхался от смеха:

– В точку, брат. – Дан поднял кружку в тосте. – За то, чтобы с нами никогда не случалось спермотоксикоза!

***

Саломатина позвонила следующим утром, когда Матюха меньше всего ожидал. Он только пристроился за компом, только поставил рядом большую кружку с кофе… Внезапный телефонный звонок вызвал раздражение: подумалось, клиент снова решил изменить требования. Как же достал этот чувак своими «светлыми» идеями: каждый день полицейский разворот на сто восемьдесят градусов. Он реально мешал Матюхе работать.

Но на дисплее высветилось имя – «Мария». Назимов не поверил глазам и помотал головой – надпись не исчезла. Йаху-у-у! Сердце стартануло, за секунду разогналось до едва переносимой скорости и с болью врезалось в ребра. Чтобы прийти в себя он сделал два глубоких вдоха и долгих шумных выдоха.

Абонент «Мария» настойчиво продолжал требовать внимания. Ничего, потерпит – пусть не думает, что он только и делал, что ждал её звонка. Вибрировавшим пальцем он ткнул в значок соединения.

– Алло? – прохрипел Назимов в трубку.

– Матвей? – бархатистый голос лоснился радостью. – Я нашла его! Я нашла вашего Жихарева.

– Круто! – он изо всех сил старался, чтобы голос звучал равнодушно-вежливо. – Предлагаю встретиться, и вы мне всё подробно расскажете. Окэ?

– Хорошо. Где и когда? Предлагайте.

– Приезжайте ко мне, – с ходу выпалил Матюха. – Обещаю напоить вас кофе и накормить самыми вкусными магазинными пельменями.

Он произнёс это нарочито небрежно, словно не имел в виду ничего выходившего за пределы невинного приглашения. Но по факту имел. Ритуал соблазнения был давно уже отработан: коньяк в кофе, томная музыка из шести колонок по периметру комнаты, комплименты с выверенной долей искренности, приглашение на танец и первый поцелуй в ушко. В сложных случаях – опрокидывание на одёжку стакана с питьём и предложение одолжить футболку, пока блузка или платье будут сохнуть (футболка стягивалась с собственного атлетического торса)…

– Сейчас я на работе.

– После работы, – стараясь не спугнуть удачу, осторожно предложил Матвей.

– Давайте лучше встретимся в нейтральном месте, – Саломатина то ли почувствовала подвох, то ли не имела рискованной привычки посещать дома малознакомых холостяков. Трусливая архивная мышка!

Назимов понял, что поторопился и не стал настаивать:

– Окэ, согласен. Где вам удобней?

– Сейчас в новой Третьяковке на Крымском Валу проходит интересная выставка. Я как раз туда собиралась. Можем там и встретиться, если не возражаете. Например, в половине седьмого.

***

Когда опоздавший Назимов влетел в фойе, архивистка уже сидела на банкетке и неуверенно оглядывалась по сторонам – ждала. Матюха увидел её, споткнулся и с трудом удержался на ногах – будто кто-то его подсёк.

Косое вечернее солнце проникало сквозь двойные стеклянные двери и играло медовым лучом на её щеке, где веером распустилась тень от колючих ресниц. А светлые, собранные в узел, волосы были обведены по контуру золотой солнечной ниточкой. Аццкий абзац! В груди снова стало тесно, жарко и больно. Матвей шумно втянул воздух сквозь сцепленные зубы.

Наконец Мария заметила его. Походу, обиделась: поднесла к глазам запястье с часиками и демонстративно взглянула на них – выразила неодобрение. В ответ Матюха состроил виноватую мину. А что он мог поделать? Выехал вовремя, но в последний момент ему приспичило купить цветы. Никогда не дарил девушкам букеты – не оскорблял их признанием неравенства полов. Но внезапно подумалось, что одна бордовая роза выглядела бы зачётно: маленький ни к чему не обязывающий комплимент. И тут пошло-поехало: в одном киоске розы были вялыми, в другом банковские карточки не принимали, а третий вообще оказался закрыт. Короче, хотел, как лучше, а получилось, как всегда – и опоздал, и цветы не купил.

– Извиняюсь, пробки!

– Пробки? – Мария скептически кивнула на мотоциклетный шлем в руках Матвея.

– Ну, да, я – байкер.

– Это видно. Байки хорошо умеете рассказывать, – уязвила архивная барышня.

«Прикинь, кусается», – удивился Матюха. Он уселся рядом на банкетку и принялся откровенно разглядывать Марию – сверял свежие впечатления с воспоминаниями. Вроде бы ничего особенного: глазки – бровки, носик – ротик – оборотик. Никаких пупырышков на шее. Никаких чёрных волосиков на верхней губе – только еле заметный светлый пух. Но отчего-то её близость вызывала цунами эмоций: адреналин кипятил кровь, хотелось выкинуть какую-нибудь мальчишескую глупость – например, пройтись на руках, дрыгая в воздухе ногами. Или схватить Саломатину в охапку и расцеловать.

Она заметила ненормальную горячность Матюхиного взгляда, неуютно поёжилась:

– Что вы так на меня смотрите?

– Знакомлюсь. Вы же говорили, что мы недостаточно знакомы.

Мария не нашлась, что ответить и уже привычным жестом поправила пучок волос – походу, так выражалось её замешательство.

– Вы хотели рассказать мне про Жихарева, – помог ей Назимов. – Что вы узнали?

Архивистка оживилась: колючие ресницы распахнулись, серые глаза вспыхнули прожекторами.

– Да, представляете, я нашла вашего Жихарева. Вначале не знала, как подступиться: Жихаревых попадалось довольно много, но всё не те – однофамильцы. А потом я списалась с одной специалисткой из Петербурга, которая посоветовала изучить адресные книги. Знаете, первый Петербургский справочник был издан в восемьсот девятом году. К сожалению, и он, и более поздние издания были разовыми, а регулярные стали публиковать только в конце девятнадцатого века. Но я всё равно нашла! Во «Всеобщей адресной книге» за шестьдесят седьмой год. Звали вашего Жихарева Михаилом Николаевичем. Родился он в четырнадцатом году в поместье Благово Псковской губернии. До двадцати восьми лет служил в Первом лейб-драгунском полку, вышел в отставку в чине штабс-ротмистра. Как вы уже знаете, женился на Катерине Львовне Коковцевой. Жили они в собственном доме на Большой Мещанской, а ныне Казанской улице. В метрических книгах церкви Пресвятой Богородицы имеются записи о крещении детей Жихаревых: двоих сыновей Николая и Александра и дочери Анны.

Назимову все эти подробности были малоинтересны. Зато пока Саломатина была занята рассказом, он мог беспрепятственно любоваться, как двигались её мягкие губы, как взлетали и опускались колючие ресницы. Нет, у него точно крыша отъехала. Или это острый приступ спермотоксикоза?

– Сам Михаил Николаевич прожил до пятидесяти трех лет и скончался в шестьдесят восьмом году. Похоронен на Волковом кладбище. Вот!

Она досказала, что успела узнать и выдохнула – поставила точку. Назимову надо было как-то отреагировать, и он бухнул первое, что пришло на ум:

– Рано он приказал…

– Да, рано. Причиной смерти записана грудная жаба.

– Нам сильно повезло, что он обзавёлся всего тремя детьми. Я боялся, что их будет штук тринадцать.

Архивистка понимающе улыбнулась и кивнула головой. Она была так мила, что Матюха не выдержал и сделал то, чего ему давно хотелось: быстро, пока она не опомнилась, обнял за талию, притянул к себе и смачно чмокнул в щеку. И задохнулся, втянув ноздрями аромат зелёной, ещё не вызревшей сладости.

Мария отпрянула и упёрлась отстраняющей ладонью Матвею в грудь.

– Вы это зачем?

– Хотел поздравить вас с первой победой. Нас. На генеалогическом древе Жихаревых отрасли первые ветви.

– Не делайте так больше, Матвей, – Саломатина вскочила с банкетки, будто хотела немедленно сбежать. Но Матвей удержал её за руку.

– Вам не нравится, когда вас целуют? – спросил он, заглядывая снизу в покрасневшее лицо спинстера. Матюхе стопроцентов польстило её смущение – она реагировала!

– Мне не нравятся поцелуи, к которым я не готова.

– А как вы обычно готовитесь к поцелуям? – провокационно блеснул улыбкой Назимов.

– Матвей, я не собираюсь с вами флиртовать, – Саломатина вырвала ладонь из его рук.

– Я тоже, – уверенно соврал Назимов. Он снова поторопился – таких, как эта барышня, надо приручать постепенно. Как там у классика: «шаг назад, два шага вперед». – Был неправ, больше не буду. Мир?

Матвей протянул Марии руку, и когда та в ответ подала свою, притянул её обратно на банкетку.

– Что ещё вы узнали? Мне аццки интересно всё, что вы рассказываете!

Архивная барышня тут же успокоилась и снова взгромоздилась на любимого конька.

– Я узнала, откуда взялась фамилия Жихарев. Вы знаете?

– Нет, но рассчитываю узнать.

– От слова «жихорь», – Саломатина выдержала интригующую паузу и после того, как Матюха вопросительно поднял брови, продолжила тоном лектора. – Значение этого слова различалось даже по губерниям. Где-то «жихорем» называли просто жителя, где-то зажиточного человека, в других местах – старожила. А были вообще непохожие смыслы. Скажем, лихой парень, который, как бы сейчас сказали, «жжёт». Или плясун. И уж совсем удивительное значение – это насмешник и обидчик. Интересно, правда?

Назимов согласно кивнул головой: ему хотелось, чтобы Мария не прекращала говорить, неважно о чём. Только бы сидела рядом и не порывалась убежать.

– Походу, наш Жихарев как раз из последних, – заметил Матвей.

– А вы не особенно любите вашего Михаила Николаевича, да? Чем он вам не угодил?

– Да так… Откуда вы узнали про «жихоря»?

– Я всегда интересуюсь происхождением фамилий. Иногда такие неожиданные корни открываются. Скажем, в фамилии Волконских я всегда слышу топот волов и коней.

– Никогда не думал. А это действительно так?

– Нет, – рассмеялась Саломатина. И Матвея словно бархатной перчаткой по сердцу погладили. – Считается, что, как и у многих дворян, фамилия возникла от географического названия. В данном случае, от реки Волкони или Волхонки. А знаете, что значит фамилия нашего общего знакомого Рубинштейна?

– Что? – машинально спросил Матюха.

– Рубинштейн – с немецкого переводится как рубиновый камень или просто рубин.

Оп-пачки! У Матвея холодок пробежал по спине. Совпадение? Или снова аццкая предопределённость? Внезапно явившийся из прошлого человек с рубиновой фамилией указал ему путь для поиска рубинового перстня. Какая-то странная ниточка вела его от человека к человеку, от события к событию – будто волшебный клубочек разматывался перед Иванушкой-дурачком. Как там старуха Тормазова говорила: «Бог управит. Бог помогает тем, кто берется за благое дело».

С языка Назимова сам собой сорвался вопрос:

– А что означает фамилия Тормазова?

Мария замолчала и застыла, подозрительно уставившись на Матвея – словно хотела сквозь череп прочитать его мысли. Наконец она разлепила губы и хрипло спросила:

– Откуда вы знаете про Тормазовых? Тормазова – это девичья фамилия моей матери.

Глава 14

Это было как вылет из седла байка на скорости: рывок – полёт – удар – контузия. В одно мгновение обыденный мир перед глазами утратил материальность и превратился в тонкую полупрозрачную плёнку. И сквозь расплывчатое изображение проступила настоящая – потусторонняя – реальность, пугающая своей подлинностью. Матюха тупо смотрел на скользившие по фойе призрачные тени, ловил невнятное шелестение голосов. Он слышал, как Саломатина обращалась к нему, что-то спрашивала, но что именно, понять не мог: смысл тонул во внезапно открывшейся бездне паранормального.

Совпадение? Нет, невероятно! Получалось, что Назимов стал пешкой в аццкой игре какого-то высшего игрока. И тот, по собственному произволу, двигал его по чёрным и белым клеткам жизни, сталкивал с другими фигурами и заставлял делать ходы, которые только казались проявлением свободной воли. Кем была в этой партии призрачная графиня Тормазова: одной из личин игрока или пешкой? Как же она купила Матюху: «Сударь, я нуждаюсь в вашей помощи… Вы должны найти, спасти… Бог управит… Дайте мне слово дворянина». Да ей всё было известно наперёд! И про Матвея, и про Марию Саломатину из рода Тормазовых. Она стопроцентов знала, у кого находился проклятый перстень. Но ей (или кому-то выше!) зачем-то было нужно, чтобы Назимов искал рубин, нашёл, отобрал у владельца и передал Марии. Какой в этом смысл?

– Матвей! Матвей!

Назимов очнулся, когда женская рука потрясла его за плечо. Сфокусировал внимание: Мария в упор смотрела ему в лицо тревожными серыми глазами. Серыми глазами… Оп-пачки! А ведь эти графитовые широко-расставленные глаза – Тормазовское наследство. Как и несгибаемая спина. Так вот почему в присутствии этой барышни ныло Матюхино заарканенное сердце. Дурень, мог бы и раньше догадаться!

– Поехали! – неожиданно заявила Саломатина.

– Куда?

– Домой. Ко мне домой. Я должна познакомить тебя с мамой.

Матвей отметил, что Мария обратилась к нему на «ты» – первая перешагнула выставленный ею же самой барьер. И хотя обычно предложения «познакомить с мамой» вызывали у него приступ паники и непреодолимое желание немедленно прекратить отношения, на этот раз всё было по-другому. Назимов хотел поехать. Хотелось увидеть, где эта барышня жила, как проводила время вдали от него, что любила, чем дорожила, что хранила как память. Да и на маму, живую графиню, тоже нехило было бы взглянуть.

– Расскажешь, что ты знаешь про Тормазовых, – продолжала Мария, – и какое ты к ним… в смысле, к нам… имеешь отношение. Мы с мамой думали, что остались последними в роду.

– Я почти ничего не знаю! – на всякий случай умерил её ожидания Назимов.

– Но ты же не просто так назвал фамилию? Мне вообще кажется, что наше знакомство было не случайным, – её взгляд умолял подтвердить догадку.

Аццкий абзац, если б она знала, насколько неслучайным! Только рассказать об этом было невозможно – всё равно не поверит. Или хуже того – сочтёт неадекватом. И тогда – прощай, любовь с первого взгляда, и соблазнительные перспективы отношений.

– Окэ, поехали. – Матвей поднялся и протянул руку. – Ты когда-нибудь ездила на байке?

– Нет. И не собираюсь, – протянутая, было, рука отдёрнулась назад и испуганно взлетела поправить пучок волос.

– Тогда что означает твоё «поехали»?

– Ну, как обычно люди ездят – на метро. Одна остановка до «Шаболовки» и там ещё минут пять пешком. Недалеко.

Матвей нахмурился и покачал головой:

– Нет, я не брошу мотоцикл здесь. Парковка платная – разорюсь.

Договорились ехать каждый сам по себе и встретиться уже в квартире. Мария продиктовала адрес, который с первого раза впечатался в Матюхину память как информация особой важности.

***

Назимов стартанул с парковки на манер имитирующего крутость скамейкера – с рыком и выхлопом. Он привык рёвом мотора распугивать дурные мысли, изгонять сомнения и страхи. Байкеры говорят, что четыре колеса возят тело, а два – душу. Стопроцентов правда! Матюхина душа, омытая пьянящим воздухом скорости, постепенно приходила в себя. Хоть чём-то в своей жизни он по-прежнему управлял: хотел, мог повернуть направо, хотел – ехал прямо. Даже у шахматной пешки есть, пусть и малая, но свобода.

Матвей специально попетлял по району, чтобы приехать не раньше хозяйки. И до кучи придумать более-менее зачётную отмазку, откуда он узнал про Тормазовых. Нужно было состряпать убедительную историю «основанную на реальных событиях» – ведь полуправды придерживаться проще, чем цельно-сочиненной лжи.

Факт первый – ездил в Питер. Пусть так и останется отправной точкой. Факт второй – встретил там старуху «из дворян». Про то, что бабка оказалась призраком – не надо, а остальное сгодится. Где встретил? Типа, в Русском музее. Зачётно. Матюха и сам будет выглядеть поинтеллектуальней, и фантазии будет на что опереться. Случайно разговорились у портрета графа Тормазова, и старуха поведала кое-какие интересные факты. Откуда она знала, Матвей не спрашивал. Контактов у бабки не взял. Зачем ему? Расстались там же, в Русском музее, пожелав друг другу всех благ.

К моменту, когда Назимов въехал во двор нужного дома, он уже имел в запасе готовую байку. И нехило получилось – гладко и достоверно.

***

По тёмной грязноватой лестнице, над которой плыл густой аппетитный запах жареной картошки с луком (Матюха даже сглотнул голодную слюну), он поднялся на второй этаж и позвонил в дверь квартиры. Открыла сама Мария.

– Проходи, разувайся. Вот тапочки, – она подвинула ногой «гостевую» пару домашних шлёпанцев – новых, ненадёванных. Походу, мужчины навещали этот дом не часто.

Саломатина провела его в гостиную – большую комнату, где стены сплошь были увешаны картинами и старыми чёрно-белыми фотографиями в рамках. Мебель, походу, осталась от предыдущих поколений – Матюха видел такую только в музее. Полки и шкафы хранили тонны памятного хлама: фигурки, книги и альбомы, вазочки-тарелочки. На поместительном диване примостился целый выводок пухлых подушек и валиков. От обилия вещей комната казалась тесной и в то же время завлекающе-уютной.

В широком кресле сидела дама лет пятидесяти с прицепом, удивительно похожая на Марию – словно искусственно состаренная в «Фотошопе» фотка. Только волосы с проседью были коротко, по-мальчиковому, подстрижены, а кончик сухощавого породистого носа оседлали очки в металлической оправе. Женщина раскладывала на журнальном столике пасьянс в две колоды. «Русский стиль» – машинально отметил Назимов.

Когда Матвей зашёл в дверь и заполнил собой весь дверной проём, Саломатина-старшая по-птичьи склонила голову к плечу, оценивающе прищурила поверх очков колючие серые глаза и просканировала его сверху вниз и в обратном порядке – снизу вверх. Но насколько ей понравилось увиденное, Матюха не понял.

– Мамочка, – с порога начала Мария, – это – Матвей, о котором я тебе рассказывала. Матвей, это моя мама.

Седовласая женщина сдёрнула с носа очки, отодвинула столик, легко поднялась с кресла и шагнула навстречу.

– Машуня, это для тебя я мама. А для молодого человека – Ольга Алексеевна. Вы проходите на кухню, будем чай пить. Или вы, Матвей, предпочитаете кофе?

– Спасибо, чай в самый раз!

Следом за двумя Саломатиными Матюха вошёл на кухню – уютную, в деревенском стиле: с грубоватой сосновой мебелью, с глиняными горшками на полках, с полотенцами в петухах на гвоздиках. Там было жарко, воздух пропитал вкусный аромат яблок и корицы – так пахло дома, когда Татка затевалась печь шарлотку. И снова потянуло заманчивым и затягивающим медовым уютом.

Матвея пристроили в уголке за столом, накрытым цветастой льняной скатертью. Пока Мария выставляла чашки и блюдо с душистым яблочным пирогом, Ольга Алексеевна упёрлась подбородком в сцепленные замком руки и приступила к расспросам:

– Машенька сказала, что вы как-то связаны с нашим родом – с Тормазовыми. Это действительно так?

В её голосе звучала хорошо различимая нота застарелого недоверия к чужим, и Назимов порадовался, что вовремя додумался состряпать зачётную сказку-отмазку.

– Нет, просто я недавно кое-что узнал о Тормазовых. Совершенно случайно. А тут – оп-пачки! – и познакомился с вашей… Машей. Вот такой крутой вираж!

– И что же вы узнали?

Матвей бодро пересказал свежесочинённый сюжет, как в Русском музее в зале Боровиковского встретил старушку «из бывших», которая любовалась портретом графа Тормазова. Они разговорились, и бабка сообщила ему некоторые интересные сведения.

Походу, байка зашла гладко и развеяла подозрения хозяйки дома.

– Да-да, мы очень гордимся этим портретом, – закивала Ольга Алексеевна. – У нас в гостиной копия висит. Заметили?

Ничего Назимов заметить не успел, так как был сосредоточен на разглядывании матери и дочери в мысленной игре «найди десять отличий».

– Да, неплохая копия, но – увы! – не оригинал, – продолжила старшая Саломатина с грустью. – Жаль, что портрет ушёл из семьи. Конечно, в музее шедевр доступен широкой публике. Но иногда мне думается, что дедушке было бы комфортнее остаться дома. – Она вздохнула, как человек, смирившийся с неприятным, но неизбежным и вернулась к расспросам. – Так что рассказала ваша собеседница?

– Вы в курсе истории рубинового перстня вашего пра-пра? – забросил приманку Матвей.

Мать и дочь переглянулись между собой. Мария взглядом спросила, Ольга Алексеевна неопределённо повела плечами и отрицательно покачала головой.

– Нет. Очень стыдно, но мы и не знали, что с перстнем связана какая-то история. Он не сохранился. Да и вообще из наследства графов Тормазовых мало что осталось.

И тут Матюха понял, что настал момент его бенефиса – уникальный шанс произвести зачётное впечатление на Марию, а до кучи и на её мать (лишним не будет!). Он припомнил и пересказал все смачные подробности страданий несчастной Луизы де Жуайёз: заключение в якобинской тюрьме, циничное предложение надзирателя, уговоры обречённых на смерть родственников, унижение и насилие, бегство, скитания по горевшей в пожарах революции стране, прибытие в Петербург, наконец, встреча с молодым красавцем – русским графом. И кульминация: любовь, смерть и клятва в вечной верности. Получилась аудиоверсия авантюрного любовного романа. Сопли в сахаре! Но, походу, тёткам понравилось.

Рассказывая, Матюха играл голосом – то повышал, то понижал тон, вздыхал, делал эффектные паузы или переходил на скороговорку, задавал риторические вопросы и сам же отвечал на них. С какого перепуга в нем открылся этот талант мелодекламатора – он и сам не знал. Но видел, как зачарованно, взасос, слушали его обе Саломатины – и старшая, и младшая. А самого его просто пёрло от власти играть чужими эмоциями. И, когда слушательницы охали или ахали, Матвею казалось, что он опасно близок к оргазму.

Наконец Назимов полностью выговорился. Впечатлённая рассказом Ольга Алексеевна с надеждой спросила:

– А та пожилая дама, случаем, не говорила, где теперь может находиться перстень? Я знаю, что ни у отца, ни у деда его не было. Как жаль – вещь с такой поразительной историей! Куда же он мог запропаститься?

Матюха и сам хотел бы знать, где находился этот проклятый перстень! Но, если Бог управит, как управлял раньше, скоро узнает – архивная барышня уже работала над этим. В конце концов перстень должен вернуться к потомкам Тормазовых. И, если последней в роду осталась Мария, то талисман будет принадлежать ей. И защищать её. Но сказать об этом раньше времени Назимов не имел права.

Он широко раскрыл честные глаза:

– Она сказала, что перстень был украден.

– Украден? Печально… – расстроилась Ольга Алексеевна. – Ах, Матвей, как обидно, что вы не догадались взять телефон или адрес вашей собеседницы! Возможно, эта дама – представительница какой-то другой ветви нашего рода. Если б её порасспросить… Ведь у неё могут храниться старинные документы или фотографии… Кстати, хотите посмотреть наш семейный альбом? Там есть снимки, которые были сделаны ещё в начале прошлого, двадцатого, века. Тогда фотопортреты были редкостью.

Обычно Матюху раздражал чужой неуёмный фото-эксгибиционизм. Но на этот раз ему было реально интересно. Чужая история, чужая жизнь всё больше и больше затягивали его.

Мария принесла из гостиной тяжелый сафьяновый альбом с металлическими уголками. Раритет – теперь таких уже стопроцентов не делали. И даже запах от него исходил особый – чуть дымный и горьковатый дух времени.

Первая фотография относилась аж к концу позапрошлого века. Плотная пожелтевшая картонка с тиснёным двуглавым орлом в углу представляла собой портрет надменного бородатого чувака с холодным пронзительным взглядом. Мария с гордостью пояснила, что это граф Александр Дмитриевич Тормазов, член Правительствующего сената. Следующая фотография запечатлела целую группу солидных господ в сюртуках и при галстуках.

А на третьей странице Матвей ткнул пальцем в снимок подозрительно знакомой величественной старухи в тёмном шёлковом платье с длинной двойной нитью жемчуга на шее.

– А это кто?

– Это графиня Аглая Дмитриевна Тормазова, – Мария смахнула с листа невидимую крошку. – Кстати, родная сестра Александра Дмитриевича и тётя нашего пра- (не помню точно сколько раз «пра») -дедушки. Видишь, на паспарту оттиск известного Петербургского фотоателье Абрагамсона и дата: тысяча девятьсот четвертый год.

Так вот как её призрачное сиятельство выглядела при жизни! Ярче и эффектней той старухи, что являлась Матвею в кружевцах и оборках пеньюара. После смерти выцвела. Или это удел всех призраков – быть бледными копиями когда-то живых оригиналов? Жаль, что не было портрета юной красотки Аглаи. Но в её времена фотографий еще не снимали.

Вдруг Назимов увидел, как по строго сжатым губам графини тенью просквозила хитрая усмешка. А в мозгу сама собой возникла фраза: «Видите, сударь, всё складывается, как я хотела!».

Матвей быстро перевел взгляд на Марию – заметила или нет? Походу, она ничего не видела! Зато сам он стопроцентов был уверен, что ему не показалось – тонкая иголочка уже привычно кольнула сердце в том месте, где под рубашкой коричневело пятно в форме женских губ. Привет от Аглаи.

Мария перелистнула страницу и занялась новым персонажем. Назимов слушал в пол-уха и, как мог, имитировал заинтересованное выражение лица. Но думал о своём. Графиня только что подтвердила, что он уже выполнил половину миссии – нашёл наследницу рода Тормазовых. Поиски оказались подозрительно быстрыми и лёгкими. Вторая половина тоже выполнялась практически без Матюхиного участия – усилиями самой наследницы. Так в чём был подвох? Почему её призрачное сиятельство настаивала, что для выполнения поручения походил именно он, а не кто-то другой?

Между тем мать и дочь Саломатины наперебой представляли своих предков и рассказывали о невероятных виражах их судеб. Сначала Матюха, как китайский болванчик, механически кивал головой, но неожиданно для себя вовлёкся. На страницах альбома поочерёдно представали государственный чиновник, профессор, дама-благотворительница, дети, гимназисты и студенты, белый офицер, красный комиссар, пианистка, репрессированный враг народа, ополченец Великой Отечественной. В чертах этих разных, непохожих лиц имелось нечто общее – выражение аристократического достоинства или, как сформулировал Назимов, «непокупательной способности». В смысле способности не продаваться, а быть верным собственным принципам. Это качество передавалась из поколения в поколение и было унаследовано Марией, вместе с серыми глазами и несгибаемой осанкой.

– В ваших предках стопроцентов чувствуется дворянская кровь! – высказал вслух то, что думал, Матвей.

– Дворянство – это не только кровь, – возразила Ольга Алексеевна, – это, в первую очередь, честь. Бывает так, что порода благородная, а сам человек – дворняжка-дворняжкой. Откровенно говоря, в нашем роду, тоже были свои выродки…

– А бывает дворняжка с бумажкой, – насмешливо подхватила Мария. – Мне Рубинштейн рассказывал: приходят к нему бывшие бандиты, а ныне депутаты и бизнесмены, требуют, чтобы их "вписали во дворяне". Деньги немыслимые предлагают, чтобы он представил их законными наследниками известных дворянских фамилий. Представляю себе эти криминальные морды!

– Машуня, не будь вульгарной! – строго выговорила дочери мать. – Не морды, а лица!

– Кстати, я тоже из дворян, – неожиданно для себя выпалил Матвей.

– В самом деле? – в глазах Ольги Алексеевны загорелся интерес. Да и Маша посмотрела на него с особым вниманием:

– Ты поэтому разыскиваешь Жихаревых? Это твои родственники?

– Нет, – смешался Матюха – про причину интереса к Жихаревым у него не было никакой заготовки. И тут же сориентировался. – Я из Назимовых. Кстати, один из ваших пра-пра был женат на моей пра-пра.

– Да что вы говорите! – всплеснула руками старшая Саломатина. – Расскажите-ка поподробней.

Оп-пачки! Напрасно он это ляпнул! И как теперь выкручиваться? Сослаться на всё ту же старушку из Русского музея? Слишком много всего она успела наговорить! Матюхины глаза забегали и наткнулись на часы домиком, что висели над кухонной дверью. Стрелки почти сошлись на без пяти одиннадцать. Вот она – зачётная отмазка!

Назимов отодвинул давно остывшую чашку с остатками недопитого чая и встал из-за стола.

– Давайте в следующий раз. Уже поздно, мне пора.

Мария вышла проводить его в прихожую, и пока Матвей переобувался, она, прислонившись к косяку двери, разглядывала его так, словно видела в первый раз. И это было лестно.

– Кстати, ты меня спрашивал, что означает фамилия «Тормазова»?

– И что она означает?

– Ты только не смейся, – Мария смущённо поправила пучок волос. – Она происходит от слова «тормоз».

– Шутишь?

– Нисколько. «Тормоз» или «тормас» – это примерно то же самое, что у тебя на мотоцикле, но только в санях. А фамилия произошла от прозвища: кого-то из наших далёких предков окрестили «тормазом». Не слишком комплиментарно, правда?

Матвей рассмеялся:

– Походу, не шустрый был чувак.

– Чувак? – удивленно перепросила Мария, примеряя современное слово к потерявшемуся в толще времён предку. – Да, наверное, не очень шустрый.

– Когда в следующий раз увидимся? – с наигранной самоуверенностью, которой он на самом деле не испытывал, спросил Назимов. И в ответ на неопределённое пожатие плечами добавил с нажимом. – Я позвоню тебе завтра, окэ?

Мария кивнула головой. Матвей решительно шагнул к ней, наклонился, с мукой вдохнул пьянящий незрело-сладкий аромат и, закрепляя свои права, поцеловал в бархатистую щеку.

– Зато тебя уж точно тормозом не назовёшь! – то ли с осуждением, то ли с одобрением заметила Мария.

Глава 15

Назимов уже стоял на пороге, когда в кармане возмущённо заверещал телефон. Татка! Аццкий абзац! Он не звонил тётушке целую тонну лет. Стыд и позор! Но в последнее время он забыл обо всём, чем жил раньше: о покатушках, пиве с друзьями, сексе с козочками, и – увы! – о Татке.

Тётушкин голос в трубке звучал укоряюще:

– Ты куда пропал, Матюша? У тебя что, новая подружка?

Несколько секунд Назимов размышлял, не рано ли признаваться. Но его радость была так огромна, и он так долго справлялся в ней в одиночку, что хотелось поделиться. Особенно с родным человеком.

– Татуль, походу, я влюбился…

– Влюбился? Ты? – обидчивые ноты в голосе Таты сменились сначала удивлением, а затем нежностью. – Боже, какое счастье! Я уж и не надеялась! Кто она? Ну, расскажи!

– Потом, сейчас не могу. Еду к ней.

– Матюш, тебе вечно некогда. Скажи хотя бы, как её зовут? Какая она?

– Зовут Машей. Прикинь, она – барышня из тех самых Тормазовых, в чьей квартире вы сейчас живёте.

– Не может быть! – ахнула тётушка. – Матюша, это судьба! Привези свою Машу ко мне, я хочу с ней познакомиться.

– Тат, она пока ещё не моя. Но я над этим работаю.

– А сколько ты с ней уже встречаешься?

– Месяца полтора…

– И она до сих пор не оказалась в твоей постели? – счастливо рассмеялась тётушка. – Очаровательно! Мне она уже нравится.

– Лучше бы ты мне посочувствовала! – брюзгливо проворчал Матюха.

– Родной, я очень переживаю за тебя. И хочу только одного – чтобы ты был счастлив. Ну, беги к своей Маше. Нехорошо заставлять девушку ждать.

***

За полтора месяца Матвей стал завсегдатаем квартиры на Шаболовке. Уже с утра он предвкушал радость вечерней встречи, что задавала счастливый вектор целого дня. Мария встречала его на пороге и улыбалась так, что у Назимова темнело в глазах и светлело на душе. Он целовал бархатистую щёку, мечтая припасть к губам. Затем церемонно здоровался с выходившей в прихожую Ольгой Андреевной. Каждый день Матвей надеялся, что та изменит привычкам домоседки и отправится… всё равно куда, главное, чтобы на подольше. Но напрасно.

В Машиной комнате веяло девичьей чистотой. У стены стояла узкая кушетка под белым в палевую рябинку покрывалом. Аццкий абзац, сколько раз Матюхины фантазии осваивали это целомудренное ложе самым непристойным образом! А по факту он ни разу даже не присел на него.

Работали за письменным столом, где стоял ноутбук с открытыми файлами из папки «Жихаревы». Вокруг пасьянсом были рассыпаны именные карточки потомков, лежали распечатки документов с обведенными фломастером записями, черновые наброски ветвей родового древа и прочие вершки и корешки проекта. Добытую инфу перепроверяли по нескольку раз и только потом Маша (сама!) дорисовывала новую ветку на огромном крафт-листе, что занимал целую стену справа у стола.

В работе Мария оказалась той ещё командиршей! И занудой – не зря Илюха Рубинштейн предупреждал. Но в исследовании это стопроцентов помогало. Архивная барышня на каждую неделю составляла план-график, по которому выдавала Матюхе задания. А в процессе работы дрессировала по навыкам обращения с документами: как быстро находить в них самое важное, как сверять сведения из разных источников.

Сначала Назимов для порядка покачал права – рассчитывал сам порулить. Но быстро сообразил, что добровольное подчинение и полезней для дела, и выгодней для отношений. А отношения развивались параллельно с ростом и ветвлением семейного древа Жихаревых.

Матвей знал, что нравился Маше, но запланированное соблазнение шло аццки туго. На приглашения приехать в гости барышня стопроцентов отвечала отказами. Любые невинные вольности типа: обнять за плечи или положить руку на коленку – карались спинстерскими выговорами и суровыми колючими взглядами. Но иногда, изредка, она смотрела на Матюху так, что сердце трепетало под высоким напряжением эмоций.

Аццкий абзац! Как же он хотел её – до боли, до ломоты в гениталиях. Но чувство к Марии было несравнимо больше и сложнее обычного желания. В нём так много всего перемешалось: восхищение и нежность, мужская снисходительность к слабости, уважение, желание помочь и защитить, сочувствие, любование. И это пугало. Походу, крепкий коктейль чувств назывался тем самым страшным словом на букву «л», за которым прицепом тянулись женитьба, семья, дом, дети, ответственности и прочее. А Матвей пока ещё не был готов отказаться от зачётно налаженной холостяцкой жизни. И потом, прежде чем подписываться, надо было попробовать.

В конце концов Назимов не выдержал. Прошлым вечером Маша сидела за столом – оформляла карточку на очередного потомка, а Матюха стоял у неё за спиной и, мучась желанием, смотрел на склоненную русую голову и выступающие вдоль тонкой шеи бугорки позвонков. Вспомнился рассказ призрачной графини, как жених украдкой целовал её в шейку, пока она музицировала. Садизм!

Мария в очередной раз характерным жестом поправила пучок. А ведь Матюха никогда не видел её волосы свободными. Как и сама архивная барышня, они всегда были собраны, стянуты, приглажены и зажаты. Надо выпустить их на волю!

Он протянул руку и коснулся волос. Маша дёрнулась, нервно обернулась и снизу вверх умоляюще посмотрела на него:

– Не надо!

Но Матвей уже не мог противиться соблазну – слишком долго сдерживал себя! Он принялся одну за одной вытягивать из причёски шпильки. Маша испуганно втянула голову в плечи и оцепенела, как обморочная коза. После четвёртой шпильки освобождённые волосы пролились русым водопадом на плечи и упали ниже лопаток. Аццкий абзац? Нет, райский! Заворожённый Матюха несколько раз пропустил светлые локоны сквозь пальцы. Они были упругими и… тёплыми – живыми.

Мария смутилась, покраснела до вишнёвого цвета. Куда делась строгая командирша? Перед Матюхой сжалась в комок невольно обиженная им девочка – растерянная, беззащитная. Сердце сделало опасный вираж. Матвей наклонился и с бережной нежностью приник к девичьим губам. Голова вдруг пьяно закружилась, сознание поплыло.

Машины губы некоторое время оставались безучастными, холодными, но постепенно оттаяли и раскрылись. Йа-ху-у! Она ответила! Матвей поднял барышню со стула, крепко прижал к себе, чтобы разогреть своим чувством и заставить пылать так же жарко, как он сам. Он углубил поцелуй. Теперь рот его обжигал, требовал большего.

Но Маша тотчас напряглась и с силой оттолкнула его. Она задыхалась.

– Нет!

– Почему? – искренне удивился Матюха. – Ведь ты же сама этого хочешь. Я чувствую.

Он перехватил её руку – пульс частил, как в лихорадке. Но Мария вырвалась, отошла к двери – будто готовилась ускользнуть.

– Мне не нужны отношения на месяц-другой. Я хочу, чтобы было так, как у мамы с папой – на всю жизнь, до последнего камушка.

– Какого камушка? – не понял разочарованный Назимов.

– Того, что стоит у папы на могиле.

Аццкий абзац! Что делать? Сказать, что у него это тоже на всю жизнь? Но Матвей не привык брать на себя серьёзные обязательства, не имеющие обратной силы. Как долго продлится его одержимость – всю жизнь или до первого траха? Кто знает…

Он провел ладонью по лицу, стирая остатки чувственного наваждения.

– Окэ, извини, не сдержался. Больше такого не повториться. Простишь? – и с покаянным видом протянул руку.

Мария посмотрела недоверчиво, но руку взяла.

– Друзья?

– Если ты обещаешь…

– Обещаю, – на чистом глазу соврал Матюха.

Это было вчера. Матвей не чувствовал себя виноватым: Маша сама хотела – уж в этом стрелянного плейбоя не проведешь. Стопроцентов хотела, но не позволяла себе. Почему? Боялась? Не доверяла? Ведь не девственница же она в свои почти что тридцать…

***

Назимов взбежал по ступенькам на второй этаж и нажал кнопку звонка. Дверь долго не открывали. Он даже успел испугаться: а вдруг в барышне взыграло малодушие старой девы? И она решила разорвать отношения с ним? Нет, это абсурд! Он вчера извинился, Мария приняла извинения – конфликт исчерпан. Или нет?

Наконец дверь открылась, и в проёме показалась Ольга Алексеевна.

– Добрый вечер, а что с Машей? – испуганно выпалил Матвей.

Старшая Саломатина удивлённо подняла брови:

– Ничего, всё нормально. Машенька позвонила, что задержится на работе. Странно, почему она вас не предупредила. Но так даже к лучшему. Я как раз хотела поговорить с вами, Матвей.

Оп-пачки! Ничего хорошего, кроме плохого, от такого начала ждать не приходилось! Назимов инстинктивно боялся разговоров с мамашами. Сейчас начнется аццкий прессинг! А ведь Матвей невинен, как новорождённый – между ним и Машей не было ничего, кроме вчерашнего поцелуя. Неужели барышня исповедовалась матери? Бред! Но даже если и рассказала. В двадцать первом веке не заставляют немедленно жениться из-за одного-единственного поцелуя. А нескромные Матюхины желания – это его частное дело. Да и Мария была уже далеко не девочкой и не нуждалась в родительской опеке.

Ольга Алексеевна провела Назимова в гостиную, усадила на диван. С портрета на противоположной стене сурово взирал граф Сергей Дмитриевич – стопроцентов осуждал. Старшая Саломатина устроилась в соседнем кресле. Она долго мялась, молчала, не зная, как начать разговор и дробно постукивала ногтями по деревянному подлокотнику. И наконец решилась.

– Я хотела поговорить о ваших с Машенькой отношениях.

Аццкий абзац, он так и знал! Резко захотелось схамить, что не обязан отчитываться. Но Мария не простит грубости по отношению к матери. Придётся потерпеть.

Назимов улыбнулся фальшиво-доброжелательной улыбкой:

– Слушаю, Ольга Алексеевна.

– Вы – милый молодой человек, Матвей. И к моей Машуне относитесь искренне. По крайней мере, так мне кажется. Но, поймите, я боюсь за неё. Её уже один раз жестоко обидели. А вы… Вы ей нравитесь, я вижу.

Назимов признал справедливость сказанных слов наклоном головы и сдержанной ухмылкой. Фраза ему польстила. Если уж мать заметила, что он нравился дочери… Зачёт!

– Не обижайтесь, – продолжила Саломатина, – но вы слишком… слишком привлекательны.

Оп-пачки! Вот это заява! Таких претензий Матюха ещё ни разу в жизни не получал!

– А разве это недостаток?

– Нет, конечно. Это достоинство. Но привлекательного мужчину всегда будут преследовать соблазны. Сможете ли вы устоять – вот в чём вопрос? И не будет ли моя девочка страдать по вашей вине?

– Ольга Алексеевна, мы с Марией не любовники. Вы же видите: мы встречаемся только здесь, в этой квартире. Даже технически мы не могли бы тра… заниматься сексом в смежной комнате.

– Я знаю, что пока вы не любовники, – Ольга Алексеевна просветила Матюху рентгеновским взглядом. – Но это всего лишь вопрос времени. Я вижу, как вы смотрите на Машу, и как она смотрит на вас.

– И что вы от меня хотите? – распалился Назимов. – Чтобы я исчез? А ваша дочь так и осталась ста… одинокой?

– Нет-нет, вы меня не так поняли, Матвей! Я вовсе не намерена препятствовать. Просто хотела предупредить вас, что Машенька очень ранима. Второго предательства она не перенесет.

– А что было в первый раз?

На лице Ольги Алексеевны отобразились колебания. Она снова выстучала ногтями длинную нервную дробь.

– Хорошо, я расскажу. Только вы не выдавайте меня. Маша никак не может пережить своей ошибки. Вы – первый за три года мужчина, которого она привела в дом. После разрыва с Борисом.

Походу, разговор из неприятного стремительно становился занимательным. Матвей даже подался всем корпусом вперед.

– Кто такой этот Борис?

– Борис – это бывший Машенькин жених.

Оп-пачки! Судьба подсовывала Матвею римейк знакомого сюжета: любовь – помолвка – предательство – одиночество. Неужели и этот тоже что-нибудь украл? Например, невинность.

– И как же Борис её предал?

Ольга Алексеевна тяжело вздохнула:

– Он поднял на неё руку.

– В смысле? – не понял Матвей.

– В обычном смысле – ударил по лицу. А с виду был такой милый интеллигентный юноша – образованный, хорошо воспитанный. И Машуне очень нравился. Я уже надеялась на скорую свадьбу. И вот – на тебе – так жестоко обмануться в человеке!

Назимов закипел, представив, как какой-то урод ударил его Машу по лицу. Убил бы без всякого сожаления!

– Как это произошло? Они поссорились?

Прежде, чем продолжить Ольга Алексеевна снова побарабанила пальцами по дереву.

– Понимаете, Борис выпивал, – с мукой призналась она. – Машенька сначала не подозревала, а, когда они стали жить вместе – тут уж всё и обнаружилось. В Борисе словно уживались два разных человека. Помните, как у Стивенсона – доктор Джекил и мистер Хайд?

Матвей машинально кивнул – Стивенсона он не читал, но сюжет позапрошлого века давно заездили до тошнотиков.

– Когда Борис был трезв, – продолжила Саломатина, – его мучила страшная неуверенность в себе. Он постоянно за всё извинялся, даже говорил, слегка заикаясь. Казался таким безобидным книгочеем. Знал много по истории, по культуре – этим и покорил Машу. Зато, когда он выпивал, то становился злым, агрессивным. Машенька потом призналась, что он постоянно выплёскивал на нее своё озлобление жизнью. Его кто-то обошёл по службе – это она была виновата. Нахамили в метро – тоже её вина. Бедная моя девочка! Позже, когда Борис трезвел, он ползал у неё в ногах, просил прощения и обещал, что больше такого никогда не повторится. Она верила и прощала. Но от любого стресса он снова тянулся к бутылке, и всё повторялось по кругу. А уж когда он распустил руки, Маша сразу же собрала вещи и ушла.

Матвей только сейчас заметил, что сдерживал дыхание и сжимал кулаки так, что ногти вонзились в ладони.

– И что дальше? – выдохнул он.

– Утром явился Борис – наполовину протрезвевший, с громадным букетом цветов. Он всегда заваливал Машеньку розами – она с тех пор их не любит. Так вот: он умолял её вернуться. И потом не раз ещё приезжал: и сюда, и на работу. Ходил за ней тенью – невозможно было прогнать.

– Но она не вернулась! – то ли спросил, то ли утвердительно сказал Матвей.

– Нет. Плакала, ночами не спала – я слышала, как она шагала по комнате. Но не вернулась. И правильно: нельзя верить тому, кто хотя бы раз переступил через человеческое достоинство. Вот так.

– А сейчас они видятся? – с замиранием сердца спросил Матюха.

– Борис погиб. После того, как Маша ушла, он совсем спился. И примерно через год, пьяным, попал под электричку. Даже хоронили в закрытом гробу. Мне кажется, что Машенька до сих пор винит себя. Хотя никакой её вины не было.

– Да, аццкая история. Но вы же не считаете, что я могу ударить вашу дочь?

– Нет. Вас я подозреваю в другом, – честно призналась Ольга Алексеевна.

– Спасибо за откровенность! – принуждённо хохотнул Матюха. – И в чём же?

– Я уже говорила: вы слишком привлекательны. У вас ведь было много женщин, правда?

У Назимова хватило совести смутиться.

– Но ведь они были до Маши…

– Вопрос в том, что будет во время… Матвей, если ваши намерения в отношении Машеньки не честны – лучше уйдите сейчас, пока не поздно. Избавьте её от второго предательства.

Назимов открыл, было, рот, чтобы ответить нечто утешительно-неопределенное и ни к чему не обязывающее, но тут в прихожей хлопнула входная дверь. Ольга Алексеевна сделала строгое лицо и предупреждающим жестом приложила палец к губам.

Матвей вскочил и рванулся в прихожую. Но на пороге обернулся:

– Я не уйду! И не просите.

В дверях он всей внушительной массой налетел на входившую в комнату Марию. От неожиданности она испуганно пискнула, потеряла равновесие и качнулась назад. Но Матюха успел схватить её за плечи и прижать к себе. Из кресла за этой сценой с грустью наблюдала старшая Саломатина. Назимов стрельнул в неё торжествующим взглядом, ещё крепче обнял Машу и по-хозяйски чмокнул в щёку:

– Я уж заждался. Не сообразила позвонить, что задерживаешься? Спасибо, твоя мама не дала скучать.

И услышал тяжкий вздох покорившейся обстоятельствам Ольги Алексеевны.

Глава 16

Вечером в пятницу Назимов ждал Машу на лавочке у подъезда. Обычно она приходила без четверти семь, но сегодня запаздывала.

Матюха лениво следил, как отважный муравьишка карабкался на тяжёлый ботинок, преодолевая вертикальный склон толстой подошвы и торосы прошитых суровыми нитками швов. Упёртый чувачишко! Хлипкие ножки соскальзывали с гладкой поверхности, но он всё пёр и пёр – хрен знает зачем.

Мария подошла лёгким шагом, остановилась перед Матвеем:

– Привет, почему ты здесь?

При первых звуках любимого бархатистого голоса глупое сердце пропустило удар. Аццкий абзац, отчего оно никак не могло привыкнуть к её голосу, запаху, улыбке? Рвалось навстречу, как стосковавшийся по хозяину щенок?

– Девушку жду, – усмехнулся Матюха и подвинулся, уступая Маше нагретое место. – Садись, отдохни.

Она присела рядом, пристроила на коленях сумку.

– Ты сегодня позже. Что-то на работе?

– У нас ЧэПэ. Представляешь, один сотрудник хотел вынести из архива исторический документ. Слава Богу, задержали. Ужас, правда?

– Ценный документ?

– Очень. Автограф Василия Львовича Пушкина.

– А кто это такой? – лениво поинтересовался Матюха и тут же понял, что ляпнул что-то незачётное. Мария широко распахнула глаза, потрясённая его невежеством.

– Как кто? Дядя Александра Сергеевича, его «Парнасский отец».

– А-а-а… Походу, документ правда ценный.

– Так вот, сотрудника уволили, но в полицию заявлять не стали – пожалели. А я считаю, что это неправильно.

– Ты такая кровожадная?

– Воровство – это и преступление, и грех. На то даже заповедь специальная есть – «не укради». А у нас, в России, считается, что убийство – это да, это серьёзно. А воровство – так, мелкая извинительная провинность. Ничего подобного! Это такое же преступление! Мерзкое и отвратительное. Я вообще не понимаю, как интеллигентный человек, историк, мог опуститься до кражи.

Матвея забавляла Машина горячность: она так искренне пылала негодованием, что об неё спички можно было зажигать. И, чтобы подразнить, он подкинул провокационный аргумент:

– А если ему аццки нужны были деньги? Типа, у него ребенок с лейкемией, который умрёт без срочной пересадки костного мозга.

– Вот пускай суд и разбирается, были у него смягчающие обстоятельства или не было! Но именно суд – по закону! Безнаказанность развращает: завтра этот тип в другом месте тоже что-нибудь украдёт. А в оправдание скажет, что ему не хватало денег на новый БМВ – ребёночка с лейкемией в больницу возить.

– Окэ, убедила. Ты только не загоняйся, – сдался Назимов и примирительно поднял руки. Не хотелось тратить время на споры: у него были другие, наполеоновские, планы. – Прикинь, завтра двадцать шесть градусов и без дождя. Как ты обычно отдыхаешь?

Ещё не остывшая после спора Маша насмешливо сощурила колючие ресницы:

– Обычно я отдыхаю – ты не поверишь! – разыскивая потомков Михаила Николаевича Жихарева.

– Ну вот, походу, опять я виноват. А как отдыхала до знакомства с родом Жихаревых?

– По-разному… Делала что-то по дому. Ходила на выставки, читала.

– А как насчёт пикника? Завтра? Я тебя приглашаю.

– Пикник? – расцвела Маша. И тут же потухла. – Не знаю… Мы с мамой собирались (барышня напряглась, придумывая подходящую отмазку)… пройтись по магазинам, – и тут же перевела разговор. – Ты к нам поднимешься или у тебя другие планы?

Было очевидно, что Мария хотела, очень хотела согласиться. Но снова ограничивала себя. Что ей мешало? Психологическая травма после общения с козлом Борисом? Любовные ранки зачётно лечились качественным сексом. И доктор Назимов готов был оказать первую неотложную помощь.

– Поднимусь, если пригласишь.

В квартире уютно пахло теплым сдобным тестом и ванилью. Из кухни выглянула Ольга Алексеевна с испачканными в муке руками.

– О, Машенька. Здравствуйте, Матвей. А я с ватрушками затеялась – скоро поспеют. Будете ватрушки?

– Ольга Алексеевна, срочно требуется ваша помощь! – пошёл ва-банк Матюха. – Я зову Марию на пикник. А она говорит, что у вас завтра совместный шоппинг, и отменить его никак нельзя.

– Шоппинг? – удивилась старшая Саломатина. Дочь глазами попросила подтвердить отмазку, но мать сделала вид, что не заметила просьбы. – Поезжай, Машенька, развейся. Смотри, какие ясные денёчки стоят – милое дело выбраться на природу. Поезжай.

– Ну, если мама настаивает, я согласна, – нехотя уступила Мария.

Назимов взглядом поблагодарил сообщницу. Та понимающе улыбнулась и снова скрылась на кухне.

***

В девять утра Матюхин байк стоял во дворе дома на Шаболовке. Маша опаздывала, и Назимов стал нервничать: а вдруг передумала? И все его перспективные планы вылетят в выхлопную трубу? Нет, так не договаривались!

Он хотел, было, посигналить, но дверь подъезда распахнулась, и из неё выпорхнула Мария в широкой цветастой юбке до щиколоток и лёгкой продувной кофточке. Светлые волосы были небрежно заплетены в косу, перекинутую через плечо на грудь. Барышня-крестьянка! Она была так мучительно прелестна, что Матвей пошатнулся, как пьяный, и упал бы, если б не опёрся на байк. Аццкий абзац! Что же с ним творилось?

Маша принесла с собой аромат зелёной, невызревшей сладости, который сегодня по-особенному кружил Матюхину голову. А если забить на камуфляжный пикник, похитить барышню и сразу отвезти к себе на квартиру? Нет, слишком рано. Он должен аккуратно подвести её к неизбежному и позволить отдаться по собственному желанию.

Назимов протянул Марии запасной шлем, который держал специально для покатушек с козочками. Космическая пластиковая каска с тонированным передним щитком не соответствовала земному виду барышни-крестьянки – они словно принадлежали разным мирам.

– Надевай шлем, красотка, и садись сзади! – скомандовал Матвей.

– Нет, я не поеду на мотоцикле, – испуганно попятилась Маша.

– Не бойся, я зачётно вожу. Никакого риска, обещаю.

– Нет.

– Но ты же не пробовала! Прикинь – скорость, горячий ветер навстречу, а ты летишь над землей, словно на крыльях. Тебе понравится! – словами и улыбкой искушал Матюха.

– Не понравится, – ещё на два шага отступила Маша.

– Я предлагаю тебе улётные впечатления. Не упускай шанса! Не трусь!

Мария снова отрицательно покачала головой. Назимов яростно пнул валявшуюся под ногой пивную жестянку, которая крякнула и с металлическим звоном прокатилась по асфальту.

– Окэ, если хочешь, я уеду. Сиди дома с мамой! Но прикинь, как ты живешь, трусиха. Всего боишься: людей, отношений, сильных эмоций, опыта. Спряталась от реальной жизни в бумажках, как… мышь архивная. Твоё настоящее – это пережёвывание чужого прошлого. А ведь тогда люди жили по-настоящему – совершали поступки, рисковали. А ты пасуешь при одной мысли о риске. Что ты вспомнишь в старости, дурочка?

Маша обиженно распахнула глаза в колючих ресницах. А Матвей продолжал забрасывать её яростными словами:

– Неудивительно, что род Тормазовых вымер – измельчали люди. Прощай, вечный спинстер.

Он опустил на глаза щиток шлема и зло лягнул педаль стартёра. Мотор взвыл, байк дёрнулся вперед. Но сквозь злобный рёв до Матюхи долетел сорвавшийся в крик голос:

– Постой! Я поеду.

Йаху-у-у! Он выиграл! Матвей заглушил двигатель. На Машином лице читалось упрямое выражение ребёнка, взятого «на слабо»:

– Как садиться?

– Погоди! – Матвей снял ветровку, накинул на Машины плечи, закатал рукава. А затем водрузил на её голову космический шлем. – Садись верхом и крепче держись за меня.

Назимов мчался по серой линейке асфальта между зеленых бортиков леса. Йа-ху-у-у! Впереди над дорогой дрожало горячее марево и разливался по полотну блеск миражных луж. Мошки-самоубийцы пятнали пластик шлема разбившимися всмятку трупиками. Ветер скорости остужал тело, которое плавилось в Машиных объятиях.

Сначала её тонкие руки деликатно держались за пояс джинсов, но постепенно переместились, обняли талию, и, наконец, перекрестились ремнями безопасности на груди. Матюха задыхался от любви и желания. Он невольно ускорял движение – от страха Мария прижималась ещё крепче. Казалось, что сквозь слои одежды, сквозь кожу и плоть Матвей чувствовал биение её сердца – столь же переполошённого, как и его собственное.

Недалеко от окружной у Назимова была присмотрена одна зачётная полянка – уютная и укромная. И хотя город с каждым годом разрастался вширь и наступал на подмосковные леса, цивилизация туда пока не добралась.

Матвей въехал в лес и покатил по грунтовке с глубокими колеями, заполненными мягкой прогретой на солнце пылью. Он повернул голову и крикнул за спину:

– Ты как? Не отбила пятую точку?

Вместо ответа Маша только теснее прижалась к нему. Матюхе захотелось немедленно остановиться и сделать то, что он планировал. Но до конечной точки маршрута оставались какие-нибудь полкилометра – недолго потерпеть.

Поворот, еще один. Матвей свернул с накатанной колеи на узкую тропинку и вскоре остановился на пригорке в тени двух сросшихся буквой «V» клёнов. Впереди раскинулось цветущее разнотравье луга: метёлки и колоски, глазастые ромашки, лиловые хвосты иван-чая. И надо всем этим великолепием гудели и порхали тысячи пчёл, бабочек, мотыльков. Сзади вставала стена пронизанного солнечными лучами лиственного леса, где березы перемежались с песенными осинками и рябинками.

Маша спрыгнула с байка и вкусно потянулась, широко раскинув руки:

– Боже, какая красота! Мёдом пахнет так, что голова кружится.

– Ну вот, а ты не хотела!

Матвей бросил под дерево не раз испытанное покрывало и стрельнул взглядом на Марию. Его барышня-крестьянка сорвала жёлтый глазок пижмы, растёрла в пальцах и нюхала взахлёб, наслаждаясь горьковатым ароматом. Пока что ей было не до Матюхи.

Он разочарованно вздохнул, вынул из сумки пакет сока, бутерброды. Если приманить её на подстилку, то потом, из положения сидя, легче будет опрокинуть на спину.

– Иди ко мне. Садись, – Матвей протянул Маше бутерброд с сыром и похлопал ладонью по покрывалу рядом с собой.

Но барышня отмахнулась:

– Я не хочу есть. Хочу надышаться, налюбоваться – ведь в городе такого нет. Спасибо, что ты уговорил меня поехать. Я действительно была глупой, когда отказывалась.

Окэ, он долго ждал, подождёт еще немного. Матвей привалился спиной к одной из половинок кленовой «V», расслабился. У ног хлопотливо гудел земляной шмель. В лесу одинокая пичуга настойчиво искала-звала какого-то Витю: «Витя? – Витя? – Ви-ить. Витя? – Витя? – Ви-ить». А перед ним, по пояс в траве, гуляла самая желанная на свете женщина. Она срывала ромашки и со старательностью девочки-отличницы мастерила венок, вплетая меж цветов ёршики тимофеевки и пушистые метёлки безымянной травы.

Назимов закрыл глаза от почти нестерпимого наслаждения и поднял лицо к солнцу. Темнота под веками окрасилась в насыщенный алый цвет, по которому замельтешили быстрые чёрные мушки. Это было счастье. Невинное, целомудренное, но такое полное, что впору было крикнуть: остановись мгновенье!

– Ну как? Красиво? – вывел Матюху из оцепенения бархатистый голос.

Над ним наклонилась Маша в короне из глазастых ромашек. Хитрый взгляд выпрашивал комплиментов, хотя, искренний восторг на Матюхином лице уже польстил её женскому тщеславию.

Мария опустилась на подстилку. Подвижная вязь светотени запятнала её лицо, шею, белую кофточку и тонкие руки. Назимов встал на колени.

– Позволь?

Он снял венок, бережно расплёл косу и рассыпал русые пряди по плечам. Маша уже не смущалась, не краснела, а опустив глаза, терпеливо ждала окончания процедуры. Матвей расправил волосы и снова увенчал голову ромашковой короной.

– Вот, теперь ты как лесная царевна. Погоди!

Матюха достал из кармана смартфон, сделал снимок и поднёс к Машиным глазам.

– Смотри, какая ты красавица.

Она благодарно улыбнулась, и сердце Матвея пропотело от нежности. А в серых глазах он прочитал то, о чём давно мечтал: позволение, нет, больше – приглашение. Наконец-то!

Он обнял Машу и вместе с ней опрокинулся на покрывало. Губы её были жаркими и ещё хранили сладковатый вкус утреннего кофе. Матвей раздвинул их языком и жадно хлебнул слюну, опьяняющую круче, чем виски. Скорей! Ждать уже не было сил. Одна ладонь нащупала нежную выпуклость, в глубине которой трепыхалось взволнованное сердечко, другая запуталась меж рассыпавшихся волос. Тело само принялось искать правильную позу: сплетенье рук, сплетенье ног… Время загустело в золотую тягучую смолу.

– Па-а-ап, а что они делают? – вопрошающий детский голос расколол наваждение. Матюха разочарованно оборвал поцелуй и поднял голову. Прямо над ними стоял толстый бутуз лет пяти в коротких штанишках на лямочках, с красным пластиковым ведёрком и жёлтой лопаткой. А с тропинки, что тянулась по краю поля, к нему шагал смущённый отец.

Мария судорожно рванулась, села и отвернула лицо. Её щека и шея запылали бордовым жаром.

– Пошли, Пузырь. Не мешай людям, – подоспевший отец ухватил любопытного отпрыска за лямочку и потянул назад. – Извините.

Бутуз послушно двинулся вслед за родителем, но ещё долго выворачивал голову назад и звенящим голоском спрашивал: «Что дядя с тётей делали?».

Матвей вскочил на ноги и протянул Маше руку:

– Поехали?

– Куда? – она сделала вид, что не понимает.

– Ко мне. Или снова трусишь?

Мария подняла на Матюху колючие глаза и посмотрела так, словно спрашивала: я могу тебе доверять? И наконец коротко кивнула: поехали.

Всю дорогу до дома Назимов аццки психовал: а вдруг передумает? Его уже ломало от вожделения: до озноба и мурашек. Он прибавлял скорости, будто хотел разогнать байк для взлёта, и с благодарностью отмечал каждый километровый столб с цифрой, на единичку меньше предыдущей.

Но где-то в животе, в кишках мерзко шевелился страх. Матюха слишком долго хотел – как бы теперь не вышло конфуза. В Питере с Осой он оказался не на высоте в прямом и переносном смысле слова. Но там графиня подгадила. А теперь был риск, что аппарат не заведётся из-за силы желания. Хренова физиология! Походу, секс и любовь противопоказаны друг другу. Нет, он не может, не должен разочаровать свою барышню.

***

Трясущимися руками, тыкающими ключ мимо замочной скважины, Назимов открыл дверь, втолкнул Машу в переднюю. И сразу же заявил о своих намерениях голодным поцелуем. Мария страстно ответила – её тоже колотило от желания. Не размыкая губ, Назимов подхватил её на руки и понёс к намеренно неубранной утром постели.

Проклятая одежда мешала припасть кожей к коже. Матюха завозился, пытаясь расстегнуть пуговицы на блузке, но они оказались лишь имитацией застёжки. Тогда Маша подняла руки и помогла стянуть кофточку через голову. И сама соблазнительным гибким движением расстегнула на спине застежку лифчика. Наконец-то Матвей увидел то, что столько напрасно потерянного времени представлял себе с мазохистской скрупулёзностью. Только реальность оказалась ярче его воспалённых фантазий: перед глазами высились две аппетитные горки сливочного мороженного, политого сверху вишневым сиропом и с пьяной ягодкой на вершине.

Матюха жадно сгрёб их в две горсти, сжал, сунул нос в образовавшуюся ложбинку. И задохнулся от головокружительного неспело-сладкого Машиного аромата, приправленного лёгкой кислинкой пота. Вот он – рай земной! Но впереди ожидало ещё большее наслаждение.

Назимов зацепил согнутым пальцем и начал стягивать трикотажные трусики. И по мере того, как они скользили вниз по телу, Матвей словно вступал во владение сокровищами, что были обещаны ему. Сначала явился впалый живот с раскрытым глазком пупка (неужели Дан был прав?) и парный выступ тазобедренных косточек. Ниже показалась нетронутая эпиляцией курчавость лобковых волос, целомудренно прикрывавших вход в святая святых. Полукружьями разошлись тесные складки паха, которые хотелось раскрыть и заполнить поцелуями. Но Матвей остановился только на миг, чтобы снова внутренне ахнуть от совершенства женских форм. Он спустился ниже, к коленкам, к голеням, покрытым светлым пухом щекотных на ощупь волосков, к тонким сухим щиколоткам, продолженным узкими следками. Трусики зацепились за палец ноги со скорлупкой ненакрашенного ноготка. Матюха сдернул их, отбросил в сторону и уставился на полностью обнажённое тело. Райский абзац! Всё это совершенство теперь принадлежало ему!

Маша чувственно вздрагивала от каждого прикосновения. Она нетерпеливо притянула Матвея к себе, жадно поцеловала (сама!) и прошептала ему в губы:

– Пожалуйста, сейчас! Иначе я не выдержу.

Матвей сорвал с себя футболку. Замутнённым глазом Маша мазнула по его торсу с шестью зачётными кубиками, и уголки её губ слабо приподнялись в улыбке. «Саламандру заметила», – догадался он и привычно расправил плечи, чтобы показать татуху во всей красе. И тут же одёрнул себя: не время – барышня ждала любви.

Матюха в секунду скинул остальное шмотьё. Доведённым до автоматизма движением он выдвинул ящик прикроватной тумбочки, достал упаковку презервативов, оторвал серебристый квадратик, распечатал его. И уловил быструю тень разочарования на Машином лице. Неужели она предпочитала незащищённый секс? Он и сам любил такой, но сознательно отказывал себе в этом удовольствии. Резинка зачётно предохраняла его и партнёрш от нежелательных последствий. Прямой контакт – это для семейных пар или для верных друг другу любовников.

Одним сильным движением Матвей вошел в готовое принять его лоно. Экстаз! Маша внутри была такой узкой и горячей, что он испугался сразу же кончить. И вдруг – оп-пачки! – почувствовал сильные оргастические спазмы. Барышня финишировала первой – от одного предвкушения! Такого с Матюхой ещё не было. И словно груз с души свалился – теперь можно было сосредоточиться на собственном наслаждении.

Матвей отпустил себя, выключил мозг и несколькими энергичными толчками догнал Машу. После бурного финиша он перекатился на спину. Теперь они лежали рядом – два хреновых спринтера, которым не хватило терпения на длинный забег.

Внезапно в груди, в подвздошьи, ни с того, ни с сего зародился ликующий неконтролируемый смех – он рвался к горлу и требовал немедленного выплеска. Матюха коротко булькнул и подавился. Расслабленная Маша повернула голову и удивлённо посмотрела на него. Матвей снова гоготнул и сцепил челюсти, чтобы удержать хохот внутри. Но, чем больше он боролся, тем хуже удавалось побороть приступ – смех толчками выплёскивался изо рта, а глаза протекли слезами.

– Ты что?

– Ни-ха-ха-чего. О-ха-ха-хо-хо!

– Это ты надо мной смеёшься? – сердито сдвинулись домиком брови.

Маша перекатилась на живот и, играя, ударила Матюху в грудь жёстким требовательным кулачком. Но это рассмешило его ещё больше.

– О-хо-ха-хо-ха! Нет, о-ха-ха.

– Тогда над чем?

– Я, ха-ха-хо… Я, о-хо-ха-ха… Я счастлив!

А ведь он сказал правду – внутри него бил фонтан свежего чистого счастья. Это оно переполняло Матюху и бульканьем вырывалось на поверхность, оно заливало щеки и подбородок слезами. Внезапное открытие остановило приступ. Матвей вытер ладонями мокрое лицо:

– Я реально счастлив. Мне очень хорошо. А тебе?

Маша кивнула головой и благодарно поцеловала Матюху в уголок рта. И указала глазами на татуировку:

– Кто это у тебя? Саламандра?

– Она. Нравится?

– Красивая, – подушечка указательного пальчика погладила пятнистую шкурку ящерицы, от чего Матвей вздрогнул. – А почему именно саламандра?

– В огне не горит. Способна менять кожу и обновляться. И выглядит зачётно.

Маша снова провела пальцем по татухе – от головы к хвосту, свисавшему с плеча, как аксельбант.

– Меня в школе один мальчишка дразнил Саломахой. А потом весь класс подхватил.

Оп-пачки! Матвей застыл: ещё один кусочек в картинку паранормального паззла?

– Почему Саломахой?

– Саломатина Маша – Саломаша. А когда я треснула его учебником по голове, то превратилась в Саломаху.

– Ты? Ты треснула его учебником по голове?! Не верю.

Чтобы доказать способность к насилию, Маша навалилась на Матюху, схватила обеими руками его за горло и сделала вид, что душит. Но он вывернулся, сгрёб барышню в охапку, подмял под себя. Хотел, было, укусить за губу, но укус наполнился страстью, перешёл в поцелуй, а дальше – в сладкое неизбежное…

Глава 17

– У меня для тебя хорошая новость, – сразу же после приветственного поцелуя выпалила Мария. – Представляешь, я нашла первого ныне здравствующего потомка Жихаревых. Ты рад?

Оп-пачки! Матвей застыл на месте. В последнее время он предпочитал не вспоминать, для чего велись поиски Жихаревых и чем они должны были закончиться. Всё было так зачётно: общая цель, совместная работа, радость открытий, наслаждение общением. А после того, как две недели назад они стали любовниками, стало вообще улётно. Матюха яростно отгонял мысль, что их проект когда-нибудь завершится – пусть бы так и тянулся: год, два, пять… А он – аццкий абзац! – раз и подъехал к концу. И впереди снова замаячила пугающая неопределённость.

Маша даже не подозревала, насколько разочаровала Назимова. Она схватила его за руку, потянула за собой в комнату и поставила перед крафт-листом с деревом, на котором проклюнулся новый отросток.

За два месяца поисков Жихаревское родовое древо заметно разветвилось и закурчавилось, несмотря на то, что многие ветви были обрублены революциями, войнами, репрессиями. Пара побегов прошмыгнула под заборами госграниц и укоренилась на чужой почве. Но интуиция подсказывала Назимову, что нынешний владелец перстня Тормазовых стопроцентов жил не за границей, а в России. И даже ещё конкретней – в Москве.

– Вот! – Маша ткнула пальцем в свежую веточку на схеме. – Женщина, зовут её Влада Андреевна Жихарева, восемьдесят первого года рождения. Значит, сейчас ей тридцать восемь. Живёт здесь, в Москве. Очень удобно.

Значит, Матюхина интуиция сработала зачётно. А лёгкий укол сердечной боли подтвердил: Влада Андреевна – именно та, кого он искал. И больше никого разыскивать не нужно.

– Я молодец? – выпрашивая комплимент, улыбнулась Маша. – Мы уже почти дошли до финала. Есть ещё две российские ветви, но их я пока не отрабатывала. Подумала, что сначала следует закончить с Владой Андреевной. Давай сегодня ею и займемся.

Назимов обнял Машу, зарылся лицом в её душистые волосы. Аццки хотелось спрятаться от того, что предстояло впереди. Разве его Саломахе нужен проклятый перстень? Она стопроцентов равнодушна к ювелирке – у неё и было всего-то несколько дешёвеньких колечек да цепочек. Что она будет делать с драгоценным рубином, куда носить?

Маша заёрзала в Матюхиных объятиях:

– Пусти, Матвей, время идёт.

Но Назимов только крепче вжался в горячую мягкую плоть и искусительно прошептал на ушко:

– Может, забьём сегодня на Жихаревых и поедем покатаемся?

– Это называется «прокрастинация», – заговорила в барышне строгая командирша, – отвлекаться, когда надо просто доделать работу до конца. Ты что, не хочешь закончить свой проект?

– Не хочу, – честно признался Матвей. – Я тебя хочу. Поехали ко мне? Я тебя всю расцелую от макушки до пяточек. Я так по тебе соскучился, Саломаха!

Назимов прочертил пальцем длинную линию от уха вниз по шее к груди. Маша задышала часто и жарко – она мгновенно заводилась от его ласки. Матюха поцеловал горячий розовый пробор в русых волосах:

– Собирайся, едем!

***

Вечер оказался жарким – со страстными стонами и провалами в любовное беспамятство. Глупо, что при первом знакомстве Матюха счёл Саломаху фригидным спинстером. Абсурд! Просто чувственность пряталась глубоко-глубоко, пока он не выманил её наружу. Походу, он, как сказочный принц, совершил подвиг – нашёл и разбудил спящую красавицу. И она стала его наградой.

Матвей уже выучил, как довести Машу до экстаза. Он ласкал её, дразнил, распалял, пока ясный взгляд не затуманивался, пока дыхание не становилось прерывистым и хриплым, как у астматика. И только тогда, не раньше и не позже, Матюха приступал к мощному финишному рывку. Он пронзал собой тело Саломахи, достигая точки, где сливалась не только плоть, но и души. Там, на пике наслаждения, они вместе на мгновение замирали и в судорогах освобождения катились вниз – оба мокрые, скользкие от пота, сросшиеся, как новорождённые сиамские близнецы. А внизу их поджидало сладостное забвение – когда время останавливалось, потому что мгновение это было прекрасно. И они лежали по-прежнему соединённые в бёдрах – двумя нераспавшимися половинками одного целого.

Около одиннадцати Маша пришла в себя, взглянула на часы и тревожно ойкнула:

– Всё, мне пора.

– Почему ты всегда убегаешь? Останься, – попробовал задержать её Матвей. Он не мог смириться с тем, как легко, без сожалений, Маша уходила от него.

– Не могу. Мама будет беспокоиться.

– Твоя мама давно уже всё поняла. И она не возражает.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что у женщины в твоём возрасте должен быть качественный регулярный секс. Это нормально. И для здоровья полезно.

– А у нас с тобой – секс? – Маша испытующе посмотрела на Матвея колючими глазами.

Оп-пачки! Вопрос был задан с аццкой серьёзностью. Но Назимов не мог заставить себя сказать то, что она хотела услышать. Он пока ещё не дозрел до признаний.

– У нас охренительный зачётный секс.

Матвей видел, что Саломаха разочарована: она ожидала другого слова. Он секунду подумал и подсластил сказанное комплиментом:

– Ты самая вкусная, самая желанная.

Мария растянула губы в невесёлую улыбку и сказала:

– Ну, раз секс закончился, я пошла?

– Погоди, я тебя отвезу, – Матвей вскочил с постели и принялся натягивать трусы.

– Не надо, сама доеду.

– Нет. Время позднее, Саломаха, мало ли какие маньяки по улицам шастают. – Матвей подошёл вплотную и, наклонив голову, чмокнул её в нос. – Шесть секунд, и я буду готов.

***

Назимов вернулся домой около полуночи. Он проглотил бутерброд из чёрствого хлеба с полукопчёной колбасой (после секса у него просыпался зверский голод) и раскрыл ноутбук. Маша права – проект надо было завершать.

Поисковик быстро нашёл Жихареву. Влада Андреевна восемьдесят первого года рождения оказалась крутой бизнесвумен. Имела собственную клининговую фирму «Блеск», и, походу, не маленькую. Назимов зашел на сайт. Услуги частным и корпоративным клиентам: чистка ковров, напольных покрытий и мебели, уборка помещений, мытьё окон. Девять лет на рынке. Нехилый срок – обычно новообразованные фирмочки разоряются в первые год-два.

На сайте компании в разделе «Менеджмент» имелся портрет и краткая биографическая справка. Матюха с любопытством вгляделся в фотографию. Типичная «знойная женщина, мечта поэта» – жгучая брюнетка с копной кудрявых волос. Лицо полное, гладкое, явно не на сорок: то ли фотка несвежая, то ли тюнинг зачётный. Взгляд угольно-черных глаз оставлял впечатление ожога. Как сказал бы Дан, «знатный бабец» – как раз в его вкусе.

В биографии говорилось, что Жихарева В.А. имела диплом Плешки и опыт работы в гостиничном бизнесе. Семь лет назад получила сертификат Мастера бизнес-администрирования. А в две тысячи десятом совместно с партнёром учредила фирму «Блеск».

Интересно, партнёр – это кто? Муж? Любовник? И каково сейчас её семейное положение? Если Жихарева одинока, то познакомиться с ней не проблема. Самодостаточные бизнесвумен легко шли на контакт с обладателями зачётных шести кубиков пресса в расчёте на маленькие плотские радости. И тут же кольнула совесть – а как же Маша?

Аццкий абзац! Пару месяцев назад Назимов подписался бы на это дело безо всяких сомнений и даже с удовольствием. Но сегодня… Сегодня у него была Саломаха. Она не простит измены: выкинет его из жизни, как вышвырнула когда-то этого козла Бориса. Даже если потом будет жалеть и плакать по ночам. Мария – максималистка: или всё, или ничего.

А если натравить на Жихареву Генку Данчика? Перстня он стопроцентов не добудет, но инфу может собрать. И кайф свой получит. Или всё-таки заняться самому? Как говорится: хочешь сделать хорошо – сделай сам. Но как он отмажется перед Машей?

Матвей задумчиво пошарил глазами по комнате и остановил взгляд на окнах, за которыми тёк густой дёготь сумерек с мусорными золотинками огней. Когда он последний раз мыл стёкла? Ночью, в темноте, грязи не было видно, а днём смотрелось хреновато. Даже Маша пару раз неодобрительно косилась.

И вдруг в голове сверкнула зачётная идея. Собрать инфу о Жихаревой можно было, став клиентом «Блеска». До кучи и окна ему помоют. Двойная выгода!

На сайте фирмы Назимов открыл раздел «Наши услуги и цены». Сумма за мытьё окон оказалась подъёмной, и он сразу же заполнил форму онлайн заявки. Чатбот пообещал, что менеджер свяжется с ним в ближайшее время. Значит, утром – в полночь менеджеры спят.

Матвей лег в пропахшую мучительным, неспело-сладким запахом постель. На помятой тёмно-синей наволочке змеился русый волос. Простыня сбилась в ком и нескромно намекала, чем здесь недавно занимались. С какого перепуга Саломаха сорвалась и уехала? А если бы он сказал, что между ними был не секс, а отношения на букву «л»? Согласилась бы она остаться? Матюха зевнул, уткнулся носом в ямку на подушке, где лежала Машина голова, и заснул.

***

Следующее утро оказалось пасмурным, за окном зарядил дождь, и по грязному оконному стеклу потекли мутные потоки. Не зря он заполнил заявку в «Блеске». Ровно в девять ноль-ноль заверещал телефон. Женский голос представился Ириной и по-деловому спросил, удобно ли будет принять мойщика сегодня во второй половине дня. Йаху-у-у! – удобней нельзя было и придумать! Матюхе продолжало аццки везти! Он быстро согласился. Деловая Ирина уточнила время и адрес, записала код подъезда. «Ждите!».

В назначенный час в квартире нарисовался прыщавый чувак лет двадцати. По его экипировке Матвей понял, что у них общая страсть к скорости и ветру в лицо. Свой брат байкер, хотя и нагруженный приспособлениями для мытья окон и бутылочками с химией. А Назимову казалось, что окна моют узбекско-таджикские гастарбайтерши.

Прыщавый натянул поверх тяжёлых кроссовок синие одноразовые бахилы и уверенно протопал вглубь квартиры:

– Показывайте фронт работ.

– Показывай, – поправил его Матюха. – Давай на «ты»? Ты же, походу, тоже байкер?

– А то… – во весь рот ухмыльнулся чувак и поправил на голове чёрную бандану с черепами.

Он разложил на полиэтиленовой плёнке инструменты, попросил таз тёплой воды и приступил к наведению блеска. Матюха же припарковался в любимое кресло, выдвинутое на середину комнаты.

– Ты давно в «Блеске» работаешь? – подкинул он первый вопрос, прикидывая, как бы вырулить на интересовавшую его тему.

– Не-а. На лето устроился подработать. До сентября.

Матвей цокнул языком от разочарования, но продолжил попытки.

– Нравится?

– Нормально. Пока стёкла мыл, столько разных хат перевидал! – чувак мокрой губкой размазал грязь по стеклу.

– Деньги хорошие?

– Нормальные. Но можно было бы и пожирнее.

– Что, хозяйка жадничает? – сделал тактический рывок Матвей.

– Не без этого…

Прыщавый сменил губку на скребок и стал точными ровными движениями сбривать с окна мутные разводы. От каждого его движения стекло обретало давно забытую прозрачность.

– А ты с ней знаком? Лично?

– Да её у нас все знают. Мадам Блеск. Лезет во всё, докапывается до всякой ерунды. А если что не так – штрафует.

– Такая стервозная?

– Ненормальная.

– Недотраханная, что ли? – выдвинул стандартную мужскую гипотезу Матюха.

Прыщавый отвлёкся от работы и одобрительно хохотнул – диагноз ему понравился.

– В точку. Говорят, она мужиков сама снимает.

– Тебя не пыталась? – беззастенчиво польстил Назимов. Прыщавому стопроцентов ничего не светило – не только с Жихаревой, но и с другими тётками.

– Не-а. Я не в её вкусе, – разочарованным вздохом чувак обнаружил свои тайные желания. – Влада предпочитает качков типа тебя.

Это был ответный комплимент. Матюха кивком показал, что оценил признание. И, в свою очередь, угостил прыщавого ещё одной ложкой мёда.

– Рекомендуешь?

Тот польщённо хмыкнул и мечтательно закатил глаза:

– Говорят, она заводная. Я бы на таком агрегате покатался.

«Он покатался бы! – хмыкнул про себя Матвей. – Да кто тебе даст?». А вслух спросил:

– А не старовата для тебя?

– Нормально. Говорят, бабы в её возрасте самые горячие. Просто жгут! – прыщавый сглотнул набежавшую слюну вожделения.

Походу, девственник, – решил Матюха. Озабоченный девственник. Слишком часто он употреблял «говорят» – собственного опыта не было. Назимов даже посочувствовал терпиле.

Первое окно было вымыто, и картинка за стеклом заблестела как новенькая под лучами внезапно пробившегося сквозь тучи солнца. Чувак сгреб в кучу свой инвентарь:

– Какое следующее?

Матвей махнул рукой на дверь в спальню и вошел первым. Постель, ещё хранившая фантомный запах и форму Машиного тела, была раскрыта – словно выставлена напоказ со всеми интимными тайнами. Прыщавый стрельнул завистливо-уважительным взглядом и тихо присвистнул. Аццкий абзац, этот свист показался Назимову оскорбительным – наглым вмешательством в частную жизнь. Он рванулся к кровати и кое-как набросил сверху покрывало. Полегчало. Но говорить про Жихареву расхотелось.

– Ты давай, мой. А я пока поработаю. Окэ?

Когда мойщик закончил последнее окно на кухне, Матвей вышел принять работу. В квартире стало светлее и даже задышалось по-новому – легче. Надо было раньше додуматься до найма уборщиков.

Прыщавый сполоснул скребок и тряпки и принялся паковать их. Матюха занервничал: сейчас чувак уйдёт, а он так и не узнает, где можно перехватить Жихареву. Не факт, что этот озабоченный девственник в курсе, но попробовать стоило.

– А где с вашей Мадам Блеск можно пересечься? Кроме офиса? – небрежно бросил Назимов.

– Говорят, она тусуется в клубе «Зажигалка». Через зэт, – радостно похвастался осведомлённостью прыщавый. И даже носом пришмыгнул от самодовольства.

Оп-пачки! Как просто! Бог снова управил. Или призрачная графиня расстаралась?

– Был там? – на всякий случай спросил Матвей, заранее зная ответ.

– Не-а. Там для крутых. Не вписывается в мой бюджет. А ты что, нацелился на мадам? – озабоченный интимно понизил голос.

– Не знаю. Не решил пока.

– Удачи, если решишь. Оттрахай её так, чтобы подобрела.

Матвей пожал мойщику руку и сунул в ладонь две купюры чаевых. На том и расстались, довольные друг другом.

Теперь стратегия знакомства с Владой Жихаревой была прозрачна, как окна квартиры, вымытые специалистом фирмы «Блеск». Назимов набрал номер Генки Данчика:

– Дан, здорово! Какие планы? Предлагаю развлечься в клубе «Зажигалка». Через «зэт».

Глава 18

– Нет, ты мне объясни, Зима, какого чёрта мы сюда таскаемся? – Данчик покрутил в руке стакан с виски так, что кубики льда вызвонили вопрошающую трель. – Один раз ещё можно сходить, два – уже много. Но три – это невыносимо. Too much⁵⁵.

Матвей едва слышал, что говорил ему Генка: слова заглушали рёв музыки и какофония старавшихся перекричать друг друга пьяных голосов. Но смысл угадывался по шевелению разноцветных губ, подсвеченных фарами цветомузыкальной системы.

– Не догоняю претензий, – с трудом скрывая раздражение ответил Назимов, – в первый раз ты подцепил вполне зачётную козочку. Сам же живописал, какая она зажигалка.

– Допустим. Но ты-то что тут делаешь? Сидишь у стойки, как приклеенный. И это, по-твоему, называется «развлекаться»?

– Каждый волен развлекаться, как ему нравится. Если тебе скучно, пойди зажги на танцполе.

– А ты?

– А я отсюда посмотрю.

Третий подряд вечер в «Зажигалке» стопроцентов оказался передозом. От постоянного гула, от жаркой тесноты и месива запахов несчастная Матюхина голова пульсировала болью в такт грохотавшему из сабвуферов техно. Он тоскливо следил за мельтешением клубной тусовки: люди-тени бродили между столиками, слипались в приветственных поцелуях, в одиночку и парами извивались на танцполе, подходили к барной стойке за выпивкой. Но Жихаревой среди них не было. Матюхе даже следить не требовалось – чуйка подсказывала. Неужели прыщавый девственник приврал о привычках Мадам Блеск? А он, дурак, поверил.

Аццкий абзац, три вечера в выхлопную трубу! Спасибо хоть Дан составил компанию – иначе было бы совсем хреново. Назимов соврал Маше, что едет в командировку пообщаться с иногородним заказчиком. Когда вернётся, не знает, но, как только определится, обязательно позвонит. Он надеялся, что обернётся одним днем – встретит Жихареву, как только явится в «Зажигалку». Если уж потусторонние силы ему помогали… И такой облом!

Значило ли это, что Влада – не та, кого он искал? Верная дорога – гладкая дорога, а с Жихаревой пока ничего не получалось. Походу, пора было переориентироваться на других потомков. И всё-таки Мадам Блеск тоже нельзя отбрасывать без проверки. А вдруг? Только где теперь её ловить, если не в клубе? В офисе? На улице?

Одним глотком Матвей прикончил виски. Сколько ещё напрасно расходовать жизнь в задолбавшем его клубе? Он мог бы позвонить Саломахе, заманить её к себе и заняться… Но нет, об этом лучше даже не думать! Как же он соскучился!

– Ну что, брат, ещё по дозе? – прервал душные размышления Генкин голос. Дан показал бармену на пустой стакан и поднял два пальца.

– Я тебе друг, Зима? – неожиданно спросил он.

– Ну, друг.

– Тогда давай по чесноку: что ты здесь ловишь? Любовь с первого взгляда? И как долго…

Входная дверь очередной раз распахнулась и пропустила внутрь пышногрудую брюнетку в обтягивающем черном платье и её спутника – высокого жидкотелого блондинчика.

По тому, как мгновенно стартовало и разогналось сердце, Назимов понял: она! Мадам Блеск. Прыщавый не соврал. Матюха сделал стойку – напрягся и замер, как пойнтер на запах дичи. Он впился глазами в Жихареву, сличая реальный персонаж с тем, что помнил по фотографии. Всё сходилось: копна кудрявых волос, губы в жирной алой помаде, пухлые гладкие щёки, жаркие угли глаз.

Нудивший над ухом Данчик мгновенно учуял изменение Матюхиного настроения и с любопытством развернулся к двери.

– Ого! Это она? – Генка цокнул языком, что означало высшую оценку. – Знатный бабец! Но не в твоём вкусе. Или вкусы поменялись?

Матвей ничего не ответил и придал лицу бесстрастное выражение – надел «покерфейс».

– Колись, Зима, что происходит. Кто это?

– Ты мне друг, Дан?

– Ясно… – с лёту понял Генка. – Что тебе от меня нужно?

Жидкотелый блондинчик, приобняв Жихареву за объёмистую талию, проводил её к столику у стены, усадил на кожаный диван, а сам направился к бару за напитками. Это был шанс разглядеть чувака с близкого расстояния. Лет ему было примерно столько же, сколько и Назимову. Морда смазливая, но какая-то… трансгендерная. Волосы неестественно соломенного цвета, походу, были крашенными, а ровные блестящие ноготки покрыты лаком.

Матюха пренебрежительно фыркнул и подтолкнул Дана под локоть: давай! Генка нарочито неловко сполз с высокого барного стула и, карикатурно пошатываясь, двинулся к блондину: толкнул в бок, навалился всей массой и забормотал что-то пьяно-неразборчивое. Задетый возмутился, оттолкнул Дана. Но тот цапнул жидкотелого за рукав рубашки. Ткань затрещала; отлетела и покатилась по полу пуговица.

Дальше Назимов уже ничего не видел, и не слышал. Он подхватил свой стакан, а до кучи ещё и Генкин – нетронутый, и решительным шагом направился к столику, за которым скучала Жихарева. Не спрашивая разрешения, бухнулся на соседний стул и выставил перед дамой виски.

Мадам Блеск с интересом приподняла брови и скривила рот в иронической гримасе. Матюхина зачётная комплекция произвела впечатление. Он тоже продемонстрировал, что не остался равнодушным к её дамским прелестям: быстро мазнул горячим взглядом по алым губам и принялся нахально разглядывать пышную грудь, открытую до начала пикантной ложбинки. Жихарева полной рукой с алыми ноготками провела по вырезу платья – приняла комплимент. От неё пёрло таким сексом, что раньше Матвей даже не задумался бы. Но теперь, когда совесть ныла от вины перед Машей, он просто симулировал давно отработанную повадку плейбоя.

Вдруг Влада опомнилась: она разочарованно вздохнула, словно ребёнок, которого поманили яркой игрушкой, но запретили трогать. И сказала:

– Отвали, я здесь не одна.

– Это устранимо, – Матюха нахально поднял стакан в молчаливом тосте типа: пью за тебя, красотка!

Влада вытянула вверх средний палец – «обломись». В ответ Назимов повторил её жест, только вначале выразительно облизал и пососал собственный палец. И глазами спросил: хочешь?

– Наглец! – восхищённо выдохнула Жихарева и раскатилась металлическим хохотком.

– Не без этого, – согласился Матвей.

– А ты здесь один?

– Как перст, – уверенно соврал Назимов и показал уже облизанным средним пальцем, как он одинок. – Потанцуем?

Влада повертела головой в поисках своего блондинчика, но тот загадочным образом исчез – Дан умел эффективно справляться с поставленными задачами. Жихарева кивнула головой и встала. Даже с учётом каблуков, она была на полголовы ниже Матвея. А Саломаха смотрела ему в глаза почти что вровень.

На танцполе, наплевав на быструю музыку, Назимов притянул Владу к груди. Надо было позволить ей потрогать и понюхать себя: такие, как она, обычно придирчиво осматривали товар прежде, чем купить. Мадам жаркой ладонью обвела выступающие бугры мускулов. Для усиления эффекта Матюха напрягся – продемонстрировал, как перекатывались под кожей плотные мышечные узлы. Жихарева сглотнула слюну и прижалась теснее.

Матвея мучила аццкая противоестественность ситуации: он обнимал не Машу, а другую женщину. Руки никак не могли удобно пристроиться на теле, пышные волосы Мадам щекотали губы и подбородок. И пахла она чужим душным запахом, от которого свербело в носу.

Они протоптались на танцполе до конца трека и вернулись к столику. Перед тем, как сесть, Влада огляделась по сторонам: жидкотелый блондинчик (спасибо Дану!) так и не появился.

Мадам Блеск решилась – взяла со стола стакан виски и, пачкая край алой помадой, хлебнула. Матвей ждал, что будет дальше.

– А ты ничего, дарлинг.

– Спасибо, информирован. Ты тоже.

Жихарева одобрительно хмыкнула и поинтересовалась:

– Как насчёт того, чтобы развлечься?

Походу, ей не хотелось менять планы на вечер, нарушенные внезапным исчезновением партнёра. Замена её устраивала.

– Окэ, почему бы и нет, – сексуально понизив голос, отозвался Матюха.

– К тебе или ко мне?

Оп-пачки! В сердце впилась тонкая иголочка. Матвей незаметно растёр место поцелуя Аглаи пальцами.

– У меня в квартире ремонт – грязи по колено, соврал он. – Лучше к тебе.

– Ладно, поехали, – Влада поднялась из-за столика и одёрнула задравшееся выше колен платье. – Встретимся у входа через десять минут.

Жихарева, цокая каблуками, направилась в дамскую комнату. А оставшийся в одиночестве Матюха затосковал. Совесть терзала и грызла его. Аццкий абзац! Что он скажет Саломахе? Нет, по факту ничего не скажет. Но как смотреть ей в глаза? Что отвечать на вопросы о командировке? С другими подружками таких проблем не возникало – лгал Назимов зачётно. Как только что, когда сказал Владе про ремонт. А с Марией так не получалось: её колючие глаза просвечивали его насквозь.

Но ведь он действовал для и ради Маши – типа, в жертву себя приносил. Цель его благородна, а средства… Средства были такими, какими он лучше всего умел достигать результата, эффективными. И потом – ничего криминального пока не случилось. Матюхе просто надо было узнать, владела ли Жихарева рубиновым перстнем. Ничего другого он не хотел – следовательно, изменой это не считалось.

***

Через десять минут он вышел на крыльцо клуба. Недавно закончился дождь, и в лужах на асфальте плавали, перемигиваясь, разноцветные городские огни. У подъезда группами топтались курильщики. Дым табака, пар вейпов перебивали запах влажной земли и скошенной на соседнем газоне травы. Вскоре появилась и Жихарева в накинутом поверх кружевного платья блестящем пиджаке.

– Как поедем? – поинтересовался Назимов. – Вызвать такси?

– А ты что, без колёс?

– Не употребляю. А когда употребляю, за руль не сажусь, – сострил он. – Так что сегодня я на своих двоих.

– Ладно, тогда я тебя покатаю.

Влада достала из сумочки золотистый смартфон. Через минуту к крыльцу подрулила глянцевая черная «Ауди». Шофёр вышел и распахнул перед Жихаревой дверцу заднего сидения.

– Садись, дарлинг, – пригласила она. И деловым тоном отдала приказ водителю. – Едем домой, Олег.

В зеркале заднего вида Назимов поймал холодно любопытный взгляд шофёра. Походу, чувак уже привык к вольным прихотям хозяйки.

В сумраке салона Жихарева собственнически положила руку на Матюхино колено. Оп-пачки! Обычно так поступал он сам, когда обольщал козочек. Чувствовать себя не охотником, а трофеем было хреново. Но поскольку сам вписался, приходилось терпеть. Матвей снял с себя цепкие пальцы, поднёс их к губам и поцеловал. На безымянном плотно сидело кольцо с крупным прозрачным камнем.

– Бриллиант? – полуутвердительно спросил Матвей.

– Ты что, жиголо, дарлинг? – вопросом на вопрос ответила Влада и резко отдернула руку. – Оцениваешь кредитоспособность?

– Я зарабатываю другой профессией. В клубе отдыхаю. А из камней предпочитаю рубины. Тебе бы пошло – брюнеткам идут красные камни.

Напрягшаяся, было, Влада расслабилась и снова вложила руку в Матюхину ладонь.

– У меня есть перстень с рубином, антикварный. Но я его редко ношу.

Оп-пачки! Интуиция не обманула. Бог снова управил, хотя и заставил три дня подождать. Теперь главное – не соскочить с темы.

– А почему не носишь? – продолжил копать Матюха. – Не твой стиль?

– Нет, со стилем всё отлично. Так… – неопределенно протянула Жихарева.

Влада не спешила откровенничать, и Назимов решил не торопить события: он её потом как-нибудь разговорит. А пока надо было приручить Мадам Блеск и завоевать её доверие.

Вскоре машина въехала во двор элитного дома в районе Кутузовского.

– На выход, дарлинг, приехали! Олег, – вторая фраза предназначалась распахнувшему дверцу шофёру, – завтра – как обычно.

Бесшумный лифт мгновенно вознёс на девятый этаж. Матвей редко бывал в таких заповедниках благополучия, если не считать питерской квартиры Денисова. Но там дом был «нажитым» многими поколениями обитателей. А здесь в каждом кирпичике чувствовался новострой – практично, комфортно и бездушно.

Влада открыла дверь, сняла квартиру с сигнализации и сделала приглашающий жест:

– Проходи, раздевайся.

– Вот так сразу? – ухмыльнулся Матюха.

– Вообще-то я имела в виду уличную обувь, – Жихарева кивнула на пару тапочек. – Но, если хочешь, дарлинг, можешь и сразу. Я не против.

– Ты куда-то торопишься? Лично я – нет.

Матвей скинул ботинки, сунул ноги в тапочки, затем вошёл и осмотрелся. Да, нехило! Просторная комната с большими, уже посеревшими от сумерек, окнами ослепляла белизной: белые стены, белая мебель, белая пушистая овчина у ножек белого дивана. Только кое-где в интерьере мелькали яркие цветные пятна – алые диванные подушки, пёстрые абстрактные картины. Блеск! Безупречная чистота была лучшей рекламой клининговой фирмы Влады.

– Зачётно!

– Нравится? Да, кстати, мы с тобой так и не познакомились, дарлинг. Предлагаю выпить на брудершафт.

Влада прошла к белому шкафчику в углу комнаты, потянула за хромированную ручку. Крышка откинулась и превратилась в столик, а внутри обнаружился бар с внушительным строем бутылок.

– Что будешь? Вино? Виски?

– Давай виски, чтобы не смешивать.

Жихарева плеснула коричневую жидкость в широкие короткие стаканы – на два пальца в каждый. Она подняла бокал и представилась. Назимов сделал вид, что впервые услышал её имя, и назвал себя. Влада зацепила согнутой в кольцо рукой Матюхин локоть, быстро выпила и протянула для поцелуя кроваво-красные губы. Назимову снова поплохело: а если б Маша увидела? Но он находился всего в двух шагах от цели: не время было проявлять моральное чистоплюйство.

Матвей нагнул голову и прижался к жадным засасывающим губам. Мужское естество инстинктивно откликнулось на стимул. Аццкий абзац, он же не железный! Язык Влады ворвался в его рот: дразнил, предлагал. Матюха, не глядя, нащупал за спиной откидной столик, поставил стакан и стиснул обеими руками пышную плоть Мадам Блеск. Она томно застонала и потёрлась бедрами о его пах. Назимов был близок к потере контроля. Усилием воли он заставил себя опомниться: Маша, он любит Машу! А сюда приехал только ради выполнения миссии.

Матвей отстранился. Жихарева, шумно дыша, посмотрела на него затуманенными глазами и спросила:

– Ну что, в койку?

– Не гони! В койке быстро кончим и уснем. А мне интересно пообщаться.

Влада подозрительно прищурилась:

– Что тебе нужно, дарлинг? Если хочешь обчистить квартиру, знай, что всё на сигнализации. И служба безопасности у меня отлично работает.

– Зачем пригласила к себе, если боишься?

– Не боюсь – проявляю осмотрительность. Были, знаешь ли, печальные прецеденты.

– А ты – крутая бизнесвумен, если у тебя и собственный водитель, и собственная служба безопасности, – польстил Матвей. – Добавим ещё по паре капель?

Пока Влада разливала виски, он лихорадочно соображал, как бы вернуть разговор к единственно интересовавшей его теме – перстню Тормазовых. Но так, чтобы хозяйка ничего не заподозрила.

Они чокнулись, выпили «за гармонию в отношениях». Назимов оттеснил Владу в сторону дивана, сел и притянул её к себе на колени. Походу, Мадам весила целую тонну. От тяжести её эпических бёдер быстро занемели ноги. Всё было не то, не так и вызывало досадливое чувство стыда. Но, раз уж Матвей взялся, он должен был довести дело до конца.

Влада уже приближалась к горизонтальному градусу опьянения. Её взгляд утратил резкость, жирная помада на губах размазалась.

– Как твоя фамилия? – сделал дальний подход к теме Назимов.

– Тебе-то какая разница? – отозвалась Жихарева, стаскивая с Матвея футболку. – У тебя обалденное тело, дарлинг. И татуха – блеск! – Она лизнула грудную мышцу, по которой извивалась саламандра.

Саламандра. Саломаха. Невольно вспомнились прикосновения лёгких Машиных пальчиков, ласкавших ящерку. От воспоминания кровь плеснула мощной волной, Матюхе стало жарко. Он помотал головой, чтобы сосредоточиться и вновь настроиться на нужную тему.

– Увлекаюсь происхождением родовых имен. Иногда интересные корни обнажаются. Типа, в фамилии Волконских мне всегда слышится топот волов и коней.

Влада отлепилась от Матюхиной груди и посмотрела на него с мутным любопытством.

– Ну, Жихарева моя фамилия.

– Дворянский род.

– Угадал, умник, дворянский, – согласилась она и вновь присосалась к татухе.

Аццкий абзац! Как долго Назимов сможет продержаться? Понадобилось несколько секунд, чтобы восстановить самообладание.

– Я даже знаю, как произошла твоя фамилия.

– Да? – Влада очертила пальцем линию вокруг соска, от чего Матвей скрипнул зубами. И равнодушно спросила. – Ну и как?

– От слова "жихорь". Зажиточный человек. – Матвей выбрал самое подходящее случаю значение. – Так что ты – полностью оправдываешь фамилию. Богатое наследство?

– Как же, наследство! – внезапно разъярилась Жихарева. Походу, для неё это была больная тема. – Всё заработала собственным горбом. От дворянских предков мне досталась только фамилия, за которую прадеда в тридцать шестом расстреляли, да чёртов перстень с рубином.

– Тот самый, который ты не носишь?

– Тот самый.

– Покажи.

Жихарева снова подозрительно прищурилась и набрала воздуха, чтобы высказать что-нибудь едкое.

– Я помню про службу безопасности, – Матвей ладонью запечатал готовые сорваться с губ слова. – Просто любопытно посмотреть.

– Ладно, покажу. – Влада неловко сползла с Матюхиных колен. – За мной не ходи, жди здесь.

Она ушла в дальнюю комнату, прикрыла за собой дверь и долго не появлялась. Походу, доставала сокровище из сейфа. Назимов ждал, закипая от нетерпения. Неужели сейчас он увидит тот самый перстень, из-за которого его подписали на паранормальный квест? И финиш всем поискам, расследованиям, изысканиям, ковыряниям в окаменелостях прошлого. Что-то подозрительно легко всё получалось.

Наконец Жихарева вернулась.

– Вот, смотри.

Матвей подставил руку, и в ладонь ему упало холодное серебряное кольцо с квадратным красным камушком в обрамлении бриллиантовых слез. Это стопроцентов был он, перстень Тормазовых! Сердце сделало рискованный вираж, подтверждая правильность узнавания. Вот он какой! Назимов повертел драгоценность в пальцах, погладил плоские грани рубина и острые зубчики бриллиантов. С перстнем были связаны страх, отчаяние и надежда, любовь, смерть, верность и предательство, разочарование. И теперь от него зависели Матюхины жизнь и счастье.

Он вопросительно взглянул на Жихареву:

– Примерить можно?

– Рискни, если не боишься.

– А чего я должен бояться? – удивился Назимов. – Твоей службы безопасности?

– Если бы… Перстня!

Оп-пачки! От слов Влады повеяло холодом – она стопроцентов верила в то, что говорила. Даже не так: она знала по личному опыту. Матвей присмотрелся к перстню. Тот притворялся безобидной безделушкой – лежал и лениво посверкивал отражёнными лучиками. Раньше Матюха отмахнулся бы от предупреждения: ерунда! Но в истории, куда он волей случая вляпался, могла произойти любая хрень. Даже если б перстень в руке расплавился и ртутью пролился сквозь пальцы на белый ковёр, он бы не слишком удивился.

И всё-таки Матвей не смог устоять перед соблазном примерить. Перстень гладко скользнул вдоль безымянного пальца правой руки, не задержавшись на утолщении сустава, и уютно лёг в основании. Подходящий размерчик.

– И что в нём страшного? – поинтересовался Назимов, любуясь рубином на пальце.

Влада ревниво посмотрела на Матюху и через силу выдавила:

– Мне плохо, когда я его надеваю.

– В смысле?

– В самом прямом смысле – я плохо себя чувствую. Стенокардия начинается, голова кружится. Даже тошнота бывает… Веришь? Может, оно проклятое? – Влада, словно обессиленная признанием, тяжело опустилась рядом на диван.

– А ты не гонишь? – на всякий случай спросил Назимов, хотя знал, что всё правда: бесчестно приобретённый перстень мстил потомкам вора.

– Вначале я не видела связи. Думала, мало ли что: давление подскочило. Или грипп подцепила. А потом заметила: как только надеваю перстень, так сразу дурнота подступает…

– А почему не избавишься, если тебе от него так плохо? Продай.

– Два раза пробовала. Он возвращается. Представляешь?

– Что значит «возвращается»? – похолодел Матвей.

– Один раз я продала его знакомой. Алка с первого взгляда на него запала. А когда узнала, что я его не ношу, месяц умоляла продать. Даже мужа к обработке подключила – он у неё сосисочный олигарх. В конце концов я не выдержала и согласилась. Алка так радовалась, каждый день надевала! Но через две недели принесла обратно: забирай, говорит, у меня от него сердце останавливается, боюсь.

Матвей опасливо прислушался к себе – его мотор работал сильно и ровно.

– Второй раз продала коллекционеру Завадовскому. Сторговались, договорились об оплате в рассрочку. Я ему перстень отдала. Так – представляешь? – у него через три дня квартиру обокрали. Вынесли почти всё. А перстень остался – Борис Маркович накануне отдал его ювелиру: почистить, проверить крепление камней. Завадовский принёс его обратно: извините, говорит, Влада Андреевна, больше не могу себе такую драгоценность позволить.

– Мистика!

– Точно! Я его потом одной экстрасенсше показала, ясновидящей. Она сказала, чтобы я не суетилась: перстень от меня уйдет. И после этого я смогу… – Влада на мгновение замялась. – В общем, в жизни у меня всё наладится… Но рубин сам выберет, когда и к кому уйти.

– А если подарить?

– Кому? Тебе, дарлинг? – язвительно хмыкнула Влада.

– Хоть бы и мне, – с замиранием сердца выдохнул Матюха. Это было бы идеальным решением проблемы! – Смотри (он повертел перед глазами Влады окольцованной рукой), – никаких неприятных ощущений. Походу, перстень уже выбрал меня!

– Знаешь, сколько он стоит, умник? Тебе такие деньги и не снились! Это же восемнадцатый век, Франция. Может, сама Мария-Антуанетта его носила! Оценщик сказал, минимум миллион евро.

Матюха внутренне ахнул неподъёмной огромности суммы, но виду не подал. Голос его прозвучал так же ровно, как и прежде.

– Какая разница, сколько стоит, если ты не можешь его продать. А отдать жаба душит?

– Это же семейная реликвия!

– Хреновая реликвия, если силы отбирает. Талисман должен охранять, а не вредить.

– У отца сердце остановилось, когда камень был у него на пальце, – тихо, словно в трансе, прошептала Влада. – Я реально боюсь его.

– Так отдай – и живи спокойно.

Внезапно Жихарева подобралась и требовательно протянула руку.

– Так, посмотрел и хватит. Давай сюда, – приказала она.

Назимов начал стягивать перстень с пальца, но тот упёрся – зацепился за сустав, застрял. Глядя на это, Влада не выдержала, схватила Матюхину руку, быстро облизала палец и сорвала кольцо.

Она метнулась, было, в дальнюю комнату, где находился сейф, но по пути задержалась у бара – схватила со столика недопитый стакан и одним махом вылила виски в горло. И задохнулась.

Жихарева раскрыла рот в судорожной попытке вдохнуть, и тут же закашлялась. Кашель навыворот, до слёз, до рвотных спазмов – сотрясал всё её тело. Лицо посинело, из глаз хлынули слёзы. Влада силилась урывками-укусами захватить воздух, но кашель выталкивал его назад. Она согнулась пополам, затем распрямилась, закинула голову и снова наклонилась – всё было напрасно.

Смотреть на её агонию было аццки страшно! А вдруг она отдаст концы прямо сейчас, на глазах у Матвея? Как он потом объяснит ментам, почему оказался в чужой квартире наедине с трупом? Не поверят – затаскают по допросам.

Испуганный Матюха подскочил к Владе, схватил поперёк тела и энергично тряхнул. Она мотнулась, бессильно, как тряпичная кукла. Изо рта потекла коричневая слюна. Жихарева всхлипнула и захватила порцию воздуха. Снова закашлялась, выплёвывая виски вперемешку со слюной. Хотела что-то сказать, но голос не подчинялся – наружу вырвался только задушенный хрип. Матвей ещё раз встряхнул Владу, прижал её к себе, погладил по спине. И наконец она задышала короткими частыми всхлипами.

Когда дыхание почти выровнялось, Жихарева отстранилась, раскрыла кулак с зажатым в нём перстнем.

– Ненавижу тебя, убийца! – выкрикнула она и, широко размахнувшись, швырнула перстень об стену. Но тот отрекошетил в сторону, где находилось полуоткрытое окно. Дзынь! – серебро звякнуло о подоконник, красный камушек сверкнул в последний раз и исчез.

Матюха застыл в эмоциональном параличе. Аццкий абзац, «а счастье было так возможно, так близко…». И что теперь делать?

Он оглянулся на Жихареву и увидел, как та грузно осела на пол и выпала из реальной жизни.

Глава 19

В голове бухало молотом, в висках сверлило дрелью. Назимов оторвал больную голову от подушки, огляделся. Незнакомая стерильно-белая комната. Он лежал на белом диване, а рядом приткнулось бесчувственное женское тело – пышное, в перекрутившемся на бедрах чёрном обтягивающем платье. Жихарева!

И сразу всё вспомнилось: как Влада вчера чуть не отъехала в мир иной, а Матюха отскрёб её от пола, сложил на диван и провёл реанимационные процедуры. И как она, очнувшись ненадолго, не отпускала его – по-детски хныкала и жаловалась на жизнь, целовала, пачкая помадой, требовала, чтобы он лёг рядом. И, наконец, пристроилась носом ему в подмышку, успокоилась и уснула.

Матвей осторожно снял с себя обнимавшую полную руку, откатился к краю. За окном было светло, но как-то серенько – пасмурно. Интересно, который час? Мочевой пузырь напомнил, что нехило бы справить естественную нужду. Матюха сел, проклиная себя за вчерашнюю невоздержанность, спустил ноги с дивана. Мыском начал ощупывать пол в поисках затерявшихся тапочек. Вчера они точно были – солидные шлепанцы-домоходы из дорогого магазина. В пушистой мягкости овчинной шкуры стопа нащупала что-то холодное и твёрдое. Матвей наклонился, раздвинул светлый ворс. Оп-пачки! Злым красным глазком сверкнул на него рубиновый перстень!

Назимов опасливо оглянулся на спящую Владу: та тихо выводила носом минорные трели. Это был супер-пупер-счастливый шанс! Ведь Жихарева считала, что выбросила перстень в окно. Он и сам вчера поверил, что после зачётного броска рубин вылетел на улицу. Подбирать его сразу хозяйка не побежала – выпала в аут. Следовательно, стопроцентов пропажа смотрелась естественно. Мало ли кто во дворе мог найти и прикарманить?

Походу, Бог снова управил? Никакого криминала, небольшой обман – и йаху-у-у! – миссия исполнена. Радуйтесь, ваше призрачное сиятельство!

Вороватым быстрым движением Матюха сунул Тормазовский перстень в задний карман джинсов и потрусил в туалет. Заодно умылся в ванной, прополоскал рот найденным в шкафчике ополаскивателем и почувствовал себя почти зачётно.

Когда Матвей вернулся в гостиную, Влада уже очнулась. По виду было понятно, что чувствовала она себя отвратно, хуже Назимова. Лицо было помятым, постаревшим – проступили годы, скрытые пластически-косметическими ухищрениями. Глаза окаймляли чёрные круги: сверху брови, снизу размазанная тушь. На губах краснели объедки вчерашней помады.

– Что ты здесь делаешь? – подозрительно спросила Жихарева.

– Привет, – растянул губы в фальшиво-приветливую улыбку Матюха. – Ты же сама вчера делала заявы, что не отпустишь и хочешь спать со мной.

– Мы спали? – Влада поморщилась и с сомнением посмотрела на неснятое платье.

– Прикинь, спали. Но в самом безгрешном смысле этого слова – как брат и сестра.

– Понятно. Что ещё глупого я вчера сотворила? – Жихарева потерла пальцами виски.

– Из самого тупого – ты выбросила в окно наследственный перстень с рубином.

– Что?! – Влада ванькой-встанькой вскочила с дивана.

Матвей засунул руку в задний карман, потрогал согревшийся от тепла тела камушек и повторил сенсационное сообщение ещё раз.

– Чёрт, какая же я идиотка! – застонала Влада. – Миллион евро! Минимум!

– Ты кричала, что ненавидишь его. Ты вчера чуть колёса не отбросила. Помнишь? – с нажимом спросил Матюха. Она должна была вспомнить! От её памяти зависел успех авантюры.

– Но ведь не отбросила же!

– Только потому, что я оказался рядом. Помнишь, как я тебя оживлял?

– Если б не ты, – злобно покричала Жихарева, – я бы вообще не доставала этот перстень! Лежал бы он себе преспокойно в сейфе. А из-за тебя, ублюдок, я лишилась миллиона!

– Из-за меня? Хорош валить с больной головы на здоровую. Лично я никуда ничего не бросал. И тебя не принуждал. Так?

Влада посмотрела на Матвея с плохо скрываемой ненавистью. А он продолжил укреплять свои позиции:

– Ты же сама вчера рассказывала: экстрасенсша предрекала, что перстень должен уйти. Считай, что ушёл. В точности по предсказанию.

– Мало ли что наболтала сумасшедшая баба! Лимон евро в окно! Собственными руками! Идиотка! Надо спуститься во двор поискать, – Влада рванулась, было, к входной двери, но тут же остановилась, сникла. – Наверное, слишком поздно…

– Поиски – это уже без меня! Я и так у тебя задержался, – бросил Назимов, переобуваясь из тапочек в ботинки. – Не провожай, дарлинг!

***

Он вышел за ограду, охранявшую владельцев элитной недвижимости от менее удачливых граждан. Йа-ху-у-у! Хотелось затанцевать от сознания собственной крутости – он выполнил невыполнимое, достиг недостижимого! Как сказочный Иван, добыл заветное колечко для Царь-девицы. В этой истории тоже не обошлось без чудес: вчера перстень так реально звякнул по подоконнику! Матюха мог бы поклясться, что видел, как рубиновая искра сверкнула в оконном проёме. А утром – оп-пачки! – раз и нашёлся. Оставалось только положить его в карман. Снова Бог управил.

Рука чесалась от нетерпения достать трофей и полюбоваться им. Но лучше было не рисковать – в городе, нашпигованном средствами видеонаблюдения, Матвея могла зафиксировать случайная камера. До возвращения в собственную квартиру единственное, что он мог себе позволить – это ласкать перстень в глубине кармана, перекатывать в пальцах, различая на ощупь плоские грани рубина и остренькие рыльца бриллиантов.

Назимов спустился в метро. Утренний час-пик ещё не наступил, но конторская мелюзга уже двинулась к местам дневного обитания. Он вошёл в вагон, встал в проходе, закрыл глаза. После полубессонной ночи монотонный шум и качание поезда убаюкивали. С каждой новой остановкой вокруг Матвея уплотнялась душная человеческая масса – укутывала, грела жаром пухового одеяла. Периодически дрёму вспарывал раздражающе бодрый голос: «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция…». Только бы не проспать свою!

Внезапно поезд дернуло, Назимов мотнулся в сторону и открыл глаза. На уровне его подбородка покачивалась светло-русая девичья макушка с ровным пробором посередине. Сердце в груди подпрыгнуло и зачастило – Маша?! Нет, не Маша. Цвет волос похож. Но от выброса адреналина Матвей проснулся.

Мысли его метнулись к Саломахе. Вечером он поедет на Шаболовку, Маша откроет дверь, увидит его, обрадуется. Как же он соскучился! Не виделись всего четыре дня, а кажется, прошла куча времени. И сам он изменился. Изменил-ся. Изменил.

Матюхе вдруг стало не по себе. Он даже поморщился от гадливого ощущения нечистоты. Нет, по факту он с Жихаревой не переспал, хотя мог бы… Но ведь удержался же! Да даже если б не удержался – не великая вина! Это был бы чисто технический трах без эмоций: маленькая грязненькая жертва ради благородной цели. И вот Матюха достиг цели, даже без жертв. А что дальше?

Как вручить честной чистой Саломахе ворованную драгоценность? Матвей с чёткостью глюка представил себе сцену: на раскрытой ладони он протягивает рубиновый перстень. И видит мгновенную смену выражений на Машином лице: любопытство, узнавание, потрясение, восторг. А далее последует законный вопрос: откуда? Как у него оказалась фамильная реликвия графов Тормазовых? Тоже старушка из Русского музея подарила? Абсурд! Да и откажется Мария принять такую дорогую вещь – она щепетильна до самовредительства. А если честно рассказать, как он добыл камушек – тогда прощай, и любовь, и уважение. Саломаха не оценит его подвига – выгонит из дома, как нагадившую дворняжку.

Постепенно эйфория успеха сменилась глухим унынием. Скрипя мозгами, Назимов стал сочинять спасительную байку. Типа, эта безделушка никакая не драгоценность, а бижутерия (Маша едва ли сумела бы отличить рубин от стекляшки). Что Матюха решил сделать ей подарок и заказал знакомому ювелиру копию перстня с графского портрета. Заранее не говорил – хотел, чтобы был сюрприз.

Но даже ему самому эта ложь казалась неубедительной. А, главное, она унижала и его, и Машу.

Дома Матвей сразу же встал под душ – хотелось смыть едкое недовольство собой вместе с удушливым запахом Жихаревой. Не помогло, гадливое ощущение никуда не делось. Чтобы хоть как-то отвлечься, он сел работать и промаялся несколько часов за компом. Холостой ход – ничего толком не сделал. Мысли не желали фокусироваться ни на чём другом, кроме больной проблемы.

Кое-как Матюха дотянул до часа, когда можно было отправляться к Маше. Он так ничего и не придумал, кроме сомнительной сказки-отмазки. А тут ещё хрен знает откуда в голову забрёл нежданный страх. Ведь он, как и Мишель Жихарев, получил перстень неправедным путём. Вдруг проклятый камень вздумает наказать его? Швырнёт байк под колёса большегруза – и аццкий абзац. Земля пухом и вечная память.

Назимов подержал рубин на ладони. Тот лежал тихо, смирно, притворившись безвредной стекляшкой. Но Матвея не могла обмануть эта мнимая обыкновенность. Он поднёс перстень к губам и прошептал над ним заклинание:

– Да, я украл. Но не для себя! Я собираюсь вернуть тебя законной хозяйке. Не мсти мне, окэ?

***

Дверь открыла Маша и, увидев Матвея, залучилась счастливой улыбкой. Но от этого только поплохело. Если б она знала…

– Когда ты вернулся? – она протянула губы для поцелуя. Матвей поцеловал и ощутил, как болезненно засаднило сердце. Что будет, если Саломаха откажется от него?

– Ну, как съездил? Всё хорошо? – забрасывала его вопросами Мария. И с соблазнительным подтекстом добавила, – А мама в магазин ушла.

Матюха припомнил, чем он занимался вчера примерно в это же время, и не смог удержаться от брезгливой гримасы. Но тут же спохватился и кое-как благоустроил лицо.

– Всё окэ. Встретился с заказчиком, договорился о новом проекте, – и, чтобы не лгать лишнего, перевёл разговор. – Я скучал по тебе, Саломаха.

– Я тоже скучала, – Маша мягкой ладошкой погладила его по щеке.

Назимову до боли хотелось прижаться к ней всем телом, спрятать виноватое лицо в душистых волосах и сделать вид, что ничего между ними не изменилось. Но – аццкий абзац! – изменилось многое. Он осторожно отстранился. Маша непонимающе взглянула на него, и Матвей быстро отвёл глаза.

– А я всё это время занималась нашим проектом, – от обиды голос звучал по-деловому сухо. – Собрала информацию про ещё одного потомка Жихаревых. Троюродный брат Влады Андреевны – Пётр Алексеевич. Живёт в Екатеринбурге. Ты рад?

Назимов через силу улыбнулся, чтобы показать, как он рад. Он стоял у крафт-листа с изображением Жихаревского семейного древа и тупо смотрел на новую веточку в кроне.

– Вот, видишь. Пётр – это сын двоюродной тётки…

Маша с занудной методичностью докладывала, как ей удалось выцепить из безвестности ещё одного потомка. Несколькими днями раньше Матюхе было бы интересно. А теперь он только симулировал внимание, а сам думал, что надо остановить бессмысленные поиски. Со вчерашнего вечера потомки Мишеля были ему до глушилки. Но упёртая архивная барышня планировала довести расследование до конца. Тем более, что оставался последний финишный рывок – какая-нибудь пара-тройка разбросанных по миру Жихаревых.

Вдруг Мария запнулась на полуслове.

– Ты какой-то странный сегодня. Тебя что-то тревожит?

– Да так, ерунда, – отмахнулся Назимов, – голова болит. – Для убедительности он потёр пальцами висок.

– Таблетку принести? – предложила Маша. В её голосе прозвучало облегчение.

– Не надо. Лучше просто побудь со мной.

Успокоенная Саломаха усадила Матвея на кушетку, села рядом, обняла и материнским жестом погладила по голове. Какое счастье! Вот так бы и сидеть – ни о чём не думая, не вспоминая и не беспокоясь. Матюха склонился и положил голову на девичьи колени. И, сгибаясь, почувствовал в кармане что-то твёрдое. Перстень! Проклятый перстень! Он должен был отдать его законной наследнице. Должен был и не мог. И никакая байка про бижутерию не прокатывала.

Аццкий абзац! Когда Назимов размышлял о трудностях старухиного поручения, он видел проблемы в чём угодно, кроме последнего шага. О том, как отдать перстень Марии, чтобы она согласилась его принять, он вообще никогда не загонялся. Действие представлялось таким простым и естественным: достал из кармана и протянул – на! А оказалось, что именно последний шаг и был самым невозможным. Ворованный перстень прожигал карман насквозь, обжигал тело – не давал забыть о себе. И Матюха не представлял, что делать.

Между тем Маша гладила его волосы, перебирала пряди. От её пальцев исходило родное умиротворяющее тепло: руки врачевали боль, отгоняли тревоги и дарили покой. Вдруг пришло понимание, что чувство, которое он испытывал к Саломахе – это любовь. И больше не нужны были никакие эвфемизмы или ханжеское многоточие после буквы «л». Матвей полюбил Машу. Она – единственная женщина, рядом с которой он хотел бы провести жизнь от этого мига и до старости. И ему нужно всё, что было естественным следствием любви: семья, дети, дом, ответственность. «И в горе и в радости, и в болезни, и в здравии…»

И ещё одна идея нарисовалась с пугающей очевидностью: нельзя начинать серьёзные отношения с вранья. Ложь навсегда испоганит чистоту и искренность чувства. А он хотел, чтобы между ним и Машей всё было искренним и чистым. Как у её матери с отцом – на всю жизнь, до камушка. Или как у Татки с Денисовым.

Матвей взял Машину тонкую руку, тихо прошептал в ладошку «Я люблю тебя, Саломаха!» и зажал признание в горсти.

– Что ты сказал? – осторожно переспросила она.

– Я сказал, что мне надо идти, – Матвей поднял голову и быстрым жестом пригладил растрёпанные волосы. – Извини, я сегодня не в форме. Устал. Но завтра точно буду лучше.

На Машином лице он прочитал немой вопрос: правильно ли она услышала драгоценные слова. И разочарование, что он уходил так скоро. Как же Матвей хотел остаться – навсегда. Но прежде, чем объясняться с Саломахой, он должен был разрулить главную проблему: как поступить с проклятым перстнем.

Внезапно вспомнилась старая графиня, которая была причиной и Матюхиного счастья, и его теперешних мук. Может, её аццкое сиятельство как-нибудь намекнёт, что делать?

– Ты можешь ещё раз показать мне альбом с вашими семейными фотографиями? – бухнул Матвей.

– Семейные фотографии? – удивилась просьбе Мария. – Да, конечно, если хочешь…

Она принесла уже знакомый кожаный альбом и раскрыла на первой странице. Но Назимов сразу же перелистнул до разворота, где находился портрет Аглаи Дмитриевны. С пожелтевшего снимка величественная старуха гипнотизировала суровым взглядом.

– У тебя к этой даме какая-то особая привязанность, – заметила Маша и отозвалась на голос Ольги Алексеевны – та как раз вернулась из магазина. – Иду, мам.

Назимов остался наедине с графиней Тормазовой.

– Я сделал всё, как вы просили, ваше сиятельство. Нашёл Марию, вместе мы отыскали хозяйку перстня – Владу Жихареву. Я добыл вам фамильный талисман. Вот он, – Матвей извлёк из кармана кольцо с кроваво-красным рубином и положил на портрет. – Но, понимаете, я не могу унизить Машу. Она не должна владеть краденой вещью. И что мне теперь делать?

Оп-пачки! Назимову показалось, что Аглая Дмитриевна хитро прищурилась, а по губам её скользнула едва различимая насмешливая улыбка. Естественно, она молчала – не могла же заговорить пожелтевшая от времени фотобумага! Но в мозгу сам собой вспыхнул ответ:

– Вы же зрелый мужчина, сударь, а ведёте себя как enfant terrible. Принимать решение вам и только вам!

Глава 20

Матвей долго носился на байке по городу, чтобы скорость выдула из черепа растрёпанные мысли. Что делать? Как поступить с проклятым перстнем? Но в этот раз любимый антидепрессант не подействовал: настроение было на отметке, близкой к нулю, как и бензин. Пришлось заехать на заправку и залить полный бак. Если б так же просто было заправиться положительными эмоциями! Типа, мне оптимизма до отсечки!

Домой Матюха вернулся, так ничего и не надумав. Он сел за стол, положил перед собой перстень и, опустив подбородок на скрещенные руки, принялся изучать его. Красивая маленькая штучка – запёкшаяся капелька крови в мелких слезинках бриллиантов. Через сколько рук он прошёл! А теперь Назимов должен был единолично решить, в чьих руках отныне ему находиться.

Вариантов было всего три: отдать перстень Маше, вернуть Жихаревой или временно оставить у себя до будущего просветления ума. То есть ждать, когда «Бог управит». Но Богу, походу, надоело управлять, и он передоверил решение Матюхе.

Нет, был ещё и четвертый радикальный вариант. Утопить рубин в реке, как принц Флоризель отправил на дно алмаз «Око света». И забыть на хрен всю эту душную историю. Если её призрачное сиятельство позволит…

Матвей снова – в который раз! – начал перебирать варианты. Отдать перстень Саломахе. Именно этого ждала от него графиня, именно так она и формулировала требование: вернуть фамильную реликвию законным владельцам. Но Матюха сегодня попробовал и упёрся в непреодолимую моральную преграду. Маша и украденная вещь были несовместимы, как… как гений и злодейство. Даже если б Мария стопроцентов никогда ни о чём не узнала, сам-то он был в курсе, что перстень краденный. И слышал, как она относилась к воровству и к ворам.

Да, не вышло из Матюхи дворянина. Не отвечал он сиятельным стандартам благородства. И вообще это внезапно обретённое дворянство аццки мешало жить. Казалось бы, хрень какая-то, ничего не значившая вещь. Какое отношение к Матвею имело то, что его пра-пра-пра в давно минувшие века имел особые заслуги перед отечеством? Но унаследованное излишество дворянской чести и от Назимова требовало соответствия. Совесть смотрела на него строгими, колючими глазами Маши.

По совести, краденный перстень надо было вернуть Жихаревой. И тем самым загубить уже выполненную миссию? Профукать в выхлопную трубу достигнутый результат? Абсурд! Фамильный перстень будет навсегда потерян для потомков Тормазовых. Шансов получить его законным путём ноль целых, хрен десятых – откуда у Назимова лимон евро? Да и страшно. Как отреагирует на Матюхино «благородство» графиня? Вдруг старуха решит, что он не оправдал ожиданий и в наказание дёрнет за привязанный к сердцу поводок?

Ждать просветления тоже было не лучше – лузерская позиция. Это как расписаться в неспособности принять решение. Получалось, что все варианты были одинаково незачётны, хоть монетку подбрасывай.

Матвей поднялся из-за стола и пошатался по квартире из угла в угол в надежде выходить решение. Но оно не желало выхаживаться. Мысли раз за разом пробегали один и тот же безвыходный круг и возвращались к началу: есть три варианта… Аццкий абзац! Как же его достал этот холостой ход: мозги уже закипали, а результата – ноль.

Назимову стало жаль себя. «Вы зрелый мужчина, сударь. Принимать решение вам. И только вам». А если правильного решения вообще не существовало? По определению.

Как хорошо было в детстве, когда выбор за Матюху делали взрослые! Ему, маленькому дурачку, это не нравилось, он бунтовал – злился, топал ногами, кричал. Но выходило-то всё самым наилучшим образом, как никогда не получилось бы, если б ему доверили право поступать по собственному разумению-недоразумению. Вот если б и сейчас кто-то родной снял с него бремя ответственности! Татка…

Матюхе до соплей захотелось вновь ощутить себя в нежном коконе Таткиной заботы. Рука сама собой потянулась к телефонной трубке. Нет, он не собирался грузить тётушку своими проблемами. Он хотел лишь немного подпитаться чистым нерассуждающим чувством любви, которое не надо было ни заслуживать, ни оправдывать.

– Матюша! – родной голос прозвучал как единственная надёжная опора в хаосе неопределённости.

– Привет, можешь поговорить?

– Конечно! У тебя что-то случилось?

– Нет, просто соскучился.

– Ты? Соскучился? – не поверила Татка. – Где-то медведь сдох!

– По-твоему, я не способен на человеческие чувства? – обиделся Матвей.

– Смотря на какие… Кстати, как твои дела с Машей? Когда привезёшь её ко мне знакомиться?

– Привезу, – пообещал Матвей. И с тоской добавил. – Если только она меня не бросит.

– О, это что-то новенькое! Кажется, у моего дорогого племянника действительно проснулись человеческие чувства.

– Тат, а если твой Денисов совершит что-то… ужасное, ты от него не откажешься?

– Ужасное – это что? – в Таткином голосе зазвенела тревога.

– Ну, не знаю… Противозаконное. Если, типа, его посадят в тюрьму. Не откажешься?

– Типун тебе на язык! С какой стати Валеру посадят в тюрьму? Он – добропорядочный законопослушный человек, ведёт легальный бизнес, платит налоги.

– Я чисто гипотетически. Если б посадили… Ты бы всё равно его любила?

– Матюш, признавайся, что случилось? – забеспокоилась Татка. – Что ты натворил?

– Ничего. Не загоняйся, точно ничего. Провожу небольшое исследование на тему: «Всепрощение женской любви – миф или реальность?».

– Обманываешь?

– Нет. Правду говорю.

– Ты какой-то странный сегодня, Матюша.

– Вот и Маша сказала, что странный. Походу, климакс приближается.

Они пошутили о надвигающейся старости, обсудили семейные новости, и Назимов дал отбой. Разговор с Таткой не продвинул его в принятии решения, но на душе стопроцентов стало легче.

***

Матвей снова присел за стол и погрузился в разглядывание Тормазовского перстня. Камень гипнотизировал его кровавым глазком, да ещё, казалось, издевательски подмигивал: «слабак»!

Внезапно над самым ухом Назимова прозвучал сочный самоуверенный баритон:

– Здорово, брат!

Матюха вскинул голову. Перед ним, раскачиваясь на каблуках, стоял высокий смуглый господин в длиннополом синем сюртуке, в светлых панталонах, с цилиндром в руке. Выглядел он как картинка из модного журнала, но не современного, а позапрошлого века – Маша как-то показывала. Оп-пачки! Это был никто иной как Мишель Жихарев. И хотя Матвей никогда не видел его (если не считать похожего чувака в Русском музее), узнал сразу же. Румяный самоуверенный красавец, черноокий и чернобровый, с бархатным шнурком усов над верхней губой – крестовый валет.

Назимов болезненно поморщился. А этот с какого перепуга нарисовался? Или на том свете Матюху номинировали на премию «Лучший друг привидений»?

Жихарев лихо швырнул цилиндр на кресло, блеснул полным набором крепких идеально-ровных зубов и широко раскрыл приглашающие объятия, словно мечтал прижать Матвея к истосковавшемуся сердцу.

– Ты мне не брат! – брезгливо отпрянул Матюха. Было в этом красавчике что-то сладко-приманивающее и в то же время опасное, как в липкой ленте для мух.

– Отчего же не брат? – обескураженно опустил руки Жихарев.

– Ты – вор. Из-за тебя я вляпался во всё это дерьмо!

Но крестовый валет и не думал обижаться на обвинение. Он понимающе подмигнул и, понизив голос до интимного шёпота, произнёс:

– Да ты и сам, брат, вор! Я украл, и ты украл – в чём разница?

Аццкий абзац! Слова хлестнули по лицу как пощёчина. Назимов покраснел и с негодованием выпалил:

– Я был вынужден. Да, украл, но не для себя! А ты воровал ради собственной выгоды.

Жихарев небрежно махнул рукой, отметая Матюхины доводы как легковесные:

– Почему? Зачем? – это несущественные мелочи. Я преступил, и ты преступил. Да ты и сам всё понимаешь – иначе отдал бы перстень своей Марии. Что, брат, совесть не позволила?

– Откуда ты знаешь про Марию?

– Славная мамзель, – Мишель сложил пальцы в щепоть и смачно поцеловал кончики. – Похожа на мою Аглаю. Жаль, что с Эгле пришлось порвать. А твоя оказалась пылкой штучкой, хотя с виду и не подумаешь! Впрочем, есть что-то чувственное в вырезе её ноздрей. Заметил, как она ими подрагивала, когда ты её дрючил. Завидую я тебе, брат, честное слово! Попользовал приличную барышню и безо всяких обязательств.

– Заткнись, негодяй! – взорвался от ярости Назимов. – Не смей даже заикаться о Маше!

– Фу-ты ну-ты, какие страсти! Да ладно тебе, брат! Ты же пробовал мою Эгле. Не грех и мне от твоего пирожного откусить кусочек.

Кровь бросилась Матвею в голову, напрочь вымывая из памяти представления о приличных манерах.

– Подлец! – выкрикнул он.

– Кто бы говорил! – цинично ухмыльнулся Жихарев. – Напомнить, как ты напоил мою правнучку, чтобы умыкнуть перстень? И оправданьице себе удобное заготовил: сама, дескать, выкинула в окно, никто не принуждал.

Внезапно у Матюхи противно зачесалась верхняя губа. Он дотронулся до лица. Под носом с невероятной, просто-таки мистической скоростью… отрастали усы. В росте стремительно удлинявшиеся волоски извивались, как глисты, и их змеящиеся движения, изгибы и сплетения, вызывали омерзительный зуд. Назимов испуганно отдёрнул руку и брезгливо вытер пальцы о клетчатые домашние шорты.

Глядя на него, Жихарев зашёлся в издевательском хохоте и ткнул пальцем в зеркальную дверцу платяного шкафа. Матвей проследил его жест. Оп-пачки! Из зеркала тыкал пальцем и глумливо хохотал ещё один Мишель, только одетый в его, Матюхины, шорты и линялую майку с растянутой горловиной.

Назимов подскочил к шкафу и со всей силой ненависти жахнул кулаком по самодовольной смазливой физиономии. Зеркало зазвенело и от центра к краям пошло паутиной трещин. Насмешливая рожа распалась на мелкие острые осколки. Но хохот не прекратился: размноженный эхом на десятки голосов и отголосков, он звучал то громче, то тише, прокатывался от стены к стене, взлетал к потолку, падал на пол и замирал в углу.

– Что, не нравится, брат?

Матюха резко обернулся и замер. Стены тесной комнаты расступились, знакомая до последней мелочи обстановка исчезла. Теперь он стоял у стены огромного белого зала – копии музыкального салона в Таткиной квартире. В громадной бронзовой люстре горела сотня свечей. Трепетное живое пламя многократно умножалось отражениями в зеркалах и играло масляными бликами на глянце натёртого воском паркета.

Напротив, театрально подбоченившись, стоял Жихарев. В чёрных, нахальных глазах его светился провокационный вопрос: ну, что ты теперь будешь делать?

– Подлец, я вызываю тебя на дуэль! – гневно воскликнул Матвей, и эхо подхватило его вызов – «дуэль-дуэль-дуэль».

Крестовый валет удивленно вскинул бархатную бровь: ах, вот как?

– Дуэль? Отлично! Пистолеты или шпаги?

– Шпаги, – сделал неожиданный выбор Матюха.

Почему он это сказал? Никогда в жизни не фехтовал, если не считать мальчишеских поединков на прутиках. Зато в детстве пересмотрел тонну фильмов про мушкетёров, Фанфана, Зорро. Там герои двигались с балетной грацией, легко отражали атаки сразу десятка нападавших, и зачётно нанизывали тушки злодеев на острый шампур шпаги. В кино дуэль выглядела азартной игрой. «Вжик-вжик-вжик, уноси готовенького!». А в жизни? Но Матвей должен справиться! Бог управит.

Жихарев довольно хохотнул. Он скинул на пол щегольской сюртук, жилет, и остался в тонкой батистовой сорочке, сквозь которую просвечивало смуглое мускулистое тело. Мишель был гибок и строен, как хищная кошка, и двигался мягко и вкрадчиво. Понятно, отчего у юной Аглаи снесло крышу!

Матвей заметил, что у двери зала в подставке для зонтиков призывно покачивались две шпаги, будто специально приготовленные для поединка. Жихарев выбрал одну и крест-накрест со свистом рассёк воздух. Матюха сделал то же самое, но с меньшим искусством: шпага оказалась длинной и тяжёлой, к ней надо было приноравливаться. Но страха не было – душу переполняла лихая безбашенная ярость. И дикое, примитивное желание крови врага – пусть даже ценой собственной. Матюхины раздувающиеся ноздри уже, казалось, ощущали жирный, чуть солоноватый запах.

Жихарев отсалютовал шпагой и встал в стойку: правая, вооружённая, рука вперёд, левая, полусогнутая, над головой. Матвей повторил его движения. И – оп-пачки! – едва успел отскочить в сторону. Противник сделал резкий выпад, целя в левое плечо. Матюха машинально закрылся – неловко, зато успешно. Клинки скрестились и зазвенели металлическим звоном.

Мишель зло оскалился и снова ринулся в вперед. Назимов отступил, уклонился влево. Тут же последовала новая атака. У самых Матюхиных глаз опасно промелькнуло остриё шпаги. Он инстинктивно отпрянул. Нога скользнула по вощёному паркету. Аццкий абзац! Матвей ухнул вниз и припал на одно колено. И в этот момент над головой с роковым свистом чиркнула шпага. От сознания близости смерти Матюха мгновенного пропотел. Но вскочил на ноги и снова встал в стойку. Долго ему не продержаться – в поединке на шпагах Жихарев стопроцентов был сильнее.

Атака следовала за атакой. Матюха пятился назад. Его накачанная в тренажёрке сила и шесть зачётных кубиков пресса в этой схватке не значили ровно ничего. Не хватало техники – знания приёмов, быстроты реакции. Аццкими усилиями Матвею удавалось избегать уколов. Или Жихарев специально играл с ним, как кот с полузадушенным крысёнышем – показывал власть, но не убивал? Пока. Если крестовый валет прикончит его – что ж, это будет пятый выход! Пусть страшный, зато зачётный и почётный!

Лоснившееся лицо Жихарева светилось злым азартом и предвкушением скорой победы. Прищуренные глаза безжалостно сканировали Матюхину фигуру – выбирали точку для последнего удара. Взгляд остановился на груди, слева. Аццкий абзац! Он хотел поразить Матвея в самое сердце! Мишель сделал мощный выпад вперед. Мя-я-яу! – из-под его ноги ощипанной курицей испуганно метнулся неизвестно откуда взявшийся кошак. Омон-Ра! Опешивший Жихарев отпрянул и едва не выронил шпагу.

– Браво, Омка! – крикнул Матвей. Если б руки были свободны, он бы зааплодировал.

Кот, задрав хвост, пронёсся наискосок, прободал лысой башкой зеркало и скрылся в льдистой толще стекла. И тут же повеяло мертвенным холодом, словно открылась дверь в старый склеп. Пламя свечей заколыхалось, вытянулось по сквозняку, фитили зачадили. Пахнуло гнилью.

Растерявшийся на несколько секунд Жихарев овладел собой. Его лицо исказилось яростной беспощадной гримасой. Он с новой силой ринулся вперед. Матвей, защищаясь, выставил шпагу. Но противник обвел её своей и резким рывком вышиб из рук. С гибельным звоном оружие покатилось по полу. Матюха беспомощно оглянулся вокруг. Спасения не было.

Вдруг стены зала начали сходиться, выдавливая из пространства воздух. На зеркалах проступил кровавый пот. Водинки быстро наливались в полновесные капли, и вскоре по стеклу заструились потоки маслянистой красной жидкости. Они стекали вниз, на пол и собирались на паркете в лужи. Всё, это – абзац, – затосковал Матвей.

Обезоруженным он стоял перед противником и ждал финала. Красные блики от зеркал подсвечивали зловеще-возбуждённое лицо Жихарева. Он насмешливо отсалютовал шпагой и приготовился нанести смертельный укол.

В бессильной попытке отвести смерть Матюха выкинул вперед пустую руку с растопыренными пальцами. Ещё мгновение и…

И вдруг ноготь указательного потемнел и стал удлиняться с неестественной поспешностью. Он рос и твердел, будто вбирал в себя силу Матюхиной ненависти. Потрясённый Жихарев застыл, словно в параличе. «Господи, спаси и сохрани», – прошептал он побелевшими губами.

Ноготь достиг размера шпаги и с сухим хрустом обломился. Новое оружие легло в ладонь Матвея уверенной тяжестью. Плоть от плоти – сила от силы.

Крестовый валет впервые отступил назад и взял защиту. В один момент он растерял весь свой кураж. Дыхание его сбилось, на лбу выступила изморось пота. Но то, что убывало у Жихарева, прибывало у Матвея. Он словно хлебнул энергетика – усталость прошла, тело налилось крепкой, уверенной силой. А в памяти поднялся и зазвучал знакомый качающийся ритм: раз-два-три, раз-два-три.

Зеркальные стены снова расступились, освобождая пространство для зловещего танца. Назимова захлестнул и повлёк вперёд порыв вдохновения. Казалось, шпага действовала сама собой независимо от Матюхиной воли. Раз-два-три. Атака и показ укола в плечо. Раз-два-три. Батман, финт, укол в бедро. Раз-два-три – распорот батистовый рукав сорочки. Раз-два-три – остриё коснулось груди соперника.

Обескураженный Жихарев сцепил зубы и нервно нахмурился. И вдруг лицо его посветлело, засияло. Он стрельнул взглядом на дверь за спиной у Матвея, кивнул головой и, улыбаясь, выдохнул:

– Бонжур, Эгле.

Аглая? Назимов дернул головой вправо, скосил глаза. За плечом было пусто. И тут же левую щёку обожгла боль – острая, как причинивший её клинок.

– Туше! – самодовольно воскликнул Жихарев. – Ловко я тебя провел, а, брат?

Матвей приложил ладонь к лицу. Руке стало тепло и липко. Кровь!

– Теперь ты – меченый! Шрам на лице – это клеймо позора, – издевался Мишель.

Ну, уж этого Назимов вынести не мог.

– Защищайся, негодяй! – скомандовал он.

Шпаги зазвенели, завизжали, перекрестились над головами буквой «Х». Противники столкнулись вплотную, грудь к груди, и замерли, пронзая друг друга бешеными взглядами. Но Матвей не намерен был играть в гляделки. Он с силой оттолкнул Жихарева. Тот покачнулся и отступил. Матюха крутанулся вокруг себя, сделал финт и – оп-пачки! – приставил остриё клинка к горлу своего врага.

– Что ж, твоя взяла, брат, – прохрипел подколотый Мишель. – Только что это доказывает? Один подлец оказался чуть более удачливым, чем другой.

– Я могу убить тебя, – сквозь зубы процедил Назимов.

– Себя! – издевательски выплюнул ему в лицо Жихарев.

Матвей с ненавистью впился взглядом в смазливую физиономию соперника. Но черты вдруг смазались, утратили чёткость. Бархатные усы налились кровью, словно насосавшиеся пьявки, и отпали. Изогнутые брови выровнялись, угольные глаза посветлели. Левую щёку пропороло длинным кровавым шрамом. Аццкий абзац! Это снова было собственное Матюхино лицо!

Он смачно выругался, дёрнулся и проснулся. Голова неудобно, боком, лежала на жёсткой поверхности стола. Перед глазами капелькой загустевшей крови краснел рубин. А там, где кожу разрезал уродливый шрам, Матвей щекой почувствовал что-то длинное, тонкое и твёрдое. Он поднял голову: это был протянувшийся поперёк стола сетевой шнур ноутбука.

Глава 21

В восемь вечера Назимов, который уже знал, что ему делать, подошёл к клубу «Зажигалка». Главное не усомниться в принятом решении! Он открыл дверь, нырнул под арку. В полутёмном зале, как обычно, было шумно, жарко, душно, потно. Матюха пригляделся.

Ему повезло: Мадам Блеск была здесь. Она сидела за дальним столиком всё с тем же жидкотелым блондинчиком. Походу, чуваку удалось оправдаться за давешнее внезапное исчезновение – он был прощён и снова допущен к телу. И теперь смотрел на Владу преданным взглядом, а под столом протискивал похотливую лапу между сдвинутыми полными коленками.

Матвей подошёл и, наклонившись к самому уху Жихаревой, прокричал:

– Привет!

Влада скривилась и усилием сфокусировала плавающий взгляд:

– А-а-а, это ты, дарлинг… Что тебе надо? Пришел вернуть мне лимон евро?

– Угадала. Хочу поговорить с тобой.

– А я не хочу! Отвали. Не видишь, я занята.

– Слышал, что она сказала, – встрепенулся похотливый блондинчик и грозно сдвинул на загорелом лбу белёсые брови. Он даже привстал, чтобы обозначить серьёзность собственных притязаний на даму.

– Сиди, – тяжёлой ладонью Матюха придавил его к стулу. И снова обратился к Жихаревой. – Просто поверь, что это в твоих же интересах.

– Да что ты говоришь?! И в чём мой интерес?

– Узнаешь. Предлагаю сменить локацию – здесь слишком шумно.

Несколько секунд Влада размышляла, а затем нехотя встала из-за столика и одёрнула задранную нетерпеливым любовником узкую юбку-карандаш. Она потрепала блондинистого жиголо по волосам, как комнатную болонку, и проронила свысока:

– Не в этот раз, дарлинг. Отдыхай!

Жидкотелый посмотрел на Назимова ненавидящим лазерным взглядом, и, если б мог, то прожёг бы до кости. Матюха издевательски осклабился:

– Да, отдыхай, дарлинг, – повторяя жест Влады, он протянул ладонь к соломенной макушке жиголо, но тот свирепо стряхнул руку и с обиженным выражением отвернулся.

– Куда? – поинтересовалась Влада.

– Я видел за углом приличную кофейню. Три минуты пешком.

***

В рабочие часы кофейня «Арабуста» обслуживала обитателей соседнего бизнес-центра. Но после восьми сюда наведывались только хронические трудоголики, которым срочно требовалось подкрепить слабевшие силы ударной дозой кофеина. Кофе здесь варили зачётный, не сравнить с коричневой жижей из офисных автоматов.

Матвей распахнул перед Жихаревой дверь. И сразу же навстречу плеснула волна крепкого кофейного аромата – лучшая реклама заведению. Большинство столиков в зале пустовало, только у окна сидели три манагера, уткнувшихся в телефоны, да в углу перешёптывалась случайная парочка. Тихо журчала музыка, и сквозь неё было слышно, как ложечка, размешивая сахар, вызванивала по стенкам чашки малиновый звон.

Матюха заказал двойной эспрессо, Влада – капучино с корицей и треугольный ломтик чизкейка.

– Места поприличней не нашлось? – выплеснула раздражение от испорченного вечера Жихарева.

– А чем тебе это не подходит? Тихо, пусто – как раз то, что нужно для конфиденциального разговора.

– Тогда начинай. У тебя ровно пятнадцать минут.

– Сколько?! – вскинулся возмущенный Матюха.

– Ладно, полчаса. Хватит?

Матвей пошарил во внутреннем кармашке наплечной сумки (специально для такого случая надел) и вытянул наружу злосчастный перстень. Рубин на секунду вспыхнул внутренним светом, как запретительный сигнал светофора, и погас. Всё – абзац: миссия заканчивалась провалом. Зря призрачная графиня на Назимова рассчитывала – просчиталась бабуля!

Он с сожалением протянул перстень Жихаревой:

– На, держи свой лимон евро.

– О-о-о! – Влада по-детски удивлённо раскрыла глаза и подставила лодочку ладони. Но через несколько секунд счастливое изумление уступило место циничной всепонимающей ухмылке. – Значит, всё-таки ты украл, дарлинг.

– Не украл. Я нашёл после того, как ты выбросила.

– Где нашёл? – подозрительно выцедила Влада. Она сделала глоток капучино, и над накрашенной губой появился длинный белёсый ус из молочной пенки с коричной крошкой.

Назимов решил, было, соврать, что во дворе под окном. Но остановил себя – благородство не торгуется со скидкой.

– В комнате. Эта штука отскочила от подоконника и забилась в мех шкуры на полу. Я случайно ногой наступил…

– … и воспользовался удобным случаем хапнуть миллион евро, – перебила Жихарева и, наклонившись вперёд, ткнула в Матюху острым наманикюренным ноготком. – Ты – вор! Я тебя в полицию сдам, ублюдок. Или натравлю свою службу безопасности.

Назимов сцепил зубы, сжал лежавшие поверх стола кисти в кулаки, но сохранил невозмутимое лицо. Он был готов к оскорблениям – весь день мысленно репетировал возможные крутые виражи этого разговора. С деланным равнодушием он пожал плечами:

– Абсурд! Нет состава преступления. Твой камушек у тебя – целый и невредимый.

– Это мы ещё посмотрим, – не успокаивалась Влада. – Надо проверить, не заменил ли ты настоящие камни стекляшками. – Ус из молочной пенки возмущённо изогнулся, повторив гневную гримасу рта.

– Проверяй. Но предупреждаю, что будешь разочарована: никто ничего не заменял.

– Предположим, – Жихарева, расслабившись, откинулась на спинку стула. – Тогда почему ты возвращаешь перстень? Испугался? Или хочешь получить процентов пять наличными за честность?

– Нет, не хочу. Мне твой перстень до глушилки. Как и твои деньги. Но я знаю, почему тебе и всем Жихаревым было так хреново от этого камушка. Он неправедный.

Влада недоверчиво покачала головой и усмехнулась. Всем своим видом она показывала, что не купится на очередную лапшу для ушей. И всё-таки сказала:

– Ну, давай, сказочник, излагай.

Жихарева дала ему шанс. Микроскопический шанс убедить, что ей надо вернуть перстень законным владельцам. Что так будет лучше для всех, и, в первую очередь, для неё самой. От Матюхиного красноречия зависел успех почти проваленной миссии.

Он усилием вызвал в памяти образ старой графини и мысленно обратился к ней: давайте, ваше сиятельство, впрягайтесь! Вы должны мне помочь! Управьте, как вы умеете!

– Этот перстень, – начал Матюха, – был украден твоим предком, Михаилом Жихаревым, у невесты Аглаи Дмитриевны Тормазовой.

– Не сходится, – скептически цокнула языком Влада. Она снова отхлебнула из чашки и ложечкой отправила в рот кусок чизкейка.

– Что не сходится? – не понял Матюха.

– Зачем красть у невесты, если после свадьбы он и так всё её приданое получил?

– Не мог ждать, кредиторы срочно требовали денег. А отец невесты установил полугодовой срок помолвки. И он украл…

– Так же, как и ты, – с мстительным удовлетворением перебила Жихарева.

Матвей кивнул головой, признавая неблаговидный факт, и добавил:

– Только я вернул, а он – нет.

– Он, считай, тоже вернул, – Владе не нравился наезд на её далёкого предка, и она, как могла, выгораживала его. – Рубин остался в семье – получается, он его не продавал. Что, заложил и выкупил после свадьбы? Тогда какая же это кража? Эффективное распоряжение собственностью!

– Никакой свадьбы не было! Твой предок играл на перстень в карты и выиграл крупную сумму. Слухи дошли до невесты, помолвка расстроилась. А, во-вторых, даже если б свадьба и состоялась, камень не стал бы собственностью Жихарева. По тогдашним законам, приданое жены не переходило мужу (это Маша его однажды удивила!). Так что кража стопроцентов была. И перстень мстит потомкам вора.

Растущее раздражение Влады проявлялось в постукивании кончиком туфли по полу – так дёргает хвостом озлобленная кошка.

– Интересная версия. А кто же законный владелец? Ты?

Пока разговор шёл в правильном направлении. Походу, её призрачное сиятельство подключилась к обработке Жихаревой. Командой они Владу уболтают!

– Нет, не я. Но я знаком с наследниками Тормазовых. Для них рубин был семейным талисманом. Он защищал их род. Их, а не твой.

– Гляди-ка, целую историю сочинил. На миллион евро.

– Аццкий абзац, – взвился Назимов, – тебя что, ничего, кроме денег, не волнует? Ты же сама чуть концы не отдала из-за этого камня. Это потому, что перстень наказывает тебя.

– И ты хочешь, чтобы я поверила во всю эту чушь? – зло дёрнула молочным усом Влада.

– Не веришь? Окэ, смотри! – Матвей достал из кармана телефон и открыл поисковик. – Набираем: «Боровиковский. Портрет графа Тормазова».

Матюха показал Жихаревой старинный портрет и увеличил на экране руку с перстнем:

– Узнаёшь?

Влада долго разглядывала распавшееся на пиксели изображение.

– Похож, – вынужденно признала она. – Но это ничего не доказывает. Может, тогда мода на такие перстни была.

– В восемнадцатом веке? Стопроцентов. И фабрики по массовому производству, – съязвил Матвей. – Абсурд! Перстень был изготовлен во Франции в единственном экземпляре. Он принадлежал виконту де Жуаёз. В революцию вся семья погибла на гильотине, кроме старшей дочери Луизы. Она привезла перстень в Россию и подарила возлюбленному – графу Сергею Дмитриевичу Тормазову. Вот этому самому чуваку, что на портрете. Видишь, он в трауре? Это траур по Луизе – она умерла в Петербурге от чахотки. В перстне воплощено её благословение любимому и его потомкам.

– Складно. Предположим – только предположим, – Влада предостерегающе подняла вверх указательный палец, – что я поверила в эту сентиментальную чушню. И как, по-твоему, я должна отреагировать?

– Отдать перстень Марии, – ни на секунду не задумавшись, ответил Матвей.

– Какой ещё Марии?

– Марии Саломатиной – последней из рода Тормазовых.

– Тогда почему она Саломатина, а не Тормазова?

– По отцу. Тормазова – девичья фамилия её матери, Ольги Алексеевны.

– А тебе эта Мария кто?

– Она – моя девушка, – не задумываясь, выпалил Назимов и тут же понял, что не надо было этого говорить. Аццкий абзац! Он только что объявил себя заинтересованным лицом. И теперь ему никакая призрачная графиня не поможет. Это был полный облом!

– Браво! – хлопнула Жихарева в ладоши. – Что и требовалось доказать! Решил за мой счёт сделать подружке ценный подарок? Очень остроумно. Знаешь, дарлинг, у тебя определённо есть литературные способности. Можешь приключенческие романы писать. «Тайна рубинового перстня».

– Я ничего не придумывал, – упрямо заявил Матвей. – Всё, что я рассказал – это стопроцентов правда.

Влада раскрыла кулак, в котором был зажат перстень (она так и не решилась надеть его на палец), повертела рубин перед глазами, полюбовалась сверканием граней. А затем опустила в сумочку и демонстративно щелкнула замком, словно навсегда закрывая тему.

– Хватит! Я тебя выслушала, полчаса истекли. Давай прощаться – я ещё успею приятно закончить вечер. Ты, конечно, мошенник, но определённо талантливый. Я не буду натравливать на тебя ни полицию, ни службу безопасности. Живи, дарлинг.

Влада встала и двинулась к выходу, осторожно пробираясь между пустыми столиками.

– Эй, притормози! – в отчаянье крикнул ей вслед Назимов. – Теперь, когда ты знаешь, почему перстень не должен принадлежать тебе, риски возрастают. Он отомстит. Камень хочет вернуться к законным владельцам.

– К твоей Марии-якобы-Тормазовой? – развернулась Жихарева и рассмеялась в лицо Матюхе издевательским смехом. – А что сделает твоя дорогая Мария, если я расскажу, как ты добывал для неё рубин?

– В смысле? – похолодел от дурного предчувствия Матвей.

– Как думаешь, ей понравится, что ты переспал со мной? Или она тоже сочтёт, что цель оправдывает средства?

– Я с тобой не спал!

– Да? – Жихарева картинно подняла татуированные брови. – А мне помнится, мы проснулись на одном диване. И не то, чтобы совершенно одетыми.

– Я даже джинсы не снимал!

Прошмыгнувший мимо официант стрельнул на парочку любопытным взглядом. Матюха поймал этот взгляд и сквозь зубы зло выцедил: «Да, не снимал. Удовлетворён? Вали отсюда, холуй!».

– Кто это может проверить? – продолжала дразнить Влада. – Есть объективно зафиксированные факты: ты пришёл в мою квартиру вечером, а ушёл только утром. Запись с камер наблюдения докажет это на раз.

Матвей с ненавистью уставился на ярко-красный рот, который выплёвывал лживые слова. Но особенно раздражал ус молочной пенки над верхней губой. Как будто именно в усах выражалась подлая Жихаревскую суть.

– Впрочем, никаких доказательств и не потребуется. Любимые девушки, они ведь такие нервные, впечатлительные… Стоит только намекнуть. А для достоверности могу в деталях обрисовать твои татуировки. Саламандра – просто блеск!

– Стерва! – бессильно лязгнул зубами Назимов.

– Прощай, дарлинг, – садистски-нежно отозвалась Влада. – Хотя нет, я кое-что забыла.

Покачивая тяжёлыми бедрами, она вернулась к столику и открыла сумочку, куда раньше опустила перстень. Матюха застыл: что она собиралась делать? Жихарева, не торопясь, достала кошелёк и демонстративно выложила на стол купюру в пять тысяч.

– Это за кофе и за интересный рассказ. Сдачи оставь себе – заработал. А вот теперь прощай.

И, цокая по полу высокими каблуками, Мадам Блеск вальяжно выплыла за дверь.

Матвей бессильно уронил голову на сцепленные руки. Он сделал то, что должно было успокоить его совесть. Но оказалось только хуже. Для Тормазовых перстень теперь был потерян. Но и Жихарева не оценила благородства. Матюха вернул ей лимон евро – и что взамен? Ноль благодарности, тонна оскорблений и угроз.

А вдруг эта мстительная стерва захочет добраться до Маши? У неё все шансы – он сам выдал ей нужную инфу. Любой чувак из службы безопасности на раз отыщет в Москве Марию Саломатину из рода Тормазовых. Это не то, что потомков сквозь три века выкапывать!

Если Жихарева втянет в эту историю Машу – Матвею абзац! Саломаха не простит: за ним слишком много грехов накопилось. Солгал, когда сказал, что едет в командировку. Провёл ночь с Владой (попробуй докажи, что не изменял!). А самое страшное – он украл. Присвоил драгоценность стоимостью в миллион евро. Матюха припомнил брезгливое выражение на Машином лице, когда она рассказывала про архивного вора. Что же делать?

Единственный зачётный выход – действовать на опережение. Мчаться скорее к Маше, чтобы до обвинений Жихаревой рассказать ей свою версию событий. Но какую? Как объяснить, ради чего он совершил столько подлостей? Ради благородной цели возвращения фамильного талисмана законным владельцам? Но кто его на это уполномочил? Самим потомкам Тормазовых перстень был до глушилки. Особенно ворованный.

Нет, походу, без упоминания о питерском привидении Матюхе не оправдаться. Но в историю о призраке Маша стопроцентов не поверит – она барышня рациональная, кандидат наук. Получалось, что никакой отмазки у Назимова не было.

Постепенно он додумался до парадоксальной вещи. Всё отвратительное, что могла рассказать о нём Жихарева – это правда. И не надо утешать себя иллюзиями, что у него были благородные цели. Цели не оправдывали подлые средства. Матюха увлёкся мнимой простотой достижения результата, а это оказалась ловушкой. И он в неё попался. Оказался не дворянином, а дворняжкой, хоть и без бумажки. Он был недостоин Маши: её любви, её доверия.

И словно в ответ на его мысли, в кармане зазвонил телефон. Саломаха! Решение – жестокое, но справедливое – пришло само собой. Он должен избавить Машу от себя, от собственной подлости.

– Привет. Ты сегодня к нам заедешь?

– Нет.

– А почему у тебя такой голос? – почувствовала неладное Маша.

– Обычный, – Назимов глубоко вдохнул, как перед нырком, и выцедил самоубийственную фразу. – Я хотел сказать, что поиски Жихаревых пора сворачивать. Я узнал всё, что хотел.

Саломаха тут же среагировала: не на слова – на интонацию. Сразу же догадалась, что Матвей имел в виду разрыв отношений. И по-детски жалобно спросила:

– То есть ты больше не… не заинтересован в проекте? – любимый голос умолял отказаться от страшных намерений.

– Нет, – не поддался Матюха.

– Понятно…

Что ей могло быть понятно? Если б она знала, какому аццкому насилию он подвергал себя! Из-за неё, ради неё.

– Хочешь забрать все документы по Жихаревым? – после небольшой паузы Маше удалось восстановить контроль. Но голос её превратился в аудио-мумию.

– Нет. Мне они не нужны, – из последних сил прохрипел Назимов, а сам думал: «Прости меня, прости! Но так будет лучше…». Он знал, что причинял Маше боль и ненавидел себя за это. Но вынужден быть жестоким, чтобы не заставлять её страдать больше неизбежного.

– И что мне с ними делать? – сухо, мёртвым тоном спросила Маша. Матюха уже забыл, о чём шла речь. Да и какое это имело значение, когда рушилась вся его жизнь. И любовь. И надежды на счастье. А виноват в этом был он сам.

– Что хочешь, мне всё равно.

– Значит, мы больше не увидимся, – то ли спросила, то ли констатировала Саломаха. В ответ всё Матюхино существо завопило «нет!». Но сказал он:

– Да. Проект закрыт.

Он не должен был оставлять Маше надежды, хотя бы из сострадания. Пусть считает его подлецом – так будет проще смириться с разрывом.

– Я благодарен тебе за…

Назимов не успел подобрать утешительные слова. Связь оборвалась, трубка заплакала короткими всхлипами.

Вот и всё! Кончено! Впереди его ждала холодная бесчувственная пустота. Раскаяние, сожаления. А в голове крутилась дурная, неизвестно откуда взявшаяся песня: «Взял он саблю, взял он востру, и зарезал сам себя. Весёлый разговор…».

Глава 22

Как и в предыдущие дни, Матвей расположился на детской площадке, прикидываясь отцом в компании молодых мамаш и их неуёмных отпрысков. Отсюда, из-под прикрытия разноцветных башенок и горок, было удобно наблюдать, как Саломаха, входила во двор и шла к своему подъезду.

Всего за несколько дней Маша очень изменилась: ещё больше выпрямилась и затвердела. Теперь гордость её неестественно-прямой осанки выглядела почти отпугивающей. Прическу она тоже переменила – мягкие русые волны уступили место казённой гладкости, волосы были зачёсаны назад и скручены на макушке в тугой кукиш. Серые колючие глаза покрылись мутной плёнкой апатии и смотрели строго перед собой, будто окружающий мир больше не заслуживал внимания. Мягкая, тёплая, страстная женщина зачерствела и превратилась в скучную архивистку-спинстера. Матвей смотрел и ужасался: он был виновником этого отвратительного преображения.

Но и самому Матюхе было не лучше. Жизнь его разломилась на «до» и «после», и через образовавшуюся трещину вытек весь смысл. Дни стали непомерно-длинными: они тянулись и тянулись так, что не хватало терпения дождаться конца. Матвей пытался заполнить их какими-то занятиями, но делал это машинально, не ощущая ни удовольствия от процесса, ни удовлетворения от результата. Работа превратилась в скучное добывание бессмысленных цифр и фактов. Спортивные тренировки стали лишь способом измотать тоскующую плоть так, чтобы не было сил жалеть и желать. Он часами сидел в любимом кресле и тупо пялился в окно, не отдавая себе отчёта, что именно наблюдал: ночь, улица, фонарь, аптека – один хрен. Мысли его были далеко. Раз за разом Матвей прокручивал недавние события и думал, где же он ошибся? Как ему следовало поступить? И что теперь делать?

Утешение приносила только скорость: ветер выдувал душные мысли и оставлял лёгкую свистящую пустоту. А выплески адреналина от опасных манёвров ненадолго реанимировали утраченное чувство жизни. Матюха намеренно рисковал, чтобы усилить действие стимулятора, и несколько раз сам пугался от того, насколько близко подлетал к краю. Но, походу, трагический финиш на асфальте был не худшим выходом из депрессии.

Несколько дней назад байк сам собой привез Назимова на Шаболовку в тот час, когда Маша возвращалась с работы. Её проход по двору от угла дома до подъезда занял едва ли две минуты. Но эти минуты стали самыми наполненными, самыми зачётными за весь пропащий день. Они придавали смысл никчёмной жизни. С тех пор Матюха начал приезжать на Шаболовку каждый вечер, как бомж на бесплатную раздачу пищи. Здесь он получал суточную порцию горького счастья.

Назимов взглянул на часы – до появления Саломахи оставалось минут десять. Он растёр ладонью левую сторону груди. Аццкий абзац, сердце теперь болело каждый день – ныло и дергало, частило, пропускало удары, повисало в пустоте. Матюха привык к этой боли – она стала его наказанием за грех.

Он поднялся с лавочки, на которой коротал время рядом с двумя сплетничавшими о собственных мужьях тётками. Встал возле двухъярусной горки – оттуда открывался зачётный вид на двор и Машин подъезд. Мешали только периодически скатывавшиеся по жёлобу егозливые малыши. Но они же и маскировали Матюху. Он снова взглянул на запястье – до появления Саломахи оставалось около пяти минут.

– Что вы здесь делаете, молодой человек?

Голос прозвучал над самым ухом. От неожиданности Назимов резко крутанулся и застыл. Перед ним с двумя магазинными пакетами в руках стояла Ольга Алексеевна – суровая и неумолимая, как совесть.

– Как у вас хватило дерзости появиться? Ведь я же просила вас, предупреждала. И вы обещали!

– Простите меня! – Матвей посмотрел на Ольгу Алексеевну измученными, красными от бессонницы глазами.

Несколько секунд старшая Саломатина изучала его так, что он вспотел под её безжалостным оценивающим взглядом. Ну, что стоило ему сегодня побриться! Матюха провёл ладонью по двухдневной неопрятной щетине. До кучи вспомнил, что и расческу он тоже проигнорировал. Однако Ольга Алексеевна, походу, осталась довольна увиденным.

– Да, выглядите вы ужасно. Не лучше моей Машеньки. Эх, дети-дети! Что же между вами произошло?

Матвей молча сцепил зубы – мужчине не пристало жаловаться. Тем более, если сам был виноват.

– Пойдёмте, – Ольга Алексеевна взяла пакеты в одну руку, а другой схватила Назимова за локоть и потянула за собой.

– Куда? – упёрся он.

– Как куда? К нам домой.

– Не надо. Маша не захочет меня видеть.

– Но вы же любите её?

Матвей тяжко вздохнул и обречённо кивнул головой.

– Тогда боритесь за своё счастье, чёрт вас побери! Делайте что-нибудь! А не торчите здесь день за днём, как скорбный надгробный памятник!

Матюха потрясённо распахнул глаза: вместо тихой интеллигентной дамы он увидел разъярённую фурию, готовую на всё, чтобы защитить дочь. Она стопроцентов могла бы убить. Но сейчас видела решение проблемы в том, чтобы помирить его с Машей.

Ольга Алексеевна усилила хватку железных пальцев и потащила Матвея к подъезду. И он сдался – позволил отвести себя в дом, в который уже не надеялся вернуться.

***

Назимов сидел на кухне перед чашкой остывавшего чая, из которой не сделал ни глотка, и тупо следил за судорожными прыжками часовой стрелки. Хлопнула входная дверь, стукнули каблуками скинутые на пол туфли. Матюхино сердце заплясало в груди пьяным забулдыгой, ладони вспотели. Он испуганно оглянулся на стоявшую у плиты Ольгу Алексеевну. Та ободряюще улыбнулась и щепотью из трёх пальцев нарисовала в воздухе крестное знамение.

– Машуня, это ты? – спросила она фальшиво-спокойным тоном.

– Я, мам, – отозвался голос, от которого у Назимова пресеклось дыхание и во рту стало сухо.

– Проходи на кухню, у нас гости.

Маша вошла и молча застыла в дверном проёме. Её ощетинившиеся ресницами глаза с мукой смотрели на Матвея. Дрожавшая рука сама собой взлетела поправить кукиш на макушке.

– Привет, – хрипло выдохнул Матюха.

– Здравствуй, – безжизненно ответила Мария. – Не ожидала. Ты передумал и решил забрать документы по Жихаревым?

– Нет, я не за документами.

– А зачем?

– Я к тебе, Саломаха.

Ольга Алексеевна с шумом выдвинула ящик кухонного стола, чем-то там громыхнула и с напускным раздражением произнесла:

– Так, молодёжь, вы мне мешаете готовить. Шли бы вы отсюда. А ужинать я вас позову, когда будет готово.

Вслед за Машей Назимов прошёл в комнату, где не был с тех самых пор, как открыл охоту на Мадам Блеск. На него пахнуло таким уютом и покоем, что – аццкий абзац! – глаза предательски промокли. Он оглянулся вокруг, сверяя фактическое наличие вещей с инвентарным списком памяти. И наткнулся на голую стену. Здесь раньше крепился крафт-лист с Жихаревским родовым древом. А теперь стена пугала безжизненной пустотой: результаты совместного труда куда-то исчезли. Саломаха сняла всю эту красоту, чтобы та не нервировала постоянным напоминанием.

Матвей с немым вопросом обернулся к Маше.

– Я отдала все материалы по Жихаревым, – безучастно произнесла она. – Ты сам сказал, тебе всё равно, что я с ними сделаю.

– Кому отдала? – машинально спросил Матюха, хотя заранее предполагал ответ. Накануне он видел во дворе чёрный воронок «Ауди» и узнал водителя Влады – невозмутимого Олега. Походу, Жихарева уже воспользовалась шансом нагадить.

– Со мной странная история приключилась. Я даже хотела позвонить… Но подумала, что тебя это уже не заинтересует, – Машин глубокий бархатистый голос звучал равнодушно-плоско, без интонаций, будто текст воспроизводился генератором речи. И глаза у неё были тусклыми – оловянными.

– Заинтересует. Что случилось?

Маша выдвинула ящик тумбочки, достала оттуда чёрный бархатный мешочек и, развязав золотистый витой шнурок, вытряхнула на ладонь Тормазовский перстень с рубином.

– Вот. Узнаёшь?

Оп-пачки! А вот этого Матюха никак не ожидал. Неужели Жихарева по собственной воле согласилась расстаться с лимоном евро? С какого перепуга?

Он протянул руку, и Маша вложила в неё драгоценность.

– Это тот самый, с портрета Сергея Дмитриевича, – Саломаха немного ожила. Появление давно потерянного фамильного перстня произвело на неё сильное впечатление, и она невольно загоралась, рассказывая об этом. – Знаешь, откуда?

– К тебе приезжала Жихарева? – вопросом на вопрос ответил Матвей. Но Маша почему-то не удивилась его осведомлённости.

– Да, перстень привезла Влада.

– Что значит «привезла»?

– Она сказала, что перстень был украден её предком у Аглаи Дмитриевны Тормазовой. Это та пожилая дама с портрета в альбоме. Что много лет Жихаревы владели рубином незаконно. И теперь Влада должна отдать перстень настоящей владелице, то есть мне. Я не хотела брать, но… – скучно рапортовала Маша. И вдруг поперхнулась на полуслове, и потрясённо, с выражением внезапного озарения, уставилась на Матюху:

– Ты знал про перстень… Ты поэтому и искал потомков Михаила Жихарева?

Кивком головы Назимов подтвердил правильность её гипотезы.

– Тебе нужен был тот, кто владел перстнем. То есть Влада…

– Что она тебе про меня напела? – мысленно приготовился к худшему Матюха.

– Ничего… – удивилась вопросу Маша. – Она вообще про тебя не упоминала.

Не упоминала! С чего это вдруг Мадам Блеск проявила такое неслыханное милосердие? В чём подвох?

– чём вы с ней говорили?

– О разном. В основном, про историю наших семей. Влада была впечатлена, когда увидела своё родовое древо. Не ожидала, что кто-то изучает генеалогию Жихаревых. Она спросила, можно ли снять копию, но я отдала ей оригиналы. Мизерная плата за возвращение давно утраченной семейной реликвии.

– Окэ, ты всё правильно сделала.

– Кстати, Влада тоже знает легенду о Луизе де Жуаёз… – вдруг Маша остановилась, так и не договорив. И посмотрела на Назимова каким-то новым, переоценивающим, взглядом. – Она от тебя узнала, да?

– От меня, – вынужден был признать он.

– А вообще эта легенда – правда, или ты всё придумал? Это ты внушил Владе, что перстень представляет для неё угрозу?

– Нет, я просто подтвердил то, что она и сама знала. Жихарева говорила тебе, что боится носить перстень?

– В прямую – нет. Но Влада приехала ко мне с гипсом. Два дня тому назад она поскользнулась в ванной, упала и сломала руку в двух местах. Ты знал об этом? – в Машиных словах прозвучало нечто похожее на упрёк.

Походу, этот кровавый камушек представлял собой аццкое оружие. А ведь Матюха предупреждал Жихареву, чтобы поостереглась. Двойной перелом оказался последним и самым убедительным аргументом.

– И ты считаешь, что это я подстроил? Кто я, по-твоему? Вымогатель? Киллер? Зачётного же ты обо мне мнения!

– На самом деле, я так не думаю, – смутилась Саломаха. Она покраснела и опустила глаза.

– Ну, спасибо, утешила. А что ты думаешь?

– Я не знаю, – зябко дёрнула плечами Маша. И начала вслух озвучивать мысли, что приходили ей в голову и, цепляясь одна за другую, складывались в общую непрезентабельную картину. – Ты искал владельца перстня. Ты хотел добыть рубин. Он ведь очень дорогой, правда?

– Минимум миллион евро, – неохотно подтвердил Назимов.

– Так много?! – Мария задохнулась от ужаса. – Я должна вернуть перстень Владе. Она отказалась от денег, хотя мы с мамой предлагали. Но такой суммы у нас нет. И никогда не было. Даже наша квартира столько не стоит.

– Не загоняйся, Жихаревой не нужны деньги. Ты ей ничего не должна.

– А тебе? Ты хочешь, чтобы я отдала перстень тебе?

Матвей отрицательно замотал головой. Но Саломаха продолжала строить бредовые умозаключения, в которые искренне верила.

– Я только теперь поняла, что ты всё время вёл свою игру – лгал, хитрил. Ты использовал меня. И ты… ты стал моим любовником тоже из-за перстня, – накручивала себя Маша.

Аццкий абзац! Так она хрен знает до чего могла договориться!

Матвей рванулся к ней и сделал то, о чём мечтал все дни разлуки – сгрёб в объятия, припал губами к теплым, пахнувшим невызревшей сладостью волосам и глубоко втянул в себя этот родной запах.

– Дурочка моя!

Но Мария с неожиданной силой оттолкнула его. А сама отскочила к голой стене и встала в смешную, драчливую позу с выставленными перед собой сжатыми кулаками. Матюха рассмеялся бы, если б его висевшее на соплях счастье не зависело от того, сможет ли он заново приручить Саломаху.

– Не приближайся! – взвизгнула она с яростью обиженной женщины. – Если ты забыл, то я напомню: ты бросил меня.

– Послушай! Давай я тебе всё объясню!

– Объяснишь, почему бросил? Не стоит, сама догадываюсь: я тебе больше не нужна. Хозяйку перстня ты нашёл. Со мной переспал. Чего же боле? Только кое-что пошло не по плану: Влада отдала рубин мне. И тебе пришлось вернуться. Так? На, забирай, – и побледневшая от гнева Маша решительно сунула в Матюхину руку рубин.

– Во-первых, мне твоя побрякушка до глушилки, – разозлился Матвей. Он хотел швырнуть проклятый перстень на пол, но, одумавшись, положил на край стола. – А, во-вторых, я не бросал тебя. Я себя наказал за низкий поступок. Маша, родная, я должен тебе признаться. Я взял… Нет, в жопу эвфемизмы! Я украл перстень у Жихаревой. Для тебя. Но потом вернул, потому что подло быть вором. Я хочу быть достойным тебя, Саломаха.

– Нет, я не верю тебе, – упрямо замотала головой Мария. – Ты не счёл нужным даже объясниться – просто сказал, что между нами всё кончено. Что я должна была думать? Что ты уже наигрался, а я – слишком… слишком скучная для такого… мачо.

– Притормози! Неужели ты сама веришь в этот бред?

– Я уже не понимаю, где ложь и где правда. Я не знаю, кто ты, Матвей. В какую игру ты играешь? Что тебе нужно? Почему ты сказал, что украл перстень для меня? – Машины слова звучали упрёком, но в колючих глазах светилась мольба объяснить, рассеять страхи.

Матвей сделал осторожный шаг, другой… Но Саломаха угадала намерения, разжала кулаки и в протестующем жесте выкинула ладонями вперед тонкие руки:

– Не прикасайся ко мне!

Назимов перехватил правую кисть. Под большим пальцем мотором на скорости в двести частил пульс. Матюха повернул руку ладонью вверх, поцеловал и горстью сжал Машины пальцы, зажав поцелуй в кулак. Саломаха задрожала, опустила лицо и шумно сглотнула слюну. Йаху-у-у! Она реагировала!

Матвей подошёл ещё на шаг ближе. У самых глаз лоснились стянутые в казённый спинстерский кукиш волосы. Матвей удручённо вздохнул и медленно, одну за одной, стал вытягивать из этого аццкого сооружения скрепляющие его шпильки. Волосы ожили – расслабились, зашелестели, упали на плечи. Матюха не смог удержаться от соблазна и с наслаждением запустил пальцы в их тяжёлую шелковистую массу. Маша оцепенела от этой ласки.

– Послушай, – Матвей поднял за подбородок её вспыхнувшее лицо. – Я хочу, чтобы ты знала. Я не злодей, каким ты меня выставляешь. И не благородный герой. Я – обычный чувак, в чём-то хороший, в чём-то дурной, со своими виражами и выхлопами. Но я люблю тебя, Саломаха. И больше всего на свете хочу, чтобы ты любила меня. Таким, какой я есть.

Маша недоверчиво поморщилась, но Матюха видел, как жадно она прислушивалась к словам, как ждала продолжения. Ему очень хотелось продолжить не фразами, а поцелуями. Он бы постарался быть убедительным. Но настал момент истины. Миг, от которого зависело будущее счастье – и его, и Маши.

– Ты сказала, что не знаешь, кто я и что мне от тебя нужно. Мне нужна ты. Каждый день, каждую минуту. Без тебя моя жизнь обессмыслилась. Я даже сам себе стал не нужен.

– Ты лжёшь, – неуверенно выдохнула Саломаха. – Ты лгал всё время, пока мы были вместе. Использовал меня втёмную для каких-то своих тайных целей.

– Да, у меня были планы, в которые я тебя не посвящал, – признался Назимов. – Но я не мог. Ты бы мне всё равно не поверила. Если хочешь знать правду, всю правду, поедем со мной в Питер. Можешь взять на пятницу отгул?

– Почему именно в Питер?

– Потому что именно там всё и началось. Я должен тебя кое-с-кем познакомить.

– С кем? С твоей тёткой? Ты говорил, что она живёт в Питере.

– Да, и с ней тоже. Она давно просила привезти тебя. Но не только.

– А с кем ещё?

– С одной дамой весьма преклонных лет. Я надеюсь… Я почти уверен… Нет, я стопроцентов уверен, что она очень хочет с тобой познакомиться.

Саломаха по привычке протянула руку к затылку, но вместо казённого пучка нащупала свободно спадающие пряди. Она задумчиво накрутила локон на палец, дёрнула и неуверенно произнесла:

– Это какая-то новая интрига? Ладно, я подумаю.

Но опытный Матюха знал: если женщина говорила «может быть», это означало зачётное «да». Йаху-у-у, получилось! Он спешно отвернулся, чтобы скрыть победную улыбку.

– Но не рассчитывай, что я буду заниматься с тобой сексом.

Глава 23

«Сапсан» в Питер отправлялся в пятницу в тринадцать тридцать. Назимов предпочёл бы прокатиться до второй столицы на байке. Но заставлять барышню шесть часов сидеть на пятой точке у него за спиной было бы верхом садизма. Он сразу же отказался от такого варианта.

Матвей специально взял билеты на дневной поезд, чтобы приехать вечером. Маша всё ещё дулась на него. Гулять с ней, обиженной, по городу, любоваться красотами было бы пустой тратой времени. А так они доберутся до особняка на Мойке к вечеру. Там – знакомство, обмен любезностями, застолье, то-сё – глядишь, уже и ночь. А на ночь Матюха запланировал самое важное: представление наследницы Тормазовых призраку её пра-пра-пра. Оставалось только надеяться, что мероприятие пройдет гладко – без воплей и обмороков.

Договорились встретиться на вокзале у выхода на платформу. Матвей пришёл на четверть часа раньше – он невольно подгонял время. Через пять минут ожидания проснулось беспокойство, через десять оно трансформировалось в страх, а к назначенному времени Матюху уже ломало. Аццкий абзац! Сколько раз приходно-расходные козочки опаздывали к нему на свидания! И ничего! Он ждал ровно пять минут и уходил. Навсегда. А сейчас Назимов с чувством, близким к отчаянию, сканировал лица в обтекавшем его плотном людском потоке и выискивал знакомые черты. Не случилось ли чего-то ужасного? Мария должна прийти! Иначе – абзац всем его планам.

Наконец-то! Напряжение сразу же отпустило. Матвей окликнул Машу и рванулся к ней. Она сухо поздоровалась, как с едва знакомым. Всё ещё злилась, злюка! Но колючие ресницы не успели спрятать от Матюхи радостный отсвет в её глазах.

На Саломахе было льняное платье синего цвета, которое очень ей шло. Маша вернулась к прежней прическе с двумя русыми волнами, расходившимися от пробора. Но осанку держала всё так же неестественно-прямо, колом. И даже такой – суровой, нарочито неприступной – она была роднее всех на свете. Матвей с трудом удержал при себе руки, которые так и тянулись обнять, прижать и не отпускать. Вместо запретных нежностей он забрал у барышни лёгкую дорожную сумку.

– Перстень не забыла?

– Не забыла. Но я не понимаю, зачем надо везти с собой такую дорогую вещь, – в Машином голосе звучали капризные нотки раздражения – отзывалась непрощенная обида. – А вдруг я его потеряю?

– Так надо.

***

Четыре часа в дороге они провели, как случайные соседи – обменивались дежурными вежливыми фразами, но в долгие разговоры не вступали. Маша прорабатывала какую-то служебную методичку и карандашиком отмечала в тексте то, что привлекло её внимание. А Матвей играл на смартфоне в «Пузырики». Голова не желала думать ни о чём, кроме того, что в соседнем кресле сидела его любимая барышня и старательно избегала общения. Но изредка Матюха ловил на себе быстрые тайные взгляды из-под ресниц. И тогда на душе теплело.

В Питере Назимов подхватил сумки, пропустил Машу вперед и вышел на перрон. Внезапно над ухом почти реально прозвучал фантомный голос Денисова: «Ты Наташе что-нибудь привёз?». Аццкий абзац, опять не додумался! Но купить букет было ещё не поздно.

Матюха пошарил глазами вокруг себя. Здесь стопроцентов должны были стоять цветочные палатки. Где ещё продавать цветы, как не на вокзале – в месте круглосуточных встреч и разлук?

– Поможешь выбрать букет для тётушки? – обратился он к Маше. – Я в цветах мало что понимаю.

– А какие ты хочешь?

– Не знаю. Может, розы?

– Только не розы! – скривилась Маша. – Терпеть их не могу!

– Окэ, – Матюха вспомнил, с кем у неё ассоциировались розы, – тогда давай что-нибудь другое. На твой вкус.

На выходе из здания какая-то зашуганная бабка, воровато оглядываясь по сторонам, с рук торговала букетами крупных колокольчиков. Цветы напоминали просторные дамские юбки – белые, голубые, лиловые – на вешалках стеблей. Увидев их, Маша оживилась.

– Вот то, что нужно, – показала она на колокольчики. – Это кампанулы. Я их очень люблю, но они редко встречаются. Считай, что нам повезло.

Саломаха придирчиво выбрала букет, Матвей отдал бабке деньги. Окэ. Теперь Денисов не прикопается.

***

Перед дверью квартиры Назимов крепко сжал Машину руку. Он нервничал: как одна любимая женщина отнесется к другой любимой женщине? На словах Татка была просто счастлива. А по факту… Ведь он сам так и не смог принять её безупречно-положительного Денисова. Зато Маша казалась аццки спокойной. Матвею даже стало обидно: он собирался познакомить её с самым близким человеком, а ей как до глушилки.

Он вдавил кнопку звонка, и дверь немедленно распахнулась, словно тётушка ждала их в коридоре. Татка традиционно расцеловала Матюху в обе щеки и замерла перед гостьей, не зная, как её приветствовать: то ли протянуть руку, то ли обнять. Матвей поспешил сгладить неловкость ситуации:

– Познакомься, Татуль, это – Маша, – он хотел сказать «моя Маша», но в последний момент передумал. Саломаха с её надменной Тормазовкой осанкой и строгим неулыбающимся лицом держалась отстранённо, как «чужая Маша». Она протянула хозяйке букет и словно закрылась им:

– Вот, это вам.

– Какие красивые цветы! А я – тётушка этого негодника, Наталья Сергеевна. Но близкие называют меня Татой. Так что зовите, как вам больше нравится.

– Спасибо, Наталья Сергеевна, – сразу же обозначила дистанцию Мария, и Матюха затосковал: желанной идиллии не получалось. Татка, походу, тоже была слегка разочарована.

– Давайте-ка, гости дорогие, сначала определим вас на постой. Вас как селить: в одну комнату или в разные?

– В одну, – мгновенно отреагировал Назимов.

– В разные, – мстительно обрезала его Маша.

Татка вопросительно взглянула на Матюху: что происходит? Он нервно дёрнул плечами: сама видишь. Тогда Татка одними глазами утешила: ничего, родной, всё образуется. И уже вслух сказала:

– Желание гостьи – закон. Тогда Марию я помещу в гостевую комнату, а тебе, Матюша, постелю в библиотечной. Так будет нормально?

Матвей кисло скривился, но кивнул в знак согласия.

– Вы, когда будете готовы, приходите в столовую. Ужинать будем. Валера обещал сегодня вернуться пораньше. Валера – это мой муж, – специально для Маши пояснила Татка.

Через четверть часа Назимов постучал в дверь гостевой комнаты. Саломаха успела вынуть из сумки и разложить на тумбочке кое-какие мелочи, повесить на плечики блузку и юбку. А теперь она тупо сидела в кресле и ждала, когда за ней придут.

– Ты готова? Пойдём.

В столовой Татка накрывала стол для праздничного ужина. Как всегда, тётушка нехило расстаралась! Фирменные разносолы дразнили обоняние слюноотделительными ароматами. Но нарезки на тарелках и салаты в салатницах были запакованы в полиэтиленовую пленку. «До Валеры», – пояснила Татка. Аццкий абзац, «до Валеры» с голоду колёса отбросишь!

Матюха огляделся, принюхался. На барной стойке, которую редко использовали по прямому назначению, стояло закутанное кухонным полотенцем блюдо. И от него исходил такой зачётный сдобный запах, что Назимов не выдержал. Он запустил руку под полотенце и вытянул смуглый пирожок с тремя рядами дырочек от вилки – таким знакомым с детства способом тётушка помечала самые вкусные – с яйцом и зелёным луком.

– Матюша, прекрати кусочничать! – Татка мягко шлёпнула его по руке. – Валера уже звонил с дороги – он будет минут через десять. Потерпи.

Сама Тата челноком сновала от холодильника к плите, где в кастрюльке что-то ароматно булькало, оттуда к раковине, затем к столу и обратно. Матвей с Машей, застывшие изваяниями в центре столовой, мешали её сложным хозяйственным манёврам. Взмахом руки Татка указала на пухлый кожаный диван у стены – подальше от соблазнительностей стола. Но Матюха не поддался – так и остался торчать рядом с пирогами. А Мария аккуратно присела на край – прямая, деревянная, неотзывчивая.

– Хотите перед ужином чего-нибудь выпить? Могу предложить вино красное или белое, холодное пиво. Есть кое-что покрепче.

– Нет, спасибо, я ничего не хочу, – сурово отвергла приглашение к контакту Маша.

Матюхе даже стало обидно за тётушку – она так ждала, старалась. Если уж Саломаха злилась, то пусть бы бросалась на него: Татка-то причём? И чтобы её предложение не осталось неоценённым, сказал:

– А я бы пивка холодненького выпил.

Тата снова метнулась к холодильнику, достала бутылку, открыла и осторожно, без пены, нацедила в высокий стакан. Матюха с наслаждением отхлебнул и облизнул губы.

Неугомонная Татка переместилась к подоконнику, подхватила высокую вазу с подаренным букетом и поставила в центр стола.

– Я не могу сказать, Маша, что племянник много о вас рассказывал, – она через плечо послала Саломахе лучистую улыбку. – Он вообще не балует меня своим доверием. Но, представьте себе, рассказывал. И это уже огромное достижение!

Матюха незаметно для Маши состроил тётушке страшную рожу, типа: ну, что ты начинаешь?

– Да, с доверием у Матвея дела обстоят неважно, – горько усмехнулась Мария. Таткин упрёк нашёл понимание и сочувствие.

– Предлагаю не ждать милости от Матюши и познакомиться напрямую. Вы, Маша, чем занимаетесь? Работаете? Учитесь?

Оп-пачки! Лихо тётушка заложила вираж! Но Саломаха немного оттаяла.

– Я закончила истфак МГУ и аспирантуру. Защитилась. Сейчас работаю в архиве Москвы. Мы с Матвеем на этой почве и познакомились.

– В самом деле? – Татка прервала своё броуновское мельтешение и развернулась к Маше. – Вот уж никогда не думала, что наш мальчик интересуется историей.

– У него был сугубо прикладной интерес, – обвиняющим тоном ответила Мария и обиженно покосилась на Назимова.

– Да? И что же тебя, Матюша, занимало? – Татка снова затанцевала по столовой.

Матвей принялся лихорадочно соображать, как бы вырулить на более безопасную тему. Если Саломаха вывалит всё, что знала и чего не знала, но творчески додумывала, перед Таткой, то ему придётся объясняться сразу с двумя разгневанными женщинами. А ему бы с одной разобраться!

– Помнишь, Татуль, я тебе говорил, что Мария – из рода тех самых графов, что когда-то владели этим домом.

– Так вы и в самом деле наследница графов Тормазовых? – недоверчиво распахнула глаза Татка. – Настоящая графиня?

– Не совсем, – смутилась Маша. – Это моя мама в девичестве Тормазова. А папа, Николай Васильевич Саломатин, обычного происхождения, из служащих. Он работал инженером в конструкторском бюро. Так что я – полукровка.

– Графиня-полукровка. Это нормально. Вон, в современном мире даже наследники английского престола женятся на Золушках. Но какое поразительное совпадение, Мария, что Матюша познакомился именно с вами!

– Не думаю, что это было совпадение, – снова вспомнила свои обидки Саломаха. – Я почти уверена, что Матвей познакомился со мной умышленно.

– Стопроцентов это было случайно! – воскликнул Матюха и, захлебнувшись пивом, закашлялся. Татка подошла, постучала его по спине:

– Вечно ты торопишься глотать, проглот, – и снова повернулась к Марии. – В каком смысле умышленно?

– Матвей специально разыскивал меня.

– Не тебя, – задушено выкашлял Назимов. – Я понятия не имел о твоём существовании. Просто мне нужен был хороший генеалог. Вот Илюха Рубинштейн тебя и посоветовал.

– Это какой Рубинштейн? – услышав знакомое имя, встрепенулась Татка. – Твой дружок Илюша из соседнего двора?

– Из нашего двора, но из соседнего подъезда. Ну да. Прикинь, случайно встретились.

– А не слишком ли много случайностей? В твоих объяснениях они давно уже превысили предельно-допустимую концентрацию, – сердито отрезала Саломаха. В глазах её снова загорелся огонёк обвинительного азарта. Походу, она специально напрашивалась на ссору. Какого хрена?

Но Татка моментально оценила взрывоопасность ситуации. Она встала так, чтобы телом заслонить Матюху от Марии, и самым невинным тоном спросила:

– Маша, а вы когда-нибудь были в доме своих предков?

– Что? – Мария посмотрела на тётушку, как внезапно разбуженная.

– Я спросила, приходилось ли вам бывать в этом доме?

Маша поняла Таткин манёвр и смутилась. Она быстро поправила рукой пучок волос и заставила себя улыбнуться:

– Нет. Я даже не знала, что он когда-то принадлежал Тормазовым.

– Хотите посмотреть? Хотя планировки помещений давно уже не оригинальные. Но в зале муж восстановил интерьер в стиле ампир. У ваших предков там был музыкальный салон. А в советское время поставили фанерные перегородки и заселили целых три семьи.

– Хочу! – на этот раз с искренним энтузиазмом отозвалась Мария. И Матюха облегчённо выдохнул.

Татка повела гостью на экскурсию по квартире. Матвей плёлся сзади и рассеянно слушал, как две его женщины лихо жонглировали архитектурными терминами: анфилады, эркеры, плафоны, пилястры, розетки, молдинги. Они наконец-то нашли общий язык. Маша отмякла – даже осанка стала не такой деревянной.

У дверей музыкального салона из ниоткуда возник где-то пропадавший весь вечер Омон Ра. Он мяукнул, показав розовую пасть с хищными зубами.

Матюха, сам не зная почему, обрадовался кошаку, как родному. Хотя с самого приезда ни разу не вспомнил про лысого уродца.

– Омка, здорово, брат!

Но сфинкс презрительно дёрнул хвостом и прошествовал мимо. Зато у Машиных ног завёл моторчик утробного урчания и стал выписывать круги, притираясь голым телом к щиколоткам.

– Какой… необычный, – Маша присела и одним пальцем осторожно погладила серую морщинистую кожу. – Как его зовут? Умка?

– Его имя – Омон Ра. Он у нас – сфинкс, – расплылась в улыбке Тата.

Кот ткнулся лысой башкой в Машину ладонь и подставил для почёса шею. Урчание стало громче, словно с мотора сняли глушилку.

– Вы ему понравились, Маша. Обычно незнакомцев он не жалует. Кстати, о котах. Мой дорогой племянник не посвящал вас в свои планы насчет улыбки Чеширского кота?

Оп-пачки! А вот это была аццкая подстава! Родная тётушка завелась на троллинг! Матюха вспыхнул и над склонённой Машиной головой угрожающе показал Татке кулак. Но коварная тётка только невинно похлопала ресницами.

– Нет. А что за планы? – Саломаха подняла заинтересованное лицо. Почувствовала, что Матвея сейчас будут пинать ногами и жаждала присоединиться.

– Матюша ещё одну татуировку хотел сделать. Улыбку Чеширского кота.

– Та-а-ат! Хорош меня троллить! Поссоримся! – угрожающе понизил голос Назимов.

– Неужели раздумал, родной? – с ехидным простодушием осведомилась Тата.

– Раздумал!

Маша непонимающе вертела головой, отслеживая пинг-понг реплик.

– Ну и слава Богу. А вы, Маша, как относитесь к татуировкам?

– Вообще-то не очень. Есть в этом что-то… дикарское.

– Да, вы тоже так считаете? – с симпатией переспросила тётушка.

– Я бы сама никогда не сделала. Но иногда встречаются красивые. Вот, например, саламандра у Матвея очень выразительная, – бухнула Маша и, сообразив, что выдала себя, густо покраснела.

Татка кашлянула и деликатно отвела глаза.

– Наташа, я дома! – донеслось из прихожей. Это появился долгожданный Денисов. – Ты где?

– Мы в зале, иди сюда, милый.

В распахнутые двери хозяином вошёл Денисов. И Матюха очередной раз отметил, как зачётно выглядел этот чувак. Стройный и подтянутый в свои сорок шесть, с промельком первой благородной седины на висках. И одет, как на рекламной картинке – в модный льняной костюм, только слегка помявшийся на сгибах локтей и коленей. Матвей перевёл опасливый взгляд на Машу – как она среагирует?

Она оценила. Прекратила ласкать разочарованного кошака, поднялась и с улыбкой шагнула навстречу Денисову:

– Здравствуйте.

Тот одобрительно прищурил круглые карие глаза, блеснул зубами. Походу, Мария ему тоже приглянулась.

– Какой приятный сюрприз. Меня зовут Валерий. А вас, прелестная незнакомка?

– Мария. Можно просто Маша.

Денисов протянул руку, но ладонью вверх – словно просил благословения или милости. Саломаха, не задумавшись ни на секунду, вложила в неё свою. А чувак галантно наклонился и поцеловал. Да так зачётно-ловко, словно тренировался каждый день. Дон Жуан хренов! Куда только Татка смотрит? Матюха, на её месте, съездил бы ему разок – чтобы неповадно было.

Но Татка смотрела на своего Валеру с нежным обожанием. Она легко дотронулась до его плеча.

– Устал? Сейчас будем ужинать. Пойдёмте к столу. Мы только тебя, милый, и ждали.

Пока Матюха усаживал Марию и сам пристраивался за столом, Татка наконец-то распаковала тарелки и салатницы, и по столовой поплыл аппетитный дух. У Маши громко заурчало в желудке. Она смутилась: зажала живот обеими руками и покраснела. Матюха схватил с тарелки пирог и протянул ей:

– На, зажуй скорей!

А Татка виновато вздохнула:

– Прошу прощения, это я вас промариновала до Валериного прихода. Очень хотелось сесть за стол всем вместе. А вы постеснялись сказать, что голодные.

– Да всё нормально, Наталья Сергеевна.

Денисов, который уходил переодеться, появился в дверях и сразу же заметил букет в центре стола. Он одобрительно посмотрел на Машу:

– Я вижу положительное женское влияние на моего родственника. Очень рад. Ну, кому что налить?

Дамы предпочли лёгкое белое вино, Матюха не изменил пиву, а сам Денисов остановился на вискаре.

– За что будем пить?

– За удивительное знакомство, – тут же предложила Татка. – Валер, ты не поверишь! Мария происходит из рода графов Тормазовых, которым принадлежал и этот дом, и наша квартира. Представляешь, какую гостью нам Матюша привез!

– Да неужели? – встрепенулся Денисов. – Вам не обидно, что мы захватили вашу вотчину, графиня?

– Наоборот, – польстила хозяину Маша, – я очень рада, что квартира досталась именно вам. Наталья Сергеевна показала мне ваш музыкальный салон. Как историк, я должна сказать, что внешне стиль воспроизведен практически безупречно. Понятно, что материалы современные, но это совершенно не бросается в глаза. Думаю, мои предки были бы вам очень благодарны. И я вам благодарна.

– Кстати, о предках, – вспомнил Матюха. И с радостным возбуждением человека, приготовившего приятный сюрприз, развернулся к тётушке. – Сейчас покажу, что я тебе привёз. Тебе стопроцентов понравится.

Он привстал из-за стола, но Татка остановила его:

– Матюш, мы даже за первый тост ещё не выпили. Давай дадим всем спокойно поесть, а потом ты покажешь свой сюрприз. Ведь он никуда не денется, правда?

Облом! Но Матвей вынужден был признать, что тётушка права. Он сел на место и стал нагребать на тарелку Таткины фирменную чуть сладковатую еду.

Зато, когда первый голод был утолён, Тата сама вернулась к теме:

– Ну, что ты там привёз, родной? Давай, хвастайся.

Назимов вышел и вскоре вернулся с папкой-файлом. Он достал оттуда старую уже пожелтевшую фотографию с фигурно обрезанными в зубчик краями и протянул её тётушке.

– Вот, смотри.

Татка взяла карточку, поднесла поближе к глазам и затуманилась от умиления.

– О-о-о!

На фотографии были изображены двое – мужчина и женщина. Им было примерно столько же лет, сколько сейчас Матюхе. Он – в армейском кителе с капитанскими звездочками, в фуражке. Она – в цветастом платье и накинутой поверх него громоздкой шинели с теми же самыми звездами на крыльях погон. Лил дождь. Легкий газовый платочек на голове у женщины намок, выбившиеся из-под него прядки волос прилипли ко лбу и щекам. Женщина смеялась, мужчина обнимал её плечи и заглядывал в лицо с любующимся обожанием. Это был запечатлённый миг абсолютного счастья.

– Моя любимая… А я думала, что эта карточка потерялась. Где ты нашел её, Матюша?

– В «Бедных людях»… господина Достоевского. Походу, ты же сама туда и заложила.

– Может быть и так. Когда же я их читала? Лет двадцать с лишком назад. Какая ирония: такая счастливая фотография в «Бедных людях». Посмотрите, Маша, – Тата протянула карточку, – это мои родители, дед и бабушка Матвея. Здесь они на трибуне стадиона. Папа в юности был заядлым футбольным болельщиком и без конца таскал маму на матчи. Чудесный снимок, правда?

– Да, изумительный, – согласилась Мария. – От него сияние счастья исходит.

– А ты, Матюша, помнишь стариков?

– Нет. Деда совсем не помню. А бабушка умерла, когда я ещё в школу не пошёл. Осталось какое-то смутное воспоминание: пожилая дама с белыми волосами, в платье с кружевным воротничком. Я даже не знаю, это реальное воспоминание или образ с фотографии на памятнике.

И вдруг в Матюхиной голове загорелась лампочка зачётной идеи:

– Знаешь, что я подумал… Прикинь, Тат, нам надо собрать своё фамильное древо. Попросим Марию Николаевну помочь. Она же у нас крутой генеалог! Только что провела аналогичное исследование – нашла потомков до пятого колена. А я работал у неё на подхвате – младшим подавальщиком наименее ценных бумаг.

– Потомков? Ты хотел сказать предков? – поправила Матвея Татка.

– Оп-пачки, оговорился. Конечно предков.

– Правда? – оживилась тётушка. – Отличная мысль! Ты говорил, что Назимовы дворянского происхождения? Стыдно, но я даже этого не знала. Возьмёшься, родной, раз у тебя уже есть опыт. Маша, пожалуйста, помогите Матюше. А то мы как Иваны, не помнящие родства.

Саломаха зыркнула на Матвея укоряющим взглядом. Ему бы она стопроцентов отказала, но не могла проигнорировать просьбу хранительницы дома её предков.

– Хорошо, Тата, я помогу. Тем более, Матвей говорил, что судьбы наших родов когда-то пересекались.

Йаху-у-у! Всё зачётно складывалось! Теперь Саломаха от него не отвертится, раз пообещала. И то, что она назвала тётушку Татой – тоже хороший признак.

***

После длинного застолья Татка увела зевавшую Марию устраивать на ночь в гостевой спальне, а Матвей остался на кухне вдвоем с Денисовым. Тот задумчиво покрутил в руке стакан с остатками виски

– Мне очень понравилась твоя девушка.

– Притормози! У тебя и так два развода было. Ты же не хочешь третьего?

Денисов почесал нос и тонко ухмыльнулся.

– Да, как-то не планировал. А, знаешь, родственник, с прошлого своего приезда ты заметно повзрослел. Признаюсь, не ожидал такой перемены. Я редко ошибаюсь в людях, но ты меня по-настоящему удивил. Я так понимаю, что это – любовь? Да?

Глава 24

Когда дом окончательно затих, уснул и задышал ровным сонным дыханием, Назимов поднялся со скрипнувшего под его весом дивана, натянул спортивные штаны и футболку. При свете телефонного фонарика он на цыпочках прокрался по коридору до двери гостевой спальни и повернул дверную ручку. Лязг дверного замка в ночной тишине показался громким, как вопль. Матюха вздрогнул, испуганно замер. Но, походу, обошлось – никто не проснулся.

Он прошмыгнул в полуоткрытую дверь. Сквозь задернутые шторы просачивался свет уличного фонаря. Маша лежала навзничь, закинув руку с раскрытой ладошкой за голову. По подушке разметались русые пряди. Спокойное лицо казалось совсем юным. Нехило было бы юркнуть под одеяло – согреться её теплом, вдохнуть родной сладковатый запах. Но Матвей жёстко одёрнул себя: не время!

Он осторожно прикоснулся к Машиному плечу:

– Просыпайся, соня.

Саломаха раскрыла глаза, испуганно села в кровати, натянув простыню по самое горло, и хрипло выдохнула:

– Матвей? Что ты здесь делаешь?

– Поднимайся. Я обещал тебя кое с кем познакомить.

– А сколько сейчас времени? – Маша усилием подавила зевок.

– Половина третьего.

Она недовольно нахмурилась:

– Ты меня разыгрываешь? С кем можно знакомить в такое время?

– Скоро узнаешь. Накинь что-нибудь. И обязательно надень фамильный перстень.

– А перстень-то зачем?

– Так надо. Одевайся! – Матюха бросил на постель Таткин пушистый махровый халат.

Он вытолкал полусонную, ничего не понимавшую Машу в коридор и за руку потащил за собой. Она открыла, было, рот что-то спросить, но Матвей запечатал её губы ладонью:

– Тс-с-с! Все вопросы потом.

У дверей музыкального салона под ногами метнулась быстрая длинная тень. Саломаха нервно ойкнула, попятилась и испуганно прижалась к Матвею. Он подхватил барышню за талию, прижал к себе, радуясь подвернувшемуся шансу, и зашептал в самое ухо:

– Не бойся, это твой поклонник Омон Ра. Тоже хочет пообщаться с её призрачным сиятельством. Да, Омка?

Кошак блеснул в темноте янтарными искрами глаз.

– С кем? – переспросила Маша.

– Потерпи. Как думаешь, лысый, она придёт?

Кот беззвучно ощерил розовую пасть и, обернув себя голым хвостом, уселся под дверью. Было тихо – так тихо, что Матвей слышал биение Машиного сердца рядом со своим. Покажется ли сегодня её призрачное сиятельство? Ведь перед Таткой она не соизволила предстать. А теперь от её явления зависела Матюхина судьба. Он не сможет восстановить Машино доверие, если старуха ему не поможет. Она стопроцентов должна, просто обязана, подтвердить бескорыстие намерений и поступков Матвея.

Вдруг до слуха донеслись тихие, почти что призрачные звуки. Глюк? Или уже знакомая потусторонняя музыка? Матвей напрягся. Раз-два-три, раз-два-три. Она пришла!

Сердце гулко застучало в предвкушении, а в кончики пальцев вонзились тысячи микроскопических иголочек. Матвей в упор взглянул на Машу.

– Ты слышишь? – взволнованно прошептал он.

– Что?

– Слышишь музыку?

Она склонила голову правым ухом вверх, прислушалась. И вдруг потрясённо выдохнула:

– Кажется, слышу… Это вальс, да?

Оп-пачки! Саломаха, как и он, слышала то, чего не могли услышать другие!

– Тогда всё получится! Пойдём.

Назимов приоткрыл тяжёлую дверь. И Омка, фанат привидений, сразу же рванул в образовавшуюся щель. Вслед за кошаком Матвей втолкнул в зал ошеломлённую ненормальностью происходившего Машу.

Помещение было освещено призрачным голубоватым сиянием. За фортепьяно в пол-оборота сидела Аглая Дмитриевна в своей пожилой ипостаси. Но, вопреки ожиданиям Матвея, одета она была не в прежние исподние бантики с оборочками, а в строгое платье с высоким воротником. Примерно такое же, как на фотографии в Машином альбоме, только не чёрное, а белое, мерцавшее в холодном свете. У ног графини подобострастно застыл влюблённый Омка.

– Ваше сиятельство! – Матвей нагнул голову в поклоне. Ему почему-то захотелось гвардейски щёлкнуть каблуками, но в домашних шлёпанцах каблуков не было. – Доброй ночи.

– О, monsieur Назимов. Несказанно рада видеть вас, – графиня протянула руку. Матюха повторил давешний галантный манёвр Денисова: подошёл, склонился и прижался губами к холодной бестелесности кисти. И почувствовал легкое одобряющее пожатие.

– Вы не один? – графиня поднесла к глазам свисавшую на шнурке лорнетку. – Соблаговолите представить мне вашу jolie compagne⁵⁶.

Матвей оглянулся на Машу. Она побледнела, как досуха обескровленная. Серые глаза округлились и стали напоминать фары «Матиса», рот открылся, и нижняя губа мелко задрожала. И выглядела Мария примерно так же, как сам Матвей при первом свидании с призрачным сиятельством. А если Саломаха выпадет в аут? Что тогда делать? Старуха ему не помощница.

Матвей подошёл к Маше, одной рукой приобнял за плечи. Она мазнула по нему полубезумным взглядом. Назимов ободряюще улыбнулся и подтолкнул её к призрачной графине.

– Ваше сиятельство, представляю вам вашу родственницу – Марию Николаевну Саломатину. Девичья фамилия её матери – Тормазова.

Графиня улыбнулась и поманила Машу рукой.

– Подойдите сюда, ma chérie⁵⁷. Дайте-ка мне на вас посмотреть. Вы знаете, кто я?

Маша тяжело сглотнула и, запинаясь, вымолвила:

– Если это в-всё не галлюцинация, то в-вы – Аглая Дмитриевна Т-Тормазова. В-верно? (старая дама величественно кивнула в подтверждение правильности Машиного предположения). Я знаю в-вас по фотопортрету из нашего семейного альбома.

– Приятно, что вы меня помните, – удовлетворённо вздохнула графиня. – Не пугайтесь, ma chérie, я совсем не такая страшная, как вам кажется. Можете справиться у monsieur Назимова – ему тоже поначалу было неуютно. А теперь он пообвык, и мы стали de bons amis⁵⁸. Не правда ли, сударь?

Матвею оставалось только подтвердить слова старухи. Графиня указала ему на стул у стены и сделала знак, чтобы он придвинул его ближе.

– Присядьте рядом со мной, ma chérie, я хочу с вами побеседовать. И вы, сударь, тоже подсаживайтесь.

Назимов придвинул два тяжёлых стула на кривых кавалерийских ножках, усадил Машу напротив графини, а сам сел рядом. Несколько секунд её призрачное сиятельство молча любовалась своей правнучкой. И наконец с умилением выдохнула:

– Мария Николаевна… Мария. Вы прелестны, дитя моё.

Маша постепенно приходила в себя. В ответ на комплимент она слабо улыбнулась.

– Я не дитя – мне уже почти тридцать.

– С высоты моих… не будем говорить скольких лет, все ныне живущие – дети. И к тому же, вы очаровательно выглядите. Charmant, – улыбнулась Аглая Дмитриевна. Маша смутилась, порозовела:

– Простите, в-ваше сиятельство, я неподобающе одета. Если б я заранее знала, что буду представлена вам…

– Пустяки. И какое я для «сиятельство»? К чему эти церемонии? Зовите меня просто бабушкой. У вас есть бабушка, ma chérie?

– Увы, уже никого нет. Мы с мамой остались вдвоём.

– Pauvre enfant!⁵⁹ Это из-за меня род Тормазовых иссяк, – затуманилась графиня. – Мы утратили благословение и заступничество Луизы де Жуаёз.

– Значит, это не вымысел? – встрепенулась Маша, услышав знакомое имя. – Благословение Луизы де Жуаёз – это правда?

– Конечно правда. А вы не поверили monsieur Назимову? Он вас не обманывал. По крайней мере, в этом.

– Ваше сиятельство, фамильный перстень Тормазовых вернулся к законным владельцам. – Матвей взял Машину руку и развернул её так, чтобы графиня разглядела рубин. – Я выполнил то, о чём вы просили. Правда, это не моя заслуга. Перстень отдала Маше прапра… короче, внучка вашего Мишеля – Влада Жихарева. Сама вернула, по доброй воле.

Графиня категоричным жестом прервала самоуничижение Матвея:

– Не скромничайте, сударь. Это ваша заслуга. Теперь признаёте, что в словах герцога де Ларошфуко о бессилии и безволии много правды? Я рада, что вы проявили решимость и мужество.

– Походу, это вы всё сделали за меня. А сам я только испортил. Я… я совершил бесчестный поступок – украл перстень. Теперь Мария презирает меня. А я её люблю.

– В самом деле? – обратилась графиня к Маше. – Monsieur Назимов – очень милый молодой человек. А что касается опрометчивых поступков… Кто их по молодости не совершал? Но в нём есть благородный, я бы даже сказала рыцарский, дух.

На лице Маши удивление сменилось смущением и раскаянием. Она опустила глаза и нехотя призналась:

– Кажется, я была несправедлива к Матвею. Он предупреждал, что я не поверю, если он расскажет правду. Во всё это, – она обвела рукой зал, пианино, своих собеседников, кота, – действительно невозможно поверить. Вот и сейчас я говорю с вами – и сама себе не верю. Может быть, я сплю, и вы мне снитесь?

– А вам нравится этот сон, ma chérie?

– Он удивителен и прекрасен… бабушка.

– Magnifique! Я тоже счастлива нашему знакомству.

– Бабушка, – Мария стянула с пальца фамильный перстень и протянула его графине, – возьмите, он принадлежит вам.

– Нет, дитя моё. Там, куда мне предстоит уйти, драгоценности не нужны. Там в почёте другие ценности, которые мы приносим с собой. А перстень ваш. Он будет охранять вас, ваших детей и внуков, и внуков внуков из поколения в поколение. Только берегите его. Не поддавайтесь соблазну продать, если наступят чёрные времена. Небесное заступничество дороже денег.

– Но у меня нет детей.

– Тогда самое время задуматься о них, n'est-ce pas⁶⁰? Годы пролетают слишком быстро, можно опоздать, как опоздала я, – графиня приложила к глазам скомканный кружевной платочек. Но после секундной слабости, голос её окреп и зазвучал требовательными металлическими нотками. – На вас, ma chérie, лежит ответственность за судьбу рода. Вы должны передать благословение Луизы де Жуаёз потомкам. Иначе оно пропадёт. Вы же не хотите лишить покоя несчастную Луизу? Она и так слишком много перестрадала – и при жизни, и после смерти. В том числе из-за моей преступной небрежности.

– Но откуда взяться моим детям? Я не замужем.

– А я на что? – моментально подсуетился Матвей. – Маша, выходи за меня.

– Что скажете, Мария Николаевна? Вот Матвей… Как вас по отчеству? – старуха блеснула на Матюху хитрым глазом. И он прекрасно понял, что она хотела услышать.

– Матвей Александрович.

Графиня одобрительно кивнула и продолжила:

– Вот Матвей Александрович имеет честь просить вашей руки и предлагает своё сердце. Как ваша бабушка, ma chérie, я бы советовала серьёзно отнестись к этому предложению.

Маша молчала. На лице её отражалось сомнение. Она словно взвешивала доводы «за» и «против».

– Саломаха, соглашайся, – не выдержал Матвей. – Я люблю тебя. Я хочу, чтобы мы были вместе, чтобы у нас была семья. И дети, которым ты передашь благословение Луизы. Ты хочешь этого?

– Дитя моё, послушайте женщину, немало повидавшую на этом и том свете, – продолжила сватовство её призрачное сиятельство. – Если вы неравнодушны к monsieur Назимову, не бойтесь довериться ему. Он, конечно, milles pardons⁶¹, шалопай и невежа, но отнюдь не безнадёжен. Если за него как следует возьмётся умная женщина.

Матвей с благодарностью взглянул на хитрую старуху. Пусть он будет шалопаем и невежей – лишь бы Маша не отвергла его. Любовь стопроцентов поможет ему стать лучше.

– Мяу! – добавил последний аргумент Омка – ткнулся выпуклым лбом в Машину ногу.

Наконец Маша сдалась: улыбнулась и кивнула головой.

– Ну, слава Богу! Я уверена, что вы вдвоём будете счастливы. Vous bien ensemble. – И в ответ на недовольный взгляд Матвея, графиня перевела. – Вы прекрасно подходите друг другу.

И тут в Матюхином мозгу сверкнула догадка, поразившая его своей очевидностью:

– Так вот отчего вы выбрали именно меня! Почему я вас устраивал, а идеальный Денисов – нет. Вы, мадам, знали весь расклад наперёд, с самого начала. Вы всё это спланировали и устроили. Так?

– Я? Да как вы могли такое подумать, сударь? – старуха прижала костлявую ручку к груди. Но её благородное возмущение звучало так лицемерно, что Матюха с трудом удержался от ответного «не верю!». – В любом случае, вы очень возмужали за весьма короткое время, Матвей Александрович. И теперь я могу доверить вам свою внучку.

Её сиятельство поднялась со стула. Матвей и Маша тоже встали.

– Однако, мне пора.

– Куда?

– О, вам предстоит пройти этот путь позже, много позже. Я и так задержалась в этом мире, пока моя ошибка не была исправлена. Я вам очень признательная, сударь – вы освободили меня.

Её сиятельство шагнула в сторону и остановилась возле одного из зеркал. Голубоватое холодное свечение в зале усилилось, в его лучах заискрились белое платье и корона седых волос. И сама графиня засияла ослепительным внутренним светом. В этом свете расправились старческие морщины, тело налилось упругой молодостью и красотой.

Матвей уже видел преображения старухи в юную красотку, но на этот раз всё было по-другому. Аглая предстала не призраком земной женщины, а блистающим ангелом. Она взмахнула руками, легко оторвалась от пола и взлетела. Из тонких пальцев брызнули в потолок светящиеся лучи. А в воздухе запахло озоном и фиалками.

– Прощайте, mes enfants⁶²! Будьте счастливы. Я благословляю вас.

Аглая простёрла руки вперед, и над Матвеем и Машей возник сияющий световой купол. Несколько секунд он висел в воздухе, а затем распался и засыпал их мерцающими серебряными блёстками. Сверкающие искры благословенным ливнем пролились на головы и плечи. Потрясённая Маша подставила под звездный дождь сложенные лодочкой ладони – блёстки падали ей в руки и, вспыхнув в последний раз, таяли.

А на Матвея вместе с этим сверкающим ливнем снизошло ощущение спокойной уверенности в том, что он и Маша вместе обязательно будут счастливы. До последнего камушка. Он с благодарностью взглянул на ангела Аглаю и сказал:

– Спасибо, ваше сиятельство. Спасибо за всё!

Сияющая белая фигура в воздухе стала истончаться, таять и вскоре преобразилась в вертикальный луч, удвоенный отражением в зеркале. Но яркость постепенно снижалась – как будто её призрачное сиятельство, уходя, гасила за собой свет. И наконец стало совсем темно. Матвей ослеп от нахлынувшей черноты.

Маша ощупью нашла его руку. Она припала к Матвею, дрожа всем телом. Он расправил плечи, заключил барышню в свои объятия, как в надежный кокон, погладил по голове.

– Ну, что ты? Не бойся, родная, всё хорошо. Всё уже кончилось. Видишь, я не мог рассказать тебе правду так, чтобы ты поверила. Ты бы решила, что у меня крыша отъехала.

Маша, согретая теплом Матюхиного тела, перестала дрожать, успокоилась.

– А бабушка и была той самой пожилой дамой из Русского музея?

– Стопроцентов. Прикинь, я возил её в Русский музей на своем байке. На механической лошади, – Матвей грустно усмехнулся. – Ну что, пойдешь спать?

– Спать? После того, что произошло?! Нет! Какой может быть сон? Пойдем ко мне, Матвей. Я так соскучилась по вам, monsieur Назимов.

Матвей запечатал Машин рот губами и целовал до тех пор, пока оба они не задохнулись. Некоторое время любовники постояли, обнявшись, осознавая, как их тела и души срастались в одно неразделимое целое.

– А, знаешь, одна из версий происхождения твоей фамилии малоприлична, – ехидным голоском вдруг произнесла Саломаха. – Кое-кто считает, что она была производной от слова «назём».

– Назём? А что это такое?

– Назём? Это, хм-м-м… навоз, – сказала и смутилась. – Извини!

– Оп-пачки! А я думал, что от «зимы». Вот тебе и дворянская фамилия!

– Нормальная фамилия – почвенная, коренная. Как писал Пастернак, «состав земли не знает грязи».

– Ты действительно так думаешь?

– Да, – твердо ответила Маша. – Тем более, что это только одна из версий…

– Окэ. Тогда тебе не стыдно будет носить свою новую фамилию.