Read the book: «Миражи в Лялином переулке»
Маме посвящаю
© Янге Е., текст, 2017
© Панюкова Н., иллюстрация на обложке, 2017
© Издательство Кетлеров, 2017
* * *
Никогда не думал, что буду увлечён чтением современной женской прозы. Не просто увлечён – проглочу книгу залпом. Так получилось с романом Елены Янге «Миражи в Лялином переулке». То, что я сейчас напишу, не критика, не рецензия – моё ощущение, калейдоскоп чувств и вкусов, которые случаются после знакомства с чем-то совершенно незнакомым, но понравившимся до желания поделиться с окружающим миром. Те, кто читал роман, меня поймут, те, кто не держал его в руках, надеюсь, прочтут.
Созвучие появилось с первых страниц, созвучие по переживаниям героев и их отношениям. Где-то в середине романа возникло понимание, что я читаю не женскую прозу – ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ. С поднятыми на поверхность эмоциями, присущими каждому из нас. Потом возникло ощущение, что я – ученик выпускного класса, которому тоже грустно расставаться с годами наивных и светлых чувств. И я понял, что все мы, по сути, задерживаемся в детстве – кто на большее время, кто на меньшее. Вот и героиня романа – беру на себя смелость причислить себя к близким по духу людям – именно тот задержавшийся в детстве человек, милый и наивный, трогательный и ответственный одновременно.
И вот за эту чистоту мыслей, именно за это, она и получает подарки судьбы. Подарки отнюдь не материальные, ибо как можно думать прагматично о «самой детской» подруге и о проницательном Дмитрии Павловиче, подаривших фейерверк истинных чудес… От знакомства с Дмитрием Павловичем у меня появилось первое послевкусие. Это было интересное смешение светлых человеческих оттенков, связанных не с интеллектом – с мироощущением. Именно на мироощущении и построены характеры героев романа, и читаются они не разумом, а душой.
Чего стоит знакомство с Парижем – городом, который и я впускал в себя не один раз. С его загадками за каждым углом, тайнами легенд, с его непостижимой любовью к себе, которую несёт каждый парижанин, с готовностью делясь ею при первой же возможности. И только от того, кто приехал в Париж, зависит, что он готов принять – атмосферу чудаковатой столицы Пятой Республики или парадный лоск Города Мира. И через это знакомство ближе и роднее стала Москва, с её дворцами, бульварами, неожиданными ресторанчиками… Так любить можно только что-то своё, родное, прильнувшее навсегда к сердцу.
От описаний Москвы и Парижа появилось ещё одно послевкусие – со сложным смешением оттенков каштана, хрустящего снега, Kir Royal, коньяка, водки, рыжиков и пельменей. И всё это под запах новогодних петард и бой курантов на Спасской башне. И вдруг передо мной открылся неожиданный узор сюжетных линий, где одни лежат, как струны, натянутые по предполагаемой траектории, другие свободно и оттого неожиданно проходят наперерез, словно подчёркивая непредсказуемость превратностей судьбы. И я понял, из таких нитей-линий соткан весь роман, и действие его воспринимаешь душой, именно она откликается на звуки потаённых струн, скрытых от глаз, но видимых сердцу. Именно это и называется человечностью. Когда книга воспринимается не текстом, а ощущениями, когда рождает тот сложный и неповторимый рисунок, созданный оттенками, неяркими тонами. И все характеры героев романа в своём переплетении, словно ниточки оригинального узора, так же просты, как и замысловаты. Так же, как жизнь, как вкус хлебного мякиша, притоптанного каблуком старухи-судьбы и упавшего на лист таблицы с простыми числами. И за все эти переживания, за мои разбуженные чувства, за созвучие мыслей огромная благодарность Елене Янге.
Съеджин Пасторос
режиссёр, сценарист, автор музыкальных, игровых и документальных фильмов, дипломант российских и международных кинофестивалей и литературных конкурсов
Часть 1
Глава 1
Никто не считает, что жизнь предсказуема, однако в мистику мало кто верит. Не верила в неё и я. К весне 1992-го мне было двадцать три года, и анкетные данные умещались в три строчки: родилась в Москве, окончила французскую спецшколу, затем филфак МГУ. Всё бы хорошо, но в жизненной схеме был сбой – в семнадцать лет я потеряла отца, полгода назад – маму.
Я осталась одна, и в нашей когда-то уютной квартире стало тоскливо и пусто. В книжном шкафу стояли мамины альбомы, на фортепьяно лежали мамины ноты, в шкафу висели мамины платья. Вещи живут, а мамы нет.
Тяжелее всего было по вечерам. Чтобы растворить тоску, я выходила в Лялин переулок и шла по привычному маршруту: Лялин переулок, Воронцово Поле, бульвар, Покровка, Малый Казённый, опять Лялин, знакомый каштан. Круг замыкался, и мне казалось, всё плохое и хорошее осталось в прошлом.
Однако я ошибалась. Судьба вывела меня на поворот и посадила около него старуху. Хотя не совсем так. Старуха сидела у подъезда. Маленькая, худая, в нелепой широкой юбке, пыльных ботинках, на голове жёлтый вязаный шарф. Ни дать ни взять нищенка.
В тот вечер, остановившись у скамейки, я стала искать ключи. Почувствовав взгляд старухи, я подняла голову.
«Любопытное лицо, – мелькнула мысль. – Узкий, с горбинкой нос, широкие скулы, огромные миндалевидные глаза».
– Сядь, – приказала старуха.
Не попросила, не предложила – приказала. Я опустилась на скамейку.
– Хорошо, что поставила крест. Хорошо. – Скривив губы, старуха добавила: – Камень и есть камень. Слишком давит.
На меня повеяло могильным холодом.
– Мать надо отпустить. Путы ей ни к чему.
Я всхлипнула.
– Не одиночество хуже всего – неопределённость. Все беды от неё.
Старуха вытащила лист бумаги и положила его на землю.
– Вот погадаю, и успокоишься.
Кроме небольшой таблицы, состоящей из колонок цифр, на листе ничего не было.
– На-ка, пожуй.
В моей руке оказался хлеб. Засунув кусок в рот, я стала жевать.
– Старое гадание, издалека пришло. Поди, забыли про него.
Старуха сверкнула глазами и забормотала:
– И понеслась, полетела, змеёй зашуршала, а впереди – топь. Перескочила, закликала, крылами захлопала и поднялась.
Почувствовав на плече цепкие пальцы, я перестала жевать.
– Плюнь! – крикнула старуха.
Мякиш полетел на землю, и на него опустился пыльный каблук.
– Вот тебе и «таблетка». Теперь кидай.
– Куда?
– В квадраты, голубушка. Куда же ещё?
Подпрыгнув в руке, «таблетка» упала на лист бумаги.
– Десять. Это ещё ничего, – хрипло сказала старуха.
Она расставила ноги и, устремив взгляд на таблицу, скороговоркой начала:
– Мужчина. Рядом с ним книги. Много книг. Вот и ты, глупая. Попалась, теперь служи. Тоска. Годы идут, и ничего нет. Осталась с пустотой.
Старуха подняла «таблетку» и, протянув мне, приказала:
– Снова кидай.
Хлебный мякиш упал на второй квадрат, и голос старухи повеселел:
– Очень хорошо. Всё-таки встретишь его. Накоротке. Полоса – узкая, небольшая, на ней – счастье. И для тебя, и для него. Однако болезнь его заберёт. Но не горюй – с тобой останется детство. Из него она и придёт.
Старуха сникла и, вздохнув, прошептала:
– Давай, ещё раз. Последний.
Я высоко подбросила «таблетку», и она опустилась на квадрат под номером сорок пять. Стащив с головы шарф, старуха бросила его на скамейку и воскликнула:
– И чего тебя туда понесло?! А он-то, гляди, – павлин павлином, а внутри – сплошное гнильё.
Погрозив кому-то неведомому палкой, старуха продолжала:
– Однако тень рядом. Она побережёт.
В моей голове царил хаос.
«Осталась с пустотой. Всё-таки встретишь. С тобой останется детство. Сплошное гнильё. Тень рядом».
Обрывочные фразы пикировали мозг и оставляли вопросы. Глядя на таблицу, я пыталась сосредоточиться: «Мужчины, загадочная “она”, и всё это как-то связано со мной».
– Много не думай, – прервала мои размышления старуха. – Послушала – и забудь. Когда надо, вспомнишь мои слова. – Тщательно отряхнув юбку, она добавила: – Вот и освободилась.
Освободилась? От чего?
Я походила на сомнамбулу, и своей воли у меня не было.
– Теперь проводи.
Тяжело опираясь на палку, старуха пошла к арке. У арки она остановилась.
– Прощай, голубушка. Может, и свидимся.
Я прислонилась к стене. По переулку шли люди, ехали машины, кто-то бежал. Всё серое и безликое. Казалось, передо мной другая жизнь. В той, где я находилась, была одна только старуха. Хотя нет. Рядом сверкнули два пятна. В одном появился джип. Машина притормозила около арки, и я услышала глуховатый женский смех, почувствовала запах сигарет, дорогих духов. В другое пятно вошёл пожилой мужчина. Он был одет в коричневый замшевый пиджак, в руке держал трость. Несмотря на своё состояние, трость я запомнила. Ручка из слоновой кости, полированное дерево, на нём причудливая резьба. Мужчина спросил дорогу.
– В Москве впервые, ещё не освоился.
– Знаю, милок, знаю, – ответила старуха.
– Хочу зайти в церковь. В Яковоапостольскую.
– Налево повернёшь и увидишь.
– Спасибо.
– Иди с Богом.
Проводив мужчину взглядом, старуха завернула за арку и скрылась. Я же поплелась домой. На скамейке висел шарф, рядом валялась таблица. Подняв листок, я увидела, что среди цифр, расположенных в девять столбцов и пять строчек, три будто выжжены.
– Десять, два, сорок пять, – прошептала я.
Засунув таблицу в карман, я отправилась спать. На другой день на меня снизошла несвойственная мне деловитость. Вспомнив желание мамы, я решила поступать в аспирантуру и стала готовиться к экзаменам. Книги, научные статьи, словари заполнили мой мир, а библиотечная тишина Ленинки оказалась лучшим лекарством. Я расслабилась, и, воспользовавшись моментом, судьба свела меня с Олегом Александровичем.
* * *
Наша первая встреча состоялась в библиотеке, около стола заказов. Я ждала лифта, поднимавшего из хранилища книги, Олег Александрович стоял рядом и заполнял бланки. Взглянув на бланки, увидела незнакомые слова: «Асимптотика. Интегралы и ряды». Я с интересом взглянула на соседа. Высокий, атлетичный, на первый взгляд, лет тридцать пять – сорок. Мужчина протянул библиотекарю бланки и повернулся ко мне в профиль.
«Похож на римского сенатора. Правда, подбородок несколько тяжеловат», – подумала я.
Почувствовав мой взгляд, мужчина повернулся. Его близорукие глаза вопросительно посмотрели на меня, и по лицу пробежала тень.
– Я нарушил очередь?
– Нет-нет. Я уже сдала свой заказ.
– У вас проблемы?
– Нет. То есть да, – ответила я и смутилась.
Мужчина пожал плечами и отвернулся.
– Девушка, ваши книги пришли – забирайте.
Поспешно собрав книги, я направилась в читальный зал. В зале – два свободных места: одно у двери, другое в углу. Я подошла к угловому столу, вывалила на него книги и посмотрела на соседний. Он был завален книгами и научными журналами. По всей вероятности, хозяин отправился на перекур или в столовую. Я погрузилась в статьи и не заметила, как прошло три часа. Решив перекусить, поднялась из-за стола. Мой сосед – тоже.
Да это математик из очереди!
Мужчина пошёл за мной.
Неужели решил познакомиться?
Признаюсь, эта мысль не вызвала раздражения.
– Простите мою назойливость, но, как это ни банально, хотелось бы…
Я обернулась. В серых глазах мужчины – беззащитность и растерянность. По-видимому, математик был смущён.
– Не в моих правилах знакомиться на ходу, – опять заговорил он, – но…
– Рита, – коротко представилась я.
– Олег Александрович.
Математик облегчённо вздохнул. Войдя в столовую, мы направились к стойке с комплексными обедами.
– Позвольте задать вопрос. – Я прервала затянувшуюся паузу и повернулась к новому знакомому.
– Слушаю.
– Случайно увидела ваши бланки. Одно слово запало в память и не даёт покоя.
– Готов помочь.
Олег Александрович достал из кармана белоснежный платок и аккуратно вытер узкие губы.
– Это слово – «асимптотика». Что оно означает?
– Извините, вы кто по специальности?
– Филолог.
– Ваш интерес очевиден. В переводе с греческого «асимптота» – это «несовпадающий».
– ???
– Если посмотреть на слово с точки зрения математика, это бесконечная кривая, стремящаяся к прямой.
– Кривая, стремящаяся к прямой, – повторила я.
– Вот именно.
Взглянув на пустые тарелки, Олег Александрович предложил:
– Не хотите ли прогуляться?
– Согласна.
Мы вышли из библиотеки к Александровскому саду.
– Вернёмся к нашему разговору, – пытаясь подстроиться под мой шаг, сказал Олег Александрович. – Асимптотическая формула связывает сложную функцию с более простой.
Увидев растерянность на моём лице, Олег Александрович улыбнулся.
– Мистеру Икс соответствует определённая мисс Игрек. Представили?
– Более-менее.
– Вот и хорошо.
Олег Александрович остановился, поднял ветку и нарисовал на дорожке крест.
– Допустим, это – две оси, – показав на крест, сказал он. – На каждой сидит бесконечное множество точек. На горизонтальной оси – точки мистера Икс, на вертикальной – мисс Игрек. «Как бы нам встретиться?» – думают они.
– Разве это возможно?
– Почему бы и нет?
Олег Александрович нагнулся и дополнил рисунок. Жирная косая линия пересекла крест и убежала в траву.
– Вот взгляните. Точка мистера Икс решила попутешествовать. Она добежала до косой линии и остановилась. И в этот момент мисс Игрек дала команду.
– Кому?
– Некой определённой точке.
– Почему определённой? – удивилась я. Мне было непонятно. – Может, прогуляться решила какая-нибудь другая точка.
– Зачем устраивать бардак? – возмутился Олег Александрович. – К косой линии побежит та, что соответствует точке мистера Икс.
– И что же дальше?
Объяснение Олега Александровича завораживало. В его словах чувствовался не математический, а житейский смысл. Можно даже сказать, определённая философия.
– Дальше всё просто. Точка У добежит до линии и сольётся с точкой Х. Они превратятся в целое и будут сидеть на одном месте. То же самое произойдёт и с другими точками. Они найдут свои пары и займут на графике нужные места.
– И будут вместе, – заметила я.
– Да, вместе, – согласился Олег Александрович.
Искоса взглянув на меня, он добавил:
– Только надо учесть, что каждому У будет соответствовать строго определённый Х.
– Поняла. Не любой, а тот, что находится в прямой зависимости.
– Совершенно верно, – обрадовался Олег Александрович. – Математика – наука о строгом соответствии. Здесь не может быть хаоса. Одно соответствует другому, а между ними – строгие законы и логические связи.
* * *
Впоследствии этот крест я вспоминала не раз. Время от времени его перерезала жирная косая линия, и к ней устремлялись множество точек. Они сливались друг с другом и, усевшись на линии, повторяли одну и ту же фразу: «Одно соответствует другому, одно другому». В этой фразе была настоящая, я бы даже сказала, сермяжная правда, и в то же время…
В то же время всё чаще и чаще хотелось разворошить точечный порядок. Я даже представляла, как это будет – нет ни строгих осей, ни жирной косой линии, ни множества точек. На дорожке лежит песок, и каждая песчинка сама по себе – свободна и независима.
Однако эти мысли возникли позже, а тогда… Тогда мне было двадцать три, и рядом появился человек, который мог всё объяснить.
Мы стали встречаться. Степенные разговоры, которые так любил Олег Александрович, успокаивали и возрождали интерес к жизни. Я училась мыслить логически и получала ответы на многочисленные вопросы. Моя излишняя эмоциональность подавлялась спокойными рассуждениями; грёзы, не успев поднять голову, утопали под слоем чёткой информации. Я вошла в запрограммированное русло и тихо поплыла.
Поведение Олега Александровича было безукоризненным: любезен, внимателен, интеллигентен. Он был похож на ходячую энциклопедию. Что ни спроси, ответит; о чём ни заговори, знает. Его ненавязчивое ухаживание, неторопливая манера общения вылечили мои душевные раны, и я предложила ему жить вместе. Олег Александрович не возражал и переехал с Фрунзенской набережной, где жил вдвоём с мамой, ко мне – в Лялин переулок.
Глава 2
Мама Олега Александровича, Татьяна Леонидовна, была театральным критиком и любила поговорить об актёрах и драматургах. Будучи у неё в гостях, я часто встречала чету Муровых, и казалось, что наша компания походит на участников небольшого литературного салона. Анна Семёновна и Валерий Алексеевич Муровы могли говорить долго и о чём угодно. Так, например, однажды разговор зашёл о чае. Татьяна Леонидовна поставила на журнальный столик изящные чашки из китайского фарфора и, разливая чай, сказала:
– Зелёный чай сейчас в моде. Признаюсь, не сразу к нему привыкла.
– Экзотика, – причмокнув толстыми губами, воскликнул Валерий Алексеевич.
– Олег говорит, зелёный чай мягче, в нём много витаминов, но, знаете ли, многолетняя привычка пить чёрный чай даёт себя знать.
– Да-да. В нашем возрасте трудно менять привычки, – вступила в разговор Анна Семёновна. – Головой понимаешь – полезно. Ан нет, рука тянется к маслу, сырокопчёной колбасе и традиционной заварке.
– Всё это так. Однако в нашем возрасте надо прислушиваться к мнению диетологов. С их лёгкой руки зелёный чай сейчас весьма популярен. Читала, в нём нет калорий, а тонизирующий эффект очень высок.
– Что вы говорите! Никаких калорий? – вскрикнул Валерий Алексеевич и повернулся к жене: – И нам, Аннушка, не мешало бы перейти на зелёный чай.
– Право, не знаю.
– А вы попробуйте «Зелёную жемчужину», – вступил в разговор Олег Александрович. – Я рекомендовал его и маме, и Маргарите. – Олег Александрович тепло посмотрел на мать, затем на меня и продолжал: – «Зелёная жемчужина» растёт в Китае, и порой её называют «Жемчужиной дракона».
– Как романтично, – закатил глаза Валерий Алексеевич. – Люблю, когда обеденная церемония сопровождается легендами.
– В данном случае, Лерочка, не обеденная – чайная, – заметила Анна Семёновна.
– Не спорю, не спорю. – Валерий Алексеевич повернулся к жене и поцеловал ей руку.
– Но почему же «Жемчужина»?
– Потому, что молодые побеги скручивают в маленькие шарики, – ответил Олег Александрович.
– Ты говорил, внутри этих шариков находятся распустившиеся почки, – добавила Татьяна Леонидовна.
– Да, так рассказывал продавец.
– Олег покупает чай только в специальных магазинах – он не любит подделок.
– Кто же их любит, любезная Татьяна Леонидовна? Другое дело, не все могут отделить зёрна от плевел. – Валерий Алексеевич взял очередное пирожное. – Вы уж извините меня, Олег Александрович, но я скажу. Такого светлого ума, как у вас, не встречал. Нет, не встречал.
– Помилуйте, так и захвалить можно, – воскликнула Татьяна Леонидовна. – Начали с чая, закончили умом.
– Что есть, то есть, Татьяна Леонидовна. Не постесняюсь милой барышни, которая, к слову сказать, украшает наше чаепитие, – выскажу своё мнение: Олег Александрович – выдающийся учёный.
– Давайте лучше поговорим о чае, – улыбнулся Олег и положил в тарелку Валерия Алексеевича три пирожных.
– Спасибо, друг мой. Слаб я на сладкое, ох как слаб! Анна Семёновна не даст соврать.
– Будем считать, это твой единственный недостаток, – заметила Анна Семёновна, поправив салфетку на коленях мужа.
– Я вам не рассказывала, кто Риточкины родители? – спросила вдруг Татьяна Леонидовна.
– Интересно, интересно.
Стряхнув крошки с колен, Валерий Алексеевич умилённо посмотрел на хозяйку.
– Ритин папа – знаменитый лётчик-испытатель, а мама – искусствовед
– Что вы говорите?! А как имя-отчество вашего батюшки? – обратился ко мне Валерий Алексеевич.
– Владимир Максимович Белых, – ответила я.
– С удовольствием познакомился бы.
– Он погиб, когда мне исполнилось семнадцать лет.
– Как это ужасно!
Анна Семёновна в волнении подняла пухлые ручки и прижала их к шее, переходящей в три подбородка.
– У Маргариты были славные родители, – продолжил разговор Олег Александрович. Он сделал ударение на слове «славные» и посмотрел в мою сторону. – К сожалению, они так мало пожили.
– Милая вы моя, как вам одиноко! – Валерий Алексеевич потянулся через стол и сочувственно пожал мою руку.
Я вздохнула. Острая боль меня уже отпустила, однако чувство утраты ещё не прошло.
– Мама Маргариты, Елена Павловна, имела благородное происхождение. – Олег Александрович обнял меня за плечи.
Он сидел рядом и прижимался ко мне своим большим телом.
– Она из рода Лопухиных.
– Бог ты мой! В это трудно поверить.
– Лерочка, ты сказал бестактность, – воскликнула Анна Семёновна и строго посмотрела на мужа. – Что значит «трудно поверить»?
– Язык мой – враг мой. Право, не думал сомневаться.
– Покойная бабушка Маргариты – урождённая княжна Лопухина, – заметил между тем Олег Александрович.
– Это не имеет никакого значения, – вмешалась я. – О своих корнях я узнала недавно. Мама рассказала бабушкину историю только перед смертью.
– Какая скромность! – Анна Семёновна сладко посмотрела на меня и обхватила руками уже не шею, а полные щёки.
– Думаю, в своём молчании Елена Павловна была абсолютно права, – проговорила Татьяна Леонидовна. – Разве вы забыли, в какое время мы жили?
– Как же, как же… Меня, например, при поступлении в институт просили заполнить анкету… – Валерий Алексеевич округлил глаза и сделал паузу. – Одним из пунктов было: «ваше социальное происхождение».
Анна Семёновна перевела взгляд с тарелки на мужа:
– Тоже мне вспомнил! В каком году ты поступал в институт?
– Сразу после войны.
– После войны от дворян и памяти не осталось. Те, кто остался в России, сменили фамилии и постарались забыть о своём происхождении.
– А те, кто не забыл, очутились в ГУЛАГе, – добавила Татьяна Леонидовна.
– Слава Богу, сейчас другие времена.
Валерий Алексеевич выпрямил спину и обвёл присутствующих блестящими глазами.
– В наше время благородное происхождение в моде. Я читал, что появились Российское Дворянское Собрание и Геральдический совет.
– Да-да, – перебила Татьяна Леонидовна. – Моя знакомая даже заказала составление своего генеалогического дерева.
– Интересно, – улыбнулась Анна Семёновна. – Вы тоже изучаете генеалогию?
– Я? Нет, у меня и других дел достаточно. – Татьяна Леонидовна бросила на Анну Семёновну взгляд кобры и обиженно замолчала.
– Что говорить, проблема существует, – не замечая пикировки дам, заявил Олег Александрович. – Однако, если ею заняться, родственников Маргариты можно найти.
– К сожалению, у меня нет в России родных, – вздохнула я.
– Откуда ты знаешь? Может, кто-то и остался, – возразил Олег Александрович. – Не здесь, так за границей.
Не скрою, внимание к моим корням было приятно. Я с симпатией взглянула на людей, сидящих вокруг стола, и благодарно улыбнулась.
– Отыскать родственников – ваш долг, Риточка, – сказала Татьяна Леонидовна. – Долг перед предками.
Она встала с кресла и заходила по комнате. Её полная фигура излучала такую решительность, что я подумала:
«Несмотря на рыхлость, она энергична».
– Надо пораскинуть мозгами, – продолжала Татьяна Леонидовна. – Если постараться, можно найти тех, кто имеет отношение к поиску родственников.
– Вот это правильно! – вскочил со своего места Валерий Алексеевич. – Тогда Маргарита Владимировна будет не так одинока.
– По-моему, Рита не одинока, – одёрнула мужа Анна Семёновна. – У неё есть Олег Александрович.
Я смутилась и покраснела.
– Очаровательно! – рассмеялся Валерий Алексеевич. – Будто тургеневская барышня. – Внимательно посмотрел на меня и добавил: – Какие у вас тонкие черты лица! Сразу видно благородное происхождение.
Олег Александрович прижался ко мне, а Татьяна Леонидовна с гордостью посмотрела сначала на меня, затем на сына.
Глава 3
С тех пор прошло тринадцать лет. Мои родственники так и не нашлись, Олег Александрович по-прежнему жил у меня, а я, забросив учёбу в аспирантуре, стала работать в лицее преподавателем литературы. За это время Олег защитил докторскую диссертацию, написал множество научных статей, возглавил отдел института теоретической математики. Казалось, всё хорошо. Однако на подсознательном уровне я понимала: в моей жизни, что-то не так. Мир, окружавший меня, был зарегулирован и размерен. Дом, лицей, ежедневное общение с Олегом Александровичем, подруги – Лялька и Нюта. Я чувствовала, что чего-то не хватает. Тысячу раз задавала вопрос: «Чего?» Сначала думала, не хватает собственных детей и официального статуса жены. Затем поняла – эти проблемы вторичны. Первична другая – нет любви. Настоящей мужской любви.
Как только я это поняла, восторженность куда-то улетучилась, подобострастие испарилось, а вместе с ними исчезло желание открывать душу и что-то объяснять. Олег Александрович отреагировал мгновенно. Его взгляд стал напряжённым, а критика, направленная в мой адрес, приобрела ядовитый оттенок. Между нами повисла напряжённая тишина. Тягучие мысли обвились вокруг моей шеи, и я почувствовала, что задыхаюсь в собственном доме.
– Взрослеешь, – выслушав меня, сказала Анюта.
Лаконичный вывод подруги навёл на мысль, что изменения, происходящие во мне, ведут к неизбежному семейному кризису. Я стала по-другому смотреть на собственную жизнь, видеть то, чего не видела раньше. В голове появилось бесчисленное количество мыслей, они жужжали, как разбуженный улей, и давали многочисленные советы. Слушая их, я погрузилась в меланхолию и думала о своей пресной, одинокой жизни: «Детей нет, с мужем в гражданском браке, впереди старость».
Однако не говори «никогда». Второе предсказание старухи стучалось в дверь и было готово разворошить мою семью и многолетние привязанности.
Чудеса начались за неделю до Нового года.
* * *
Серый рассвет ещё вставал над Москвой, за окном были видны только ветки каштана и контуры соседнего дома. Я проснулась в полном миноре и побрела на кухню. Настольная лампа освещала круглый стол, большой холодильник слабо урчал под никелированной поверхностью, в кресле сидел Олег Александрович и просматривал утреннюю газету.
– Как настроение? – спросил он.
– Ничего, – вяло ответила я и поставила на плиту кофейник.
– Выглядишь, прямо скажу, неважно.
– Наступила зима.
– Давно пора. Теперь можно вздохнуть с облегчением – свежий морозный воздух, скрипящий снег под ногами…
– Грязь, перемешанная с солью, ветер, пронизывающий до костей, – продолжала я.
– По-моему, ты не выспалась.
– Зимой холодно и грустно. Наверное, я баропат.
– Хм… Думаю, тебя нужно отнести к другой категории.
Я застыла и вопросительно посмотрела на Олега.
– Боюсь, к категории психически неуравновешенных людей, – неожиданно сказал он и пружинисто встал.
Ничего себе заявление. Впрочем, как ему угодно.
Противная слабость разливалась по всему телу, и доказывать, что я психически уравновешенный человек, мне было лень. Грея руки о чашку, я задумчиво смотрела в окно.
Вот и каштан замёрз. Расставил обледеневшие ветки в разные стороны и просит о помощи.
– У меня сегодня напряжённый день. Заседание в Академии наук, пара встреч. По всей вероятности, домой приду к семи.
– Поняла, – наливая вторую чашку кофе, отозвалась я.
– Приготовь, пожалуйста, к ужину какое-нибудь мясное блюдо.
– Я собиралась сделать антрекоты.
– Вот и хорошо. Зимой надо лучше питаться. В нашей полосе, чтобы согреться, требуются большие энергозатраты.
– ???
– Думаю, зимой не случайно варят щи на жирном бульоне.
– В твоём возрасте не надо злоупотреблять жирной пищей.
– Что ты имеешь в виду?
– Сам понимаешь, сосуды.
– С сосудами у меня всё в норме, – с раздражением сказал Олег Александрович. – Лучше со своими сосудами разберись. Посмотришь на тебя утром…
Олег Александрович достал дублёнку и без всякого перехода заметил:
– Хорошая дублёнка.
– Да, в ней ты выглядишь вполне респектабельно.
Я уже проглотила второй «комплимент» и была готова продолжить утренний разговор.
– Можно подумать, что без дублёнки я выгляжу нереспектабельно, – обиженно заявил Олег Александрович, остановившись на пороге.
– Ты не так понял.
– Значит, надо точней выражать свои мысли. Ты же словесник, в конце концов.
– Ладно, проехали, – миролюбиво сказала я и, привстав на цыпочки, подставила щёку для поцелуя.
– Что за школьно-студенческий сленг – «проехали»! – брезгливо воскликнул Олег и закрыл за собой дверь.
– Осталась без утреннего поцелуя, – вздохнув, пробормотала я и отправилась на кухню за третьей чашкой кофе.
До выхода на работу оставалось ещё некоторое время, и, устроившись в кресле, я предалась неторопливым размышлениям: «Мрачный он всё-таки человек. Совсем не умеет радоваться. И тем не менее я прожила с ним тринадцать лет. Но почему?»
Я вопросительно подняла бровь и посмотрела на каштан. Чаще всего он был моим бессловесным собеседником.
«С точки зрения простого обывателя, Олег Александрович – мечта любой женщины. Доктор наук, перспективный учёный. Конечно, изъяны в нём есть… Взять, например, историю с женой и сыном. Ушёл из семьи, когда Никите было два месяца. Это нехорошо. Конечно, он принимал участие в судьбе сына: звонил, передавал деньги, дарил подарки, гулял с ним. Иногда даже приводил Никиту домой и оставлял ночевать».
Я встала с кресла и пошла одеваться. Мысль об официальной жене Олега по-прежнему крутилась в голове.
«Кажется, в молодости она работала лаборанткой. Скорей всего, в том же институте, что и Олег, – продолжая собираться на работу, думала я. – Сейчас Никита взрослый парень. Значит, Олег ушёл двадцать два года назад».
Я закрыла дверь и вошла в лифт.
Но почему он не развёлся?
Этот вопрос озадачил меня в очередной раз, и, размышляя на эту тему, я спустилась вниз.
– Какая встреча! Куда собралась?
Не успев выйти из лифта, я попала в душистые объятия Ляльки.
– Как тебе нравится? – спросила она.
– Что?
Предыдущая мысль унеслась вместе с лифтом, и теперь я принадлежала только себе и Ляльке.
– Ты что, не чувствуешь?
– Новые духи?
– Точно. Решила себя порадовать.
– Какой загадочный запах!
На самом деле я еле улавливала запах Лялькиных духов. Причина была проста и банальна: мой нос бастовал против холода и отказывался служить по прямому назначению.
– А то!
Лялька сделала круг перед почтовыми ящиками и томно закинула голову.
– Какая хозяйка, таков и запах.
– Откуда идёшь?
– С утра забежала в магазин, прогулялась …
Лялька встала в позу манекена и многозначительно застыла.
– Трудно понять, что ты изображаешь, однако разгадывать загадки мне не с руки. Спешу.
– У тебя уроки? – Лялька перестала позировать и нажала кнопку вызова лифта.
– Да, красавица моя. С четвёртого по седьмой.
Моё внимание привлекли Лялькины ногти, и я ахнула:
– Накладные?
– Не совсем так. Правильней сказать, нарощенные.
Она задумалась и, взглянув на свои розовые ноготки, с сомнением сказала:
– Или наращённые. Не знаю, как правильно.
– Тоже подарок себе?
– Ритуль, ты меня удивляешь. Кто ж о нас будет заботиться?
– Только мы сами, – ответила я и, посмотрев на часы, бросилась вниз по лестнице.
– Было бы хорошо, если бы ты почаще вспоминала эти слова, – услышала я вслед и в ту же минуту выбежала из подъезда.
Лялька права. Совершенно права. Надо научиться заботиться о себе.
Однако эта мысль не задержалась в голове, она исчезла на отрезке подъезд – угол дома. Направляясь к Покровскому бульвару, я вспомнила, что завтра родительское собрание, и нахмурилась. Дело в том, что я не любила собраний вообще и родительских в частности. Сколько себя помню, я проводила собрания оперативно и старалась беседовать с родителями или лично, или по телефону. Однако в этом году коротких собраний не получится. Мой класс выпускной, и вопросов для обсуждения достаточно. Например, пора начинать разговор об экзаменах, последнем звонке, выпускном вечере… Вместе с тем, мне давно хотелось выступить с так называемой «тронной» речью, однако я всё откладывала.
«Всё-таки надо выступить, – думала я, переходя Покровский бульвар. – В конце концов, учителя столько возились с детьми, что можно послушать и о наших проблемах. К тому же многие из родителей – люди со связями. Глядишь, наш голос до верхов долетит».
Я перебежала дорогу и начала внутренний монолог.
«Думаю, вы согласитесь: учить детей – это тяжёлый труд, – сделала я небольшое вступление. – Однако у каждого из вас один или два ребёнка, в крайнем случае – три. Теперь представьте, что их тридцать. Тут уже возникают проблемы не в первой степени, а, как говорит мой муж, в десятой и так далее. Именно поэтому очередей на наши должности не наблюдается. Здесь я даже не обсуждаю вопрос зарплаты, хотя иногда хочется сказать: “А на Западе учителя получают…” Попробуй такое сказать, и чиновник от образования тут же ответит: “Мы живём не на Западе, а в России, а учителя – часть передовой интеллигенции. Следовательно, должны работать за идею”. Не спорю. Однако всё чаще и чаще мы, российские учителя, думаем, что нас кинули. Другого слова не придумаешь. Всё равно как лягушку из старой притчи. Однако лягушку кинули в сливки. А нас куда? Я отвечу так: нас бросили в джунгли. А там, как известно, выживает сильнейший. Не мудрейший, позволю заметить, а сильнейший. Вот и приходится выживать: две ставки в школе, в свободное время – репетиторство, вечером – домашние дела».
Я вошла в роль и, остановившись посреди дороги, оглядела ряды снующих мимо машин. В этот момент я вся была там – на воображаемом родительском собрании: «И в то же время есть что-то неуловимо притягательное в нашей профессии. Она как запах хороших духов – есть первая нотка, вторая, а в памяти остаётся третья».
Я глубоко вдохнула и ринулась на другую сторону дороги.
– Ненормальная, – послышался возмущённый голос.
Прошмыгнув перед огромным джипом, я виновато махнула рукой.
– Ты что? – возмутился шофёр. – На кладбище торопишься?
– В школу, – ответила я и прыгнула на тротуар.
– Училка, значит. Все вы с прибабахом.
Джип взревел и умчался
– Точно, с прибабахом, – согласилась я и потрусила дальше.
До лицея оставалось пять минут ходьбы, и я поспешила закончить речь:
«Так вот. Те, кто чувствует третью нотку, из школы не уходят. Знаете почему? Они чувствуют другую энергетику и живут в молодой и здоровой среде».
В подтверждение этой мысли я кивнула, и шапка чуть не свалилась мне под ноги. Нахлобучив её до бровей, я продолжала:
– Вы никогда не обращали внимания, насколько моложе выглядят учителя, которых дети любят или уважают? Я не придумываю, это факт.
Я гордо подняла голову и замедлила шаг.
«Без любви выжить в нашей профессии невозможно. Поэтому по большому счёту в школах остаются лишь те, кто по-настоящему предан детям. И тогда… Тогда появляется удивительная гармония, награда за которую – некоторое неосязаемое нечто. Его не измеришь деньгами, его трудно объяснить, невозможно показать. Думаю, оно объединяет в себе то, что ни дети, ни мы, взрослые, недополучили дома.
Я остановилась у ворот лицея и посмотрела на высокую решётку.
Хорошо сказано. Но не поймут. Ещё подумают, как шофёр джипа: «А наша Маргарита Владимировна, оказывается, с прибабахом!» Лучше поговорю о предстоящих ЕГЭ.
Глава 4
Войдя в лицей, я встретила Нюту.
– Прикинь, Адамыч запретил новогоднюю дискотеку, – нервно сказала она. – Ну не козёл? Видите ли, приказ Департамента образования.
– При чём тут Департамент?
– Эпидемия гриппа, милочка. Нельзя проводить массовые мероприятия.
– Значит, новогодний концерт отменяется?
– Сказала бы я…
Возмущённо махнув рукой, Нюта двинулась к своему кабинету. Её крутые бёдра угрожающе ходили из стороны в сторону, короткие ножки, казалось, вбивали в пол огромные гвозди.
Я взглянула на дверь директорского кабинета и тяжело вздохнула.
А как же быть с детьми – с теми, кто не болеет гриппом?
Звонок на урок подстегнул, и я резво взяла старт. Нога неожиданно подвернулась, и лежать бы мне на линолеуме, не окажись рядом… директора. Он подхватил меня за талию и елейным голосом сказал:
– Опаздываете, Маргарита Владимировна. Нехорошо.
– Уже бегу, Александр Адамович, бегу.
Я оттолкнулась от директора и затерялась в толпе детей, спешащих на урок.
И надо было нарваться на Адамыча! Сейчас напротив моей фамилии поставит изящную закорючку. Потом другую, третью… Через месяц вызовет в кабинет – и начнётся: «Маргарита Владимировна, надо принять участие в конкурсе “Учитель года”». Попробуй откажись. Директор постучит толстым пальцем по списку и… Тут ты и попалась. Считай, три месяца из жизни выкинуто. Уроки напоказ, куча бумажек, масса ненужных разговоров, улыбки дамам и господам из Департамента образования. А результат? Для работы – ноль, а может, и минус. Для Адамыча – плюс. Учителя принимают участие в престижных профессиональных конкурсах. Для дам и господ из Департамента – тоже плюс: они провели очередное мероприятие. А детям сорвали новогодний праздник. И ничего, всем комфортно.
С четвёртого по шестой уроки я работала в девятых классах. На седьмом уроке был объединённый семинар 11 «Б». Сочинения проверять было лень, поэтому я решила разобрать тему «Судьба человека в произведениях Шолохова и Солженицына» устно. Те, кто знаком с преподавательской деятельностью, знают: такие семинары с бухты-барахты не проводят. Лицей у нас гуманитарный, дети отобранные, поэтому уже за неделю до предполагаемого семинара я попросила ребят перечитать «Судьбу человека», «Матрёнин двор» и «Один день Ивана Денисовича», а заодно составить краткий план-конспект.
Надо сказать, 11 «Б» – это мой класс. В нём я преподаю литературу и выполняю кураторские обязанности. Кураторами в лицее называют классных руководителей. В наши задачи входят поездки, выступления, трудовая практика, родительские собрания и прочие внеклассные мероприятия. Реально это означает, что денно и нощно мы отвечаем за своих учеников, помогаем им адаптироваться не только в лицее, но и в жизни. Подобные обязанности приводят кураторов «в полный восторг». То, чего не делают родители для своего единственного ребёнка, мы, профессионалы, должны сделать для тридцати человек за четыре года. В результате такой работы учителя, вложившие в «зайчиков» собственную душу, к концу учебного года чувствуют себя совершенно разбитыми. В настоящий момент я подходила к этому рубежу, и всякий раз, когда смотрела на своих ребят, сердце сжималось, а в голове пульсировала лихорадочная мысль: «Скоро уйдут, уйдут, уйдут…»
Эта пульсация походила на стук колёс поезда: «Тук-тук, уйдут… тук-тук, уйдут». В такие минуты я сжимала виски и закрывала глаза. Мне виделась одна и та же картинка. По блестящим рельсам несётся длинный поезд. В поезде много-много красивых вагонов. В каждом из вагонов около тридцати детей и один взрослый. Поезд мчится вперёд. За окнами проносятся леса, поля, города, мосты. В вагонах кипит бурная и весёлая жизнь, всем хорошо и комфортно. В какой-то момент поезд начинает замедлять ход, и его обитатели, чувствуя близкую остановку, настораживаются. Смех становится тише, разговоров всё меньше. Наконец поезд останавливается и пара-тройка вагонов пустеет. Выпускники выходят на перрон, а те, кто остаётся в поезде, грустно смотрят вслед. Раздаётся гудок, вышедшие на перрон вытирают слёзы и долго смотрят вслед уходящему составу. Они понимают: поезд увозит их детство.
«Тук-тук, вперёд, – стучат колёса. – Тук-тук, ушли». Некоторое время в вагонах царит тишина, но вот уже новая остановка, и в поезд входят другие ребята. Начинаются иные разговоры. То там, то тут раздаётся смех, и жизнь в поезде налаживается. И так из года в год. Дети меняются, а мы, взрослые, остаёмся. Кажется, учителя – вечные пленники этого поезда, кажется, мы ему служим. У нас нет личной жизни, нет постоянного общения со взрослым миром. Наша задача особая – мы сопровождаем детей в будущее.
Вот и сегодня, посмотрев на свой 11 «Б», я услышала стук и зажмурилась. Простояв так несколько минут, я почувствовала тёплое дыхание возле уха.
– Маргарита Владимировна-а-а!
Я вздрогнула. Тридцать пар глаз смотрели на меня и ждали.
– Ждали? Чего ждали? – спросите вы меня.
– Когда я вернусь в реальную жизнь.
– Вы же учитель. Должны, голубушка, держать себя в руках.
– Верно. Со стороны это выглядит ужасно нелепо. Учитель стоит перед классом зажмурившись и вздрагивает.
– Да, зрелище ещё то. Так и хочется пригласить вас к директору.
– А вот этого делать не надо, – быстро реагирую я. – Директор – это чиновник. Поэтому ничего не поймёт.
– А кто же поймёт?
– Мои ребята, – отвечаю я и смотрю на обращённые ко мне лица. – Они знают, время от времени я уношусь в фантазии и начинаю разговаривать сама с собой.
– Это не лицей, а дурдом какой-то.
– Маргарита Владимировна-а-а! – слышу я опять густой баритон. – Всё тип-топ?
– Тип-топ, – говорю я и улыбаюсь высокому парню, стоящему прямо предо мной. – Я уже с вами. Спасибо, Петя.
– Мои мысли – мои скакуны, – громко говорит Петя.
– Это цитата?
– Строчка из песни Газманова, – кричит Пуся.
Её пухлые щёчки дёргаются, и две ямочки на щеках весело подпрыгивают.
– Хорошая строчка. «Мои мысли – мои скакуны». Это как раз про меня.
Ребята смеются, начинают разговорчики-междусобойчики и на время обо мне забывают.
– Пожалуй, начнём, – говорю я.
Ребята замолкают. Я делаю паузу и иду между рядами. Опытные учителя, как и хорошие актёры, умеют делать долгие паузы. После таких пауз, как правило, внимание детей собирается в нужный фокус.
– Начнём с того, что коротко вспомним о судьбе главных героев воображаемого сочинения.
Я останавливаюсь у доски и, вытянувшись в струнку, становлюсь будто бы выше ростом. Мои ноги, в туфлях на высоком каблуке, напрягаются, и я чувствую себя скаковой лошадью, стоящей в ожидании выстрела стартёра.
– Пожалуй, начну, – раздаётся голос Саши Гламурова.
– Поехали, – отвечаю я и отхожу к двери.
Стоять сейчас рядом с Шуриком значит нарушить правила игры. Теперь центром внимания должен быть только он. Откинув назад длинные волосы, Шурик гасит улыбку, обычно не сходящую с его лица, и начинает:
– Надо сказать, судьба героев рассматриваемых произведений не вызывает ни малейшего желания ёрничать или шутить. Более того, перечитывая Шолохова и Солженицына, я ловил себя на мысли, что жизни Соколова, Шухова, Матрёны во многом похожи. Лишения, страдания, потери, борьба за выживание. Какие чувства могут возникнуть у нормального человека, следящего за их судьбой? По-моему, очевидно – щемящая грусть и жалость. Возьмём, например, судьбу Андрея Соколова. Русский мужик. Добрый и порядочный. Всю жизнь трудился не покладая рук. И что дальше? А дальше война. Сначала погибает его семья. Затем плен, далее гибель последнего остававшегося в живых сына. Кажется, после таких ударов не встать, а если и встанешь, то или ожесточишься, или сопьёшься.
– Это бывает чаще всего, – тихо заметила я.
– И их можно понять, – горячо продолжает Шурик. – Война войной, но именно ты потерял всё. Как жить? Ради кого? Ведь, согласитесь, это не праздные вопросы. В жизни любого человека должен быть смысл.
Шурик обвёл класс горящими глазами и замолчал. Все ждали продолжения. На лицах ребят я видела не равнодушие, не мысль, что Шурик старается за отметку, а настоящее человеческое понимание. Каждый примеривал ситуацию на себя.
«Молодец, зацепил», – подумала я.
Шурик подошёл к доске и взял мел. Нарисовал кружок, затем палочку, ещё одну… Ребята следили за прыгающей рукой, в их глазах появился знакомый блеск.
– Вот Андрей Соколов, – сказал Шурик.
Он показал на кружок, нарисованный на доске.
– А вот – тысячи других людей. По их судьбам тоже проехалась война. Девушки не вышли замуж – не хватило женихов; кто-то потерял дом; кто-то…
Шурик замолчал и тряхнул волосами.
– Что говорить, у каждого своё. Но мы говорим не обо всех, а об Андрее Соколове. Он как в фокусе фотоаппарата. И среди тысяч людей – он один. Со своими мыслями, проблемами, со своим одиночеством. Кому он нужен?
Шурик постучал по кружку.
– Щетина на небритых щеках, растерянная улыбка, грустные глаза. Андрей Соколов мог бы жениться, иметь собственных детей…
– То есть приспособиться к жизни, – заметила Пуся.
– А хоть бы и так. Никто бы не осудил. Мало того, именно это, с точки зрения обывателя, было бы правильным.
– А он себе хомут на шею, – продолжала Пуся.
– По-другому не скажешь, – согласился Шурик. – Одно дело ты один, другое – пригреть беспризорника. Сколько их, таких мальчишек? Попробуйте перекинуть мост в наше время. Я читал, в нынешней России миллион беспризорников. И что-то не слышно, чтобы их кто-то пригрел.
Шурик замолчал и провёл рукой по лбу. Меловая полоса прорезала лоб, и лицо Шурика стало растерянным и беспомощным.
– Какое же надо иметь сострадание, – тихо сказал Шурик, – чтобы забыть про собственные беды ради желания доставить радость незнакомому мальчику! Я бы так не смог.
– Смог бы, – воскликнула Пуся и вскочила со своего места.
Шурик благодарно посмотрел на маленькую пухлую девушку и пошёл на своё место.
– Я продолжу, – решительно сказала Пуся. – Теперь поговорим о Матрёне.
Она обвела класс круглыми чёрными глазами и заговорила:
– Судьба героини Солженицына тоже не сахар. Хотела выйти замуж по любви, но где там… Довоенная деревня, работа с рассвета до заката. Какая тут любовь!
– При чём тут деревня? Думаешь, в деревне не бывает любви? – язвительно спросила красавица Лера.
Пуся запнулась и посмотрела на третью парту около окна. Остальные последовали её примеру. Лера повернулась на стуле и, выставив в проход красивые длинные ноги, заметила:
– Любовь, Пуся, может быть везде. И в деревне тоже.
– Не спорю.
– Любовь может возникнуть и среди каторжных, – продолжала первая красавица класса. – Было бы только желание…
Она сделала паузу и многозначительно посмотрела на Петю.
– Немного отвлеклись, – вклинилась я. – Продолжай, Пуся.
«Лера как всегда, – подумала я. – Что называется, показала себя. Жаль, за красивым личиком маловато мыслей».
Я оторвалась от двери и переместилась в дальний угол класса.
– Короче, Матрёна вышла замуж за нелюбимого человека, – продолжала Пуся. – Родила шестерых детей, спустя некоторое время их похоронила. Решила, что на ней порча.
– Пуся, как всегда, лаконична, – заметил Миша Фигус.
– Стараюсь. Что зря языком молоть?
Пуся взглянула на Леру, затем на меня.
– Надеюсь, к присутствующим твоё замечание не относится? – спросила я.
– Что за вопрос? – Распахнув чёрные глаза, Пуся взмахнула руками. – Вы, Маргарита Владимировна, и все наши говорят только по делу.
– Продолжим обсуждение. Пуся пусть отдохнёт. Миша!
Фигус резко вскочил.
– Расскажи, Фикус, про Шухова, – крикнул Петя.
– Про Шухова так про Шухова, – пробурчал Миша.
Фигус действительно походил на фикус – высокий, тонкий, с растрёпанными волосами.
– Иван Денисович Шухов – заключённый одного из лагерей сталинского периода, – слегка гнусавым голосом начал Фигус. – Не скажу, что Шухов храбрый, но и трусом его не назовёшь. Не скажу, что он умный, но на уровне бытового сознания обладал мудростью. Словом, Шухов – это человек, который пытался выжить, как мог. Он не принадлежал к категории лагерных «шестёрок», он боролся и пытался подняться со дна.
Помолчав, Фигус решил закруглиться:
– С моей точки зрения, Иван Денисович такой же жизнестойкий, как Соколов и Матрёна.
Он удовлетворённо кивнул лохматой головой и взглянул на меня. Я поняла: красноречие Фигуса иссякает.
– Хорошо. Скажи мне, Миш, что, помимо жизнестойкости, объединяет этих героев?
Фигус переступил с ноги на ногу и стал рассматривать свои гигантские кроссовки.
– Наверное, оптимизм.
– Класс, Фикус! – воскликнул Шурик.
– Действительно, хорошо подмечено. Жизнестойкость всех трёх героев опирается на присущий им оптимизм. Выжить без него в тех условиях было бы невозможно.
Я перевела взгляд на Аню Соловьёву:
– Аня, попробуй подытожить.
– Попробую, – ответила девушка и вышла к доске.
Фигус уступил место и, высоко поднимая длинные ноги, направился к парте. Эта предосторожность была нелишней, так как в проходе валялись сумки и рюкзаки, брошенные как попало. Я давно смирилась с этим бардаком, хотя и страдала из-за него. Порой, пробираясь к дальней стенке класса, я спотыкалась о какой-нибудь рюкзак и некоторое время балансировала на уровне фола.
– Пардон, – говорил в таком случае хозяин брошенной сумки. – Осторожно, Маргарита Владимировна, не упадите.
Рюкзак подтягивался к парте, но на следующем круге опять лез мне под ноги. Я смотрела на небольшие крючки, жалко торчащие по бокам парт, на рюкзаки и сумки, набитые учебниками, и качала головой. Ребята пытались пристроить вещи под ногами, и я продолжала свой путь по привычному маршруту.
– Итак, Аня, мы тебя слушаем.
– Всё просто. Во-первых, в этих произведениях во главу угла поставлена жизнь простого человека. Война, репрессии, тяжёлый крестьянский труд – это лишь фон, позволяющий раскрыть характер героев. Во-вторых, судьбы героев объединены суровыми испытаниями. В-третьих, всем им свойственно мужество. В-четвёртых, несмотря на внешнюю мягкость, это люди с сильными характерами. Я бы даже сказала, они – хребет нашего народа.
– Хребет – это хорошо, – обрадовался Пётр.
Пётр собирался поступать на факультет журналистики и любил образные сравнения.
– Действительно хорошо, – отозвалась я. – На таких людях, незаметных и в большинстве своём малообразованных, и держалась страна.
Поразительно, как много дала природа этой девочке. У неё есть логика, а для женщины это дар. И при этом мыслит образами.
Я прошлась вдоль доски и остановилась около Ани.
– Вы сейчас не раз повторяли слово «судьба». Ты не можешь сказать, что это такое?
В голубых глазах мелькнула затаённая грусть.
– Судьба – это рок, – вздохнув, ответила Аня.
Сколько грусти! Здесь что-то не так. Благополучная интеллигентная семья, достаток в доме…
– Оказывается, ты фаталистка. Совсем как я.
Благодарно взглянув на меня, Аня кивнула. Я дотронулась до её плеча и скорее почувствовала, чем услышала ещё один вздох. Я подошла к доске и крупными буквами написала: «СУДЬБА».
– Аня сказала, судьба – это рок. Есть другие мнения?
– Стечение обстоятельств, участь, доля, жизненный путь, жребий… – понеслось со всех сторон.
Я записывала на доске ответы, пытаясь расположить их вокруг слова «СУДЬБА».
– Всё верно. Думаю, математики дали бы этому слову такое определение: «Судьба – это множество факторов, влияющих на жизнь человека». Подчеркну слово «множество». Как известно, множество состоит из частей. В данном случае к ним можно отнести время, в котором родился и живёт человек, семью, образование, везение, уровень мышления. Нельзя обойти стороной и предопределённость событий. Во все времена люди верили – судьба человека предопределена. Помните, как сказал Некрасов? «С детства судьба невзлюбила тебя».
– Есть ещё одно известное выражение: «От судьбы не уйдёшь», – тихо добавила Аня.
– Может, и не уйдёшь, – вмешался Пётр. – Однако, Маргарита Владимировна, через пять минут звонок.
– Опять не успели! – взглянув на часы, всполошилась я.
Действительно, до звонка оставались считанные минуты. Ребята примолкли и сосредоточили внимание на мне. Они ждали прощальной фразы, за которой будет финиш второй четверти, а потом – самое приятное: новогодний праздник, зимние каникулы, Рождество. Я обвела ряды парт лучистым взглядом:
– Позвольте поздравить вас с наступающим Новым годом и пожелать удачи. Думаю, не секрет, что для вас наступающий год очень важный. Скоро вы уйдёте из лицея и будете поступать в вузы. Мне очень хочется, чтобы вам сопутствовало элементарное везение.
Я посмотрела в окно. На верхушках голубых елей, растущих рядом с лицеем, лежали искрящиеся шапки снега. Вид ёлок, засыпанных снегом, развернул мои усталые мозги в другую сторону, и я закончила поздравительную речь такими словами:
– В последний год вашего детства хочу пожелать, чтобы чудо, которого ждёт каждый ребёнок, сопровождало вас по жизни всегда. С наступающим Новым годом, с наступающими каникулами!
В ответ раздались радостные возгласы. Первое полугодие закончилось. Петя встал и направился к учительскому столу. Парень был высок, уверен в себе, говорил приятным баритоном и выполнял в классе представительские функции. Я поняла, сейчас последует ответное поздравление.
– Дорогая Маргарита Владимировна, – сказал он. – Позвольте от всего класса поздравить вас с наступающими праздниками и тоже пожелать вам чуда!
– Да, чуда мне не хватает, – заметила я.
Ребята засмеялись. Петя продолжал:
– Мы искренне вас любим и хотим, чтобы в вашей жизни всё складывалось хорошо.
– За что же вы меня любите? – не удержалась я.
– Долго объяснять. Вы, Маргарита Владимировна, прикольная, – ответил Петя, и все зааплодировали.
Я сделала загадочное лицо и улыбнулась.
– Надеемся, наш маленький подарок доставит вам радость и позволит поработать в своё удовольствие.
Протянув красивый пакет, он одарил меня официальным поцелуем, попавшим мне в висок. Надо сказать, что среди учеников нашего лицея поцелуи являются ежедневной нормой. Они начинаются с утра, когда дети собираются в большом холле, и заканчиваются при прощании. Но учителям поцелуй дарится только на последнем звонке и выпускном вечере. Получив его досрочно, я вспыхнула и удивлённо посмотрела на Петю.
– Надеюсь, не нарушил приличий? – улыбнулся он.
А я подумала: «Вот что значит современное поколение. Никаких комплексов».
Вслух же сказала:
– Спасибо за поздравления и подарок. Вы меня заинтриговали.
Как только прозвенел звонок, мы устремились по домам, желая как можно скорее окунуться в предновогоднюю суету. Новогодней дискотеки не будет, значит, каждый будет развлекаться как может.
Глава 5
«Через пять дней Новый год, – по дороге домой думала я. – Загадочный, волнующий, таинственный. Ёлки, подарки, ожидание чуда. А есть ли оно – чудо? Может, подобные мысли – из серии детских фантазий?»
Я подошла к подъезду и стала искать ключи. Мой взгляд погас, плечи опустились, и из потаённых недр вырвался тяжёлый вдох. Маска, предназначенная для общения с Олегом, села на привычное место, и с унылым выражением лица я вошла в квартиру.
– Устала? – взглянув на меня, удовлетворённо спросил Олег.
– Вымоталась ужасно.
– А что я говорил! Преподавательская работа – это колоссальные перегрузки.
– Ты как всегда прав, – вздохнула я и, шаркая тапками, направилась в кухню.
– Ничего. В каникулы отдохнёшь.
Олег поставил мои сумки на ближайший стул и добавил:
– Вот у меня сейчас наступят горячие деньки. Сначала годовой отчёт, затем конференция.
Ожидая моей реакции, Олег Александрович сделал паузу, и я быстро заметила:
– Сочувствую. Представляю, какое напряжение.
– Тебе трудно представить, – с унылым выражением лица высокомерно ответил Олег. – Интеллектуальные нагрузки преподавателей качественно ниже, чем нагрузки учёных.
– Да, конечно, – согласилась я, и тема была исчерпана.
Я разогревала мясо, наслаждалась тишиной и планировала предпраздничные дни:
«Первым делом высплюсь, затем почитаю, а через пару дней съезжу за подарками».
– Дети что-нибудь подарили? – спросил Олег Александрович.
– Традиционные конфеты, набор ёлочных украшений и нечто неизвестное от 11 «Б».
– По-моему, 11 «Б» тебе симпатизирует.
– Да, у меня с ребятами нормальные отношения.
– Вот и хорошо, – пробормотал Олег.
Через пятнадцать минут стол был накрыт, и, одобрительно поглядывая на антрекоты, Олег Александрович уселся в кресло. За окном падал снег, на столе горела свеча, пахло хорошо прожаренным мясом. По телевизору начались новости. Традиционная заставка, знакомая мелодия, диктор с каменно-трагическим лицом.
– Курорты Азии – под ударом стихии, – коротко, как телеграф, проговорил он. – У берегов Индонезии – сильнейшее землетрясение. Цунами накрыло побережье Юго-Восточной Азии. Сообщения о жертвах и разрушениях поступают не только из Индонезии, но и из Таиланда и Шри-Ланки.
– Какой ужас! – воскликнула я и отодвинула тарелку.
Олег Александрович оторвался от мяса, и в его очках замелькали блики свечи.
– По данным на 23:30, погибло одиннадцать тысяч человек. Мы пробуем связаться с островом Пхукет, где находится наш корреспондент.
На экране появился молодой парень. За его спиной гнулись пальмы, бурлящие валы обрушивались на берег.
– Что происходит на Пхукете? – с тревогой спросил диктор. – Есть ли у вас новая информация?
– Такого бедствия мир ещё не видел. Цунами обрушилось на побережье и превратило его в груду развалин. У нас оказались кадры любительской киносъёмки. Сейчас вы увидите, как всё начиналось.
Тревожное лицо корреспондента сменилось красочной картиной: сотни людей лежали на пляже, сидели в кафе, плескались в море. И вдруг произошло нечто необычное. Вода начала отступать, морское дно обнажилось, и на горизонте показался огромный серый вал. Он рос на глазах и через мгновенье превратился в гигантскую волну. Послышались душераздирающие крики, волна с воем обрушилась на берег и понеслась вглубь острова. Она тащила с собой людей, лежаки, деревья, остатки домов и, удовлетворённо хлюпая, неслась дальше. Было ощущение, что по острову несётся смерть. Да-да, смерть. Безжалостная и неотвратимая.
– Видели, что творится?! – кричал корреспондент. – Цунами уничтожило сотни гостиниц. Тысячи людей пропали без вести. Страшно, очень страшно!!!
– Что слышно о россиянах? – последовал вопрос из московской студии.
– Пока никаких данных. Я слышал, погибло много шведов и немцев.
– Всё, больше не могу, – воскликнула я. – Какой ужас! Люди приехали отдыхать, а тут…
Всхлипнув, я закрыла лицо руками. Олег Александрович повернулся в мою сторону и посмотрел поверх очков.
– Что за истерика?
– Представляешь, Олег, там же полно детей! Они так радовались – попали из зимы в лето. А вместо этого… – Моё сердце дёрнулось, и я прошептала: – А вместо этого их настигла…
Я не могла сказать слово «смерть». С моей точки зрения, смерть и дети – несовместимые понятия.
– Ты что, первый день живёшь? Не видела трагедий? – сердито спросил Олег Александрович и выключил телевизор.
– Таких – нет.
– Надо адекватно воспринимать информацию. Адекватно.
Он нервно заходил по комнате.
– Сколько детей погибает ежедневно! Неважно из-за чего – из-за глупых случайностей, стихийных бедствий, болезней. Если по каждому поводу проливать слёзы, никакое сердце не выдержит.
– Но это так несправедливо!
– Несправедливостей на земле много, – резко сказал Олег Александрович. – Несправедливо, например, что одни могут отдыхать в Таиланде, другие нет. Что же ты не плачешь по этому поводу? Много ли в лицее детей, отдыхающих в Таиланде?
– Нет.
– То-то и оно. А ведь у вас учатся дети небедных родителей.
Олег Александрович остановился у окна и, глядя на падающий снег, несколько успокоился.
– Несправедливо… А разве справедливо, что тысячи российских учёных живут на нищенскую зарплату? А то, что разграбили страну? Это справедливо, по-твоему?
«Понеслось… – подумала я. – Теперь вспомнит развал СССР, обесценивание вкладов, грабительскую приватизацию. Надоели эти разговоры. Никто не спорит, это ужасно несправедливо. Но сколько можно говорить об одном и том же?
– Давай, лучше чаю попьём, – вытирая слёзы, предложила я.
– Что, не нравятся такие разговоры? – язвительно спросил Олег Александрович. – Тебе бы только крыльями хлопать.
– Зачем ты так?
– Прости. Это лишнее. Я имел в виду твои эмоции, – миролюбиво сказал он. – Эмоции, Маргарита, тебя погубят.
Я промолчала. Излишняя эмоциональность – моё слабое место. Олег Александрович прав: эмоции меня погубят. Есть дом, работа, несколько близких людей – вот их и надо воспринимать близко к сердцу. А остальное… остальное надо пропускать через разум.
– Как чай, готов?
– Уже заварила.
– Надеюсь, не чёрный?
– Липовый.
– Вот и хорошо. Нечего будоражиться перед сном.
Олег взял кружку и налил бледно-жёлтого чаю.
– А по поводу цунами я вот что скажу. Прежде чем ехать на край земли, надо хотя бы взглянуть на тектоническую карту. Так, на всякий случай.
– ???
– В районе Суматры происходит стык литосферных плит, – пояснил он.
– Каких плит? – От неожиданности я чуть не поперхнулась.
– Литосферных, – повторил Олег Александрович и заботливо постучал по моей спине. – Осторожней, так и подавиться можно.
– Слово незнакомое. Хотела спросить и нечаянно вдохнула.
– Да… Пробелы в твоём образовании постоянно дают себя знать.
Я опустила глаза и потянулась к чашке.
– Ничего удивительного. Я училась во французской спецшколе и большую часть времени занималась языками.
Олег Александрович поморщился и заметил:
– Сначала нужно получить специальность, затем учить языки.
Возразить было нечего, и я спросила:
– Значит, у Суматры плиты столкнулись?
– Что меня раздражает, так это твоя непоследовательность и торопливость.
Олег Александрович встал и направился в ванную. Умывшись и тщательно почистив зубы, он лёг в постель и тут же заснул. Через некоторое время легла и я.
Перед глазами появилась волна. Казалось, её большое тело состояло из мощного сгустка энергии. Волна подошла к одинокому берегу и выросла до устрашающих размеров. Её гребень закипел, и среди пенистых брызг мелькнула знакомая до боли фигура. Это была я.
Глава 6
Когда я проснулась, Олега Александровича дома не было. На кухне, прислонившись к холодильнику, стоял пакет с подарком 11 «Б». Развернув упаковку, я увидела большой блокнот в бархатной обложке. На первой странице стояла надпись: «Дневник Риты Вайт».
Намёк понят. Не умывшись и не выпив традиционной чашки кофе, я написала:
26 декабря, 13 часов.
Маргарита Владимировна Белых. 36 лет.
Преподаватель литературы.
Образование – высшее, закончила филфак МГУ.
Внешние данные:
волосы – длинные, светлые;
глаза – зеленоватые;
нос – прямой;
цвет лица – бледный;
рост – 160 см.
Качества характера:
– мечтательная;
– романтичная;
– добрая;
– отзывчивая.
Место жительства: Москва, Лялин переулок.
Посмотрев на лаконичный текст, я дописала:
– безалаберная;
– непрактичная;
– доверчивая.
Перевернула страницу и, подумав, сделала следующую запись:
Олег Александрович Васильчиков:
– 55 лет;
– член-корреспондент Академии наук;
– математик;
– нумизмат.
Плюсы:
– не пьёт;
– не курит;
– женщинами и мужчинами не интересуется;
– солидный;
– неторопливый;
– основательный;
– эрудированный.
Минусы:
– обидчивый;
– сухой;
– скупой;
– занудливый;
– неэмоциональный;
– эгоистичный.
Как я его разобрала!
Послышался звук отворяемой двери, и вошёл Олег Александрович.
– Добрый день, дорогая! – радостно сказал он.
Мне стало не по себе. Радостный тон, «дорогая»… Прямо чудеса.
«Стоило проанализировать, и вот результат», – мелькнула мысль.
– Ты уж, Маргарита, не обессудь, но подарок вручу сейчас. Мало ли что. Вдруг не подойдёт?
Вытащив из сумки брючный костюм, Олег Александрович торжественно сказал:
– С наступающим Новым годом!
Я ахнула:
– Олег, милый! Какая прелесть! Наверное, дорогой?
– Недешёвый, – сдержанно произнёс Олег Александрович.
Я надела костюм и посмотрела на себя в зеркало.
– По-моему, здорово.
– Замечательно сидит, – удовлетворённо сказал Олег. – Теперь пора обедать, через пару часов мне надо быть в институте.
– Конечно, – заторопилась я.
За обедом Олег Александрович рассказал, как выглядит ЦУМ, какие разговоры были в секции женской одежды, как выбирал костюм.
– За хорошую вещь денег не жалко, – резюмировал Олег и сел с газетой в любимое кресло.
После ухода мужа я занялась генеральной уборкой. Перемещаясь по квартире, я вытирала пыль и размышляла. Неудивительно. У меня всегда так. Что бы ни делала, в голове кружатся сотни мыслей. Они разные: короткие и длинные, грустные и радостные, тревожные и беззаботные, ясные и неуловимые. Я скептически поджала губы: «Типичные женские мысли. Суетливые и изматывающие. Нужно их сто раз просеять, чтобы понять, что хочешь сказать».
Закончив уборку, я вытащила дневник и написала:
26 декабря, вечер.
Делала генеральную уборку.
Много думала.
Три дня я занималась рутинными делами, а 30-го поехала за подарками. Выйдя на Театральную площадь, я почувствовала праздничное оживление. Разноцветные огни, гирлянды, ёлки, новогодние шары… В морозном московском воздухе витало нечто сладкое и давно забытое. Осторожно заглянув за стекло маленького бутика, я увидела Деда Мороза. Он улыбнулся из-под ватных усов и подмигнул фарфоровым глазом.
– Чудеса только начинаются, – сказал Дед Мороз.
– Это вы мне?
Вытянув шею, я посмотрела на его губы – он по-прежнему улыбался.
«Действительно чудеса», – подумала я и оглянулась.
Люди бежали мимо, и не обращали на меня никакого внимания. Я направилась к ГУМу и решила присмотреть себе что-нибудь из косметики. Пока я шла по магазину настроение моё равномерно ухудшалось. Причина была простая и банальная: большое количество зеркал, украшавших ГУМ, отражали мой внешний вид. При ярком освещении стали заметны и мелкие морщинки, и выбившаяся прядь волос, и старомодное пальто. Горько вздохнув, я встала у круглого стенда. На нём красовались золотистые футляры с помадой, изящные пузырьки с лаком и пластиковые флаконы с крем-пудрой.
– Здравствуйте, – послышался приятный голос. – Вы что-то ищете?
Передо мной стояла девушка-консультант и мило улыбалась. Её ухоженная кожа, аккуратно подведённые глаза, пухлые губы под тонким слоем помады служили отличной рекламой продукции фирмы-производителя.
– Хотелось бы посмотреть губную помаду, – тихо сказала я.
– Какой цвет предпочитаете?
Девушка посмотрела на мои губы, потом на ресницы, наконец на руки. Этого взгляда было достаточно, чтобы я почувствовала себя испуганной растрёпанной птицей.
– Розовато-коричневую, – робко ответила я.
Девушка решила меня подбодрить:
– У вас красивая форма губ. Если их выделить контурным карандашом, затем нанести помаду… Думаю, по краям 254-м цветом, а в центре – 158-м.
Она повернулась к стенду, взяла два золотистых футляра и, выдвинув яркие столбики, поднесла их к моим губам.
– Изумительно. Ваши губы станут сочными и эффектными.
– Вы так считаете? – оттаяв, улыбнулась я.
– Попробуйте.
Девушка протянула тюбики и добавила:
– Это пробники.
– Пробовать ни к чему. Полагаюсь на ваше мнение.
– Вы не поняли, – улыбнулась девушка. – Помаду можно нанести на запястье.
Она взяла меня за руку и аккуратно нарисовала розовую и коричневую линии.
– Не правда ли, хорошо?
– Да-да, конечно. Сколько стоит помада?
– Четыреста пятьдесят рублей.
– Пожалуй, возьму розовую.
– А другую?
– В следующий раз, – ответила я, произведя несложные расчёты.
– Спасибо за покупку, – заученно сказала девушка-консультант и повернулась к стеллажу. Достала нужный номер, положила рядом с кассой и, улыбнувшись другой покупательнице, спросила:
– Могу я вам чем-нибудь помочь?
Я достала кошелёк, расплатилась и вышла из секции.
Какой ГУМ, какой косметический отдел? Дома надо сидеть, а не шататься по дорогим магазинам. В кармане гроши, а туда же.
Я оглянулась. Нарядная, улыбающаяся публика, дорогие товары. Куда меня занесло? Я вспомнила иронию, с которой слушала о магазинных страданиях Олега, и горько вздохнула:
«Олег Александрович хоть выглядит респектабельно – высокий, представительный… А я? Замученная женщина в старой одежде. Лялька права – о себе надо больше думать. О себе. Глядишь, на люди не стыдно будет выйти».
Я посмотрела на носы изношенных сапог, наспех замазанных гуталином, и повернула к выходу.
Куплю подарки на рынке.
Однако мысль, что, купив на рынке какую-нибудь дешёвку, можно испортить Олегу праздничное настроение, заставила остановиться.
Олег не раз говорил, что его внешний вид – это реклама не только возглавляемого им отдела, но и института. Конференции, заседания, выступления, переговоры. На всех этих мероприятиях он должен появляться в солидных костюмах, дорогих рубашках и качественной обуви. Порой денег до зарплаты не хватало и мне приходилось занимать. «Непрактичный ты человек», – говорил Олег и был прав. По сравнению с ним я была растяпа: денег не копила, покупок не планировала, покупала что под руку попадётся.
От таких мыслей мои плечи опустились, и лицо в этот момент, наверное, походило на лицо типичной российской труженицы, живущей в вечном денежном дефиците.
– Да неужели это Маринка? – услышала за спиной голос.
Я насторожилась. Так, с лёгкой руки мамы, меня звали только в детстве. Я резко обернулась и увидела Варьку. Когда-то мы жили вместе в коммуналке и были самыми закадычными подругами.
– Варенька, милая, какая же ты шикарная, – взглянув на даму в мехах, прошептала я.
– Глупости. Помнишь, как говорил дедушка? «Тряпки – это ерунда, главное – душа», – заключив меня в жаркие норковые объятия, пробасила Варька. – Дай-ка погляжу на тебя.
Варька слегка отстранилась и заглянула мне в лицо. Огромный голубой камень на её перстне отразил солнечный луч, пробившийся сквозь стеклянную крышу ГУМа, и я почувствовала запах дорогих духов.
– Наконец-то встретились. Самое время пойти в ресторан и вспомнить нашу коммуналочку.
– Варь, я бы с радостью, но мужу подарок надо купить.
– Поговорим, потом купим. Сначала мы, Мариночка, потом мужики, – взяв меня под руку, безапелляционно заключила Варька.
То и дело поглядывая на неё, я пошла рядом.
«Бывают же чудеса! Оказаться в одном месте в один и тот же момент через двадцать три года разлуки. Я же могла пойти по другой линии, задержаться в отделе косметики, наконец, могла бы поехать в другой магазин. Наверное, это судьба», – думала я, любуясь идущей рядом женщиной, пришедшей из детства.
Не переставая говорить, Варька вывела меня из ГУМа, подвела к золотистому джипу и, распахнув двери машины, села за руль.
– Едем кутить, – сказала она.
Неожиданна, как в детстве, по-прежнему энергична. Наверное, в её голове крутится куча шальных мыслей и планов.
Машина плавно тронулась, и, глядя перед собой, Варька заметила:
– Про себя можешь не рассказывать. Я на тебя в ГУМе поглядела, мне всё ясно. Живёшь на зарплату, имеешь небольшие подработки. Недавно премию получила. Или что-то подобное. Хочешь потратить с толком, благоверного порадовать. О себе вспоминаешь по остаточному принципу. Муж – какой-нибудь занудливый очкарик, поражающий тебя своей начитанностью.
– Откуда ты знаешь? – с трепетным ужасом спросила я.
– Что, угадала?
Варька закурила и, сделав загадочное лицо, пропела:
– Просто я работаю волшебником, волшеб-ни-ком… – Засмеялась и добавила: – На современном языке моя нынешняя профессия – психотерапевт по проблемам постстрессовых расстройств и кризисных состояний. Вот так-то, Мариш. У тебя нет подобных проблем?
– Слава Богу!
– Вот и хорошо. Однако, как показывает мой опыт, всё до поры до времени. Авось пригожусь. – Варька на минуту задумалась. – Я ведь чувствовала, что сегодня должно что-то произойти, какая-то светлая встреча. Веришь? С утра эта мысль крутилась.
– Варь, как в сказке. Даже зажмуриться хочется.
– А ты зажмурься. Глядишь, улыбнёшься. – Варька повернулась ко мне и добавила: – Понимаешь, Мариш, ты сейчас такая скукоженная, что прежняя Марго пропала. Пойми правильно. Марго хотя и была мягкой и нежной девочкой, но имела характер и на меня оказывала влияние. Теперь ты какая-то подчинённая. Не знаю, чему больше – может, трудностям, а может, мужу.
Утопая в облаке диковинных запахов, я кивала в ответ.
– Скоро Новый год, – продолжала Варька. – Неизвестно, когда ещё встретимся.
Я опять кивнула.
– Поэтому для начала поедем на Ленинский проспект.
– Почему на Ленинский?
– Рекламу не смотришь, – улыбнулась Варька.
Мы подъехали к большому зданию и вышли из машины. Перед нами сверкала вывеска магазина «Меха». Варька направилась к входу, я засеменила за ней. Внешний вид Варьки тут же привлёк внимание продавцов, и в мгновение ока перед нами появились два молодых человека. На их лицах сияло такое радушие, что я решила, они уже с Варькой встречались.
«Два молодца из ларца», – мелькнула мысль.
– Добрый вечер, мальчики, – улыбнулась Варька. – Эту достойную женщину нужно одеть во что-то приличное.
Она показала на меня, и голубой камень на перстне блеснул, словно соглашаясь с её словами. Два «молодца» развернулись в мою сторону и понимающе закивали.
– Думаю, надо взглянуть на песцовые полушубки, – предложил один из продавцов.
– Согласна, – сказала Варька.
– Песец подчёркнёт миниатюрность фигуры вашей подруги, – заметил второй «молодец».
Оцепенев, я глядела на Варьку и неестественно улыбалась. Спустя пару минут меня превратили в манекен, на который накидывали то одну, то другую шубку. Варька обсуждала с продавцами достоинства меха, а я выступала в роли Золушки, готовящейся к балу. От всего происходящего мои глаза распахнулись, губы приоткрылись, на щеках заиграл румянец.
– Вот так-то лучше, красавица, – пробасила Варька. – А ведь действительно хорошенькая. Правда, мальчики?
Продавцы кивнули и восхищённо развели руками – дескать, нет слов. Это был тот жест, который обычно ставит точку при подобных покупках. В руках у Варьки появилась золотая карточка VISA, и я почувствовала лёгкий толчок в спину.
– Пойди подыши свежим воздухом, – приказала Варька.
Стоя в новой шубе перед магазином, я смотрела на отражение в витрине и испытывала настоящую, глубокую радость. Варька вышла минут через десять и распахнула дверцу машины.
– Пожалуйте, в карету, мадам.
Мои глаза наполнились слезами и, уткнувшись Варьке в грудь, я заплакала. Варька гладила меня по песцовому плечу и ласково шептала:
– Бедная моя. Побаловали немного, и раскисла.
– Варь, ну что за жизнь? Женщиной себя не чувствуешь, – всхлипывая, пробормотала я.
– Ладно-ладно. Хватит жаловаться и лить слёзы. Весь мех отсыреет. – Она улыбнулась и вытерла мне нос, как маленькой девочке. – А что касается того, что женщиной себя не чувствуешь, это ты брось. Очень даже чувствуешь – меня не обманешь. Ласки тебе не хватает, а может, любви. Это наш крест. Семью на себе тянем. При этом умудряемся оставаться женственными. Хватит реветь!
– Не знаю, чего я разревелась, – всхлипнула я. – Может, от счастья, может, от обиды.
– Тебе и знать нечего. Поплакала, сняла напряжение – и забыла. Теперь высморкайся и улыбнись.
Варька завела машину и выехала на Ленинский проспект.
– Едем в ресторан?
– Что-то не хочется, – ответила я. – Слишком много впечатлений. Мне бы домой.
– Домой так домой. Нечего психику перегружать, – отозвалась Варька, включая скорость.
Пару минут мы ехали молча. Я приходила в себя, Варька о чём-то размышляла.
– Варь, расскажи мне о себе. Где пропадала столько лет?
– Этот рассказ оставим на другой раз. Теперь слушаю адрес.
Оставшуюся часть пути я рассказывала, какой хороший человек Олег Александрович, какое удовлетворение я получаю от своей работы, какие замечательные ребята учатся в нашем лицее. Варька время от времени косилась в мою сторону и, казалось, видела меня насквозь. Её взгляд всё больше теплел, на губах появилась мягкая улыбка.
– Слушая тебя, вспомнила другие разговоры.
Варька крутанула руль, и машина въехала в Лялин переулок.
– Будь уверена, вследствие моей профессиональной деятельности погружаться в чужую жизнь приходится часто. Так вот. С одной стороны, твоя жизнь типична, с другой, ясно – ты её лакируешь.
Машина остановилась около моего дома.
– Зайдёшь ко мне?
– Не зайду. Думаю, встретимся в ближайшее время. Тогда и поговорим по душам.
Я потянулась к Варьке:
– Спасибо! За всё. Счастья тебе.
– Ладно. Постараюсь кусочек оторвать, – улыбнулась Варька и тут же добавила: – Не забудь сказать благоверному, что встретила подругу детства. А то… Знаю я этих мужчин…
Варька вышла из машины и достала с заднего сиденья два пакета: один – с моим старым пальто, другой – с бархатной коробочкой. Протянув их мне, она опять улыбнулась:
– В коробке – пустячок для мужа.
– Ну зачем?
– Обожаю выбирать подарки. Жаль, не приходится их дарить собственным детям и мужу.
– Почему? – удивилась я.
– За неимением таковых. Так что не обессудь – на твоём муже попрактиковалась.
– Варь, ты удивительная!
– Не идеализируй никого, и меня в том числе.
Поцеловав Варьку, я направилась к подъезду.
– Если захочешь увидеться, позвони, – крикнула она вслед. – В шубе – моя визитная карточка.
Варька помахала мне, и машина тронулась. Я вошла в подъезд и, всё ещё находясь под впечатлением встречи, вознеслась на четвёртый этаж.
Дверь открыл Олег Александрович. Посмотрел на шубу и грозно спросил:
– Как это понимать?
– Нравится?
– Ты что, за дурака меня принимаешь?
По лицу его пошли красные пятна.
– Не понимаю, что ты взбеленился. Шуба – Варькин подарок. Помнишь, я рассказывала о подруге, с которой жила в коммуналке?
Праздничное настроение улетучилось, и я почувствовала, что моё объяснение нелепо. Олег Александрович развернулся и удалился в комнату, закрыв за собой дверь.
«Ну и пожалуйста. Бесись на здоровье», – подумала я, повесила шубу и пошла на кухню. Готовя ужин, я вспоминала сегодняшний день. И вдруг почувствовала пронзительный взгляд. Обернувшись, я увидела разъярённое лицо Олега Александровича.
– Можешь ничего не говорить, – прошипел он. – Всё на лице написано.
– Что написано?
– Раскаяние наблудившей женщины.
– Олег, что ты говоришь?! Хочешь, позвони Варьке. В кармане шубы – её визитка.
Я бросилась к вешалке.
– Не сомневаюсь, – с ненавистью сказал Олег. – Ты со своим любовником продумала всё до мелочей.
Он взглянул на пакет и, брезгливо взяв в руки, вытащил оттуда бархатную коробочку. Там лежало коричневое портмоне. Мягкая кожа, тиснение, на уголках металлическая фурнитура – дорого и изысканно. Странно всхлипнув, Олег Александрович кинулся к вешалке и, сорвав дублёнку с крючка, бросил на меня презрительный взгляд.
– Ты куда?
– Пошла к чёрту! – прорычал он и хлопнул дверью.
The free sample has ended.
