Read the book: «Деревенский иммунитет»

Человек-молния

Про «чудаков» и их необъяснимые поступки.

С деревенского праздника Сергей Дурков явился в широкополой шляпе, которую купил неизвестно зачем. В дом он зашел без спроса, так чисто и аккуратно проникал, что и не поймешь как: вроде все окна закрыты и двери притворены, а вон он, стоит у изголовья кровати, говорит:

– Чего спишь, Толик?

– Вроде темно уже.

– Еще и десяти нет, вставай.

Прилипчивый малый, последнее время прохода не давал, чтобы показал ему рыбное место. Анатолий Иваныч его терпеть не мог, но волей-неволей приходилось вставать:

– Что, хорошо погулял? – спросил он.

– О!

Сергей приложил руку к шляпе, как бы кланяясь. Получилось без уважения, шутовски. Он не был шерифом, никогда не видел Техаса и вообще не путешествовал за рубежом. За плечами имелось четыре курса института имени Дружбы народов, откуда он ушел в армию, а оттуда – на ремонт квартир, с которым вроде бы справлялся, хотя и с переменным успехом. Сложности логистики убедили его, что жизнь – жестокая штука, но сам он был парнем мирным и причислял к деревенским жителям. Таких людей, прибившихся к деревне по разной причине, она приняла в свои объятия.

Эту шляпу Сергей надел на рыбалку. В ней он выглядел то ли шерифом, то ли бандитом из старых фильмов. Поля у нее были такие, что тень на плечи ложилась, но из чего ее сделали, он и сам не мог сказать. То ли из коры, то ли из замши, а может, из какой-то новой синтетики, которая выглядела натуральной. Такие шляпы продавали на день города в окрестных городках на одних прилавках вместе с воздушными шарами и сахарной ватой.

Сергей и сам не мог сказать, зачем её купил. В последние лет десять он действовал бессознательно, просто фиксировал всё происходящее – людей, разговоры, облака, машины – и примеривал на себя. И вот такая необычная деталь имела эффект. Шляпа что-то в нём переворачивала. Он чувствовал себя то ли ковбоем, то ли сыщиком, и соседские мальчишки смотрели на него с открытыми ртами. Бабы на лавке провожали взглядом. А он шёл по жизни с высоко поднятой головой.

Даже собираясь на рыбалку, он не упускал случая принарядиться. Ярко-зелёные кроссовки попались ему на акции в спортивном, цвет такой, что в траве видно за километр. На них – белые шнурки, завязанные двойным бантом. Шорты – клетчатые, короткие, оголяли колени. На плече – рюкзак, старенький, с заштопанной лямкой. И на голове – эта шляпа. Словно не на рыбалку он собрался, а на дискотеку или на съёмки вестерна.

Насчет Анатолия Иваныча у него сложился план, он рассчитывал, что старик покажет рыбное место, которое ему показал Садок Иванович, но Анатолий не оправдал его ожиданий.

– Садок у моста рыбачит, а я так далеко не захожу, – ответил старик.

– Ладно. Пойдем к мосту, - сказал Дурков.

В тон молодому и старик А подтянулся. Увидел Сергея в шляпе, крякнул, покрутил головой – и достал почти новый спортивный костюм Адидас, который вот уже как тридцать лет хранился на верхней полке. Тёмно-синий, с белыми полосками по бокам, ещё советского пошива, но качественный. Он его надел два раза: первый – в день покупки, второй – когда расчищал виноградник в Абхазии. Тогда он его и испортил: зацепился за сучок, порвал штанину, на локте посадил пятно от смолы. Добро бы за деньги костюмчик угробил, так нет, за литр домашнего вина. Хозяин виноградника был щедрый, на вино не поскупился, но вино оказалось кислым, молодым. А костюм с тех пор лежал в шкафу, ждал своего часа. И вот дождался.

Анатолий Иваныч примерил его у зеркала, застегнул молнию на олимпийке. Штаны на нём сидели мешковато – за десять лет он похудел, а вот живот округлился. Кроссовки – старые, но чистые, на них он тоже белые полоски зачем-то нарисовал маркером. Вышел на крыльцо – и застыл. Ветер шевелил седые волосы. Он посмотрел на Сергея, на его шляпу, на его зелёные кроссовки – и усмехнулся.

– Ну, – сказал он. – Теперь мы как два индейца, только без томагавков.

Сергей хмыкнул, поправил поля шляпы.

– А что, Иваныч, – сказал он. – Главное – рыба. Остальное – антураж.

А с Анатолием Иванычем и внука Никитку отправили. Это был худой подросток, перегнавший ростом деда, с вечно растрепанными волосами. На нём – старые джинсы, футболка с черепашками-ниндзя – уже выцветшая, но любимая. В руке удочка.

То ли парня за стариком приставила, чтобы приглядывать, то ли старика за парнем – непонятно. Мать сказала: «Пойдешь с дедом, чтобы не баловал». Деду сказал: «Присмотри, чтоб не утонул». Вот и весь наказ. Никитка только вздохнул, сунул в карман телефон и пошёл.

На Сергея он поглядывал с любопытством. Шляпа его завораживала. Потом всё же не выдержал:

– А зачем тебе эта шляпа?

Сергей повернул голову, посмотрел на него сверху вниз – шляпа действительно делала его выше.

– Для защиты, – сказал он серьёзно.

– От чего?

– От солнца, – Сергей улыбнулся. – И от комаров. Слышишь, как они летят? А шляпа – она их сбивает. Они о поля ударяются и падают.

Никитка засмеялся. Он не поверил, но ему понравилось. Он стал идти чуть ближе к Сергею, чтобы тоже оказаться под защитой.

Солнца жаркого не предвиделось, потому что они шли удить рыбу на ночь. Было у Сергея заветное место где-то на Волге – проток, заросший камышом, где, по слухам, водилась крупная плотва и даже судак. Сколько он туда ходил, но все время терял дорогу. Тропинки менялись, кусты разрастались, овраги оползали. И теперь он снова вёл их куда-то – уверенно, но не совсем.

Летом ночи светлые, хоть до утра гуляй. Солнце садилось медленно, небо переливалось от жёлтого к розовому, потом становилось белым. Комары вились столбами, но Сергей шёл, не обращая внимания – видно, шляпа помогала.

Сначала они брели по колее через луга, ровные, с высокой травой по пояс, в ней прятались перепела – взлетали с шумом, как будто их подбрасывали вверх. Сергей шёл впереди, Никитка за ним, Иваныч замыкал – пыхтел, ругался, когда штанина цеплялась за репейник. Потом начались буераки, глубокие балки, с крутыми склонами, поросшие полынью и чертополохом. Внизу – сухие ручьи, по дну можно идти, если не бояться змей. Луга –

– Ну и место ты выбрал, – бормотал Иваныч. – Через буерак в овраг... Где рыба-то?

– Будет, – отвечал Сергей, не оборачиваясь. – Всё будет.

Потом забрались в порядочную глушь. Там дорога кончалась и вдоль берега шла узкая тропа, только одному пройти. И остановились они не потому, что нашли нужное место, а потому что Сергей заметил солитера.

Рыба бултыхалась в метрах двадцати от берега – небольшой, граммов на сто, подлещик. Солитерных рыб сразу отличишь, они в воду уйти не могут и плавают на поверхности. Видно, тут стадо гоняли, и коровы на водопой ходили. Через коров солитером и рыба и заразилась.

Никитка зашел в воду, смотрел на подлещика с любопытством.

– А как его ловить? – спросил.

– Сейчас поймаем, – сказал Сергей.

Снял с себя шляпу, шорты и кроссовки, зашел в воду по пояс. С этого берега Волга неглубокая. Через полчаса у него в руках трепыхался солитер, чешуя у него рыхлая, бледная. У самого Сергея руки по локоть в иле. Пошел еще раз в воду отмываться. Потом оделся. Шляпа сбилась набок, поля испачканы. Кроссовки – зелёные, когда-то яркие – теперь серые, в глине. Шорты – мокрые, с пятнами.

Никитка смотрел на него с уважением и ужасом одновременно.

– А рыбу есть можно? – поинтересовался.

– Можно, – сказал Сергей. – Но не эту.

Анатолий Иваныч достал термос, налил чай. Попили, съели бутерброды. Можно дальше идти.

– Ну, и где рыба? – не унимался Никитка.

– Нам бы только место найти, – сказал Сергей. – Хорошее место, рыбное.

И двинулись дальше, по тем же буеракам. Где овраг, где гребень, где кустарник прямо к воде подступает – только по воде и обойти. Никитка шёл в середине, за ним Анатолий Иваныч, а Сергей – впереди. Шляпа его скрывала лицо, но он улыбался. Он добыл рыбу. Спросят, как рыбалка, он ответит: «Одни подлещики».

Старик пыхтел, переступал через коряги. Его новый спортивный костюм уже испачкался, но он уже его не жалел.

– Ну и рыбалка, – бормотал он. – Ни рыбы, ни отдыха. Один солитер. И того руками поймали.

Никитка шёл и думал: «А может, это и есть главное? Не рыба, а вот это – буераки, ночь, Волга, солитер...»

– Дед, – спросил Никитка тихо. – А зачем мы вообще пошли?

Старик остановился, посмотрел на внука.

– А ты разве не понял? Это рыбалка. Потом вспоминать будешь. Друзьям расскажешь.

Наконец, показалась дорога. Не асфальт, конечно, грунтовка, но ровная, накатанная, по ней уже можно было ехать, а не продираться сквозь кусты. А на дороге – «Нива», белая, а в ней компания весёлая: из окон торчат руки, слышен смех, музыка – что-то залихватское, русское, с переборами аккордеона.

Сергей остановился. Он кого-то узнал в той машине – прищурился, потом шагнул вперёд, махнул рукой. Шляпа сбилась на затылок. Его тоже признали. Из приоткрытого окна высунулась голова – девушка в бейсболке.

– Сергей! Ты-то откуда? – крикнул он, заглушая мотор.

– С рыбалки! – крикнул Сергей в ответ, подходя ближе. – Одни подлещики.

Они перекинулись парой фраз. Девушка засмеялась, ей ответил другой женский голос, звонкий, как колокольчик. Сергей обернулся к Иванычу и Никитке – они стояли поодаль, с любопытством наблюдали.

– Настя! – кричит Сергей. Из горла его бурлит и булькает, он раскинул руки, как будто хочет обнять весь мир. – Настя!

Женщина в ответ – заливается смехом. Слышно, как она что-то говорит, но слов не разобрать – только звон, только радость.

Сергей подошёл к ним, чуть наклонился – шляпа опять скрыла лицо, но голос был серьёзный, даже деловой:

– Идите, дорогу вы знаете, а я тут задержусь. Дела у меня. – Он помедлил, протянул старику пакет с солитером. – А рыбу моей кошке отдайте. Положишь во дворе, у сарая.

– Ладно, – сказал Иваныч, пряча солитер к термосу. – Передам.

Сергей кивнул, развернулся и пошёл к машине. Широко, вразвалочку, шляпа колыхалась на ходу. И уже его рокочущий басок в разговор весёлый вплетается. Из машины несется женское щебетанье. Голоса переливаются, как ручьи.

И тут Сергей открывает дверь машины и вытягивает девушку к себе, обвивает ее за талию одной рукой. Другой придерживает шляпу, чтобы не слетела. Она упирается ладонями ему в грудь, но не сильно, скорее для вида, и смеётся. И потом он находит губами её губы. На мгновение. Всего на мгновение. А она – не отталкивает.

Из машины доносится свист, хохот. Он отпускает её, поправляет шляпу и улыбается, как ребёнок, который получил то, что хотел.

Они садятся в машину, и «Нива» трогается, а двое – старик и ребенок – остались на дороге. А потом машина исчезла – дорога вильнула, и всё.

Никитка смотрит с открытым ртом. Анатолий Иваныч вздыхает.

Дальше они идут дальше уже вдвоём. Старик впереди, парнишка за ним.

Никитка не выдерживает.

– Дед, а чего это было? – спрашивает он. – Он же её... ну, поцеловал. А она что?

Иваныч идёт молча. Штанина его нового спортивного костюма уже изодрана о репейник, кроссовки стёрты. Он перекладывает сумку с кошачьим ужином из одной руки в другую. Долго молчит. Потом останавливается. Вытирает пот со лба.

– Это наша соседка тетя Настя, мама Павлика и Андрюши, – говорит он. – И вторая, которая в машине, – тоже Настя. У них дом на обрыве. Помнишь, мальчик черным флагом к нам на праздник приходил. Это ее сын, а как звать не знаю. Никитка молчит. Он пытается понять. Ему пятнадцать, он ещё не знает, как такое бывает. Или знает, но не до конца. Что рыбалка – не про улов.

– И как это? – спрашивает он.

– А вот так, – говорит Иваныч. – Как в песне поётся: «А у нас во дворе, а у нас во дворе...» – он машет рукой. – У него – две. А у кого-то – ни одной. Или одна, да не та. Пойдем, а то ты в одной майке замерзнешь.

Он тяжело вздыхает, отворачивается и бредёт дальше.

Дорога петляет между буераками, на горизонте уже виден посёлок, дым из труб, свет в окнах.

Никитка плёлся сзади, когда Иваныч остановился. Оглянулся на внука, потом – на лес, куда ушла дорога.

– Ну почему одним всё, – говорит он тихо, вроде как сам себе, но Никитка слышит. – А другим – ничего.

Он смотрит на свёрток в руках. Разворачивает его – солитер для кошки. Сергей – он даже о кошке своей не забыл, когда бегал обнимать Настю.

– Почему – одним всё, – повторяет Иваныч. – Одним – шляпы, ковбои, Насти, рыбалка, солитер, и даже кошка сыта. А другим – ничего. – Он качает головой, прячет мясо обратно. – Вот я, например. Вкалывал на винограднике в Абхазии. Вино кислое, костюм испортил, жена ругала. И ничего. Ни Насти, ни шляпы. Один костюм – и тот на рыбалке испортил.

Он замолкает. Смотрит на небо. Там звёзды, и тонкий месяц-серп. А светло, словно днем.

– Ты чего, дед? – спрашивает Никитка.

Иваныч поворачивается. Смотрит на него. Долго. Потом улыбается – невесело, но без злобы.

– А я, Никита, сейчас понял одну вещь. – Он присел на корточки прямо на тропе. – Сергей – он этот мир не выбирает. Он его просто берёт. Как шляпу. Идёт, берёт, носит, если надо – целует, если надо – солитёра камнем бьёт. А я всю жизнь выбирал: не лезь, не трогай, не бери. Вдруг не то. Никитка молчит.

– А он не боится, – говорит Иваныч. – Берёт, и всё. Даже если две Насти, даже если солитер. Берёт.

Он поднимается, отряхивает руки.

– И понимаешь, Никита... Я ведь ему завидую. Потому что у него – есть. А у меня – даже не было. И когда-то я тоже так мог, наверное, но не посмел.

Он делает шаг, потом останавливается, поднимает палец, как будто вспомнил самое важное:

– Знаешь, что он мне сказал, когда я его спросил про шляпу? «Действую бессознательно», – говорит. «Фиксирую всё происходящее и примеряю на себя». Вот, – Иваныч усмехается. – А я всю жизнь сначала примеряю – и потом решаю, что не подходит. А он – сразу. Примеряет на ходу. И получается.

Никитка стоит, смотрит на деда. В руках него – свёрток с рыбой, на плече – удочка, на штанах – новая дыра, а в глазах – тоска. Не горькая даже, а светлая. Как у человека, который многое понял, но уже не может ничего изменить. Или может, но не знает, с чего начать.

Они идут дальше. Молча. Иваныч несёт рыбу для кошки. Никитка – удочки. И оба думают об одном: о том, как много можно взять, если просто не бояться брать. И как мало остаётся, когда всю жизнь выбираешь.

Иваныч шёл впереди, Никитка за ним. Удочки на плечах. Тишина. Только трава шуршит под ногами да где-то вдалеке – лай собаки.

Может два километра идти, а может и все пять. В темноте все места незнакомые, не разберёшь. Дорога петляла, то поднималась на гребень, то спускалась в низину, где туман уже стелился над травой, белый, густой, как парное молоко.

– Устал, дед? – спросил Никитка, когда Иваныч остановился перевести дух.

– Не то чтобы устал, – ответил тот, вытирая лоб рукавом спортивного костюма. – Но ноги уже не те. Слушаются через раз.

Долго ли, коротко ли – а спустились они к берегу. Пляжик с пятачок, с песочком и мелкой галькой. Прямо у ног вода плещется – тихо, ласково, как будто приглашает присесть, отдохнуть. Никита держит в руке булку, и в воде месяц отражением дрожит, расплывается, словно маслице.

На песочке – чурбачки. Кто-то из рыбаков пристроил их, чтобы сидеть было удобно. Видно, часто здесь останавливаются порыбачат или просто отдохнуть. На одном даже надпись ножом вырезана – «Коля», и дата, уже стёртая, не разобрать.

Никитка, не дожидаясь деда, шмыгнул к реке – скинул кеды, закатал джинсы до колен и зашлёпал по воде. Ледяная, но приятная – от неё по телу бежали мурашки. Он нагнулся, чтобы ракушки пособирать – их в то лето много выбрасывало после дождей. Белые, с перламутровым отливом, они лежали на песчаном дне, блестели при свете луны. Он набрал уже пять штук – и пошёл дальше, шаря рукой по дну.

Анатолий Иваныч тем временем опустился на чурбачок. Снял удочку с плеча, прислонил к дереву. Достал термос, налил чаю в металлическую кружку, отхлебнул. Месяц освещал его лицо, изрезанное морщинами, – уставшее, но спокойное.

– Никита, недалеко заходи, еще утопнешь,– крикнул он. – Время позднее, пора и честь знать.

Но Никитка его уже не слушал. Он что-то шарил в воде – пальцы скользили по дну, по холодным камням, по илу. И вдруг наткнулся на что-то большое, твёрдое и живое. Он отдёрнул руку, но через секунду снова протянул – осторожно, как будто гладил незнакомого зверя.

– Деда! – крикнул он, не оборачиваясь, в голосе – восторг и удивление. – Деда, иди сюда! Тут глаза, и морда большая. Он мордой дышит!

Иваныч поднял голову. В темноте не видно, но слышно, как Никитка шлёпает по воде, возится, что-то бормочет. А потом – крик:

– Деда, он ест! Я ему булку даю! Глянь, он рот открывает!

Иваныч отставил кружку, кряхтя поднялся с чурбачка. Прихватил фонарик, посветил в воду. Никитка стоял по колено в воде, нагнувшись, протягивал к чему-то в воде руку.

– Иди сюда, – позвал он деда голосом, в котором звенела настоящая радость, от которой у самого деда сердце ёкнуло. – Ты глянь!

Анатолий Иваныч подошёл, посветил вниз. И обомлел.

Вода у самого берега была прозрачная, несмотря на ночь, и в свете фонарика он увидел – вот оно, чудо. Лежит у самого края, почти у ног Никитки, большой, тёмный, с широкой плоской головой. Сом. Настоящий. Кило на шесть, не меньше. Лежит на песчаном дне, почти не двигается, только усы шевелятся – длинные, как веревки, и глаза смотрят наверх.

И Никитка, кормит его, будто ручного зверя, отщипывает крошки от своей булки, а сом медленно открывает рот – широкий, тёмный – и заглатывает крошку. Потом снова замирает, ждёт, пока дадут новую крошку.

– Деда, – шепчет Никитка, боясь спугнуть, – он же ручной!

Анатолий Иваныч стоит рядом, смотрит. Свет фонаря дрожит, и в этом свете сом, как существо из другого мира, которое вылезло из глубины, чтобы взять у мальчика хлеб.

– Ты не трогай его, – говорит он негромко, чтобы не спугнуть. – Не трогай. Просто смотри.

Никитка замирает. Сом лежит, почти не двигается. Волнение воды – совсем слабое, так что и не разобрать, дышит рыба или просто стоит на месте.

Анатолий Иваныч присел на корточки, прямо в воду, и смотрел, как сом широко раскрывает рот и втягивает воду, пропускает её через жабры. Он дышит. Вроде бы и вздыхает.

– Вот это да, – говорит Никитка восхищённо, почти беззвучно, чтобы не спугнуть. – Он настоящий. Я думал, сомы только в книжках. Чудо-юдо рыба кит. А он тут. И крошки ест.

Сом снова принимает крошку, и Никитка, торжествуя, тихо смеётся.

Иваныч выпрямляется. Хрустят колени. Он отворачивается, поднимает кружку с остывшим чаем, залпом допивает. Потом наклоняется к внуку:

– Покормил сомика, пора и честь знать. Нас дома ждут. Время позднее, а ещё гора впереди. И дед твой старый.

Никитка смотрит на него с удивлением и лёгкой обидой, но Анатолий Иваныч качает головой:

– Не хочешь, оставайся. А я – в гору. Мне завтра ещё кошку корить.

Никитка улыбается, но руку из воды не вынимает. Сом по-прежнему лежит у его ног, чуть шевелит усами и ждёт ещё одну крошку.

– Деда, а он меня не укусит? Он же такой большой.

– Не укусит, – уверенно отвечает Иваныч. – У него морда, как у старого пенсионера. Видно, привык, что его кормят. Но пора уже.

Никитка медленно вынимает руку из воды. Сом чуть колыхнул хвостом – и замер. В свете фонаря на долю секунды – два блестящих глаза, усы, большая тёмная голова. И он уходит – медленно, плавно, не нарушая тишины, просто исчезает в глубине.

Никитка выходит на берег, отряхивает ноги, снимает мокрые джинсы, выжимает их. И улыбается.

– Ушёл, – говорит он. – В коряги, наверное. Теперь затаится.

Анатолий Иваныч смотрит на реку и – не знает, кому говорит, себе или внуку – говорит:

– Ему-то никуда идти не надо. Он уже дома.

Они стоят на берегу. Свет фонарика высвечивает песок, чурбачки, следы Никиткиной обувки и удочки, прислонённые к дереву. Ночной ветерок шевелит листву.

Чудная у них рыбалка, думает старик. Вроде бы и поймали рыбу – ну, не поймали, а нашли, встретили. И прикормили. И руки не пустые, на душе легко.

– Дед, – говорит Никитка, уже надевая кеды, – а он настоящий? Ты же видел?

– Видел, – говорит Иваныч. – Здешний житель. Больше, чем мы с тобой. Потому что он не уходит из своего дома. А мы только наездами.

Никитка, уже серьёзный , смотрит, на деда:

– Значит, нам тоже надо где-то жить так, чтобы никуда не уходить?

Иваныч хлопает его по плечу:

– Учись, Никита, учись. Вот мы с тобой уже начали. С этой ночи.

Он забирает фонарь, закидывает удочку на плечо. И они идут – неспешно, не торопясь, по склону, вверх, к дому, где их ждут, – и вдруг понимают, что несут в себе больше, чем пойманную рыбу. Они несут ту самую светлую тяжесть – когда человек, даже если ничего не поймал, уходит с реки не с пустыми руками, а с душой, которая наполнилась до краёв.

И впереди – медленно, но твёрдо – идёт дед в спортивном костюме, а следом – мальчишка, который впервые в жизни кормил сома, и этот сом был настоящим. И он – тоже настоящий.

– Деда, – говорит Никитка уже у самого дома, на пороге, когда ветер стих и стало слышно, как дышит ночь. – А Сергею расскажем? Тому, который человек-молния?

Иваныч задумывается.

– Обязательно, – говорит он. – Пусть знает. Челмон должен знать, что мир не только из молний. Бывают ещё и сомы, которые ждут и дышат.

Никитка улыбается и проходит в дом, уже в темноту, и дверь за ним закрывается.

А за окном – только чёрная гладь реки, в которой тонет месяц, и где-то в глубине лежит старый сом. Он открывает пасть, глотает воду, дышит – и ждёт утра. И может быть, нового мальчишку, который придёт по песку.

Они шли уже почти у самого посёлка. Дорога стала шире, по обочинам – старые тополя, высокие, с чёрными дуплами, в которых прятались летучие мыши. Уже было слышно, как лают собаки, где-то залаяла машина, и из открытой форточки пахло жареной рыбой. Дом был близко.

Никитка шёл сзади, и всё думал, как он обо всем расскажет бабушке. Про Сергея, про кошку, про солитера. Про то, как дед сказал: «Он не выбирает, он берёт». И про двух Насть в машине.

– Дед, – сказал Никитка, когда Иваныч уже отпирал замок на калитке. – А почему ты называешь его Челмоном?

– Так это ты его первым назвал Человек-молния.

Ключ зашел в замок, повернулся, и язычок щёлкнул, убрался в гнездо. Калитка открылась, на заборе сидела кошка в ожидании ночной добычи. Анатолий Иваныч усмехнулся в усы, поправил воротник испорченной олимпийки, которая была вся в репейнике и пыли, словно он в бурьяне неделю спал.

Покликал кошку:

– Кис-кис-кис. Иди сюда, красавица. Сергей тебе гостинец прислал.

Он присел на корточки, кошка, серая, пушистая, с белой грудкой, спрыгнула со своего насеста и побежала к нему, мяукая. Иваныч положил перед ней солитера, погладил её, она ткнулась носом в его ладонь, и он улыбнулся, но невесело. Кошка понюхала рыбу, повертела головой. И – не стала есть. Посмотрела на Иваныча с укоризной: «Ну и что ты мне принёс? Это ж не свежее». И, гордо подняв хвост, ушла обратно в ночь – охотиться дальше.

Иваныч постоял с рыбой в руке, посмотрел на кошку, потом на рыбу, потом на небо.

– Вот так, – сказал он сам себе. – Сергей просил – я передал. А она – не взяла. Ну и ладно.

Никитка стоял рядом, смотрел на кошку, ждал. Анатолий Иваныч поднялся, отряхнул колени, которые не могли еще больше испачкаться, и посмотрел на внука прямо:

– Ты заметил, Никита, как он живёт? – старик зажёг в сарае лампочку, она замигала, жёлтым светом залила старые доски и инструменты. Он сел на перевёрнутый ящик, а Никитка стоял, облокотившись на дверной косяк. Старик задумался на мгновение, а потом продолжил:

–Никто не знает, что он сделает в следующую минуту. Он и сам не знает. Он просто сделал. Как молния – ударила, и всё.

Никитка задумался, прислонившись плечом к косяку, вглядываясь в лицо деда:

– А почему «Челмон»?

– А так короче, – сказал Анатолий Иваныч. – Чел-мон. Человек-молния. Ему надо, чтобы всё – и сразу. Вот Челмон – это и есть всё и сразу.

Никитка тихонько повторил про себя: «Челмон... Челмон...». Слово звучало звонко, оно щёлкало, как выключатель, и сразу включало свет. И в голове всплыл тот момент на дороге – быстрота, легкость, и как Сергей вмиг изменился, превратившись из обычного «Сергея» во что-то большее. Так, будто вокруг него включался новый свет.

– Он, и сам не знает, что он – Челмон, – сказал Иваныч. – Он просто живёт. А люди видят – и называют. Кто как. Я назвал Челмоном. Кто-то – дураком. Кто-то – счастливчиком. А он – молния. Ударил, озарил – и летит дальше.

Он вздохнул, как-то по-стариковски, выдохнул весь воздух, потом достал из кармана мятый платок и вытер лицо, хотя пот уже высох.

– А мы все, Никита, – продолжал он, – мы – как тучки небесные. Вечные странники. Долго собираемся, громыхаем, а ударить – боимся. Всё примеряем: а вдруг не так? а вдруг не туда? а вдруг не с той? А он – не примеряет. Он – сразу.

Никитка молчал, переваривал слова деда, а потом робко спросил:

– А ты бы хотел быть таким?

Иваныч долго молчал. Потом встал с ящика, подошёл к внуку, положил ему руку на плечо, сжал несильно, но крепко.

– Хотел бы, Никита. Хотел бы. Но я уже старый для молний. У меня вон, – он усмехнулся, показывая на своё испорченное колено, – костюм новый, а он уже порванный. У меня силы не те, чтобы скакать, как блоха.

За разговором до дома и дошли. Уже светать начинало – небо на востоке серело, звёзды гасли, и петухи перекликались где-то вдалеке. Анатолий Иваныч и Никитка вошли в посёлок, когда окна в их доме зажглись жёлтым светом – это их ждали.

– Ах ты, негодник, – закричала на них Вера Павловна, бабушка Никитки. – И сам изгвоздался, и мальчонку утопил.

А тем временем Сергей – Челмон, как теперь его называли за глаза, – увязался за девушками провожать до дома. Обе Насти оказались девицами разбитными и весёлыми. В машине включили на полную громкость стереосистему, передавали что-то залихватское. Музыка гремела, люди ругались, Сергей сидел на заднем сиденье между двумя Настями, шляпа его съехала на глаза, и он казался себе ковбоем из старого фильма, который наконец добрался до салуна.

Завалились они в какую-то деревню – а в темноте и не разобрать, куда. Тут деревень натыкано, как на руке пальцев, – одна к одной, перепутанные просёлками, оврагами и лесополосами. Как пойдёшь за грибами, неизвестно, куда тебя уведёт. То ли домой, то ли в соседнюю деревню, а то и вовсе на конец района. Местные, конечно, знают, но если ты не местный – пеший, да ещё ночью, да ещё с двумя Настями и громкой музыкой, то запросто можно уехать не туда.

Так что и попали они невесть куда. Машина то петляла по просёлкам, то упиралась в тупик, то выезжала к реке, то снова ныряла в лес. Насти пытались узнать дорогу, стучали в окна, поднимали с постели спящих граждан. Те ругались, и они ехал дальше, искать дом.

И когда они домой попали, одному богу известно. Может, к утру, а может, и к полудню. Ночи летом белые – и всё видно, как днём. Только на небе вместо солнца луна висит – вот и вся разница. А если луна полная, то считай, отличия и вовсе нет. Дороги светлые, поля серебряные, лес – как на ладони. Вот люди и гуляют. И ничего в этом странного нет.

А потом в деревнях вспоминали: кто там ночью колобродил? Вроде бы гуляки были в шляпе ковбоев. Да только тут полрайона носили такие шляпы. На день города их продавали лоточники вместе с воздушными шарами, теперь вся округа ходила в широкополых шляпах. Так что заезжай в любую деревню – увидишь салун на Диком Западе. Мужики в шляпах сидят на лавках, семечки лузгают, обсуждают, у кого урожай, у кого корова отелилась. Бабы тоже носят – на огороде, чтобы солнце не напекло. Дети – в школу. Одна шляпа на всех, считай. Так что опознать Челмона в этой толпе было невозможно. Разве что по зелёным кроссовкам – но их он, говорят, к утру сменил, потому что те развалились.

Челмон часто в деревне мелькал. Кто-то видел его на окраине, кто-то – у магазина, кто-то – с приехжими. И вот однажды, уже под вечер, когда солнце клонилось к закату, а тени легли поперёк улицы, Челмон снова появился у Анатолия Иваныча. Ехал он в машине и притормозил у знакомого дома, погудел сигналом.

– Куда ты? – спрашивает старик.

– В город по делам. К субботе вернусь. Может, снова на рыбалку? Нет?

Сергей махнул рукой и уехал. Только пыль столбом.

Анатолий Иваныч посмотрел вслед. Их отношения, и без того прохладные, стремительно портились. Не то чтобы ссора – так, натянутость. Потому что Сергей стал слишком быстрым, слишком лёгким, слишком – Челмоном. А Иваныч – слишком медленным, слишком тяжёлым, словно облако.

Никитка, который вертелся рядом, заметил это. Спросил:

– Дед, вы поссорились?

– Нет, – сказал Иваныч. – Мы просто перестали понимать друг друга. Он – вперёд, я – назад. Он – молния, я – грозовая туча. Бывает.

Никитка не понял, но кивнул.

А Никитка ещё долго бегал на берег Волги. Почти каждое утро, пока не началась школа. Искал то самое место, где они с дедом кормили сома. Шёл по берегу – вверх, вниз, – приглядывался, припоминал: вот здесь мы стояли, вот здесь светил фонарик, вот здесь я отщипывал булку.

Но вот что интересно: ни пляжика с жёлтым песочком с серым гравием, ни чурбачков он так и не нашёл. Всё было не так. То берег высокий, обрывистый, то низкий, но грязный, в тине. То песок серый, а не жёлтый, как в ту ночь. Нет того места, как будто и не бывало.

И сом – тот самый, с усами и большой головой – как сквозь землю провалился. И никто из местных его не видел. Соседский дядька, старый рыбак, говорил, что такие сомы если на Волге водятся, то на Асафовых островах, но чтоб вот так – у берега, из рук хлеб ел – это редкость.