Read the book: «Тысячу лет назад (сборник новелл)»
Тысячу лет назад…
Кажется, это было тысячу лет назад. Но нет. Не тысячу. Мне тогда было двадцать семь лет…
Меня ожидал поезд Москва – Брест – Варшава. В конце восьмидесятых советские войска дислоцировались в братской Польше, гарантируя последней защиту социалистических идеалов. Защищать, откровенно говоря, было уже нечего. Польский социализм к тому времени почил в бозе, в стране установился капиталистический порядок, бушевала инфляция, а перерасчет офицерского жалованья за ее бурными темпами не поспевал. Офицерскому составу приходилось выживать за счет унизительной спекуляции телевизорами и ювелирными украшениями. Дитя лейтенанта Шмидта поневоле, я – жена офицера – везла два телевизора, три чемодана с кастрюлями, постельным бельем и сорок два грамма золотых изделий: кольца, серьги, цепочки.
Июль, жара стояла несусветная. Белорусский вокзал дрожал и плавился подобно миражу, каблуки вязли в жидком асфальте. Я забрала «Горизонты» из камеры хранения и нетерпеливо озиралась в поисках носильщика.
– Внимание! Поезд номер 237 Москва – Брест отправляется с четвертого пути. Время отправления 17:45, – апатично возвестила утомленная жарой дежурная.
Следовало торопиться, мимо, волоча за собой гомонящую детвору и чемоданы, проносились люди. Я без посторонней помощи сдвинуться с места не могла. Продолжая вертеть головой в поисках красномордого дядьки с заплеванной тележкой, я начала нервничать. На мою беду он не появлялся.
Привокзальные часы показывали 17:30, когда мой удрученный взгляд привлек внимание, шедшего мимо молоденького лейтенанта ВВС.
– Вам помочь? – быстро оценив обстановку, спросил он.
Я радостно кивнула, на просьбы и объяснения времени не оставалось. Парень взгромоздил на плечо один из моих телевизоров, свободной рукой подхватил чемодан и спросил:
– Номер вагона?
– Восьмой.
Брови молодого человека изумленно взлетели вверх.
– И мне в восьмой! Девушка, это судьба.
В тот момент судьба волновала меня меньше всего, и я заторопила ниспосланного мне ангела-носильщика.
– Можно быстрее? У меня еще один телевизор и два чемодана…
Симпатичный незнакомец обернулся быстро, вот уже и второй телевизор был погружен в тамбур, теперь я наблюдала, как молодой человек пыхтит под тяжестью двух неподъемных чемоданов.
– Что вы туда положили? Кирпичи? Гири? Золотые?
– Если бы, – возразила я. – Но я так вам благодарна. Еще несколько минут, и я бы никуда не уехала. Так бы и торчала со всем этим хламом на перроне.
Молодой человек белозубо улыбнулся, и я заметила на его левой щеке трогательную ямочку.
– Ну какой же это хлам? Гири, телевизоры. Да это целое состояние! Итак, невеста с приданым, куда прикажете складировать?
В этот момент толстая проводница с рыжими, прилипшими к потному лбу кудельками разъяренно пихнула коробку ногой и пригрозила:
– Если щаз же не уберете – назад вышвырну!
– Седьмое купе, пожалуйста, – попросила я.
– И у меня седьмое. Вот это да! Нет, как хотите, а это перст судьбы! – парень сбил фуражку на затылок.
И я увидела, что глаза у него огромные карие, цвета темного пива.
В тот раз я путешествовала в СВ – спальном вагоне с двухместными купе. Билет стоил аж 47 рублей, баснословно дорого по тем временам. В кассе билетов не оказалось, и мне пришлось обратиться к дежурному коменданту, он предложил невостребованную бронь в СВ, и я согласилась. В противном случае пришлось бы куковать на вокзале до следующего вечера.
Итак, мы оказались в одном купе. Вдвоем. После того как Илья, а ангела звали именно так, убрал багаж и открыл окно, я попросила его выйти, мне хотелось переодеться. Натянув майку и шорты, я высунулась в коридор. Теснимый пассажирами, Илья, торчал под дверью, поминутно козыряя проходящим офицерам.
– Я готова, – сообщила я. – Ваша очередь.
– С удовольствием избавлюсь от этого панциря. И перестану вздрагивать при виде майоров и подполковников, – сострил он, скрываясь в купе.
Поезд тронулся, мимо поплыли лица провожающих, дома, дороги, запахло углем – проводница затопила титан. Я чувствовала слой липкой грязи на лице, страшно хотелось умыться. Догадливый Илья выглянул из купе и предложил:
– Вы приводите себя в порядок, а я, с вашего позволения, займусь ужином.
Галантность попутчика располагала, и я благодарно улыбнулась молодому человеку. А он был совсем юным, на вид лет двадцать не больше. Открытый взгляд, прямой нос с легкой горбинкой и по-детски пухлые губы, правую бровь рассекал короткий серебристый шрам.
– Вы только после училища? – поинтересовалась я.
– Армавирское закончил, сейчас к месту службы.
– На юг? В Легницу?
– Вы определенно ясновидящая. Как вы догадались?
– Тут никакой экстрасенсорики не требуется. Мы с мужем четыре года на севере оттрубили, и я знаю, что летный полк дислоцируется в Легнице. У нас в Борнэ только вертолетчики и танкисты.
– Так вы замужем? – невольно вырвалось у него.
Моментально спохватившись, он все обернул в шутку:
– Эх, зря я, значит, телевизоры таскал. Понравиться хотел. Вот всегда так. Если девушка мне симпатична, то она непременно замужем! И где после этого справедливость?
– Не отчаивайтесь. Ваша красавица, Илюша, еще впереди, – парировала я, доставая пакет с туалетными принадлежностями.
Выйдя из купе, я обнаружила, что в туалет выстроилась толпа, и я торилась в очереди не меньше получаса.
Вернувшись в купе свежей и чистой, я опешила: на столике в бутылке из-под «пепси» красовались невесть откуда взявшиеся ромашки, рядом стояли тарелки с жареной курицей, апельсинами и сервелатом.
– Да вы просто волшебник! – ахнула я.
Илья озорно подмигнул и картинным жестом пригласил меня к столу:
– Все для вас, мадам. Все для вас.
Взял бутылку и разлил шампанское по граненым стаканам.
– За судьбоносную встречу! Напомню: меня зовут Илья. Илья Шарамко.
– Меня – Наташа. У вас необычная фамилия.
– Сейчас вы спросите, не произошла ли моя фамилия от слова «шаромыжник». То есть прохиндей. Возможно. Но история происхождения моей фамилии весьма занимательна.
Илья глотнул шампанского и поморщился.
– Ох, уж эти мне пузырьки. Так, о чем бишь я? Да, о фамилии. Так вот, корни ее возникновения уходят во времена наполеоновского нашествия, точнее, бегства французов из Москвы. Голодные и оборванные горе-вояки по дороге попрошайничали, обращаясь к местным крестьянам не иначе как «sher ami» – «дорогой друг». Мужики, недолго думая, прозвали их шаромыжниками.
– Любопытно. А я про свою ничегошеньки не знаю, – посетовала я, отправляя в рот очередной ломтик сервелата.
– Назовитесь, и, быть может, мне удастся пролить свет на сию великую тайну, – улыбнулся Илья, от шампанского на его щеках проступил застенчивый румянец.
– Нынешняя малоинтересна, а девичья – Панина.
– О, не являетесь ли вы, благородная дама, достославным потомком государственного деятеля эпохи Екатерины II, воспитателя Павла I – графа Никиты Панина?
– Лестно, но вряд ли. Отец родом из деревеньки под Ульяновском, так что мое графское происхождение решительно отметается, – веселилась я.
В окно рвался теплый летний ветер, остро пахло тепловозной гарью, пылью и луговыми цветами. А Илья продолжал рассказывать. Его баритон – низкий, чувственный, почти синатровский – волновал и завораживал. Он знал все на свете. Или почти все. Рассказывая, он не отрывал от меня зачарованного взгляда, и я чувствовала, как у меня начинает медленно кружиться голова. Увлекшись, он пылко брал меня за руку, и по нервно вздрагивающим пальцам я понимала, что он крайне взволнован. Выяснив, что по образованию я переводчик, он неожиданно заговорил на хорошем английском, сетуя, что ему не хватает практики. Я была ошеломлена, потрясена. Да что там – практически повержена.
«Как этот утонченный юноша оказался в армии?» – недоумевала я, но спросить не отважилась.
В купе незаметно закрались сиреневатые сумерки, за окном неслись бескрайние просторы, перелески, одинокие хутора с покосившимися заборами, шампанское закончилось, а мы все говорили и говорили. Из коридора слышался хохот, кто-то пел под гитару, нам стучали, приглашая присоединиться к веселью, но мы не отзывались. Нам было хорошо вдвоем…
В полночь я предложила закругляться.
– Завтра в шесть мы будем в Бресте. Нужно выспаться, – пояснила я.
– Но по карте от Бреста до Легницы уже пустяк, – возразил Илья.
– Все не так просто. В Бресте вагоны будут «переобувать», так что нам придется болтаться по городу до вечера.
– Переобувать? Вагоны? Это шутка?
– Отнюдь. В отличие от нашей, польская железная дорога – узкоколейка, потому требуется менять вагонные колеса. Обычно на это уходит весь день. Таможенный досмотр сразу перед посадкой. Поляки проверяют при пересечении границы, в вагоне. В час ночи будем в Варшаве, там поезд расформируют, часть вагонов прицепят к легницкому составу, остальные покатят на север до Щецинека.
Илья слушал внимательно, в полумраке он выглядел старше и внушительнее.
– Значит, через сутки мы расстанемся? – вопрос застал меня врасплох. Я на секунду замерла и, вдруг, неожиданно для себя, наклонилась и поцеловала его в макушку. Он удивленно заморгал, я смутилась и, пытаясь сгладить внезапно возникшую неловкость, быстро взъерошила его черную шевелюру и перешла на дружеское «ты».
– Да, но ты обязан мне еще раз помочь!
Сконфуженный, но явно обрадованный Илья, охотно подхватил мой шутливый тон.
– Есть – быть вашим вьючным ослом, мэм!
– Я не об этом.
По правилам военного ведомства, служащий имел право ввозить в Польшу лишь один цветной телевизор в год. Для этого выдавались специальные книжечки, в которых таможня делала пометку о количестве уже ввезенных. Я нарушила правило, и надежда была только на Илью. Согласится ли он взять «вину», то есть второй телевизор, на себя?
– Ради тебя я не только телевизор, убийство Папы Римского на себя возьму! – это прозвучало как признание.
Я испугалась и, в попытке развеять, стремительно сгущавшиеся флюиды зарождающейся любви, спешно сменила тему:
– Спасибо. А теперь спать.
– Да-да. Спокойной ночи, – Илья послушно влез на вторую полку.
По потолку пробегали тусклые полосы света одиноких семафоров и забытых богом полустанков, я лежала, уставившись в темноту, сон не шел. Тело изнывало и горело, душа маялась в каком-то невнятном предчувствии. Виновник моей бессонницы тоже не спал, но лежал тихо, едва дыша. От дикого напряжения мыслей и тел, воздух в купе превратился в плотный вибрирующий сгусток, мне чудилось, что я слышу легкое потрескивание проскакивающих в темноте энергетических разрядов.
«Что это, Господи? Бесовщина какая-то, – поносила себя я. – Выпила чуточку и разнюнилась! Утром все встанет на свои места».
Не помог ни счет розовых слонов, ни старательная визуализация ромашкового поля, час спустя я смирилась, обреченно уставившись в потолок. Илья, наконец, заснул, и я немного успокоилась. В тусклом свете занимающегося утра постепенно проступали очертания неубранного стола, я неслышно выбралась из постели и взглянула на Илью. Он спал тревожно, без конца вздрагивая и ворочаясь. Поправив сползшее вниз одеяло, я не удержалась и порывисто прижалась к его ладони щекой. Застыдившись, юркнула на место и притихла.
Как рождается магия под названием «любовь»? Из чего? Из каких таких чудодейственных материй плетется невидимая сеть пленительного сумасшествия? Почему люди, познакомившиеся каких-то десять часов назад, начинают ощущать пронзительную щемящую близость и необъяснимую почти болезненную тягу?
День выдался пасмурный, мы оставили вещи в камере хранения и отправились бродить по городу. Илья пробовал шутить, но делал это нарочито, с каким-то надрывом, я вымученно улыбалась, но вскоре бросила притворяться и погрузилась в меланхолию. Глядя на меня, мой милый мальчик тоже поник.
– Что-то происходит? – осторожно спросил он, посмотрев на меня бесконечно внимательными умными глазами. – Ты изменилась.
– Тебе кажется. Просто погода… – мой голос дрожал, в глазах блеснули слезы.
Закапал дождь, и толпа прохожих редела на глазах. Дождь быстро разошелся, серый, мелкий, унылый. Мы спрятались в каком-то подъезде, на душе было тошно, отчаянно хотелось плакать, но я изо всех сил держалась.
– А давай в Брестскую крепость? Все равно делать нечего, – вдруг предложил Илья.
Я кивнула, куда угодно, как угодно, только бы отвлечься от мучительных мыслей о скором расставании.
Экскурсия не задалась, мы возвращались. Окна такси заливало бесконечным дождем, Илья мрачно смотрел прямо перед собой, я едва сдерживалась, чтобы не заплакать. Экскурсия меня доконала: сухонькая старушка-гид с белыми, как лен, волосами говорила страшные вещи. Она рассказывала об обороне Цитадели и Восточного форта крепости, о том, как бойцы, знавшие о падении крепости еще 30 июня, продолжали поодиночке сражаться до начала августа, выцарапывая на стенах надписи: «Я умираю, но не сдаюсь. Прощай, Родина!» – все это переполнило чашу моих переживаний, и я разрыдалась, громко, горестно, безутешно. Растерянный Илья бережно обнял меня и быстро повел к выходу.
Я смутно помню, как мы вернулись на вокзал, как прошли таможенный досмотр. Люди и предметы проплывали мимо меня в пелене какой-то дикой слезливой одури. Помню только Илью, его надежную руку, его ласковый шепот:
– Все уже хорошо. Черт меня дернул тащить тебя туда! Хрупкая моя, нежная, трепетная. Я здесь, я с тобой.
Поезд тронулся в 19:30, мы, как прежде, сидели напротив, и я понемногу успокаивалась: привычная обстановка, близость Ильи, валерьянка и чай делали свое дело.
– Ты прости меня, – робко попросила я.
– Это ты меня прости. Нашел куда девушку пригласить, болван. Это ж все равно, что на кладбище, – горячо возразил он.
При упоминании о крепости я опять напряглась, он заметил и порывисто обнял:
– Тебе нужно отдохнуть, Та. Ты устала. Поспи, а я рядом посижу. Хорошо?
Я послушно кивнула, прилегла на одеяло, смежила веки и быстро забылась. Сквозь сон я чувствовала, как он гладит мои волосы, слышала обрывки разговора с польским таможенником. Илюша объяснил, что жена больна и документы он покажет сам…
Проснулась я от внезапной тишины. Ни тряски, ни стука колес, ни голосов. Темно и тихо.
– Что происходит? Где я? – мелькнуло в голове. В панике я резко вскочила и больно ударилась головой о верхнюю полку.
– Тише, солнышко. Испугалась? Я здесь, – Илья свесился вниз, вглядываясь в темноту. – Мы в Варшаве. Я договорился с проводницей, мы можем оставаться в вагоне. Я уйду минут за пятнадцать до отправления, оно в 3:30.
Я онемела. Мысль о том, что через два часа мы расстанемся навсегда, пронзила все мое существо, и я затрепетала, как насаженная на булавку, умирающая бабочка.
– Ты… Я… – слова не шли с языка. Во рту пересохло, было трудно дышать.
Он все понял. Спрыгнул вниз. Опустился на колени и уткнулся лицом куда-то в живот. Я обмякла и, точно в замедленной съемке, тихо сползла вдоль его тела на пол, сухие горячие губы Ильи коснулись моих.
– Я не смогу без тебя, Та, – выдохнул он.
– Молчи, – я поцеловала его так сильно, что сама застонала от боли.
Бережно, словно касаясь святыни, он дотронулся до груди, и мне показалось, что я теряю сознание. Осторожно, словно боясь нарушить великое таинство, он снимал с меня одну вещь за другой, рывком сорвал с себя рубашку, и вот так, стоя на коленях, друг против друга, но не касаясь, мы простояли минут десять, глаза в глаза, содрогаясь от горячечной близости дрожащих тел. Мне казалось, будто внутри меня зажгли свечу, и я источаю свет, точно храм, – храм божественной любви… В голове грянули звуки органа, строгие и торжественные, они нарастали, постепенно набирая мощь, потрясая душу, сметая преграды, стирая условности, яростно провозглашая единый жизнеутверждающий смысл всего сущего – Ее Величество Любовь. Ослепительная вспышка – и возникла другая вселенная: грандиозная, ошеломительная, без мещанской морали и обывательских шаблонов, полная всепоглощающей нежности и гармонии. Вселенная, где существовали только двое. Я и Он. Илья глухо зарычал и властно привлек меня к себе, я застонала, наслаждение было столь ярким, что граничило с болью. Внутри бушевал восторг, было жарко и сладко, упоительно и страшно. Страшно от сознания, что так хорошо не бывает. Не может быть. И боги не простят…
Любовный бред, срывающийся шепот, торопливые ласки и тщетные попытки навсегда слиться в единое целое, растаять в чужой плоти, умереть, осыпая друг друга поцелуями. Мокрые от пота и слез, а я плакала от невыносимого блаженства, мы не могли остановиться. Мы были в другом измерении, измерении любви, я не знаю, которое оно по счету – шестое, седьмое, десятое, – но оно точно есть. От Ильи терпко пахло юностью и потом, мы задыхались от нежности и любили, любили, любили, стараясь вобрать в себя все возможное и невозможное, рвались налюбиться впрок, на все нескончаемые дни предстоящей разлуки…
Очнулись, когда проводница настойчиво забарабанила в дверь.
– Эй, больные! Пора. Легницкий отходит через 10 минут.
Точно громом пораженные, мы, наконец, разжали объятия. Потерянная и несчастная, я наблюдала за одевающимся Ильей. В тот момент я узнала, что такое настоящая боль. Из меня будто вырвали все внутренности. Разом. Душа моя собиралась и отлучалась вместе с ним, оставляя мне лишь пустую никчемную оболочку. Я больше себе не принадлежала…
Он остановился у двери, порылся в чемодане и достал бархатное сердечко синего цвета – простенькую игольницу, утыканную десятком новеньких иголок.
– Это все, что я могу тебе подарить. Но это самое дорогое – подарок мамы. Талисман. Символ моего израненного любовью сердца. Не смей вытаскивать иголки. Если заржавеют, значит, разлюбил. Но это невозможно, слышишь? Не плачь, я найду способ приехать. Мы будем вместе, любимая, – он метнулся ко мне, куснул в губы и рывком распахнул дверь.
– Я вернусь к тебе, слышишь! – на ходу прокричал он.
Меня охватило предчувствие, что я его больше не увижу. И я с трудом удержалась, чтобы не броситься ему вслед.
Всю ночь я проплакала, прижимая к груди теплое мохнатое сердечко, мне мнилось, что оно бьется и трепещет в ответ. В семь утра в Щецинеке меня встретил муж. Равнодушно клюнул в щеку и, не заметив заплаканных глаз, поинтересовался:
– Все довезла? Молодец. Я на машине, – поднял коробку с телевизором, крякнул и потащил к запыленному уазику.
Прошло два месяца. Я терпеливо ждала. Пыталась навести справки. Безрезультатно. Наконец, я придумала выход. Поводом для поездки к Илье послужило мое слабое зрение, оно давало мне право на операцию, а делали ее в Легницком военном госпитале. Сдала необходимые анализы, собрала справки. По утрам доставала нелепое сердечко и целовала, признаваясь в любви, точно живому. Иголки сверкали и переливались.
– Любит! Любит! Любит! – ликовала я, осыпая их поцелуями, больно кололась и блаженно улыбалась, вытирая выступившие на губах капельки крови.
Вскоре все было готово. Операцию назначили через неделю. Я паковала чемодан, рисуя в воображении встречу со счастьем, достала игольницу и вдруг обнаружила, что иголки заржавели. Все. Все до одной.
Сердце заухало так, точно в нем поселилась дюжина полоумных сов.
– Что это? Разлюбил? Не может быть!
Я не находила себе места. Не дождавшись мужа, понеслась в штаб гарнизона. Командир полка был нашим другом, и я бросилась прямиком в его кабинет.
– Гаврилыч, помоги! Умоляю! Нужно навести справки об одном человеке. Срочно!
– Не понял. О каком человеке речь? – с изумлением воззрился на меня Кашинцев. – Ты какая-то странная.
Опомнившись, я сочинила небылицу о соседке-десятикласснице, по уши влюбленной в молодого летчика.
– Но уже месяц как он ей не пишет! Ленка ревет белугой. Позвони в штаб Южной группы, узнай. Может, парня перевели куда?
– Ладно, сейчас попробуем. Ох, Наталья, умеешь ты из людей веревки вить, – пригрозил мне пальцем Алексей, и взялся за телефон. – Николай Михалычу звякну. Летчик он, говоришь? Фамилия, имя?
Я назвала, зубы при этом лязгали так громко, что я боялась, как бы Кашинцев не услышал.
Спустя пять минут спустя я узнала, что Илья погиб. Разбился. Во время тренировочного полета в воздухозаборник попала птица. Катапульта не сработала…
Я долго плакала. Очень долго…
Наваждение
Случай этот, казалось, прочно мною забытый, вынырнул из ветшающих и весьма запутанных коридоров памяти случайно.
Пару недель назад, гуляя с псом в близлежащем парке, я стал невольным свидетелем сцены между понурым мужчиной и конопатой девчушкой лет двадцати, почти подростком.
Похоже, они выясняли отношения. Девушка говорила быстро и, судя по выражению ее остренького личика, в высшей степени ядовито. Упиваясь властью, трезво и зло просчитывая последствия сказанного, она хлестала собеседника словами. Тот стремительно бледнел и съеживался на глазах. Тон девицы, труднопереносимый ультразвук ее голоса – все свидетельствовало о плохом. Возможно, о разрыве.
Находясь в каких-то трех-четырех шагах от них, я был смущен и растерян. В замешательстве остановился: «Что же делать? Как ни в чем не бывало пройти мимо или же из деликатности сделать вид, что ровным счетом ничего не заметил и повернуть обратно?»
И тут я увидел, как мужчина пригнулся, будто уворачиваясь от пощечины, повернулся худой спиной и … побежал прочь, разбрасывая в стороны тощие, негнущиеся ноги. Вся его нелепая фигура выражала страдание. На мгновение мне показалось, что сейчас из-под полы его необъятного пальто вывалится измученное едва трепещущее сердце и истечет кровью прямо здесь на мокром асфальте.
Что это было? Любовь? Быть может …
Ведь у нее столько ликов, образов, а иногда и гримас.
Сцена, невольным свидетелем, коей я оказался, смутила меня, разбередила душу, и подобно молнии высветила в памяти ту самую историю, которую я и вознамерился вам рассказать.
Лет двадцать назад, то есть в те славные времена, когда женщины, завидев мою уверенную поступь и широкие плечи, вздрагивали и стыдливо занавешивали нескромные мысли ресницами, в те самые времена редактор одного серьезного журнала заказал мне серию очерков о Париже.
В Париже, этом вечном городе, наводненном преисполнившимися гениями и чокнутыми любовниками, в городе, пропитанном удушливым запахом разношерстной любви, высокого искусства и автомобильными выхлопами, я бывал не раз. Впрочем, как и в объятиях парижских женщин. Казановой меня не считали, но и к бенедиктинцам тоже не причисляли, так что по приезде я радовался друзьям и подругам, настоящим и будущим, всем и вся, подобно блудному сыну, вернувшемуся к великолепному, но беспутному отцу.
Не откладывая встречу с горячо любимой французской братией в долгий ящик, я уложил чемодан и двинулся в путь.
Решив не тратиться на отель, я предусмотрительно позвонил своему старинному приятелю художнику Жозе Вернье с просьбой подыскать скромную (в смысле оплаты) квартирку. Приятель, человек ответственный, что большая редкость для человека творческого, сообразительностью, однако, не отличался и понял меня буквально.
Словом, по прибытии на место меня ожидало некое подобие скворечника, едва ли не на чердаке полуживого архитектурного памятника пятнадцатого века на площади Вогезов. Фасад сооружения в готическом стиле, которое так и подмывало назвать историческими останками, украшали зияющие дыры – в прошлом крепостные бойницы и влажная мясистая толща, карабкающегося до самой крыши, малахитового мха. Мрачный подъезд, провонявший плесенью времен Карла Безумного и кошками, охранялся глухой коричневой от старости и табачного дыма каргой-консьержкой. Она, вне всяких сомнений, являлась ровесницей здания и не без гордости призналась мне, что Господь лишил ее слуха лет тридцать тому назад, а зрение ослабло много раньше.
Чем выше мы карабкались по шаткой лестнице, тем яростнее и демонстративнее становилось мое сопение.
На последней ступеньке Жозе взмолился:
– Ради всего святого, Ник! Ты ж мне дыру в спине просверлил. Что не так?
Ну, да. Высоковато, признаю. Но ты же еще квартиру не видел.
– Судя по подъезду, квартирка должна быть чем-то вроде каземата Карла VII, – выпалил я, с трудом перевел дух и снова огляделся по сторонам. Пыльные оконца, сквозь которые с трудом пробивался дневной свет, сводчатый потолок, кое-где загаженный косматой паутиной, – Слушай, Жозе, чет мне не по себе. Может, в отель? Пока не поздно?
Через минуту я понял, что был не прав, потому что, протиснувшись следом за Жозе в темное пространство прихожей, ошеломленно присвистнул.
Два высоких стрельчатых окна венчали просторную чистую комнатку в стиле лучезарной готики, формируя атмосферу католической часовни. К тому же выходили они в тихий и тенистый липовый сад, что оказался позади дома, и вечернее солнце с трудом пробивалось сквозь густые заросли дикого плюща, раскинувшегося по стенам этого странного сооружения, на целых три месяца, сделавшегося моим домом.
– Са ва тре бьен! Qui? – торжествующе воскликнул Жозе, наблюдая умильно-благостное выражение моего лица.
Я удовлетворенно крякнул:
– Ну, старина, удружил. Истину глаголешь, именно «тре бьен» и никак иначе! Громадное тебе мерси-с, мон шер камарад.
Жозе расслабился и, ободренный похвалой, в десятый раз принялся рассказывать о тяготах и лишениях, перенесенных им в процессе поисков квартиры. Особо подчеркнул ответственность, с которой он отнесся к подбору соседей. Им он уделил самое серьезное внимание.
По его словам, выходило, что жилья навалом, а вот приличных соседей поди-поищи.
А ведь для писателя, по мнению художника Жозе, соседи едва ли не главное условие плодотворной работы.
Тишина – вот, что для нашего брата, по его просвещенному мнению, являлось залогом успеха.
Мой вариант он находил идеальным: интеллигентная старушка-актриса в отставке напротив, парочка любовников этажом выше (оказалось, что и на чердаке кто-то живет!) и, наконец, гвоздь программы – дантист с обширной практикой, полностью арендующий второй этаж, прямо подо мной.
Сделав смысловое ударение на словосочетании «обширная практика», Жозе просиял. Он так гордился, словно это у него самого была толпа респектабельных клиентов-толстосумов.
Отметив раболепное отношение Жозе к профессии зубного врача, про себя я истолковал это, как элементарную трусость и идолопоклонство. Для меня, рядового пациента советских стоматологических клиник, неоднократно подвергавшегося лечению посредством Великой и Ужасной бормашины, принцип действия которой мало отличался от отбойного молотка, так вот для меня суть понятий «испанская инквизиция и «стоматология» является тождественной. Я зубных врачей терпеть не мог и не скрывал этого с детства.
И пусть соседство человека столь негуманной профессии, вызывало ощущение близкое к панической атаке, я сказал себе, что бывают соседи и с более серьезными недостатками. Ведь, в конце концов, никто не обязывает меня пить с ним на брудершафт.
Я отблагодарил Жозе нашим национальным продуктовым набором – бутылкой водки и банкой икры, которые он, как истинный «франдяй» – производное от слов «француз» и «скупердяй», тут же рассовал по карманам куртки. Рассовал и выжидающе на меня воззрился.
Пришлось добавить денег. После чего неутомимый Жозе полетел затариваться в магазинчик на углу. Вскоре он возник на пороге с бутылкой жуткой фиолетовой кислятины под названием «божоле», куском плесневелого «рокфора» (при слове «рокфор» мне почему-то представляется деревенский болван с внушительным покрытым, хоть и благородной, но все же плесенью носом, то ли племянник графа Рошфора, то ли крестник кардинала Ришелье, хотя я отлично знаю, что название пошло от названия деревни в провинции Руэрг) и, слава Всевышнему, единственным съедобным, с мой точки зрения, продуктом – длинным, как шпага хрустким багетом.
С видом крестьянина, в поте лица добывающего свой хлеб, он важно уселся за стол и, по-хозяйски водрузив на него худые локти, расправился с принесенной снедью в считанные минуты, пока я умывался. Перекусив, он зычно рыгнул и, сославшись на позднее время и мою путевую усталость, откланялся, оставив меня созерцать пару-тройку уцелевших ломтиков сыра и французской булки. Справедливости ради скажу, что стаканчик вина он нацедил мне еще в начале трапезы.
Заперев за ним дверь, я принялся размышлять о неодолимой пропасти между столь, казалось бы, похожими физиологически, но при всем этом духовно далекими человеческими существами, населяющими земные континенты. На протяжении всего вечера наблюдая скрежещущий диссонанс наших великих этносов, гипотеза об экспериментальной колонизации Земли представителями разношерстных космических цивилизаций уже не казалась мне бредом.
Стопку чистого постельного белья, пахнущего не то талым снегом, не то луговым ветром, я обнаружил именно там, где ей и полагалось быть – в скрипучем платяном шкафу на широченных львиных лапах.
Приняв душ Шарко, другого названия данному приспособлению я дать не могу, так как вода в нем подавалась стихийно, судорожными плевками, происходившими с интервалом от двух до пятнадцати секунд, а температура истерически колебалась от кипятка до обжигающе ледяной, я, наконец, погрузился в колкое накрахмаленное чрево свежих простынь. Минут через пять в глухой тьме (а сквозь косматый плющ не могли пробраться ни опаловые щупальца луны, ни желтоватый отблеск уличных фонарей) моего нового пристанища послышалась легкая поступь Морфея, и плавно качнувшись вместе с дубовой кроватью, я поплыл ему навстречу…
Истошный женский визг выдернул меня из той стадии сна, которую принято называть глубокой. Вялая мысль о том, что дантист-трудоголик среди ночи удаляет зуб какому-то бедолаге, тенью мелькнула вдоль ржаво скрежещущих спросонок нейронов, растревожила и отпугнула сон.
Прислушавшись, я различил приглушенный звон бьющегося стекла и грохот опрокидывающейся мебели. В домах старинной постройки и стены, и сработанные на века перекрытия, стояли на страже интересов жильцов, то есть глушили всех и вся, как вражеские радиостанции. Судя по тому, что я все-таки кое-что слышал драка была не шуточной. Стены метровой толщины не могли заглушить звуки битвы, разыгравшейся у соседей.
Вот так соседи! А ведь Жозе выбирал их для меня с таким тщанием. Как говорится, за что боролся на то и напоролся.
Хотя какое мне дело? Жутко хотелось спать, и если бы не повторяющийся вновь и вновь женский вопль, обезумевшей от страха перепуганной женщины, то я бы видел десятый сон.
Но женщина кричала, истошно, истерично. «Может, позвонить в полицию?», – приподнявшись на локтях я огляделся в поисках телефонного аппарата и тут вспомнил, что его здесь нет, что существенно снижало арендную плату.
На редкость неприятная ситуация. Я покрылся холодной липкой испариной, лежать в постели уже не было мочи. Грохот и крики продолжались. Я встал и теперь стоял посреди комнаты в одних трусах, борясь с рыцарским желанием сбежать вниз по лестнице и без лишних церемоний набить гаду морду.
Дробный стук в дверь вывел меня из раздумий. Осатаневший от накопившейся усталости и дикости происходящего, я в крайнем раздражении рванул дверь.
Что-то смутно светившееся в кромешной темноте, проскользнуло в комнату мимо меня. Иностранец (это я сейчас о себе в третьем лице) ошалевший от бессонницы, с овечьей покорностью захлопнул дверь и последовал следом за видением.
В комнате было темно и тихо. Будто все происшедшее мне приснилось. Обшарив близлежащую стену в поисках выключателя, но так его и не обнаружив, я чихнул, чертыхнулся и, наконец, взмолился:
– Мадам! А судя по тому, что женские крики внизу прекратились, то вы мадам. Итак, мадам, пардон, не имел чести быть вам представленным, потому обращаюсь к вам, не называя имени. Если проклятый выключатель находится в пределах вашей досягаемости, то я бы очень вас просил им воспользоваться.
Подозреваю, что мой французский был похож на французский только тем, что я натужно грассировал. Странно, но она меня поняла, и комната проступила в рассеянном свете абрикосового торшера. И я увидел в кресле юную женщину, почти девочку редкой красоты. Она источала сумасшедшее, просто одуряющее обаяние: бледно-пепельные прядки волос на лбу и громадные зеленые глаза, тонкий хрупкий нос и волнующие припухшие, будто только после любви бледно-розовые губы. Этакое эфемерное создание, сравнимое разве только с андерсоновской русалочкой. Я ошалел. Вырез ее пеньюара приоткрылся, и в пене кружев мелькнула бледно-розовая мордашка соска. Мне стало тошно. Противная липкая струйка побежала вдоль позвоночника, я засуетился, поспешив спрятать предательски встрепенувшуюся нижнюю часть тела за спинку, стоявшего слева кресла.
Божена, а нимфу звали именно так, чуть слышно вздохнула и прошелестела:
– Бонжур, месье… Пшепрашам бардзо, пан …, – она помедлила, вопросительно вскинув на меня глаза, вобравшие в себя всю зелень польских лесов.
А я – совершеннейший идиот, не мог оторвать глаз от сводящей с ума соблазнительной припухлости ее рта, от тонкого дразнящего кончика языка, непрестанно облизывающего верхнюю губу. Безнадежный осел мужеского рода в моем лице, словно под гипнозом проговорил по-русски, сильно заикаясь:
– К-константин. Костья. Так вы полька?
Божество кивнуло, и за ее спиной качнулась легкая тень, не оставляя сомнений в земном происхождении ночной гостьи. Внизу опять раздался грохот и я, вздрогнув, частично обрел способность соображать. Бормоча сбивчивые извинения, я на четвереньках выбрался на середину комнаты в поисках собственных брюк, с вечера по-холостяцки брошенных на пол. Процесс одевания лучше не вспоминать, он был мучительным: я трижды всовывал обе ноги в одну штанину, уморительно подскакивая на месте, как подстреленный кенгуру и от неловкости нещадно потея.
Моя богиня не шелохнулась, не произнесла ни слова, восседая в кресле-пьедестале подобно скульптурному шедевру, оживилась она только при виде бутылки армянского коньяка и второй банки икры, привезенной мной в качестве подарка одному нужному парижскому знакомому. Русалочка маняще по-девичьи улыбнулась и, к моей неописуемой радости, спустила на ковер две крохотные беленькие ножки. А то я было совсем уверился, что у нее под пеньюаром скрывается рыбий хвост.
Из остатков подсохшего багета, сыра и икры мы соорудили некое подобие фуршетной закуски, и беззащитная девочка после солидной дозы бренди излила мне душу. На невообразимой смеси польского, французского и русского (оказалось, учила в школе) она поведала мне историю безумной страсти зубного врача и юной студентки.
Дурного человека, на беду, ох, на беду, встреченного ею в Сорбонне, где она изучала искусство эпохи Возрождения (этой детали я так и не понял, ведь если принять во внимание преклонный возраст дантиста, то он никак не подпадал под категорию студентов). Пять лет пролетело с того момента как Отелло (а это был безусловно он, но в текущей реинкарнации) истязает Боженку своей ревностью в буквальном смысле слова. Они стали посмешищем всего квартала. Полчаса назад я имел возможность убедиться в правдивости ее рассказа. Создание жалобно всхлипнуло и картинно затянулось сигаретой, эротично тлевшей меж полупрозрачных пальцев. Отлично сознавая, какое она производит впечатление, богиня по-кошачьи бесстыдно потянулась к пепельнице, в глубоком вырезе опять мелькнуло что-то розовое, и я ощутил в горле горячий спазм. Потребовалось усилие, чтобы сглотнуть душный комок и по-братски улыбнуться в ответ на ее робкий, ищущий дружеского сочувствия взгляд. Зеленоватое гипнотическое свечение ее фантастических глаз завораживало. Спохватился я, когда подобно дрессированной кобре, начал мерно покачиваться на шатком стуле, не в силах отвести глаз от совершенного творения Господа нашего.
Наконец, стряхнув с себя оцепенение, я просительно пробормотал:
– Божена, поздно юж. Запрашамэ до кровати. Тьфу ты, в общем, спать пора! Понимаете, пани Божена?
Польским я, естественно, не владел, но кое-что застряло в мозгах смолоду. Как большинству советских ребят, в начале 80-тых мне пришлось отдать воинский долг Родине, а говоря проще, два года оттрубить в танковом полку в ста восьмидесяти километрах от Щецина на северо-западе Польской Народной Республики. Местечко называлось Борнэ-Сулиново. Живописный городок с крытыми красной черепицей солдатскими казармами, Северная группа войск – небольшой, но крепкий оплот советской армии, затерянный в глухих польских лесах Западно-Поморского воеводства. Белки, косули, лоси, белые грибы – хоть косой коси, мы их для офицерских жен рюкзаками собирали. Вот с тех самых пор в памяти и застряло: «пенензы», «дженькуе», «курва» и тому подобная дребедень.
Легкая точно утренняя дымка гостья, послушно встала, подошла к постели и оглянулась, будто спрашивая разрешения.
У меня противно засосало под ложечкой от осознания, что в подобной ситуации даже случайная любовная фантазия, есть не что иное, как низость и предательство по отношению к девочке, пришедшей искать у меня защиты и сочувствия.
– Вы ложитесь, а я на диване примощусь. – Добже? – ободрительно подмигнул я Боженке.
– Добже, Костя. Дзенькуе бардзо, – улыбнулась она полусонно и ловко свернулась калачиком на постели, уткнувшись носиком в нелепое бревно европейской подушки.
«Девчонка. Интеллект, как у подростка. Но тело роскошное. Чур меня, чур! Спаси и сохрани» – шептал я про себя, приблизившись к подкидышу
Я заботливо подоткнул ей одеяло и, собрав крупицы изрядно похудевшей воли (она еще хорохорилась, но я-то чуял, что попросту храбрится накануне капитуляции), заставил себя целомудренно поцеловать внезапную квартирантку в, пахнущий лавандовым мылом, лоб. Признаться, ощутив аромат ее кожи, я с трудом удержался, на разом ставших ватными ногах. Вздыхая и ворочаясь, я устроился на диване, погасил свет и, осенив себя крестным знамением, попытался заснуть. Вот тут и обнаружилось, что грешным мыслям моим только того и надо было. Накинулись они на меня на меня и ну, терзать. Я ощущал себя голодным псом, которому хозяин приказал стеречь отменный кусок телятины. Стыдно сказать, но я дрожал и захлебывался слюной подобно пятнадцатилетнему мальчишке, начитавшемуся «Декамерона». Кряхтя, ворочаясь и постанывая, я все же умудрился задремать, сказалась усталость человека, накануне завтракавшего в двух с половиной тысячах километров от Монмартра. Да, так доложу я вам, славно задремал, что бедной девочке пришлось трясти меня, как грушу, прежде чем мне удалось продрать глаза.
– Что? Где? – переполошился я, ошеломленно озираясь спросонок.
Передо мной стояла испуганная Боженка. Абсолютно голая, она сбивчиво лепетала что-то о Массимо (ее ревнивый обожатель со вставными челюстями, стерегущий нас этажом ниже), о своих страхах, об одиночестве. Девушка дрожала и трясущейся рукой указывала на дверь.
– Он стучал, и ты испугалась? – догадался я.
Она кивнула.
– Не бойся. Я с тобой, поняла? Ложись скорей, – скомандовал я, откидываясь на подушку и стараясь не смотреть в сторону девушки.
Русалочка кивнула и послушно скользнула ко мне под одеяло. Ее горячий упругий живот прильнул к моему бедру. Кожу обожгло, тело вздрогнуло, напряглось будто от удара током и заныло, кровь запульсировала в висках мелкими горячими толчками, я скрипел зубами, призывая на помощь остатки своего благоразумия. Оно оказалось плохим помощником, в отчаянии я воззвал к Николаю-угоднику (убей не знаю почему, скорее всего, потому что ни с кем кроме него и Иисуса Христа в церковной иерархии больше не был знаком). Родовая честь аристократа, прапраправнука графа Панина, твердившая мне о долге, достоинстве и о бабушке княгине Войской, наконец, которая непременно перевернется в гробу, узнав, что ее потомок воспользовался женской беззащитностью.
Я вытянулся в струну, стиснутые челюсти ныли от боли. А фамильная честь, (о, браво, браво!) цепко держала меня за горло скрюченными пальцами предков. И я уже начал было надеяться, что смогу, если не заснуть, то хотя бы дотерпеть до утра.
В ту самую минуту Боженка припала ко мне всем телом и нежно задышала в ухо:
– Костя, умирам с глоду. Дай ми сера.
Сыр! В четыре утра! Можете себе представить, что со мной произошло? Меня подбросило и швырнуло прямо на Боженку. Побитые молью убеждения о рыцарстве испарились вместе морально устаревшим дворянским кодексом чести, словно дешевые духи.
«Мужская половина моих славных предков меня поймет, а женской не остается ничего другого, как простить», – решил я, держа в объятиях живое и до одури желанное тело. Я слышал слабый запах ее волос, опутавших лицо и плечи, я ошалел от возбуждения. К немалому удивлению, моя подзащитная не оказала ни малейшего сопротивления, слабо охнув, вероятно, кокетства ради, она с наслаждением подчинилась.
А еще через час я убедился в ее глубоком знании тонкостей любовной науки. Умиротворенный и расслабленный я смежил веки, чтобы, наконец, вздремнуть. Не тут-то было! Эта дьяволица двумя-тремя неведомыми мне доселе приемами, вновь привела меня в боевую готовность.
Утром, совершенно измученные, мы все же заснули. У нее не хватило сил даже лечь рядом, она так и уснула, накрыв меня своим теплым светящимся телом.
Не без гордости констатирую, что мы прожили в постели три дня, короткие вылазки на кухню в поисках куска хлеба или глотка вина не в счет.
Примерно на четвертый день, утолив первый порыв, я осознал, что умираю с голоду, и жизнь за пределами нашей квартиры, как ни странно, но продолжается.
Проснувшись утром, я обнаружил перед носом пепельное облачко затылка своей нимфы, я вспомнил, где я и зачем (то есть обрел, наконец, некоторую способность соображать). Боженка лежала поперек кровати и горячие лучи солнца, с трудом протиснувшиеся сквозь заслон разросшегося плюща, ласкали ее выхоленное, взлелеянное на ниве любви, свежее тело.
– Боже, мне опять хочется ее съесть, – пробормотал я, дивясь, никак не желавшему униматься темпераменту.
Совладав с мороком, я встал, оделся и, насвистывая, вышел на залитую солнцем улицу, оставив свою богиню в покое и приберегая силы до вечера. Дабы нагулять аппетит и съесть мою восхитительную козочку, не торопясь, смакуя каждый сантиметр ее тела, как истинный знаток. Как гурман!
Вообще, признаться честно, ее аппетиты были куда больше моих, так что приходилось себя беречь.
Я был не на шутку влюблен, сердце гудело колоколом и, завидев, маячившую впереди вывеску ювелира, не раздумывая кинулся туда, куда любая женская ножка вступает с благоговейным трепетом, приличествующим разве что церкви.
Великолепные, мерцающие сокровищами витрины в искусной подсветке галогенных ламп подобны святилищу – месту силы женщин, и Голгофе для их мужей (любовники в эту категорию не входят, они под наркотическим воздействием страсти). Принадлежа к категории одурманенных (или одураченных?) и выделяясь среди большинства посетителей легкомысленной щедростью и блаженным состоянием, я с поющим сердцем выбрал для своего ангела, ниспосланного скрасить беспросветное холостяцкое существование рядового писаки, браслет. Браслет необычайный, оригинального итальянского плетения, декорированный тремя крохотными бриллиантами. Это доказательство любви обошлось мне в две с половиной тысячи франков. После чего я слегка протрезвел и впредь решил ограничиваться нежными поцелуями. В крайнем случае цветами.
Прикупив в ближайшем кафе всякой снеди и бутылку Рюинар, преисполненный благодушия и увешанный ворохом покупок, с букетиком свежих фиалок наперевес, я ворвался в пыльный подъезд.
Лестница больше не стенала у меня под ногами. Отнюдь, она ликовала и пела на разные голоса.
Перепрыгивая через две ступеньки, приятный статный мужчина тридцати двух лет от роду приплясывал, гоготал и улюлюкал, начисто позабыв о существовании пресловутых соседей. За что и поплатился – на площадке между вторым и третьим этажом меня караулил Массимо. При полном параде: в безукоризненно сшитом костюме, рыжих штиблетах и кипенно белой сорочке. Несмотря на зрелый возраст выглядел «мучитель» вполне цивилизованным членом общества – ухоженным, подтянутым и полным энергии.
Он окинул меня саркастическим взглядом видавшего виды парижанина, на секунду задержал взгляд на свертках, поднял смеющиеся глаза на мою торжествующую физиономию, скептически ухмыльнулся, потом пожал плечами и, беззаботно насвистывая, двинулся вниз по лестнице.
«Дохнет от ревности, бедолага. Однако, держится достойно», –не мог не оценить я выдержку соперника и мне стало его чуточку жаль. «Да, и на Дракулу, пьющего кровь младых девиц и закусывающего человечьими зубами, не похож. Хотя костюмчик в точности от Брэма Стокера», – съязвил-таки я вслед и расхохотался. – «Боженка конечно демонизировала своего обидчика. Хотя, это понятно. После того как тебя вытолкали взашей, я б тоже разозлился.»
Однако, молодость беспечна, и через минуту я уже и думать забыл о поверженном сопернике. «Он проиграл, я вытянул счастливый билет! А, значит, вперед, месье Везунье!», – веселился я, ощущая себя победителем, арабским шейхом и властелином мира в одном лице! Лестница трубила победный марш под уверенной поступью Кости Панина, надежды мировой журналистики и обладателя красивейшей из женщин!
Боженка оказалась ангелом не только внешне. Тиха, нежна, женственна и возвышенна. Впрочем, мы почти не говорили друг с другом. Нам хватало взглядов, а когда не хватало, то в ход шли поцелуи и объятия. Еще моя прелесть совершенно ничего не умела делать. Едва не отравившись яичницей, которую она мне приготовила однажды утром, я предпочел питаться в кафе. Уборка тоже не была в числе ее добродетелей, и мне пришлось нанять приходящую горничную. По вечерам мы гуляли, но моей девочке это довольно быстро наскучило, и она сказала, что предпочитает концерты и рестораны. Гардероб моей возлюбленной пришлось покупать с нуля, скаредный дантист и не думал возвращать ей одежду. Расходы мои катастрофически росли, а доходами, заниматься было, увы, некогда.
«Боже, какая пошлость!» – фыркнула бы моя родовитая прабабка, знай она о меркантильных помыслах время от времени, посещавших-таки мою разгоряченную любовью голову. Страсть влетала мне в копеечку, но мог ли я мелочиться, когда в моих руках сиял такой брильянт. К концу месяца я обнаружил, что сокровище начинает жечь мне руки, так как командировочные и аванс, выданный мне Смоляковым за еще ненаписанные очерки, почти иссякли. И на сияющем небе нашего счастья появились первые облачка.
Пылкий по натуре, я погрузился в новое и чертовски приятное чувство весь, без остатка. Мне не хватало губ, рук, глаз, языка, чтобы поминутно выражать своей возлюбленной всю глубину и мощь охватившей меня нежности. Лавину моих признаний Боженка принимала, как должное, томно прикрывала глаза и лениво протягивала влажный, распухший от нескончаемых поцелуев, ротик.
Где-то через две недели на горизонте замаячил Жозе. Он выглядел озадаченным, чтобы не сказать встревоженным. Буйно жестикулируя и тряся давно не стрижеными каштановыми кудрями, приятель выразил обоснованное возмущение моим необоснованным затворничеством. Он приложил недюжинные усилия, оповещая приятелей и знакомых о моем долгожданном прибытии. ИЮ как минимум, третья часть завсегдатаев Литературного кафе на площади Пигаль, включая мою верную подругу – репортера одной бульварной газетки Софи, жаждала распит кружечку-другую дармового портера с потерявшим то ли память, то ли совесть русским, короче со мной.
Оказалось, что слухи о моем любовном приключении уже поползли. Жозе узнал об этом последним, что, собственно, и задело его больше всего. В негодовании он патетично воздевал длинные руки к потолку и брызгал слюной:
– Я и это по твоей просьбе, между прочим, пристроил тебя в укромном уголке тихого квартала, чтобы ты мог нормально работать. А ты умудрился в один день… Правильно говорят у вас в России, Костья, – «свинья грязи найдет»! – закончил он свою гневную проповедь и вцепился в гущу собственных волос с такой яростью, будто хотел надвинуть их на нос.
– Ты бы хоть показал мне свою красотку, – с нескрываемой горечью, произнес он, наконец.
Боженка, как всегда, спала. Если она не ела или не занималась со мной любовью, то спала. Все остальные занятия на свете казались ей пустой тратой времени. Я приложил палец к губам и подозвал Жозе к двери нашей спальни. Кровать, напоминающая поле битвы, и моя нагая наложница, произвели на него ошеломляющее впечатление. Он остановился, как вкопанный, разинув рот. Глаза, готовые брызнуть в разные стороны буквально вылезали из орбит. Я его понимал, будучи художником, он тонко чувствовал божественную гармонию, и неизъяснимая прелесть юной польки потрясла его. Бедняга, он был настолько впечатлен и возбужден, что покрылся испариной, а костяшки пальцев, эмоционально стиснутых в кулаки, побелели. Некоторое время спустя ему удалось выдавить:
– Жду тебя внизу, – сказав это, он выскочил вон.
Накинув куртку, я вышел следом. На улице лил августовский дождь, впервые за три недели после моего приезда. Хлынул он как-то вдруг, застигнув многих врасплох, люди бежали мимо, прикрываясь газетами, сумками, целлофановыми пакетами и еще Бог знает чем. По мостовой с шумом неслась мутная Ниагара дождевой воды, беспардонно вздымающей на своих волнах плевки, окурки и смятые бумажные стаканчики. Разом повзрослевший и какой-то потерянный Жозе заявил, что нам нужно серьезно поговорить. Ливень неистовствовал по-прежнему, и нам пришлось вызвать такси.
Спустя полчаса мы сидели в близлежащем баре на Рю-Вьей-дю-Тампль. Ле-Пти-Фэ-а-Шеваль до сих пор одно из моих любимых заведений, открывшееся на тенистой улочке Старого Храма аж в 1903 году и по сию пору хранящее первозданную атмосферу начала прошлого века, включая фирменную барную стойку в виде лошадиной подковы. Кстати, именно в честь этой части интерьера заведение получило свое название.
Мой французский друг вел себя весьма необычно. Его выкручивало и корежило, как наркомана во время ломки: он поминутно ежился, нервически поводил левым плечом и возбужденно подрагивал ноздрями, как ищейка, идущая по следу. Судя по поведению, чувствовал он себя хуже некуда. Лишь после второй рюмки шартреза, он выдал:
– Костья, Боженка – моя жена.
Вот это был поворот! Удар под дых. Нет, братцы, то был полный нокаут!
Теперь уже я смог заговорить только после двойной порции виски:
– Ты ж вроде раньше не был женат?
Жозе залпом выпил еще и простонал
– Мы поженились два месяца назад. Натурщица. Польская иммигрантка. Любил, как проклятый. Ревновал мучительно! Поссорились. Она ушла… Значит, сначала Массимо, потом ты и все это за какой-то месяц! Кошмар… Я так страдал, искал ее повсюду. А она … дрянь! Ты с ней серьезно, да? – с нотками надвигающейся истерики в голосе произнес он, и к моему ужасу, шумно всхлипнул. На нас начали оглядываться другие посетители.
Пока друг тихонечко поскуливал, я силился осмыслить и переварить услышанное. Горячечная муть, возмутившая было было ум, мало-помалу осела, и тут меня начал разбирать смех. История приобретала совершенно другую окраску. В присутствии мужа-страдальца (тактично умолчу о несчастном рогоносце) и друга в одном лице, смеяться было не по-товарищески, и я крепился как мог. Глядя на поседевший местами обшарпанный бархат пурпурных портьер, окаймлявших залитые дождем витрины кафе, я силился вспомнить что-нибудь печальное, чтобы туманной слезой и сочувственной улыбкой поддержать друга, заклеймить мерзавку и выпить за наше мужское братство! Но чем больше я пытался сдержаться, тем неудержимее меня тянуло расхохотаться.
Не выдержав, наконец, я прыснул. Сначала едва слышно, потом громче и громче. Жозе перестал шмыгать носом и озадаченно воззрился на меня мокрыми от слез глазами. Я обхватил его за плечи, прижался лбом к его узкой бретонской груди и затрясся от беззвучного хохота. Через минуту мы рыдали вместе уже от смеха:
– Мон Дье, мон шер! С какой легкость они дьелают из нас дуряк! – сквозь нетрезвую икоту стонал мой приятель.
– И, шьерт побьери, не могу не признать, что, нам это дьявольски приятно! – вторил я, дурачась и передразнивая его акцент. Мы были молоды, полны жизни и надежд, мы обняли и простили друг друга под чудесный аккомпанемент летнего ливня и нетрезвого пианиста. Его подвижные пальцы вслепую блуждали по клавишам рояля и, будто случайно эта кажущаяся небрежность необъяснимым образом рождала восхитительную музыкальную импровизацию Шербурских зонтиков, стотысячную вариацию известной мелодии. Ведь любой из нас подобно тому музыканту творит уникальную историю любви в меру своих сил и возможностей.
А может, мне тогда приснилось все? Убей, не помню.
