Read the book: «Мистические рассказы на реальных событиях»

"Отнятая молодость"

 
Часть первая. "Чужие углы"
 

Запах подгорелой гречки и дешевого подсолнечного масла преследовал Наталью повсюду. В душной комнатке общежития на четвертом этаже старого кирпичного здания нечем было дышать. Из крошечного окна, выходящего на глухую стену котельной, не тянуло даже сквозняком. Но хуже всего был не запах и не теснота. Хуже всего были соседки.

Наташа приехала в город из небольшой зеленой деревни с мягким названием Заречье, где воздух по утрам пах смородиновым листом, а речная вода ломила зубы холодом. Там каждый куст и каждая тропинка были родными, а мама перед отъездом долго гладила ее по густым каштановым волосам, плакала и совала в карман ситцевого платья узелок с сушеными яблоками и мелкими купюрами.

— Учись, доченька. Выбивайся в люди, — говорила мама, утирая фартуком глаза. — Только береги себя. Город — он жадный, чужой.

Город и вправду оказался жадным. В общежитии Наташу поселили с тремя второкурсницами. Те напоминали ненасытную саранчу: стоило Наташе оставить на общей тумбочке деревенское сало, банку малинового варенья или пирожки, заботливо испеченные матерью на дорогу, как к вечеру не оставалось даже крошек. Девушки хохотали, небрежно бросали грязную посуду в таз, красили ресницы ядовитой тушью и брали Наташины вещи без спроса.

— Ты чего такая дикая, деревня? — усмехалась плотная, с вечно сальными пальцами Рита, дожевывая Наташино яблоко. — У нас тут коммунизм. Все общее. Привыкай!

Наташа не могла привыкнуть. Ее подруга Ксюша, с которой они вместе учились в деревенской школе, устроилась куда лучше — сняла крохотную комнатку пополам со знакомой сестры на окраине и жила тихо, без вечного галдежа, пьяных ночных гостей и чужих немытых тарелок. Ксюша звала Наташу к себе, но хозяйка ее квартиры была категорически против третьего жильца.

Купив на последние копейки пухлую газету с объявлениями, Наташа весь вечер сидела на продавленной железной койке, методично подчеркивая огрызком карандаша строки: «Сдам угол», «Комната для студентки», «Изолированная комната недорого». Но реальность была безжалостна: одни требовали астрономическую предоплату за полгода вперед, другие телефоны не отвечали, а по третьему номеру хриплый мужской голос прямо предложил «отрабатывать проживание уборкой и лаской». Наташа в ужасе бросила трубку.

Глаза жгло от слез. В комнате снова начался шум: соседки включили хрипящий магнитофон, переругиваясь из-за чужой помады. Не выдержав, Наташа накинула на плечи тонкую кофту и выбежала на улицу.

Вечерний город уже погружался в густые сиреневые сумерки. Воздух был напоен пылью, выхлопными газами и сладковатым запахом цветущих тополей. Наташа бесцельно шла по тихим улочкам старого района, где вместо девятиэтажных серых панелек стояли двухэтажные деревянные и кирпичные дома с палисадниками, заросшими сиренью и бурьяном. Здесь пахло почти как дома — сырой землей и древесной корой.

Во дворе одного из таких домов, под раскидистым кленом, сидели на лавочке две пожилые женщины в пестрых платках. Они тихо переговаривались, лузгая семечки в газетный кулек.

Наташа нерешительно подошла ближе, перебирая пальцами ремешок сумки:

— Здравствуйте... Извините, пожалуйста. Вы случайно не знаете, никто в этих домах комнату не сдает? Студентке... Я тихая, не пью, не курю, учиться приехала.

Женщины синхронно замолчали и с любопытством оглядели Наташу с ног до головы — ее чистую, гладкую кожу, румянец на щеках, ясные серо-голубые глаза и толстую косу, перекинутую через плечо.

— Ишь, красавица какая, — покачала головой одна из них, в синем платке. — Сдать-то... Да вот у Аглаи Марковны из шестнадцатого дома жилец на прошлой неделе съехал. Она как раз искала девочку потише, чтобы не шумела и за порядком следила.

— Аглая? — нахмурилась вторая, постарше. — Да ну ее, Степановна. Странная она какая-то. Всегда окна зашторены, из дома носа не кажет. Да и жильцы у нее долго не держатся...

— Ой, скажешь тоже! — отмахнулась первая. — Чего выдумываешь? Бабка старая, хворая, восьмой десяток пошел. Ей пригляд нужен и копейка к пенсии. Вон, дочка, иди в тот желтый дом с мезонином, второй подъезд, квартира три. Постучи. Только погромче, у нее со слухом плоховато.

Наташа поблагодарила женщин и, чувствуя, как в груди разгорается робкая надежда, поспешила к желтому дому.

 
Часть вторая. "Квартира с запахом
полыни"
 

Подъезд встретил ее скрипом ветхих ступеней и полумраком — тусклая лампочка под потолком едва тлела. Дверь квартиры номер три была обита старым коричневым дерматином, из которого местами торчала серая вата.

Наташа постучала. За дверью долго стояла тишина, затем послышалось сухое, шаркающее шуршание тапочек, щелкнул засов, и дверь со скрипом приотворилась на толщину цепочки.

В узкую щель на девушку глянул выцветший, мутно-желтый глаз из-под нависшего морщинистого века. Лицо хозяйки напоминало печеное яблоко: кожа была сухой, покрытой глубокими бороздами и темно-коричневыми старческими пятнами. Седые жидкие волосы торчали из-под засаленного платка.

— Чего тебе? — голос старухи дребезжал, как треснувшее стекло.

— Здравствуйте. Мне во дворе сказали, вы комнату сдаете... — робко начала Наташа. — Я студентка, педагогический институт. Тихая, платить буду вовремя.

Старуха медленно оглядела девушку с головы до пят. Ее взгляд задержался на девичьей шее, на крепких молодых запястьях, на румянце. Глаза хозяйки на мгновение блеснули странным, голодным огоньком, но тут же снова потухли.

— Педагогический, значит... Это хорошо. Девок гулящих не держу, парней водить не велю, — прошамкала старуха. — Зовут меня Аглая Марковна. Проходи, погляди, коль не брезгуешь старушечьим жильем.

Цепочка звякнула, дверь распахнулась.

Внутри квартира казалась погруженной в вечный полумрак. Все окна были плотно завешаны тяжелыми бархатными шторами цвета запекшейся крови. В воздухе стоял густой, тяжелый дух: пахло сушеной полынью, восковыми свечами, застарелой пылью и чем-то неуловимо сладковатым, напоминающим запах увядающих кладбищенских цветов.

Комнатка, которую выделила Аглая Марковна, была крошечной, но чистой. Старая деревянная кровать с высоким пружинным матрасом, круглый полированный стол, шкаф с мутным зеркалом и комод. В углу, над кроватью, висела темная икона в тяжелом медном окладе, лик святого на которой стерся до неузнаваемости.

— Денег много не возьму, — старуха тяжело опиралась на палку, ее скрюченные пальцы с толстыми желтыми ногтями подрагивали. — Мне главное — покой. Посуду мыть за собой, по ночам не бродить. И чаю со мной иногда выпьешь, старухе радость. Согласна?

Цена, которую назвала Аглая Марковна, была втрое ниже, чем просили по объявлениям. Для Наташи, считавшей каждую копейку из маминых сбережений, это казалось настоящим спасением.

— Согласна! Спасибо вам огромное, Аглая Марковна! Я завтра же вещи перевезу.

Старуха криво усмехнулась беззубым ртом:

— Вот и ладно, касаточка. Завтра и жду. Молодость — она чистоту любит. А я тебе не помешаю...

 
Часть третья. "Угасание"
 

Первые дни жизнь на новом месте казалась Наташе раем после шумного общежития. Тишина стояла абсолютная. Никаких криков, чужих запахов и пропавшей еды. Наташа допоздна читала учебники под светом настольной лампы, готовилась к семинарам, а по выходным гуляла с Ксюшей по городским паркам.

Однако вскоре в доме начали происходить странные вещи.

Каждый вечер ровно в девять часов Аглая Марковна стучала своей палкой в дверь Наташиной комнаты и звала пить чай.

— Пойдем, Наташенька, заварила травки сбора своего. Душица, зверобой, мята... Для девичьей красы полезно, кровь разгоняет.

Отказываться было неловко. Чай старухи имел странный, терпкий привкус — вяжущий, с металлическим послевкусием, оставлявшим онемение на кончике языка. После каждой такой чашки на Наташу накатывала непреодолимая, дурманящая сонливость. Едва дойдя до кровати, она проваливалась в глубокий, вязкий сон без сновидений.

Но сны вскоре появились. Страшные, липкие, изнуряющие.

Наташе стало казаться, что среди ночи дверь ее комнаты бесшумно отворяется. В темноте к ее постели приближалась сгорбленная тень. Она склонялась над спящей девушкой, и Наташа сквозь парализующий сонный морок чувствовала на своем лице холодное, жадное дыхание, пахнущее гнилой травой. Тело становилось чужим, свинцовым; Наташа не могла пошевелить ни пальцем, ни закричать, пока невидимая сила словно вытягивала из ее груди тепло — нить за нитью, капля за каплей.

Просыпалась Наташа совершенно разбитой. Во рту стояла сухость, веки наливались тяжестью, а под глазами залегли темные круги.

— Наташ, ты заболела? — тревожно спрашивала Ксюша в перерыве между парами, трогая ее лоб. — Ты бледная как полотно. И похудела жутко.

— Не знаю, Ксюш... Сплю плохо. Кости ноют, будто к дождю. Наверное, акклиматизация или усталость от учебы.

Но с каждым днем становилось хуже.

Через две недели Наташа с ужасом заметила, что ее пальцы на руках начали странно опухать в суставах. При попытке согнуть кисть возникала резкая, ноющая боль — точь-в-точь как у ее деревенского дедушки, страдавшего ревматизмом. Подниматься по лестнице на третий этаж института стало мукой: колени скрипели и подгибались, в пояснице стреляло, а сердце начинало колотиться с перебоями от малейшей нагрузки.

Ее густые, блестящие каштановые волосы потускнели и стали сыпаться клочьями, оставаясь на расческе и подушке. Кожа на щеках потеряла румянец, посерела и покрылась мелкой сеткой сухих морщинок.

Аглая Марковна же, напротив, менялась на глазах.

Старуха, которая при первой встрече едва переставляла ноги и опиралась на узловатую палку, теперь ходила по квартире быстро и бесшумно. Палку она забросила в темный угол прихожей. Ее спина распрямилась, глубокие борозды на лице начали чудесным образом разглаживаться, а глаза — прежде мутные и желтые — налились ясной, хищной синевой. Голос ее окреп, из него исчезло дребезжание, уступив место грудному, бархатистому тону.

Однажды утром Наташа вышла в кухню, держась за стену от головокружения. Аглая Марковна стояла у плиты спиной к ней. Ее платок был снят, и Наташа с леденящим ужасом увидела, что среди седых прядей старухи пробиваются густые, темные, волнистые локоны — в точности такие же, какие еще месяц назад украшали голову самой Наташи.

Старуха обернулась. На ее гладких, порозовевших щеках играла довольная, сытая улыбка.

— Что с тобой, Наташенька? Совсем ты зачахла, голубушка. Не бережешь ты себя, молодая ведь... Чайку моего попей, силушки прибавит.

Наташа отшатнулась. Ее взгляд упал на маленькое зеркальце над умывальником. Из зеркала на нее смотрело лицо изможденной, увядающей женщины неопределенного возраста: ввалившиеся глаза, запавшие щеки, тусклый взгляд и белые пряди в поредевшей косе.

«Она забирает меня, — с внезапной, кристальной ясностью вспыхнуло в угасающем сознании Наташи. — Она пьет мою жизнь».

 
Часть четвертая. "Побег"
 

Мысль о побеге стала единственной нитью, удерживавшей Наташу от полного безумия. Она понимала: если останется здесь еще хоть на неделю, она просто не проснется.

В тот же вечер, когда Аглая Марковна ушла — легкой, упругой походкой, в новом ситцевом платье — на улицу, Наташа, превозмогая ломоту во всем теле, принялась дрожащими руками собирать чемодан. Каждый шаг отдавался болью в тазобедренных суставах. Дыхание перехватывало, пальцы не слушались, пуговицы на пальто казались неподъемными камнями.

Она не стала дожидаться хозяйку. Не оставила записки. Схватив вещи, Наташа вывалилась из подъезда и побрела на автовокзал.

Дорога до деревни превратилась в сущий кошмар. В тряском автобусе Наташа сидела у окна, кутаясь в теплый платок, и каждый толчок на ухабах отзывался мучительной болью в позвоночнике. Пассажиры с жалостью поглядывали на нее, уступая место:

— Бабушка, вам плохо? Водички не выпьете?

Слово «бабушка» резануло по сердцу острее ножа. Наташе было всего девятнадцать лет.

Когда автобус наконец затормозил на пыльной зареченской остановке, солнце уже клонилось к закату. До родного дома оставалось пройти полкилометра по проселочной дороге, но для Наташи это расстояние казалось непреодолимой бездной. Она волочила ноги, опираясь на сухую ветку, подобранную у обочины, и плакала беззвучными, горькими слезами.

У калитки стояла мать — Анна Васильевна. Она высматривала дочь, словно материнское сердце почуяло неладное.

Увидев сгорбленную фигуру в платке, медленно бредущую к дому, мать сначала не поняла. Но когда девушка подняла глаза и тихо, сдавленно позвала: «Мама...», Анна Васильевна вскрикнула, уронив ведро с водой.

— Наташа?! Господи помилуй... Доченька, что с тобой?!

Мать подбежала, обняла иссохшее, легкое, как перышко, тело дочери. Под пальцами матери отчетливо проступали острые ребра и сгорбленные позвонки. Лицо Наташи, еще месяц назад пышущее юностью, теперь было лицом глубокой старухи: пергаментная кожа, глубокие складки у рта, слезящиеся, угасшие глаза.

В доме, уложив дочь на печь и обложив теплыми шалями, мать поила ее горячим молоком с медом и не переставая плакала.

— В больницу надо, в район! Сейчас же телегу найму!

— Не поможет больница, мама, — шептала Наташа, с трудом ворочая пересохшим языком. — Не болезнь это. Старуха... у которой я жила. Она выпила меня. Каждый вечер чай давала, по ночам приходила. Она молодела, а я таяла. Я умираю, мам... Мне кости крутит так, будто мне сто лет.

Анна Васильевна замерла. В ее деревенских глазах, полных ужаса, промелькнуло понимание. В Заречье испокон веков знали о вещах, о которых не принято говорить в городах: о порчах на след, о перекладах болезней и о черном вампиризме — крадниках, когда ведьмы стягивают с молодых красоту, здоровье и годы жизни, продлевая свой гнилой век.

— Ничего, доченька, — прошептала мать, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Не отдам. Не для того я тебя растила, ночей не спала, чтобы какая-то городская нечисть твою долю сожрала. Жива будешь.

 
Часть пятая. "Знахарка"
 

В ту же ночь Анна Васильевна, не смыкая глаз, побежала на дальний хутор за рекой, к бабе Варваре. О Варваре в округе ходили разные слухи: одни говорили, что она знахарка и молитвенница, другие шептались, что знается со старыми духами земли и воды. Но все знали одно — если беда черная и смертная, помочь может только она.

На рассвете Варвара уже стояла на пороге Наташиного дома. Это была невысокая, сухощавая женщина неопределенного возраста с цепкими, пронзительными глазами цвета болотной руды. На шее у нее висели шнурки с сушеными корнями, а в холщовом мешке глухо позвякивали глиняные сосуды.

Подойдя к постели Наташи, Варвара положила ладонь ей на грудь, прямо над сердцем, закрыла глаза и зашептала. Ее губы двигались беззвучно. Лицо знахарки становилось все темнее и строже.

— Сильный крадник, — наконец открыла глаза Варвара. — На кровь и дыхание сделан. Черная паутина с нее тянется в город, к той ведьме. Старуха-то твоя не просто живет — она на чужом веку держится. Не ты первая у нее в паутине, да только ты слабее других оказалась, чистоты в тебе много, вот она тебя до дна и вычерпала.

— Спаси ее, Варвара! Все отдам! — упала на колени мать.

— Встань, Анна, не передо мной кланяйся, — строго оборвала знахарка. — Дело гиблое. Нить крадника толстая, как канат. Если сейчас обряд не сотворим — к третьей ночи сердце у девки не выдержит, остановится от старости. А ведьма твоя будет в ее теле по земле ходить.

Обряд назначили на следующую полночь — в час, когда истончается грань меж мирами, а сотворенное зло возвращается к своему источнику.

Весь день Варвара готовила дом. На полу горницы сухим осиновым углем был начертан защитный тройной круг. По углам комнаты знахарка расставила глиняные плошки с тлеющим полынным дымом, могильником и черным чертополохом. Воздух стал плотным, горьким, перехватывающим горло.

В центр круга поставили большой медный таз, наполненный непочатой колодезной водой, набранной до восхода солнца из трех разных колодцев. На дно таза Варвара бросила три серебряных креста, пучок сухой травы плакун-вербы и прядь волос, срезанную с головы Наташи.

К полуночи Наташу, одетую в простую белую льняную рубаху без узлов и пуговиц, усадили на низкую скамью перед тазом. Ноги ее едва держали, голова клонилась на грудь. Рядом встала мать, бледная, с зажженной восковой свечой в дрожащих руках.

— Слушайте меня обе, — голос Варвары зазвучал низко, вибрируя и заполняя собой всю горницу. — Что бы вы ни услышали, что бы ни увидели — из круга ни шагу. Воду руками не трогать. Если круг разомкнете — обе поляжете, а ведьма вечной станет. Наталья, держи в мыслях свой образ — какой ты была, когда в город уезжала. Вспомни свою силу, свои косы, свою кровь горячую. Зови свое назад.

 
Часть шестая. "Возвращение"
 

В полночь за окнами завыл ветер. Деревья у дома заскрипели, словно живые великаны, царапая ветвями оконные стекла. Свечи в горнице вспыхнули синеватым пламенем, тени на стенах удлинились и ожили, заплясав в диком ритме.

Варвара достала из мешка длинный ритуальный нож с рукоятью из оленьего рога. Накалив лезвие над огнем центральной черной свечи, она провела им по воздуху вокруг Наташи, разрезая невидимые путы.

— Земля-матушка, вода-сестрица, огонь-батюшка, ветер-свидетель! — запела-запричитала Варвара на древнем, непонятном наречии. — Встаньте стеной, поднимитесь волной! Кто чужое взял — тому кость в глотку, смолу в жилы, огонь под ребра! Отдай, татьба, украденный век! Вернись, сок, к сухому древу! Вернись, юность, к рабе Наталье!

Знахарка плеснула в медный таз густое темное масло и бросила щепотку соли. Вода забурлила, пошла пузырями, хотя под тазом не было огня.

— Смотри в воду, Наталья! — крикнула Варвара. — Кличь свою долю!

Наташа опустила глаза к темной глади таза. И сквозь мутную воду она увидела... комнату. Ту самую полутемную комнату в городе.

На шелковых простынях лежала Аглая Марковна. Но это была уже не дряхлая бабка. На постели металась женщина лет тридцати — с гладким лицом, пышной грудью и длинными каштановыми кудрями. Она спала, но сон ее был тревожен.

Вдруг водяное отражение дрогнуло. Женщина в воде открыла глаза и уставилась прямо на Наташу. Ее лицо исказилось нечеловеческой, звериной яростью.

По горнице пронесся ледяной сквозняк, запах полыни сменился трупным смрадом. Стены дома затрещали. В углах послышался глухой, удушающий шёпот:

— Мое... Не отдам... Моя молодость! Сгною!

— Не твое! — закричала мать, делая шаг вперед и поднимая свечу. — Своего дитяти кровь забираю! Прочь пошла, нечисть!

Варвара с силой ударила ножом по поверхности воды в тазу, разрубая отражение:

— Изыди в прах, откуда пришла! Твое тебе, наше — нам! Слово мое крепко, как камень-алатырь! Замок в омуте, ключ у меня!

В этот миг вода в тазу с шипением вскипела, выбросив столб черного пара. Наташу пронзила невыносимая, дикая боль — словно каждую косточку в ее теле ломали и собирали заново. Она вскрикнула и потеряла сознание, рухнув на руки матери.

В тот же миг за сотни километров от деревни, в темной городской квартире, раздался истошный, захлебывающийся крик, перешедший в хрип. Невидимая струна, натянутая между двумя телами, с гулким звоном лопнула.

 
Часть седьмая. "Возмездие"
 

Наташа очнулась на рассвете.

Первое, что она ощутила — это запах родного дома: печного дыма, свежего хлеба и сушеных трав. В окно светило мягкое утреннее солнце. Птицы в саду заливались звонкими голосами.

Она шевельнула пальцами. Боли не было. Суставы были гибкими и послушными. Наташа подняла руки и замерла: кожа на них снова была гладкой, нежной, цвета топленого молока. Она провела рукой по голове — пальцы утонули в густых, шелковистых, тяжелых волосах.

Наташа вскочила с кровати — легко, без скрипа в коленях, словно с нее сбросили стопудовый мешок с камнями. На щеках снова горел свежий деревенский румянец, в глазах сияла прежняя чистота и жизнь.

В горнице за столом сидели мать и баба Варвара. Они пили чай из самовара. Увидев вставшую Наташу, мать закрыла лицо руками и беззвучно заплакала — на этот раз от счастья.

Варвара лишь скупо улыбнулась, отпивая из чашки:

— Вернулось твое. Все до капли вернулось. А чужой грех свое забрал.

Спустя три дня Наташе позвонила Ксюша из города. Голос подруги дрожал от волнения:

— Наташка! Ты куда пропала? В институте тебя ищут! А у нас тут такое произошло... Помнишь дом желтый, где ты комнату снять хотела?

— Помню, — тихо отозвалась Наташа, сжимая телефонную трубку.

— Там бабка эта... Аглая Марковна умерла. Соседи полицию вызвали из-за запаха. Дверь взломали, а там... Наташ, соседи говорят, зрелище было страшное. В гробу краше лежат. Будто не человек умер, а мумия столетняя высохла прямо на кровати — кожа да кости черные, рассыпались почти в прах. Врачи руками разводят, говорят, от старости мгновенно угасла, органы внутри все ссохлись, как у стодвадцатилетней. Ты представляешь, какой кошмар? Какое счастье, что ты к ней жить не пошла!

Наташа закрыла глаза, слушая далекий голос подруги, и посмотрела в окно. За окном шелестели зареченские березы, река искрилась под полуденным солнцем, а в воздухе стоял чистый, напоенный жизнью запах родной земли.

— Да, Ксюша, — прошептала Наташа, поглаживая тяжелую косу. — Какое счастье.