Read the book: «Любовь и власть. Короли, премьеры, президенты…»

© Прокофьева Е.В., 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

«Любовь ранит даже богов», – сказал Петроний, римский поэт, умерший в 66 году нашей эры. Современники считали его пророком, шептались, будто боги говорят его устами. И Петроний знал толк в любви: когда император Нерон приговорил его к смерти, вслед за поэтом покончили с собой его жена и его любовница.

Любви подвластны даже сильные мира сего: те, про кого говорят, что у них роман с властью, все же делили свою жизнь с женщинами.

Перед нами истории любви политиков ХХ века: среди них были великие люди эпохи и политические неудачники, а среди любовных историй – как благополучные, так и печальные. Как, собственно, и в любую эпоху. Но в ХХ веке кое-что все же изменилось, а именно – роль женщины в обществе. Жена перестала быть полностью зависима от мужа, перестала быть его тенью, вышла на свет и заявила о своем праве на счастье. Конечно, жизнь в семействах политиков всегда более закрытой, чем у простых смертных, поэтому о женах и любовницах президентов, премьер-министров, королей и тиранов мы знаем меньше, чем о женщинах в жизни спортсменов, актеров, писателей и прочих популярных знаменитостей.

Тем интереснее заглянуть за завесу.

Впрочем, в ХХ веке некоторые из жен властителей оставили семейный очаг, начали появляться рядом со своими мужьями и даже помогать им в политической деятельности. Особенно этим прославились американки: например, Элин и Эдит Вильсон, две жены американского президента Вудро Вильсона, или Элеонора Рузвельт, жена президента Теодора Рузвельта, или Этель Кеннеди, жена сенатора Роберта Кеннеди, который тоже мог стать президентом, если бы не меткий выстрел террориста. Так же и две русские – Надежда Крупская и Наталья Седова – они были верными подругами и соратницами своим великим мужьям-революционерам: неизвестно, многого ли добился бы Ленин без своей благоразумной Надюши и так ли долго прожил бы Троцкий без своей заботливой Наташи. Ленин и Троцкий хоть и ценили своих жен, но не смогли удержаться от измен, однако и любовницы у них были женщины по меньшей мере неординарные. Особенно последняя возлюбленная Льва Троцкого, великая мексиканская художница Фрида Кало: их роман был коротким, но поистине ослепительным! Прощальный подарок судьбы для уже обреченного на гибель великого человека.

Встречаются среди жен политиков и сторонницы традиций: их помощь выражалась в том, что они создавали мужу надежный тыл, уютное гнездышко, где так приятно отдохнуть от вселенских бурь. Такой была прекрасная леди Клементина Черчилль, супруга британского премьер-министра. Такой же – Йованка Броз, жена югославского диктатора Иосипа Броз Тито. Они были «просто женами». Любимыми и уважаемыми.

Для других участие мужа в большой политике, близость к власти обернулась личной трагедией. Так, обаятельная и популярная Джекки Кеннеди всю жизнь ревновала своего мужа, самого молодого президента США Джона Фитджеральда Кеннеди, причем не только к его бесчисленным любовницам, но прежде всего – к политике, занимавшей все его помыслы!

Но иногда встречаются такие женщины, ради которых мужчины готовы были рискнуть всем, в том числе положением в обществе и властью. «Беззаконные кометы», ослепляющие и уводящие за собой. Австрийский эрцгерцог Франц-Фердинанд влюбился в фрейлину Софию Хотек и восстал против многовековых законов, потому что не желал себе другой жены. Английский король Эдуард VIII отказался от трона, чтобы жениться на дважды разведенной американке Уоллис Симпсон. Его дальний родственник, румынский король Кароль II, поступил так же. Интересная закономерность: все они – Франц-Фердинанд, Эдуард VIII и Кароль II – нашли свое счастье, когда предпочли любовь власти.

И быть может, прав был Джимми Хендрикс, рок-музыкант, которого многие так же считают пророком, сказавший: «Когда власть любви превзойдет любовь к власти, в мире наступит мир». Отдельные примеры судеб людей, предназначенных для власти, но избравших пусть любви, являются красивым доказательством его знаменитым словам.

Франц-Фердинанд и София Хотек: «Она – мое счастье»

«Они жили долго и счастливо и умерли в один день»: эта сказочная присказка вполне подходит к реальной истории любви Франца-Фердинанда Австрийского и Софии Хотек. Эрцгерцог и графиня – это, конечно, не то же самое, что принц и пастушка, однако же брак между ними всем представлялся невозможным. Но им удалось переупрямить судьбу и завоевать для себя семейное счастье.

Он был наследником престола Австро-Венгерской империи: одной из самых обширных и влиятельных европейских держав.

Она была фрейлиной, скромной, и уже не слишком юной, и даже не красавицей.

Его считали угрюмым и туповатым солдафоном, не способным на нежные чувства.

Ее считали типичной старой девой, замкнутой и суховатой.

Когда прошел слух о том, что между ними роман, этому не сразу поверили.

Тем более что в Прагу, где они познакомились в 1898 году при дворе эрцгерцога Фридриха Тосканского, Франц-Фердинанд приехал, чтобы познакомиться с очередной принцессой, которую ему сватали. Никто не ждал, что эрцгерцог влюбится. В конце концов, браки столь высокопоставленных особ свершаются не по любви, а сугубо по политическому расчету. Но все ждали, что он наконец сделает выбор: все-таки Францу-Фердинанду исполнилось тридцать четыре года, пора было жениться и подарить стране наследника.

Однако Франц-Фердинанд все-таки влюбился. Не в принцессу – в одну из фрейлин ее матери, графиню Софию Хотек. И эта благоразумная, строгая, целомудренная девушка ответила ему пылкой взаимностью. София Хотек стала любовницей Франца-Фердинанда. Она пожертвовала придворной карьерой, репутацией, положением в обществе. Ведь, не будь его любовь к ней так сильна, он никогда не смог бы преодолеть все преграды и жениться. Пожалуй, о том, что эрцгерцог на ней женится, София даже и мечтать не могла…

Франц-Фердинанд-Карл-Луис-Мария, появившийся на свет 18 декабря 1863 года в Граце, был первенцем в семье эрцгерцога Карла-Людвига, и принцессы Дома Бурбон Марии-Аннунциаты, старшей дочери короля Обеих Сицилий Франческо I. Император Австро-Венгрии Франц-Иосиф приходился ему родным дядей.

В восемь лет Франц-Фердинанд осиротел: Мария-Аннунциата умерла от чахотки. Карл-Луис женился снова. Его вторая жена Мария-Терезия оказалась женщиной детолюбивой и буквально заменила мать Францу-Фердинанду, его братьям Карлу и Отто и сестре Маргарете. Она даже уделяла им больше внимания, чем вечно больная Мария-Аннунциата, которая когда не была беременна очередным ребенком, то выздоравливала после очередных родов… Мария-Терезия тоже родила нескольких дочерей, но это не мешало ей быть заботливой воспитательницей и настоящим другом своим пасынкам. Особенно теплые отношения связывали ее с Францем-Фердинандом: они переписывались на протяжении всей его жизни.

Как и положено, Франц-Фердинанд еще ребенком был зачислен в армию. Когда подрос – служил исправно, военная форма ему оказалась не только к лицу, но и по сердцу: ему нравилось в армии, и, пожалуй, он сделал бы военную карьеру, даже если бы не был одним из Габсбургов, то есть не имел бы изначально преимуществ перед сослуживцами. Франц-Фердинад производил впечатление обычного солдафона, верного долгу, грубоватого, любителя похабных анекдотов, пикантных открыток (у него была обширная коллекция) и – охоты.

Охота стала его настоящей манией! Пожалуй, он был самым одержимым охотником за последние три века. В двенадцатилетнем возрасте Франц-Фердинанд неожиданно разбогател: после долгих споров и раздоров к нему перешло богатство родственников по материнской линии, князей д’Эсте. Франц-Фердинанд стал одним из богатейших людей Австро-Венгрии. И благодаря этому огромному состоянию он мог удовлетворять свою варварскую страсть к охоте: ездил в Индию, чтобы охотиться на слонов, и в Сибирь, чтобы охотиться на тигров, мог за один охотничий день застрелить 2140 куропаток и фазанов в своем поместье в Конопиште под Прагой, а за жизнь он уничтожил более трехсот тысяч животных! Его замок до сих пор набит охотничьими трофеями и производит на современных туристов пугающее впечатление…

Франц-Фердинанд был человеком довольно мрачным и очень агрессивным – как и положено охотнику и солдату, – от охватывавших его время от времени припадков бешенства страдали все приближенные… Спорить с ним не отваживался вообще никто. Ко всему прочему, Франц-Фердинанд был еще и феноменально упрям. Он стоял на своем до конца и никогда не изменял принятому решению.

София Хотек происходила из старинного, но не самого знатного рода. Она была дочерью главного конюшего императорского двора рейсграфа Богуслава Хотека и графини Вильгельмины Кински. Хотеки являлись баронами с 1556 года, получили титул графа в 1723-м, а с 1745 года могли называться рейхсграфами. На протяжении многих веков предки Хотеков верно служили короне, но этого было недостаточно, чтобы их род вошел в так называемый «список четырнадцати», то есть четырнадцати знатных родов, представительницы которых имели право выходить замуж за коронованных особ и их наследников. Впрочем, это не остановило Франца-Фердинанда, когда пришел момент принимать окончательное решение…

Охотничьи трофеи Франца-Фердинанда в его замке

София Мария Джозефина Альбина Хотек родилась 1 марта 1868 года в Штутгарте. Официальная версия говорит о том, что Франц-Фердинанд и София познакомились в 1898 году, но некоторые источники утверждают, что это могло быть и раньше: в 1896 или 1897 году. В любом случае ей было уже около тридцати. Она была далеко не так юна, как глупенькие «мышки», раздражавшие Франца-Фердинанда.

Удивительно, но о детстве и юных годах Софии Хотек, вообще о ее жизни до встречи с Францем-Фердинандом известно очень мало. Она не привлекала к себе особого внимания, не вела дневников, а письма ее никогда не были опубликованы близкими, да и воспоминаний о ней родственники не оставили. Только некоторые знакомые писали, что Софи была милой и послушной девочкой, чрезвычайно женственной и нежной, но замкнутой. Предпочитала уединение, все свое время проводила в библиотеке и музыкальном салоне, много читала и играла на фортепьяно, а еще сочиняла какие-то стихи, но они не сохранились. Некоторые отзываются о ней как о женщине весьма неординарной и даже остроумной, но поскольку София была молчалива и открывалась только в обществе близких – такого рода свидетельств немного. Зато все, знавшие ее в детстве и юности, сходятся в одном: София обожала маленьких детей и могла бесконечно с ними возиться.

Когда она повзрослела, к ней начали свататься – многие хотели заполучить такую благовоспитанную, привлекательную супругу с хорошим характером, – но София отвергала все поползновения. Она хотела выйти замуж по любви, а любви все не было. Родители начали тревожиться и настаивали, чтобы София приняла очередное предложение руки и сердца. Но тут серьезную и добродетельную девушку пригласили ко двору, предложив должность фрейлины. И она согласилась с радостью – лишь бы покинуть дом и избежать принуждения к браку без любви.

Нельзя сказать, что София была мечтательницей и «ждала своего принца»… Но получилось так, что принца она все-таки дождалась.

О том, чтобы Франц-Фердинанд стал наследником трона Габсбургов, не шло даже речи. После смерти отца императором должен был стать Рудольф: единственный сын Франца-Иосифа и Елизаветы Баварской. Тридцатилетний кронпринц Рудольф был женат на бельгийской принцессе Стефании, у них родилась дочь Елизавета, но брак не был счастливым, как, впрочем, чаще всего и случается с семьями венценосных особ: мало кому из них удается жениться или выйти замуж по любви, чаще соединялись из чувства династического долга. Однако Рудольф был крайне восторженным мужчиной. Он влюбился в семнадцатилетнюю красавицу Марию, дочь придворной дамы баронессы Вечера. Девушка ответила ему взаимностью. Придворные отнеслись к их роману как к обычной интрижке и даже обсуждали, за кого Рудольф выдаст Марию, когда пресытится ее юной красотой. Но принц совершил неожиданный поступок: он просил у отца разрешения на развод с принцессой Стефанией – и на морганатический брак с Марией Вечера. Император Франц-Иосиф был разгневан самим этим предложением и даже потребовал, чтобы Мария была удалена от двора. Он не мог оценить силу страсти принца Рудольфа, который решил соединиться со своей возлюбленной если не в этом мире, то в ином…

30 января 1889 года, в разгар Венского карнавала, принц уединился с Марией в своем замке в Майерлинге и застрелил сначала ее, затем – себя. Перед смертью и Рудольф, и Мария оставили прощальные письма близким, так что для нее это так же было актом самоубийства, хотя она и не сама нажимала на курок.

Преемником императора был назван его младший брат, эрцгерцог Карл. Но все понимали, что, скорее всего, на императорском троне предстоит увидеть не самого Карла, а его старшего сына, эрцгерцога Франца-Фердинанда. Так и случилось: в 1896 году Карл скончался и Франц-Фердинанд стал официальным наследником.

Император Франц-Иосиф не уставал напоминать племяннику, что в самое ближайшее время тот должен себе выбрать невесту – девушку из знатного рода. Это способствовало бы укреплению монархии, да и недостатка в претендентках не было: не проходило и недели, чтобы кто-нибудь не представлял эрцгерцогу очередную барышню, достойную стать супругой будущего монарха. Но своенравный Франц-Фердинанд ни на ком не остановил свой выбор: не важно, были ли девушки красавицами или дурнушками, из какого бы дома они ни происходили, всех он называл «мышками» и не удостаивал своего внимания. Франц-Фердинанд утверждал, что, несмотря на прелесть всех этих барышень, для него они все на одно лицо… А их юность – всем претенденткам было не больше семнадцати – восемнадцати лет – с его точки зрения, является скорее недостатком, чем достоинством. Франц-Фердинанд любил женщин опытных. Причем для него был важен не сексуальный опыт – порядочные женщины в те времена такового не могли иметь, – а опыт духовный. Как это ни удивительно, этот мрачный солдафон и азартный охотник хотел получить женщину-подругу, женщину-собеседника!

Никто из Габсбургов даже заподозрить не мог, что Франц-Фердинанд мечтает встретить свою истинную любовь: все считали, что он просто не готов расстаться с «мальчишескими забавами» и остепениться. Близкие эрцгерцога уже начинали сомневаться, что наследник престола когда-нибудь женится и обзаведется потомством, когда все вдруг изменилось…

В 1898 году Франц-Фердинанд на долгое время задержался в Праге. Именно там на одном из балов он и встретил свою будущую жену. В тот вечер Изабелла, супруга эрцгерцога Тосканского Фридриха, давала роскошный бал, на который с особой настоятельностью приглашала Франца-Фердинанда. У эрцгерцогини было шесть дочерей, и она рассчитывала выдать старшую из них – Марию-Кристину – за будущего императора Австро-Венгрии. Но Мария-Кристина была еще слишком юна и мало чем отличалась от толпы бесконечных «мышек», окружавших Франца-Фердинанда. Зато фрейлина Изабеллы – София Хотек – моментально завоевала сердце эрцгерцога.

Позже в своих письмах к своей мачехе Марии-Терезе Франц-Фердинанд вспоминал, как неожиданно, когда бал уже подходил к концу, заметил девушку, молча сидевшую в кресле в стороне от танцующих. Ее милое лицо и серьезный взгляд настолько очаровали его, что он не мог не подойти и не заговорить с незнакомкой. Но тогда никто из окружающих не придал этой беседе особого значения. Будущий монарх в тот день старался быть любезен со всеми и перекидывался парой слов почти с каждой дамой, присутствующей на балу. Правда открылась значительно позднее, а за ней разразился и скандал.

Свои обязанности при дворе София исполняла безупречно, ее ставили в пример другим фрейлинам. Она очень ценила свое место. И тем более удивительно, как быстро эта уже вполне зрелая, благоразумная и строгая женщина позабыла о долге фрейлины и даже о женской чести и согласилась стать любовницей эрцгерцога! Это был совсем не тот случай, когда для придворной дамы было выгодно ответить на страсть принца крови: нет, София ничего, никаких выгод не приобрела, когда отдалась Францу-Фердинанду, и даже напротив – если бы их связь открылась, она потеряла бы все… Объяснить ее поступок можно только искренней и даже самопожертвенной любовью, которую София питала в ответ на чувства Франца-Фердинанда.

Какое-то время ему и Софии удавалось сохранять свои отношения в тайне, но однажды правда открылась. В один из своих очередных визитов в дом Изабеллы и Фердинанда наследник престола поступил неосторожно, передав письмо, адресованное Софии, в руки одного из слуг Изабеллы. Тот не преминул передать послание своей госпоже. Изабелла надеялась, что письмо адресовано ее старшей дочери, и уже готова была благословить Марию-Кристину на брак с Францем-Фердинандом… И пришла в ярость, увидев, что все ее надежды идут прахом и что эрцгерцог влюблен не в ее нежное дитя, а в немолодую придворную даму! Впрочем, успокоившись немного, эрцгерцогиня Тосканская решила, что отношения эти вряд ли могут быть чем-нибудь серьезным: это всего лишь флирт, легкое увлечение, и вскоре Франц-Фердинанд забудет фрейлину и женится на Марии-Кристине.

Но для того чтобы немного поспособствовать этому, Изабелла тотчас прогнала Софию Хотек, несмотря на все годы ее безупречной службы.

Изабелла не могла даже предположить, как отзовется ее поступок!

Сознавая, что их тайна раскрыта и София опозорена, причем по его вине, Франц-Фердинанд официально объявил девицу Хотек своей невестой.

Это заявление потрясло не только монарший дом, но и всю Европу. Разгневанный Франц-Иосиф немедленно вызвал наследника ко двору и потребовал от него отказаться от этого безумного шага. Но Франц-Фердинанд со свойственным ему упрямством заявил, что никогда не откажется от Софии, так как любит ее больше жизни и ни трон, ни блестящие перспективы его не прельщают, если любимой не будет рядом… Слова Франца-Фердинанда вскоре стали известны всем: об этом писали все газеты, на улицах прохожие судачили только о том, откажется ли все-таки престолонаследник от своей затеи, или Францу-Иосифу не удастся переубедить строптивца.

Правящие дома всей Европы открыто осуждали Франца-Фердинанда, хотя слова поддержки все же нашлись. Например, Николай II, сам женившийся на любимой женщине – на своей Аликс – против воли отца Александра III, который считал Аликс неподходящей для роли русской императрицы… Николай II открыто выступил в поддержку Франца-Фердинанда, и к нему присоединились император Германии Вильгельм II и папа римский Лев XIII: они обратились к Францу-Иосифу, убеждая его дать согласие на этот брак и оставить при этом за будущими детьми Франца-Фердинанда право на наследование трона. Мотивировали они это тем, что подобный брак только способствует укреплению монархии и вызовет одобрение у простого народа.

И сам Франц-Фердинанд продолжал яростно сражаться за свою любовь. Он даже внимательно исследовал родословную всех принцесс, которых ему сватали, и доказал, что все они ему приходятся родственницами, а значит, с медицинской точки зрения ему совсем нежелательно на них жениться!

«Когда человек нашего круга кого-то любит, всегда в родословной найдется какая-то мелочь, которая запрещает брак, и поэтому случается, что у нас всегда муж и жена являются двадцать раз родственниками. В результате половина детей – дураки и идиоты», – со свойственной ему прямолинейностью заявил эрцгерцог, шокировав всех своих царственных родственников, которые женились как раз на кузинах и племянницах.

Но ни император, ни прочие родственники не изменили своего отношения к происходящему. Только мачеха и ее дочери продолжали поддерживать Франца-Фердинанда, убеждая его поступать по велению сердца, а не под давлением общественного мнения. Все это привело к тому, что однажды Франц-Фердинанд заявил во всеуслышание, что либо женится на Софии Хотек, либо навсегда останется холостяком. Подобное положение дел было неприемлемо для династии Габсбургов… И Франц-Иосиф скрепя сердце все же дал согласие на брак, однако поставил жесткие условия: София Хотек никогда не сможет стать императрицей, она всего лишь супруга будущего императора, а их дети никогда не смогут претендовать на престол.

Единственной привилегией, оставшейся Софии, было ее право быть похороненной в одном склепе с мужем.

1 июля 1900 года, через три дня после публичного отречения Софии от прав наследования, в городе Райхштадте, в Северной Богемии, состоялась свадьба. Никто из Габсбургов не присутствовал: ни император, ни братья и сестра Франца-Фердинанда. Это оскорбление эрцгерцог никогда так и не смог забыть.

Медовый месяц Франц-Фердинанд и София провели в поместье эрцгерцога в Конопиште, знаменитом своими чудесными садами. Целыми днями София и Франц-Фердинанд гуляли по саду, взявшись за руки, или сидели на скамейке, любуясь фонтанами. В письме к своей мачехе Марии-Терезе Франц-Фердинанд рассказывал, как он счастлив теперь: «София – настоящее сокровище, и я счастлив, как никогда в жизни. Она всегда со мной, заботится обо мне, каждое утро она встречает меня своей милой улыбкой, отчего мир кажется мне прекрасным. Я чувствую себя, как будто родился заново».

Несмотря на то что Софию нельзя было назвать красавицей в классическом понимании этого слова, ее приветливое лицо обладало каким-то особым спокойным обаянием, ее тихий голос и плавные движения очаровывали, и рядом с ней нервный и громкий Франц-Фердинанд сам становился спокойнее и тише. На людях София всегда улыбалась и никогда не подавала и виду, что чем-то недовольна, хотя, возможно, дома она и плакала от обиды. А обижаться ей было на что: дом Габсбургов все так же подчеркнуто холодно относился к ней, по протоколу во время балов и приемов она должна была заходить в зал одной из последних, пропуская вперед всех мало-мальски значимых представителей королевской семьи. Франц-Фердинанд, проходя в зал, останавливался у дверей, дожидаясь супругу, и только потом вместе с ней шел дальше. И подобное – вполне естественное для любящего супруга! – поведение вызывало гнев и непонимание у его родственников… Для Габсбургов София как будто не существовала, некоторые из них при встрече даже отказывались приветствовать ее. Если София давала бал у себя в резиденции в Конопиште, многочисленные представительницы рода Габсбургов назначали балы на тот же день и старались, чтобы их бал был пышнее, чем бал у Софии. Гости посещали балы согласно этикету, так что предпочтение отдавалось королевским праздникам, поэтому до Конопиште мало кто добирался.

София Хотек. Художник Й.-А. Коппай

Можно себя представить гнев Франца-Фердинанда, возмущенного публичным унижением любимой супруги. Именно поэтому он как можно реже старался бывать в Вене и, как правило, ездил туда без Софии, чтобы избавить ее от неприятных переживаний.

Братья эрцгерцога – Карл и Отто – тоже не принимали Софию как равную и так же не пожелали прибыть на его свадьбу, из-за чего отношения между ними и Францом-Фердинандом были испорчены на весь остаток жизни.

Характер эрцгерцога совсем не изменился после женитьбы: он по-прежнему был вспыльчив, упрям, агрессивен. Правда, только с посторонними. Внутри своей семьи он оказался нежнейшим мужем и самым сентиментальным отцом, какого только можно себе представить. И семейное счастье эрцгерцога Франца-Фердинанда было безупречным.

«Самое лучшее, что было в моей жизни, – это моя женитьба на Софии. Это было и самым разумным моим поступком. Софи все для меня: она моя жена, мой друг, мой советчик, мой доктор, одним словом – она мое счастье. Прошло уже несколько лет со дня нашей свадьбы, а я люблю ее, как в первый день нашей встречи, счастье наше не уменьшилось ни на толику. Иногда мне кажется, что с каждым днем я становлюсь только счастливее, лишь бы Софи всегда была рядом со мной», – писал Франц-Фердинанд Марии-Терезии.

Через год после свадьбы жена подарила ему первого ребенка, дочь, названную Софией. Эрцгерцог сам настоял на том, чтобы дочь носила имя жены, так как хотел, чтобы она была точной копией матери. Еще через год, в сентябре 1902 года, родился старший сын Франца-Фердинанда и Софии – Максимилиан. А в 1904 году – младший, Эрнст.

В 1908 году, будучи беременной четвертым ребенком, София решила сопровождать супруга ко двору на один из балов. Франц-Фердинанд надеялся, что за это время отношение к ней со стороны Габсбургов изменится в лучшую сторону. Но из-за беременности София стала более чувствительной, и та холодность, с которой ее встретила императорская семья, уязвила ее еще сильнее, чем раньше: ведь теперь Габсбурги отвергали не только ее саму, но и ее детей – как рожденных, так и нерожденного. Вернувшись домой, София слегла. Врачи опасались за ее жизнь, а Франц-Фердинанд буквально не отходил от постели любимой супруги. София выжила, но новорожденный сын не прожил и дня. И в этом несчастье эрцгерцог винил своих родственников. «Если бы они не обращались так с моей Софией, ничего этого бы не произошло», – писал он своей мачехе.

После этой трагедии София перестала бывать на праздниках, устраиваемых Габсбургами. Она сосредоточилась на тихой семейной жизни и сопровождала мужа только в тех поездках, где он не мог встретиться со своими родственниками.

Постепенно европейская общественность простила Францу-Фердинанду его выбор: помимо того, что Франц и София являли собой образец супружеского счастья, еще и политические взгляды эрцгерцога, будучи умеренно консервативными и очень взвешенными, вызывали симпатию со стороны столь же консервативного большинства. Франц-Фердинанд все больше склонялся к идее триализма, он пытался возвысить в двуединой монархии Австро-Венгрии славянскую составляющую. И он более чем почтительно относился к России. «Я никогда не поведу войну против России. Я пожертвую всем, чтобы этого избежать, потому что война между Австрией и Россией закончилась бы или свержением Романовых, или свержением Габсбургов, или, может быть, свержением обеих династий… Война с Россией означала бы наш конец. Если мы предпримем что-нибудь против Сербии, Россия встанет на ее сторону, и тогда мы должны будем воевать с русскими», – говорил эрцгерцог Франц-Фердинанд.

Австрийский государственный деятель Эрнест фон Пленер писал о нем: «Жестокий, властный, нетерпимый, своенравный, вспыльчивый, однако, несмотря на все недостатки, это не был стремящийся к наслаждениям принц, прожигатель жизни; Франц-Фердинанд – ярко выраженная личность, он обладал большим политическим честолюбием».

Эрцгерцог Франц-Фердинанд с супругой. Старинная открытка

17 марта 1898 года эрцгерцог был назначен заместителем главнокомандующего австро-венгерской армией, по сути – военным «заместителем» императора. И уже с 1906 года эрцгерцог принимал активное участие в решении внешнеполитических вопросов, расставляя на важные посты людей из своего окружения. К несчастью для себя и своей семьи, именно Франц-Фердинанд оказался одним из инициаторов аннексии Боснии и Герцеговины в 1908 году… Что и стало причиной покушения в Сараеве.

Существует не то легенда, не то быль, будто юному Францу-Иосифу, когда он был еще не императором, а только наследником престола, гадалка предсказала, что все Габсбурги прокляты за грехи своих предков и никому из них не быть счастливым, а если все же счастье какое случится – за него придется дорого заплатить. И вот сам Франц-Иосиф женился на красавице Елизавете – знаменитой Сисси, – жил долго и счастливо, но… заплатить за это ему пришлось жизнью наследника, а потом и жены: анархист Луиджи Лукени заколол шестидесятилетнюю Сисси остро заточенным напильником. И наследник его, принц Рудольф, он тоже заплатил за счастье любви с Марией Вечера! И Франц-Фердинанд – ему тоже в конце концов пришлось платить по старым счетам Габсбургов.

12 июня 1914 года Франц-Фердинанд и София прибыли на военном корабле в Боснию и Герцоговину: здесь проходили учения, на которых эрцгерцог присутствовал в качестве генерального инспектора австрийской армии. Маневры прошли успешно, и 15 июня эрцгерцог с супругой прибыли в Сараево: там Франц-Фердинанд должен был проинспектировать работу чиновников в органах самоуправления.

Они не знали, что в Сараеве их с нетерпением ждут не только ликующие подданные, но еще и террористы из организации «Млада Босния», боровшейся против оккупации Боснии австрийцами. Убийство было уже спланировано и поручено группе из шести заговорщиков. Интересно, что трое из них – Принцип, Габринович и Грабец – были больны туберкулезом, причем в последней, неизлечимой стадии: смертников, которых за покушение на эрцгерцога наверняка бы убили, выбирали из числа заведомо обреченных.

Тем утром Франц-Фердинанд и София встали рано и успели побывать на мессе, принять причастие.

В 9.30 утра четыре автомобиля отъехали от гостиницы и двинулись по набережной Аппеля.

Эрцгерцог с супругой сидели во второй машине, вместе с пригласившим их в Сараево генералом Оскаром Потиореком. Франц-Фердинанд решил предстать перед будущими своими подданными во всей красе и надел яркую форму генерала от кавалерии: голубой мундир, черные брюки с красными лампасами, высокую фуражку с зелеными попугаичьими перьями. София была в белом платье и роскошной шляпе с перьями.

Город был украшен к их приезду: с балконов свисали ковры, из окон – цветочные гирлянды, всюду плескались по ветру знамена, а горожане принарядились, многие – в яркие национальные костюмы. Зрелище получилось торжественное и красивое, но беременная София чувствовала себя скверно, и Франц-Фердинанд попросил генерала Потиорека побыстрее провести их через все полагающиеся мероприятия.

В 10.10 торжественный кортеж миновал центральное отделение полиции и поравнялся с мостом Цумурья, где их и ждал первый из террористов: Неделько Габринович бросил в машину бомбу, начиненную гвоздями…

Потом все, кто исследовал обстоятельства сараевского покушения (вернее, нескольких покушений), констатировали, что охрана была организована из рук вон плохо. И не было никаких телохранителей, которые могли бы прикрыть собой венценосную чету. Но Франц-Фердинад – бывалый и ловкий охотник – вскочил и перехватил летящий в машину подозрительный предмет, ударом отбросил его в сторону…

Прогремел взрыв. Были убиты шофер третьей машины, два полицейских офицера, ранено около двадцати человек в толпе. Один гвоздь все же почти достиг своей цели и оцарапал шею Софии.

Воцарилась паника. Неделько Габринович попытался отравиться, приняв цианистый калий, но яд оказался просроченным и не подействовал. Тогда Габринович спрыгнул в реку, откуда его и выловили полицейские, не дав террористу утопиться. Франц-Фердинанд поинтересовался состоянием раненых, хотел выйти из машины, чтобы присутствовать при отправке пострадавших в больницу, но его спутники торопили его – скорее уехать, в толпе могли оказаться и другие злоумышленники. Он согласился, видя кровь, сочащуюся из царапины на шее Софии.

Когда они прибыли в ратушу, городской глава Фехим Чурчич, не знавший о покушениях, начал было приветственную речь, но взбешенный эрцгерцог перебил его: «Господин староста! Я приехал в Сараево с дружеским визитом, а меня тут встречают бомбами. Это неслыханно! Хорошо, продолжайте». Продолжать Чурчичу оказалось сложно… Когда он все-таки закончил, кое-как скомкав речь, Франц-Фердинанд сказал по-немецки: «Сердечно благодарен за радостные овации, которые мне и моей супруге приготовило население, тем более что так оно выражает радость по случаю неудавшегося покушения» – и по-сербски: «Прошу передать населению вашего прекрасного города мой сердечный привет и засвидетельствовать мои расположение и признательность».

Покончив с любезностями, эрцгерцог пожелал все-таки ехать в больницу, чтобы навестить раненых. Один из придворных свиты, барон Морсей, предложил Францу-Фердинанду немедленно покинуть Сараево, но генерал Потиорек насмешливо спросил: «Не думаете же вы, что Сараево кишит убийцами?» Хотя на самом деле так оно и было… Оставшиеся пятеро членов группы метались по городу, не зная, где им теперь перехватить кортеж эрцгерцога, чтобы все-таки нанести удар.

Эрцгерцог Франц-Фердинанд. Художник В.-А. Вита

Франц-Фердинанд не хотел, чтобы София ехала с ними. Он пытался отправить ее под надежной охраной в гостиницу, где она могла бы отдохнуть от всех потрясений… И в конце концов, наверняка объектом для террористов был он сам как наследник Австро-Венгрии, а вовсе не его беременная жена! Но София настояла на том, чтобы сопровождать мужа. Она не хотела ждать в гостинице, изнывая от тревоги и неведения.

К больнице автомобили ехали не так торжественно и куда быстрее. На подножке возле Франца-Фердинанда стоял с обнаженной саблей граф Гаррах, готовый в случае чего прикрыть собой наследника. На углу улицы императора Франца-Иосифа генерал Потиорек вдруг решил, что они выбрали неудачный маршрут, приказал развернуться. Автомобиль притормозил и выехал на тротуар. Именно там по странному, почти мистическому стечению обстоятельств стоял девятнадцатилетний террорист Гаврило Принсип. В кармане у него была бомба, но возиться с ней не было времени. Поэтому он выхватил револьвер… Было 10 часов 50 минут.

«…Автомобиль эрцгерцога неожиданно остановился почти напротив нашей группы, – вспоминала в 1994 году 102‐летняя чешка Хелена Навратилова-Плешутова. – Мы были изумлены. В нескольких шагах от нас молодой человек в темной одежде вынул из кармана револьвер и начал стрелять в направлении автомобиля. Наступило общее замешательство, люди с криками побежали в разные стороны. Никогда не забуду все увеличивавшегося кровавого пятна на белом платье эрцгерцогини. И свой ужас…»

Одна пуля пробила воротник мундира эрцгерцога, разорвала шейную артерию и застряла в позвоночнике. Другая, скользнув по краю корсета, вошла в живот Софии, пробив брюшную аорту. София сразу потеряла сознание. Франц-Фердинанд видел, как она умирает, сознавал и свою обреченность… Но продолжал цепляться за жену, пытался тормошить ее со словами: «Софи, Софи, не умирай! Не умирай ради детей!» Этот солдафон и любитель охоты перед лицом смерти не просто близкой, а подошедшей вплотную думал прежде всего не о себе, а о навеки возлюбленной своей жене и об их обожаемых детях, которые оставались сиротами.

Убийство Франца-Фердинанда в Сараево. Художник А. Бельтраме

София умерла еще в машине, на глазах умирающего мужа. Когда Франц-Фердинанд понял, что жена больше не дышит и сердце ее больше не бьется, он разом утратил желание бороться за жизнь, сник и… пережил ее всего на пятнадцать минут. Эрцгерцог скончался уже по приезде в правительственный дворец, куда они с женой должны были в тот день войти как чествуемые наследники империи.

Гаврило Принсип при задержании был ранен, в тюрьме рана воспалилась, и террористу ампутировали руку. Схватили и остальных заговорщиков: всего к суду было привлечено 25 человек. Повешен был только Данило Илич, признанный организатором. Казнить Гаврило Принсипа не могли: по австро-венгерским законам он был несовершеннолетним. Его осудили на 20 лет, и он не выдержал ужасных условий тюрьмы, где его содержали. Гаврило Принсип скончался 28 апреля 1918 года. Впрочем, он полтора года пережил двух других своих сотоварищей: террористы Габринович и Грабец умерли от чахотки в 1916 году.

Эрцгерцог Франц-Фердинанд и его возлюбленная София покинули гостеприимное Сараево в гробах. Франц-Иосиф довольно равнодушно воспринял гибель наследника и его супруги. И не преминул нанести Софии последнее оскорбление, положив на ее гроб две белые перчатки – в знак того, что хоронит всего лишь придворную даму.

Но смертью их Австро-Венгрия воспользовалась как поводом для начала войны. Никто не ожидал, что война эта окажется такой масштабной… И уж тем более что она завершится капитуляцией Австро-Венгрии. Босния и Герцеговина была присоединена к Сербии. Это произошло через три месяца после смерти Гаврило Принсипа. Так что можно сказать, он не зря принес себя в жертву идее.

Франц-Фердинанд заранее позаботился о своих детях на случай, если с ним и Софией что-нибудь случится. Эрцгерцог был фаталистом и часто приговаривал: «Чему суждено случиться, того не миновать». Он попросил своего лучшего друга графа Ярослава Терна позаботиться о детях. После гибели Франца-Фердинанда и Софии граф Терн стал опекуном детей. А в конце 1918 года семейство графа вместе с детьми Франца-Фердинанда вынуждено было переехать в Вену, бросив все свое имущество.

В 1938 году судьба снова жестоко обошлась с потомками Франца-Фердинанда: они были на долгих семь лет помещены в концентрационный лагерь Дахау, откуда их освободили только в 1945 году.

Максимилиан фон Хоенберг (Гогенберг) умер в 1962 году в Вене, оставив после себя многочисленное потомство, представители которого сейчас проживают на территории Австрии, Германии, Голландии, Англии и США

Эрцгерцог Франц-Фердинанд с семьей

Эрнст умер в 1954 году, оставив после себя двоих сыновей: Франца-Фердинанда и Эрнста.

Одного из его внуков тоже зовут Франц-Фердинанд.

София, любимая дочка эрцгерцога, прожила долгую жизнь, умерла в 1990 году в Чехии. В браке состояла больше пятидесяти лет, но детей после себя она не оставила.

Вудро Вильсон и Эдит Гальт: «Особый дар небесный…»

Политики редко влюбляются страстно и до самозабвения: не из того теста они сделаны, чтобы любовь имела для них значение… Но из любого правила существуют исключения. Американский президент Вудро Вильсон по характеру был настоящим Ромео. А его любовь к Эдит Гальт идеально подходит в качестве сюжета для романтической комедии.

Еще в 1912 году, когда Томас Вудро Вильсон вступил в борьбу за пост президента, его противники – сторонники пытавшегося пройти на очередной срок Теодора Рузвельта – решили разрушить репутацию конкурента, объявив его прелюбодеем. Но тогда Рузвельт запретил им, заявив: «Это не сработает: вы хотите представить в роли Ромео человека, который всем своим внешним видом и повадками сильно смахивает на аптекаря…» Действительно, глядя на фотографию Вильсона, трудно представить себе, что этот бледный и нервный интеллигент, похожий то ли на учителя, то ли на пастора, то ли действительно на аптекаря, на самом деле прожил бурную жизнь, в которой нашлось место великой любви… Причем не одной, а нескольким! И хотя обычно самой сильной и всесокрушающей бывает первая любовь, у Вудро Вильсона главной любовью его жизни была последняя.

«Миром правят идеалы, – уже в зрелом возрасте говорил Вудро Вильсон своему другу, – только глупцы думают иначе».

28 декабря 1856 года в городке Стэнтон, штат Виргиния, в семье пастора пресвитерианской церкви Джозефа Раглеса Вильсона родился долгожданный мальчик. Его назвали Томасом – в честь дедушки. Это был третий ребенок из четырех в семье шотландцев Вильсонов, но остальные трое были девочками, а значит, малыш Томми имел для семьи особую ценность как наследник и продолжатель рода. Его очень берегли, а поскольку он рос слабеньким и болезненным, старались баловать и по возможности ограждать от жестокого мира. Возможно, идеализм, которым в будущем прославился президент Томас Вудро Вильсон, был заложен в детстве, ведь мальчик получал домашнее образование, почти не контактировал со сверстниками, много читал, а собеседниками его были в основном взрослые люди – отец-пастор и его друзья. То, что во внешнем мире есть боль и несправедливость, что не все люди любят друг друга и способны к состраданию, Томас узнал только в тринадцать лет, когда поступил в школу Дерри в Огасте, Джорджия. Для него это был шок… Начитанный, тонко чувствующий, воспитанный в лучших традициях христианства, мальчик просто не понимал, по каким законам на самом деле живет окружающий мир.

Следует отметить, что идеализм Томас Вудро Вильсон сохранил на всю жизнь. В 1923 году, уже не будучи президентом, но оставаясь любимым нацией, Вильсон выступал на радио в связи с Днем перемирия и призвал американцев «отказаться от эгоистических побуждений и вернуться к высшим идеалам и целям внешней политики». Он был идеологом создания Лиги Наций. Он всегда верил, что мир во всем мире возможен. И ничто, никакие испытания не смогли пошатнуть искреннюю веру, семена которой осторожно посеял и деликатно взрастил в душе своего сына пастор Джозеф Вильсон. «Моя жизнь лишилась бы главной движущей силы, если бы не религия с ее понятиями веры, чистоты и честности», – говорил президент Вильсон. И он верил в свои слова! Всю свою жизнь, с раннего детства и вплоть до того времени, когда тяжелая болезнь лишила его возможности двигаться, Вильсон коленопреклоненно молился три раза в день – утром, днем и вечером, – возносил хвалу Господу каждый раз, когда собирался вкушать пищу, даже если это был торжественный обед с послами разных держав, и посещал церковь несколько раз в неделю, то есть всякий раз, когда чувствовал необходимость побыть в Божьем Доме…

Первой любовью Томаса Вильсона стала его кузина Генриэтта Вудро. Они познакомились, когда он учился в Виргинском университете. Генриэтта не ответила взаимностью, и когда Вильсон к ней посватался – отказала ему. Правда, чтобы не ранить чувства своего эмоционального, ранимого кузена, Генриэтта объяснила свой отказ не нелюбовью, но близким с ним родством. Тогда как раз много писали о вреде распространенных среди американской элиты близкородственных браков. Генриэтта сказала Томасу, что больше всего на свете она хочет здоровых детей. А выйдя замуж за родственника, она сильно рискует. Томас согласился и больше не пытался добиться ее расположения. Но, как другие в память о любви делают себе татуировку, так юный Вильсон в 1882 году взял себе в качестве второго имени фамилию Генриэтты: Вудро. И с тех пор требовал, чтобы его называли только так.

Вудро Вильсон в 1870-е гг.

Летом 1882 года Вудро Вильсон прибыл в Атланту, легко сдал экзамен на право заниматься юридической практикой, открыл вместе со своим приятелем Эдвардом Реником контору «Реник и Вильсон. Адвокаты». Но бизнес не заладился. Тогда Вудро решил учиться дальше и поступил в аспирантуру университета Джона Хопкинса.

Свою будущую жену Элин Эксон он впервые встретил, когда ему самому было шесть лет, а Элин – всего два года. Маленькому Томми очень понравились ямочки на щеках девочки и ее жизнерадостный характер. Второй раз Том и Элин встретились двадцать лет спустя. Сразу после отказа Генриэтты, с разбитым сердцем, Томас Вудро Вильсон приехал к своему дяде Джеймсу Боунзу, зашел в пресвитерианскую церковь и увидел там ее… Цветущую юную красавицу в глубоком трауре, с малышом на руках. Удивительно, но он сразу узнал ту девочку, которая когда-то поразила его воображение! Даже ямочки на щеках сохранились. Видя ее мрачное одеяние, Вудро подумал, что Элин недавно овдовела, осталась одна с ребенком. И сразу же решил: он дождется окончания траура и посватается к ней.

Любовь к Генриэтте и разбитое сердце были не то чтобы забыты, просто затмились новой любовью. Это был какой-то счастливый дар небес: Вудро мог долго и преданно любить, но, утратив прежнюю любовь, очень быстро находил новую и опять любил глубоко, преданно, долго…

Вудро пришел к отцу Элин, чтобы расспросить его о положении дочери и о том, когда же прилично будет посвататься к ней. И узнал, что на самом деле Элин даже не была замужем, а траур носила по матери, которая год назад умерла в родах… Сэмюэл Эксон после смерти жены впал в глубокую депрессию, и если бы не старшая дочь, взявшая на себя заботы не только по хозяйству, но даже написание воскресных проповедей, он бы не смог справиться и удержать приход. Узнав все это, Вудро Вильсон преисполнился еще большего восхищения: оказывается, Элин Эксон не только прекрасна, она еще и умна, добродетельна, способна на самопожертвование! Дочь пастора, религиозная и образованная настолько, что сама может сочинить проповедь! В его глазах Элин была просто идеалом. Уехав в Атланту, он еженедельно писал ей. Элин отвечала ему и сохранила все его письма – всего 1400 штук!

Они поженились 24 июня 1885 года в Саванне. Все женихи обещают своим невестам вечное счастье в совместной жизни, но мало кто исполняет свои обещания… Вудро Вильсон исполнил: их брак с Элин был просто идеальным.

В первые годы жили они пасторально. В их доме то и дело гостили юные родственники, нуждающиеся в присмотре, так что Вильсон все время ощущал себя живущим в большой семье, и ему это нравилось. Элин – муж называл ее Нелл – была великолепной хозяйкой: в доме царил идеальный порядок, она сама обшивала себя и всех родных и так великолепно готовила, что никто из гостей семейства Вильсон не смог забыть ее стряпню. А еще она обожала цветы и возилась в саду, едва выпадало свободное время. Единственные цветы, которых не терпела Нелл, были орхидеи: она считала их форму и пьянящий аромат непристойными.

30 апреля 1886 года родилась Маргарет, первая дочь Элин и Вудро. Первые роды у Элин были трудные, и Вудро чуть не сошел с ума от переживаний: пока жена мучилась в доме, он стоял во дворе на коленях и громко молился о Божьем милосердии… Молитвы были услышаны: на свет появилась здоровая девочка. А за ней еще две: в 1887 году родилась Джесси, в 1889 году – Элинор. Вудро, конечно же, мечтал о сыне. Но сына не получилось. Однако и девочек своих он обожал.

Даже когда ее муж стал ректором Принстонского университета, Элин по-прежнему сама выполняла всю работу по дому, не позволяя взять прислугу. «Господь дал нам руки для того, чтобы мы трудились!» – говорила она. Элин по-прежнему очень скромно одевалась и гордилась тем, что тратит на одежду не более 40 долларов в год! Даже для тех времен это была мизерная сумма. Правда, платья она носила и обновляла, пока они не приходили в негодность. Однажды одна из преподавательских жен попыталась съязвить, сказав: «Миссис Вильсон, в этом коричневом платье с каждой весной вы становитесь красивее». Но Элин только улыбнулась в ответ: для нее это было не оскорбление, а повод гордиться собой – экономной женой и праведной христианкой, которая не увлекается мишурой, но всегда печется об истинных ценностях.

Элин делала все, чтобы помочь Вудро. Она редактировала тексты его речей, выучила немецкий, чтобы помогать ему в научной работе, много читала и следила за всеми важными новинками в искусстве и литературе, чтобы вовремя ознакомить с ними Вудро, который слишком увлекся политикой и мог попасть впросак, продемонстрировав неосведомленность о новом прославленном романе или пьесе. Элин была не только возлюбленной и заботливой женой, она была еще и тайным советником Вудро Вильсона. Она никогда с ним не спорила, но иногда поправляла его, деликатно спросив: «О Вудро, ты же не думаешь так всерьез, или?..» И он обычно со смехом отвечал: «Мадам, я, конечно, так и думал, пока ты не призвала меня к порядку».

Эллен Вильсон в 1912 г.

Вудро Вильсон очень ценил и чтил свою жену. Однажды, ненадолго уехав из дома, в своем очередном письме он сказал ей: «Моя любовь к тебе помогла мне стать настоящей личностью. Вдали от тебя, без твоего вдохновения, я не могу жить. Любовь все раскрывает во мне… Мой разум не мог полностью совершенствоваться, пока я не познакомился с тобой».

Вудро Вильсон отличался от других мужчин своего времени тем, что не считал женщин существами второго сорта, предназначенными для деторождения и домашнего хозяйства. Напротив, он признавал их интеллектуально равными мужчинам, а в эмоциональном плане даже превосходящими мужчин! Его обожаемая Элин была яркой личностью. Да и вообще ему везло на встречи с умными и талантливыми женщинами: возможно, потому, что он готов был увидеть их ум и талант… «Интеллигентная женщина, – говорил Вудро Вильсон, – дополняет своего мужа, стимулирует его деятельность». Он поддерживал введение избирательного права для женщин. В его доме никогда не придерживались традиции, согласно которой мужчины после ужина шли в курительный салон беседовать о политике, а женщины собирались за чайным столом и болтали о детях и моде. Нет, все оставались за общим столом и за десертом беседовали о чем-нибудь важном и интересном всем присутствующим.

Вудро не представлял своей жизни без Элин. Он называл ее «точкой опоры» в своей жизни. Он даже вообразить себе не мог, как бы все сложилось, если бы он не встретил ее тогда в церкви… Или если бы она не согласилась выйти за него…

И все же однажды в его жизни появилась другая женщина.

Томас Вудро Вильсон познакомился с миссис Мэри Пек в 1907 году, когда ему исполнилось пятьдесят лет, он был президентом Принстонского университета и еще только задумывался о том, чтобы стать президентом Америки.

В последние годы Вудро тяжело работал и здоровье его начало давать сбои. Как-то раз, проснувшись, он обнаружил, что ослеп на левый глаз, левая рука сильно болела и потеряла подвижность… Вудро испугался, но к полудню глаз прозрел и рука снова стала слушаться. Однако боль в левом виске не проходила и усиливалась, когда он уставал. Доктора посоветовали ему не тянуть с отпуском. И Вудро отправился на Бермуды, где познакомился с компанией отпускников-интеллектуалов, среди которых блистал знаменитый писатель Марк Твен. Но Вудро Вильсона больше всех заинтересовала красивая и печальная женщина, которая так внимательно его слушала. Ее звали миссис Мэри Пек. У них с Вудро оказался один общий интерес: поэзия. Вудро знал наизусть огромное количество стихов и очень любил читать их вслух. А Мэри любила слушать. Миссис Пек была умна – и Вудро Вильсон с удовольствием общался с ней. И в конце концов влюбился. Любовниками они не стали: для этого Вудро был слишком высоконравственным. Но уехав с Бермуд, Вильсон продолжал поддерживать страстную переписку с миссис Пек.

По словам тех, кто знал Элин Вильсон, она прекрасно понимала, что происходит с Вудро, очень ему сочувствовала и не знала, как помочь. Кульминации его страсть к Мэри Пек достигла где-то в январе 1910 года, когда он по делам отбыл в Нью-Йорк, часто посещал квартиру своей подруги и мог бы, как сам он позже говорил, «поддаться тайным страстям». Однако он устоял, не поддался. После одной, особенно мучительной, ночи, когда он не мог спать, терзаемый страстью к миссис Пек, Вудро написал жене откровенное письмо, в котором признавался в своем «недостойном интересе к этой леди» и клялся, что «если и проявлял неверность своей супруге в мыслях, то это не значит, что я изменял тебе в действительности. Моя страсть к миссис Пек – это анатомическое явление, не идущее от сердца».

Элин Вильсон встревожилась, получив это письмо, но не потому, что боялась измены – она боялась, что переживания загонят ее хрупкого Вудро в могилу. Она примчалась в Нью-Йорк, и Вудро познакомил ее с миссис Пек. Его жена и его несостоявшаяся любовница по достоинству оценили друг друга и даже подружились и впоследствии поддерживали и оберегали Вудро – каждая со своей стороны. Мистер и миссис Вильсон неоднократно гостили у миссис Пек: как в ее нью-йоркской квартире, так и в доме на Бермудах. Вудро постепенно успокоился, страсть его к миссис Пек остыла, и на место ей пришла прежняя теплая, благодарная дружба. Казалось, все разрешилось благополучно…

В 1910 году Вудро Вильсон был избран губернатором Нью-Джерси. Он проявил себя смелым реформатором и быстро навел порядок в штате.

В 1912 году Вильсон стал кандидатом в президенты. И вот тогда разгорелся скандал.

Его оппоненты попытались вытащить на свет историю его отношений с миссис Пек и погубить тем самым репутацию Вильсона. Они бы смогли этого добиться, если бы не зарвались окончательно и помимо этой единственной неосторожной связи не присочинили еще несколько случаев прелюбодеяния с некими мифическими особами. И если бы его соперник, стоявший у власти президент Теодор Рузвельт, не потребовал прекратить кампанию травли Вильсона, считая недостойным использовать в политической борьбе откровенную клевету, еще неизвестно, чем бы все это закончилось… К счастью, в те уже далекие времена благородство было так широко распространено, что даже политики были на него способны.

Элин старалась поддержать мужа в этот тяжелый период. Когда ее спросили, что она думает о его увлечении «другими дамами», она спокойно ответила: «Видимо, женщины, которых молва связывает с моим мужем, обладают такими качествами, которых нет у меня, поэтому я даже поощряю подобные знакомства…»

Потом были выборы и демократ Вудро Вильсон одержал легкую победу, набрав на два с половиной миллиона больше голосов избирателей, чем его соперник-республиканец. Он стал 28‐м президентом США и поддержал на этом посту свою репутацию реформатора… Однако его реформы начались с поступка, удивившего всех: Вудро Вильсон отказался от традиционного бала в честь инаугурации, предпочтя провести этот вечер в кругу семьи, с Элин и дочерями.

Вудро Вильсон с Элин и дочерьми

«По своей натуре я совершенно не тщеславная женщина, и жизнь в Белом доме меня нисколько не привлекает», – сказала Элин Вильсон вскоре после переезда семьи в Белый дом. Действительно, для нее положение жены политика такого масштаба означало только новые хлопоты. Даже став «первой леди», Элин по-прежнему одевалась очень скромно и не носила украшений. Миссис Вильсон называли «ангелом Белого дома». Элин вникала во все хозяйственные мелочи – собственно, ничего незначительного для нее не существовало, – знала всех слуг и охранников по именам, знала об их семейных обстоятельствах, и в случае какой-либо нужны всегда помогала. Она благоустроила не только жилые покои Белого дома, но и служебные помещения, которые прежде были неудобны и старомодны. Знаменитый розарий Белого дома создала Элин Вильсон, и с тех пор он сохраняется почти в неизменном виде…

25 ноября 1913 года Элин и Вудро присутствовали на свадьбе своей средней дочери: Джесси стала женой Франсиса В. Сейри из колледжа Уильямса. Всего через полгода, 7 мая 1914 года, младшая дочь, Элинор, вышла замуж за Уильямса Г. Мак-Эду, министра финансов в кабинете Вильсона. И только старшая, Маргарет, самая серьезная, мамина помощница, никак не могла встретить человека, с которым захотела бы связать свою жизнь… Журналисты принялись рассуждать, что же с Маргарет Вильсон не так? Она просто скучна и непривлекательна? Или, быть может, у нее есть какая-то постыдная причина, по которой она не может выйти замуж за приличного человека? Но Вудро, который приходил в ярость, если задевали его семью, дал им не менее суровый отпор, чем студентам, вытаптывавшим сад Элин в Принстоне. «Если это еще раз повторится, я сделаю так, как на моем месте сделал бы любой отец, дочь которого позорят, – заявил он на пресс-конференции, потрясая газетой с очередной гнусной статьей о Маргарет. – Жалкому писаке, излагающему нечто подобное, я просто набью морду!»

Когда Вудро стал президентом, он не забыл свою дружбу с миссис Пек. Они с Элин еще один раз приезжали к Мэри на Бермуды. Элин Вильсон принимала миссис Пек в Белом доме. Они – все трое – были настолько порядочны, что считали: если они будут с достоинством вести себя и держаться за свою дружбу, их недоброжелатели в конце концов поймут, что все сплетни о романе Вудро Вильсона с Мэри Пек были клеветой.

Свадьба Элинор была последним счастливым событием в семейной жизни Элин и Вудро. Через две недели Элин вдруг потеряла сознание в своей комнате и после чувствовала себя очень скверно. Диагноз прозвучал ударом похоронного колокола: туберкулез почки. Элин была обречена, это понимали и она, и Вудро.

Все время болезни Элин Вильсон не отходил от ее постели, разговаривал с ней, молился, утешал – и выслушивал ее утешения. Элин гораздо больше тревожилась о том, что станет с Вудро после ее смерти, нежели о том, что ей самой скоро придется оставить этот мир… Элин поочередно беседовала с дочерями и с Элин Боунз, наставляя их быть внимательными к Вудро. И, даже умирая, в самый последний свой день, 6 августа 1914 года, Элин Вильсон сказала лечащему врачу Грею Грейсону: «Приглядывайте за Вудро».

Элин не раз говорила – и это подтверждают многие свидетели, – что хотела бы, чтобы Вильсон после ее смерти нашел себе новую жену, только обязательно умную и достойную женщину. Она и мужа благословляла на новый брак. Только сам Вудро не желал об этом даже слышать… Он не представлял себе жизни без Элин. Он не представлял в своей жизни другую женщину!

После смерти жены Вудро Вильсон находился в беспросветном отчаянии. Ему не хотелось жить, он не видел смысла в дальнейшем существовании. Он призывал смерть, он мечтал заболеть или даже пасть жертвой покушения, как один из его предшественников, великий Авраам Линкольн… Его не спасала даже вера. «Бог послал мне испытание, которое превосходит мои способности переносить страдания», – написал он своему другу, помощнику морского министра Франклину Делано Рузвельту, тоже будущему президенту, и тот не нашел чем утешить Вудро. «Если я выживу, никогда больше не найду душевного покоя», – говорил он дочерям и кузине.

Выполняя просьбу миссис Вильсон, доктор Грей Грейсон старался заботиться о Вудро, хотя бы о его физическом состоянии: утешал и ободрял, заставлял играть в гольф и гулять, ежевечерне приносил успокоительные капли, чтобы президент хотя бы на ночь забывал о своих страданиях. Именно доктор Грейсон сказал Элин Боунз: «Лучшим лекарством против тоски по женщине является… другая женщина». Сначала близкие Вильсона возлагали надежды на то, что он сойдется с Мэри Пек: теперь, когда оба они были одиноки. Но Вудро не желал даже слышать о Мэри, не то что видеться с ней. Теперь его любовь к ней казалась ему особенно преступной: ведь тогда Элин была жива, а он, глупец и негодяй, осмелился мечтать о другой женщине! И тогда, с разрешения кузины и дочерей Вильсона, доктор Грейсон пригласил на обед в Белый дом женщину, которая, по его мнению, могла бы понравиться Вудро и даже стать достойной сменой Элин.

Эту женщину звали Эдит Болинг Гальт.

Доктор Грейсон не ошибся: ей предстояло стать второй женой президента.

Эдит Болинг Гальт

Эдит Болинг была родом из семьи богатых плантаторов, среди предков которых была ни много ни мало сама «индейская принцесса» Покахонтас, легенда Америки! Мэри Ролф, правнучка Покахонтас, вышла замуж в 1675 году за человека по фамилии Болинг. Семейство обосновалось в Виргинии, в городке Витевилль, где 15 октября 1872 года в 9 часов утра родилась Эдит. Роды были тяжелые, мать совсем измучилась, а отец, судья Уильям Холоком Болинг, очень переживал за нее и не уехал на очередное судебное заседание, пока не дождался благополучного появления на свет малышки. Позже он шутил: «Первое, что моя дочь сделала в жизни, так это заставила ждать джентльменов».

Ждать джентльменов Эдит Болинг заставляла еще не раз… Она выросла настоящей красавицей, причем ее внешний типаж – кукольный, ангельский, несколько даже слащавый – идеально соответствовал моде той эпохи. Эдит была пышная, рубенсовских форм женщина, однако могла так туго затягивать корсет, что талия казалась тонкой, к тому же у нее были тонкие, точеные щиколотки и запястья… В общем, фигура Эдит так же идеально соответствовала представлениям о прекрасном и на ней великолепно сидели модные платья. Недаром, когда Эдит гостила в Европе, самый выдающийся английский модельер XIX столетия, Чарльз-Фредерик Ворт, создатель стиля модерн в одежде, работавший в Париже для модного дома «Пакэн», пригласил ее в качестве модели для демонстрации платьев. Впрочем, до этого пока было далеко.

Эдит Болинг была настоящей южанкой, из тех, которыми так восхищалась Маргарет Митчелл, а история ее семьи напоминает грустные семейные истории из «Унесенных ветром»: ее отец, молодой юрист, женился на виргинской красавице Салли Уайт, привез юную жену к себе на плантацию, она родила ему ребенка, но тут началась война, и Уильям Болинг вступил в армию на стороне Конфедерации, сражался под предводительством генерала Ли, претерпел все, что пришлось претерпеть отступающей армии южан… А его близкие дома пережили оккупацию, и грабежи, и бесчинства освобожденных чернокожих, от которых своих белых хозяев, кстати, защищали другие чернокожие: верные слуги, совсем не жаждавшие освобождения. Был период, когда Салли даже не знала, жив ли Уильям и вернется ли он. Но он вернулся, и жизнь наладилась, и он даже занял пост судьи. Салли родила ему одиннадцать детей! Эдит была седьмой по счету. Всех девочек в семье воспитывали как настоящих леди, причем воспитанием занималась бабушка Болинг, суровая, но добродушная дама. Она обучала внучек письму и счету, французскому языку и игре на фортепьяно, домоводству и хорошим манерам. У бабушки Болинг было двадцать шесть канареек, которых она очень любила. Домашней обязанностью Эдит было ежедневно чистить клетки и кормить птичек.

Повзрослевшие и выпорхнувшие из гнезда дети четы Болинг пытались помочь родителям. Так, одна из старших дочерей, Гертруда, удачно вышедшая замуж за доктора Александра Гальта и переселившаяся с ним в Вашингтон, пригласила пожить к себе Эдит. Чета Гальт жила весьма скромно, и вывозить в свет барышню на выданье они не могли: это потребовало бы основательных затрат на ее туалеты. Гертруда страдала: сестру надо выдать замуж, а где Эдит сможет познакомиться с достойным джентльменом? Но судьба оказалась благосклонна: желанная встреча произошла прямо в доме Гальтов.

Норман Гальт, дальний и весьма богатый родственник Александра, наследник крупнейшего в Вашингтоне ювелирного магазина «Гальтс», строгий и добропорядочный молодой человек, на десять лет старше Эдит, увидел ее один раз за ужином и влюбился, как мальчишка. Он принялся ухаживать, супруги Гальт эти ухаживания поощряли, но Эдит было скучновато в обществе Нормана. Она мечтала встретить настоящую любовь, человека, с которым ей будет легко и весело, и тянула с ответом Гальту целых четыре года, пока не поняла, что настоящую любовь можно и не дождаться, а другого такого шанса выйти за влюбленного, богатого и почтенного мужчину у нее не будет.

Они поженились 30 апреля 1896 года и сразу же отправились в длительное путешествие в Европу, где Гальт осыпал свою молодую жену драгоценностями и вообще покупал ей все, на чем хотя бы на миг она задержала взгляд. Именно тогда она поработала манекенщицей у Ворта: не ради денег, а из любопытства, ведь тогда еще представление платьев красивыми манекенщицами было в новинку! Норман Гальт был не против: он очень гордился красотой Эдит и хотел, чтобы все ею восхищались. Благодаря влиянию Чарльза Ворта Эдит заинтересовалась модой и поняла, как может преобразить женщину правильно подобранный наряд. С тех пор она довольно много денег тратила на одежду, зато всегда блистала в любом обществе.

В 1904 году супруги Гальт вернулись в Вашингтон. Норман подарил Эдит автомобиль, и она стала первой женщиной, которую вашингтонцы увидели за рулем. Впрочем, вождение автомобиля было для нее сродни ношению какого-нибудь изумительного платья: просто способом привлечь к себе все взгляды… И автомобиль с этой задачей справился лучше любого наряда!

Но увы, беспечная и счастливая жизнь не длится вечно даже у миллионеров.

Норман мечтал о ребенке, который стал бы наследником ювелирной империи Гальтов. Эдит к детям была довольно равнодушна: она выросла в многодетной семье и прекрасно знала, сколько хлопот, суеты и шума принесет с собой появление младенца. Но в конце концов она решила преподнести Норману этот столь для него желанный подарок и забеременела. Надеждам сбыться не удалось: беременность оказалась внематочной, что диагностировать на ранних стадиях не умели, и Эдит едва не погибла от кровотечения. Ее спасли, но ценой двух сложных операций и долгого, болезненного лечения. Ей пришлось больше полугода провести в больнице! А в те времена в больницу богатые люди попадали крайне редко, разве что если не было никакого другого выхода. Эдит выжила и выздоровела, но осталась бесплодной. И на всю жизнь сохранила панический ужас перед больницами и врачами. Однако она все-таки легче оправилась от этого удара, нежели Норман, чьи мечты о наследнике были уничтожены раз и навсегда. Родные советовали ему развестись с Эдит и жениться на другой, юной и здоровой. Но Норман обожал жену и не мог даже подумать о том, чтобы оставить ее. Он начал пить и 28 января 1908 года скончался от цирроза печени.

Эдит осталась богатой, красивой и относительно молодой вдовой: ей было тридцать пять лет, выглядела она моложе. Она унаследовала ювелирный бизнес мужа… и все его долги, которых оказалось немало. Сначала Эдит пыталась сама вести бизнес, но поняла, что не справляется, и через несколько лет продала его.

После смерти мужа она удочерила семнадцатилетнюю сироту Элис Гордон, дочь своих умерших друзей. Отношения между ними были скорее как между подругами – старшей и младшей. Им было вместе весело и комфортно, они много путешествовали, объездили полмира.

Как-то раз на курорте Эдит познакомилась с доктором Греем Грейсоном, личным врачом президента Вудро Вильсона. Тогда еще была жива миссис Вильсон, но доктор Грейсон запомнил красивую и остроумную даму. И когда встретил ее в Вашингтоне после кончины Элин Вильсон – сразу же подумал о том, что неплохо бы представить Эдит Гальт президенту: она была как раз в его вкусе и могла отвлечь его от той беспросветной печали, в которую он погрузился.

Действовать нужно было осторожно, лучше всего – через родственниц Вильсона, дочерей и кузину, которые не меньше Грейсона хотели, чтобы Вудро утешился. Доктор Грейсон представил им Эдит Гальт. Когда происходили эти своеобразные «смотрины», Эдит даже не догадывалась, для какой роли ее выбрали, и просто мило ворковала с «приятельницами» доктора Грейсона, благо они были еще и родственницами действующего президента. Эдит очень понравилась всем четверым. И дочерям, включая строгую Маргарет, которая заявила, что «миссис Гальто хороша, как куколка!». И особенно кузине, ведь мисс Боунз была ровесницей Эдит, тоже любила повеселиться и очень интересовалась автомобилями. Элен Боунз и Эдит Гальт подружились, вместе выезжали на прогулки и пикники, катались по парку Рок-Крик в Вашингтоне, иногда заезжали после пообедать в какой-нибудь уютный ресторан.

Однажды Элен предложила Эдит пообедать в Белом доме. Это было не торжественное мероприятие, а совершенно спонтанное: в тот мартовский день они вымокли под дождем, испачкали туфли и юбки, и Элен решила провести приятельницу в свои личные апартаменты, чтобы Эдит могла обсохнуть и согреться. Она еще даже не собиралась знакомить Эдит с Вудро: ей казалось, что президент еще не готов.

Но тут в игру вступила судьба. И возле лифта дамы столкнулись с президентом и доктором, которые – тоже вымокшие и в грязных туфлях – возвращались после того, как их игру в гольф прервал дождь.

Вудро был потрясен красотой Эдит. В тот же день он просил, чтобы Элен привела свою подругу на вечернее чаепитие. Как когда-то Норман Гальт, он завороженно слушал ее веселое щебетание, восторженно следил за мимикой ее прелестного личика. Он так увлекся, что попросил ее остаться на ужин. Но это было бы уже неприлично – провести в чужом доме полдня и вечер! Эдит отказалась. Тогда президент настойчиво попросил ее прийти к ужину на следующий день. Он не заметил, как доктор Грейсон и мисс Боунз торжествующе переглянулись у него за спиной.

Уже во время второй встречи Вудро и Эдит болтали, как старые друзья: о жизни в южных штатах, о детстве, о своих близких. Вудро очень понравился Эдит: не как президент, а как интересный и приятный человек. И когда он снова пригласил ее на ужин, она согласилась. А потом соглашалась ездить с ним на прогулки, каталась с ним на яхте. Она давала Вудро свои любимые книги, а он писал ей – в письмах ему легче было открыться. «Бог был исключительно милостив ко мне, послав в мою жизнь такое создание, как Вы, – писал Вильсон в апреле 1915 года. – Для Вас я друг, одинокий и тоскующий мужчина, находящийся в самой гуще мировых событий, но этому миру не известно ничего о сердце, которое он открыл Вам и с радостью сообщил бы об этом во всеуслышание… Не навестите ли Вы его без лишней скромности, чтобы укрепить его духовно?»

Его любимая Элин ненавидела орхидеи, а вот Эдит их очень любила. Крупные яркие цветы с дурманящим ароматом великолепно смотрелись, приколотые возле ее обширного декольте. Более миниатюрную даму такое украшение просто затмило бы, но Эдит была отнюдь не миниатюрной. И президент посылал ей самые редкие и дорогие орхидеи. «Ты единственная известная мне женщина, которая может носить орхидеи, – как-то раз пошутил Вильсон. – Обычно наоборот: кажется, что орхидея несет женщину…»

Вудро Вильсон и Эдит с орхидеей

Эдит Гальт познакомилась с президентом в середине марта, а 4 мая Вудро Вильсон сделал ей предложение. Эдит была потрясена. Позже она вспоминала, что ответила Вудро: «Ты не можешь любить меня, потому что ты меня совсем не знаешь. И кроме того, после смерти твоей жены еще даже и года не прошло!» На что он ей сказал: «Я знаю, что ты чувствуешь, малышка, но здесь время измеряется не неделями, месяцами и годами, а глубиной человеческого опыта. После ее смерти у меня ничего не было, кроме одиночества и боли в сердце».

Вильсон сообщил Эдит, что прежде, чем сделать ей предложение, он поставил в известность своих дочерей и кузину и все они обрадовались и благословили его выбор. Но Эдит все равно не соглашалась, причем заботилась она в большей степени о Вильсоне: ведь это его все будут осуждать, если он снова женится, не отходив и года в трауре! Однако чувствительный, ранимый Вудро понял ее отказ однозначно и просто заболел от горя.

Доктор Грейсон и мисс Боунз вынуждены были поехать к Эдит и просить ее дать согласие. Шла Первая мировая война, президенту и так приходилось тяжело, тем более что он – убежденный пацифист – выступал против того, чтобы США участвовали в боевых действиях. Многие его осуждали, к тому же близились выборы, а Вильсон хотел пройти на второй срок, он еще не сделал на президентском посту всего того, что планировал сделать! Сейчас надо было его поддержать, а Эдит своим отказом ранила его в самое сердце. И если бы еще она его не любила! Но он ей нравился, Эдит всего лишь хотела соблюсти приличия.

Уговоры подействовали. Эдит согласилась выйти замуж за Вильсона. Единственно – она попросила отсрочку: Эдит считала, что скоропалительная женитьба может повредить Вильсону в глазах электората и негативно сказаться на выборах 1916 года, ведь народ так любил его первую жену и так сочувствовал его горю. Как показало время, это были справедливые опасения.

В сентябре 1915 года Эдит Гальт и Вудро Вильсон тайно обручились, пригласив на торжество только самых близких своих друзей. Вильсон был очень счастлив. Он писал другу: «Она как особый дар небесный вошла в нашу жизнь… Я приобрел дорогую мне спутницу, которая поможет мне быстрее преодолеть невыносимое одиночество, окружавшее меня в трудные месяцы этой ужасной войны».

…И вот, когда он наконец успокоился после смерти Элин, когда Бог за какие-то неведомые добродетели ниспослал ему новую любовь к прекрасной и благородной женщине, политические противники опять вытащили на свет историю с миссис Пек! Опять заставили его мучиться от стыда и переживать за репутацию миссис Пек, на которую так же брошена тень. И что хуже всего, несколько из его страстных писем к ней похищены из ее дома и опубликованы в газетах! Журналисты утверждали, впрочем, что миссис Пек сама продала письма. Но миссис Пек клялась, что и в мыслях не имела ничего подобного, и Вильсон ей верил: она была богатой и порядочной женщиной, у нее не было никаких причин для подобного низкого поступка.

Друзья и советчики президента предложили заявить, будто письма поддельные. Но Вильсон был слишком честен и заявил: «Эти письма подлинные, и теперь я стыжусь их не потому, что леди, которой они адресованы, не достойна самого искреннего восхищения и любви, а потому, что у меня не было морального права предлагать ей пылкую любовь, которую они выражают». Но он решился выступить с публичным опровержением наглых домыслов, позорящих не только его, но и миссис Пек: «Эти письма выявили глупую ошибку прошлого. Меня наполняет стыд и глубокое раскаяние. Ни словом, ни поступками я не запятнал чистоту и честь этой дамы. Она, со своей стороны, великодушно простила мне мое поведение. Моя верность по отношению к моей несравненной супруге никогда не была нарушена ни в чем, даже в самом малом. И она знала об этом, понимала и простила меня…»

Вудро не знал, поверила ли ему нация. И не был уверен, что Эдит Гальт все еще считает его достойным своей любви. Тем более что их помолвка больше не была тайной, причем по его вине: Вудро наивно счел, что сообщение о предстоящем браке с достойной женщиной заткнет рты клеветникам.

Его ужасно терзало высказанное желтыми газетчиками предположение о том, будто он стал виновником смерти Элин: то ли она умерла от горя, узнав, что муж ей не верен, то ли он просто убил ее, столкнув с лестницы… В любом случае эти предположения выглядели ужасно. Ведь он любил, боготворил свою жену!

Дочери пытались утешить отца, на три голоса проклинали бесчестных журналистов – но все было бесполезно. Вудро страдал. А вдруг, Эдит поверила всему этому? Вдруг помолвка стала для нее тяжкими узами?

В разгар скандала Вильсон решил, что пришло время объясниться и попросил невесту о встрече: «Я люблю тебя со всей чистой страстью своего сердца и прошу тебя этого одолжения именно по этой причине. Слова не могут выразить всего того, что чувствует мое сердце».

Он с болезненным нетерпением ждал прихода Эдит. А когда она пришла – выплеснул на нее все свои переживания, все сомнения и страхи, и все подробности своей счастливой супружеской жизни с Элин, и все подробности своего несостоявшегося романа с Мэри Пек. Эдит была потрясена этой эмоциональной бурей. А в завершение Вудро сказал ей, что готов расторгнуть помолвку, если она хоть на миг усомнится в его порядочности.

Эдит была не меньше, чем Вудро, огорчена происходящим. Конечно, она ему сочувствовала. Но ведь и ее имя было втянуто в газетную шумиху и замарано грязью. Чего только о ней не писали! Будто бы она была его любовницей еще при жизни Элин, будто она проводит в Белом доме ночи… И даже анекдот отвратительный придумали: «Как реагировала миссис Гальт, когда президент сделал ей предложение?» – «Она от изумления упала с кровати». Бедную Эдит сплетники сделали не только любовницей президента, но еще и любовницей германского посла, а также шпионкой: дескать, она передает послу во время свиданий с ним то, что ей нашептывает ночами президент Вильсон. И во всем виноват был Вудро: она же его предупреждала, она просила отложить помолвку, повременить со свадьбой!

Желая как-то уязвить Вильсона, Эдит сказала, что не может дать ему ответ прямо сейчас, она слишком потрясена и смущена. И просит дать ей время до утра. Эдит вернулась домой, оставив президента в расстроенных чувствах. Спать в эту ночь она не смогла и до рассвета думала о Вудро: о том, какой он, в сущности, благородный человек и что причиной всех его неразумных поступков является идеализм и чистота души, ведь он видит в людях только лучшее и верит в то, что добро победит! К тому же Эдит вдруг ясно осознала, что очень любит этого мужчину. И не представляет себе дальнейшей жизни без него. Тогда она села за письмо: «Дорогой, наступил рассвет – и отвратительная темнота предрассветного часа растворилась в благодатном потоке света. Я сидела в большом кресле у окна, где выстрадала столько проблем. И вместе с темнотой исчезло чувство уязвленного самолюбия. И теперь я вижу без помех, вижу суть вещей и готова идти по дороге, «куда ведет любовь». Это моя клятва, дорогой, я буду всегда с тобой, не из чувства долга, не из жалости, не ради почестей, но ради любви, той любви, которая верит, защищает и понимает. И не важно, какое вино, горькое или сладкое, но мы будем вкушать его вместе и обретем счастье в товариществе. Прости мое необдуманное поведение сегодня вечером, вернее, вчера вечером, ибо уже наступило воскресное утро, и доверься мне. Я еще не продумала, какой курс поведения нам следует избрать в ближайшем будущем, потому что обещала, что мы сделаем это вместе. Я так устала, что могла бы просто положить свою голову на письменный стол и сразу же заснула бы, но ничто не могло принести мне истинного покоя, пока я не поклялась тебе в любви и преданности. Твоя Эдит».

Эдит отослала письмо в Белый дом и спокойно легла спать.

Она ожидала, что по пробуждении ее будет ждать ответ, потом они с Вудро встретятся, и она обнимет его, и утешит, и, возможно, подарит ему те плотские наслаждения, в которых до сих пор, будучи женщиной честной, отказывала… Но раз уж в глазах всей нации она является его любовницей, почему бы не грехопасть на самом деле? Это станет доказательством ее любви к Вудро и наверняка предаст ему сил в борьбе!

Однако ни вечером, ни на другой день никакого ответа от Вильсона не пришло. Эдит начала уже тревожиться, когда на третий день после отправки письма к ней буквально ворвался доктор Грейсон и заявил, что она немедленно должна поехать в Белый дом: президент тяжело болен, он не спит, не ест, не говорит, и никто не знает, как ему помочь. Быть может, присутствие любимой женщины исцелит его, потому что даже дочерям не удается привлечь его внимание! Он лежит как мертвый в затемненной спальне и просто смотрит в потолок…

Эдит собралась и поехала с Грейсоном. Она действительно обнаружила Вильсона лежащего в темной комнате. Он был страшно бледен, он исхудал, и осунулся за эти дни, и не смог произнести ни слова, но протянул к ней руку, которую она нежно пожала. Затем Вильсон взглядом указал на тумбочку, где лежало ее письмо… Ее нераспечатанное письмо. Вудро Вильсон так боялся узнать, что Эдит Гальт разрывает помолвку, что не решился прочесть ее ответ.

Эдит сначала рассмеялась, потом разрыдалась и сама вскрыла письмо, чтобы прочесть его вслух. И когда Вудро раскрыл ей объятия со словами – «Останься со мной, не покидай меня!» – Эдит упала ему на грудь, не стесняясь присутствия доктора Грейсона… который, впрочем, тут же вышел и приказал не беспокоить президента несколько часов.

К обеду в тот день Вудро Вильсон вышел повеселевший и совершенно здоровый, разве что все еще бледный после трехдневного затворничества. Эдит Гальт обедать не осталась: она была слишком смущена тем фактом, что о ее состоявшейся близости с президентом теперь знает вся его семья, вся охрана и наверняка уже весь Белый дом…

Ласка любимой женщины предала Вудро сил для борьбы с недоброжелателями. Перестав метаться и паниковать, он поступил так же, как поступил бы любой оскорбленный американский гражданин: нанял юриста для защиты своих прав. Но, поскольку Вильсон был президентом, он нанял самого лучшего, самого сильного, знаменитого Луиса Брэндайса из Бостона. Брэндайс так повел дело, что клеветники во избежание судебного преследования предпочли замолчать, а политические конкуренты с тех пор использовали более цивилизованные методы борьбы. В благодарность за помощь Вудро Вильсон назначил Луиса Брэндайса на пост верховного судьи, и не нашлось никого, кто бы счел, что Брэндайс этого поста не достоин.

Вудро Вильсон решил не медлить со свадьбой. В конце концов, все самое страшное уже случилось, их уже обвинили во всех возможных грехах, так что теперь нет смысла соблюдать еще какие-то приличия… И даже дочери твердили ему, что их покойная мама была бы только рада, если бы он снова женился на достойной женщине, что Элин с небес следит за ним и благословляет его!

Вильсон сам составил текст объявления о помолвке. Это уникальный документ, наглядно демонстрирующий его нетипичную для политика сентиментальность и то безграничное восхищение, которое он питал по отношению к Эдит Гальт. Редакторы «Нью-Йорк таймс» были смущены и не решились опубликовать текст полностью, но даже в сокращенном виде он выглядел не в меру восторженным: «В кругу культурных и эрудированных людей, имеющих честь знать ее, миссис Галт пользуется завидным уважением. И не только в силу ее необычной красоты и природного очарования, но и по причине ее очень оригинального характера и дарований. Ее общество всегда желанно, а ее вдумчивость и способность доводить любое начатое ею дело до конца, сделали ее дружбу бесценной для тех, кому посчастливилось стать ее друзьями».

Свадьба Вудро Вильсона и Эдит Гальт состоялась 18 декабря 1915 года в доме невесты. Торжество было скромное и носило скорее частный характер: было приглашено всего около сорока друзей и родственников. Эдит было сорок три года, Вудро – пятьдесят девять. Поскольку Эдит принадлежала к епископальной церкви, а Вудро к пресвитерианской, венчали их два пастора.

Свадьба стала настоящей сенсацией для прессы: все словно позабыли недавнюю кампанию травли, с умилением любовались на влюбленного президента и восхищались красавицей невестой, такой элегантной в черном бархатном платье, расшитом белой тесьмой, и черной же шляпе с белыми полями. После Джона Тайлера и Гровера Кливленда Вудро Вильсон был третьим президентом, женившимся во время своего правления.

Вильсон просил не присылать ему никаких подарков к свадьбе, но на Белый дом обрушился водопад даров и поздравлений – от представителей иностранных держав, от крупных американских компаний и организаций и от частных лиц, преимущественно политиков и дельцов… Но был один подарок, который просто восхитил Вудро и Эдит: три девочки из охваченной золотой лихорадкой Калифорнии прислали маленький слиток золота, который сами намыли в реке. Именно из этого золота, подаренного от чистого сердца, Вудро и Эдит заказали себе обручальные кольца.

Совместная жизнь Эдит и Вудро была очень счастливой. Если Элин свила для мужа уютное гнездышко, где ему было спокойно и тепло, то Эдит превратила его жизнь в непрерывное приключение, праздник, фейерверк! Она все время что-то придумывала, куда-то его за собой увлекала, водила в театры и на выставки: рядом с Эдит президент стал активным участником светской жизни. А еще: Вудро с Элин всю жизнь спали в разных комнатах, и Элин традиционно навещала мужа для исполнения супружеского долга. А с Эдит Вудро спал в одной постели: на широкой кровати Авраама Линкольна, которую велел отреставрировать и перенести в его спальню. Его брак с Элин был скорее нежным, чем страстным, и, видимо, только в пожилом возрасте, во втором своем браке, Вудро Вильсон смог в полной мере познать и оценить радости секса.

В одном Эдит точно следовало примеру Элин: она тоже была помощницей мужа, советчицей, секретаршей, и она так же внимательно заботилась о нем. Каждое утро Эдит провожала Вудро до кабинета и целовала возле дверей. Каждый вечер они сидели вместе в гостиной, просматривали государственные документы, читали дипломатическую почту. Вудро абсолютно во всем доверял жене и даже сообщил Эдит личный код, которым пользовался для переговоров со своими эмиссарами в зарубежных странах. А между тем этот код был неизвестен даже министру иностранных дел Роберту Лэнсингу! Можно сказать, что Эдит выполняла обязанности неофициального помощника президента Соединенных Штатов. Она помогала ему и во время войны, и во время поездки в Париж на мирную конференцию.

Эдит, в отличие от Элин, терпеть не могла суфражисток. Но Вильсон считал необходимым введение избирательного права для женщин. 4 июня 1919 года конгресс утвердил дополнение к конституции, дающее женщинам избирательные права, и получил полную поддержку со стороны президента. Вудро Вильсон был первым президентом в истории США, пригласившим на пост вице-министра женщину. В 1920 году Анна Эбот Адамс стала заместителем генерального прокурора Соединенных Штатов. На этом посту она была до 15 сентября 1921 года.

Головные боли, которыми Вильсон страдал с юности, усилились вскоре после его возвращения из Европы. Эдит уговаривала его взять хотя бы две недели отпуска, съездить куда-то, отвлечься, но Вудро считал, что сейчас не время для отдыха… Вместо отпуска он предпринял поездку по стране, и с 4 по 24 сентября Вильсон посетил 29 городов, произнеся при этом сорок речей! Неудивительно, что его здоровье ухудшалось, начались приступы астмы.

25 сентября в Пуэбло, штат Колорадо, у него случился тяжелый сердечный приступ. После он согласился вернуться в Вашингтон, но было уже поздно: с каждым днем Вудро становилось все хуже.

Утром 2 октября Эдит проснулась от звона упавшего на пол стакана: Вудро, сидя на кровати, тщетно пытался взять стакан с водой, стоявший на туалетном столике. Его правая рука тряслась, а левая свисала, как плеть. «Я совсем не чувствую эту руку. Помассируй ее мне», – попросил Вудро. Массаж не помог, рука осталась неподвижной и бесчувственной. Вудро попросил Эдит проводить его в ванную, с трудом туда дошел и потерял сознание. Это был инсульт, результат переутомления и нервотрепки…

Через несколько дней Вудро пришел в сознание, но остался наполовину парализованным, и речь его была невнятной. Эдит хотела, чтобы он отказался от поста президента по состоянию здоровья, но Вудро приходил в ярость при одном упоминании об этом, и врачи порекомендовали Эдит не нервировать пациента: следующий инсульт наверняка бы убил его. В течение следующих семи месяцев Вильсон находился в полной изоляции от внешнего мира. Заходили к нему только Эдит, доктор Грей Грейсон и личный референт президента Джозеф П. Тумулти.

Эдит взяла на себя все заботы: сортировала почту, читала вслух важные письма, писала краткие обзоры газетных передовиц, записывала речи Вудро под диктовку и лично передавала министрам замечания и предложения президента. В своих мемуарах Эдит писала: «Лично я никогда не принимала никаких решений по государственным делам. Я иногда просто решала, что важно, а что нет, что можно предложить мужу. Но для меня всегда самым важным была забота о здоровье любимого человека и уже во вторую очередь забота о президенте Соединенных Штатов. Поэтому я прислушивалась к советам врачей и игнорировала подозрения и упреки со стороны политиков». И все равно поползли слухи, что на самом деле страной правит не Вудро Вильсон, а Эдит. Теперь ее называли «леди-президент», а Вудро – «первым джентльменом» Соединенных Штатов: ведь если жена президента называется «первой леди», то муж леди-президента должен быть именно «первым джентльменом»! Эдит из-за всего этого очень переживала. Но делала все, чтобы это злословие не достигло ушей Вудро.

Для нее было шоком, когда Вильсон, видимо, не совсем четко осознававший свое положение, пожелал баллотироваться на третий срок. И большим облегчением, когда он все-таки согласился уйти в отставку. Уговорил его доктор Грейсон, мотивируя это тем, что Эдит совсем измучилась и надо бы дать ей отдых, позволить ей пожить обычной женской жизнью. Ради собственного здоровья Вудро с политикой не расстался бы, но ради Эдит он принял нужное решение с легкостью.

И вот 4 марта 1921 года Эдит и Вудро переехали в заранее подготовленный для них дом в Вашингтоне. Когда миссис Вильсон перешагнула порог и осознала, что она наконец-то вернулась из мира политики в обыденный мир, она разрыдалась от счастья…

Следующие годы прошли для них очень спокойно. Эдит по-прежнему заботилась о Вудро, следила, чтобы он не заскучал, читала ему вслух, играла с ним в карты, по выходным вывозила его в театр, а потом завела дома кинопроектор, чтобы показывать Вудро новые фильмы. Она проглядывала письма и газеты, чтобы не допустить к нему никакой неприятной информации, и уговорила его написать книгу мемуаров. Вильсон посветил эту книгу ей: «Э.Б.В., которая поведала мне, в чем состоит истинный смысл жизни. У нее сердце не только верное, но и мудрое. Ее мысли не только свободны, но и полны фантазии. Она учит и направляет, оставаясь при этом самой собой. Ее путь освящает глубокое, инстинктивно возникшее понимание веры и чувства долга. Ее способность сочувствовать во многом облегчает труд и процесс мышления и приближает к тому, что ищешь».

Вудро Вильсон с женой. Фото сделано после его первого инсульта

Вудро Вильсон скончался 3 февраля 1924 года в 11.15 утра. Последним словом, которое он произнес, было имя жены: «Эдит».

По непонятному недоразумению в комиссию сената по организации похорон был назначен самый упорный противник Вильсона по вопросу Лиги Наций сенатор Генри Кэбот. И Эдит, защищавшая своего мужа до самого конца, написала Кэботу, что «его присутствие на похоронах мужа неуместно» и что она «рассматривает его как persona non grata». Сенатор от участия в похоронах отказался.

Эдит пережила мужа на 37 лет и 328 дней, и все эти годы и дни она посвятила одной цели: сохранению доброй памяти о президенте Томасе Вудро Вильсоне. Она написала огромную книгу «Мои мемуары», над которой работала десять лет и которую опубликовала в 1939 году с единственной целью – «предать гласности личную жизнь, рассказать о ней правду, которая так часто искажается плохо информированными людьми». Она демонстративно посещала заседания Лиги Наций в Женеве. Она выступала на съездах демократической партии. Она прожила после этого еще почти год и скончалась 28 декабря 1961 года. Это была 105‐я годовщина со дня рождения Вильсона. И Эдит собиралась, чтобы принять участие в торжественном открытии моста через реку Потомак, названного: «Мост Вудро Вильсона». По словам ее компаньонки, Эдит уже надевала шляпку, как вдруг оглянулась к окну, словно ее кто-то позвал или она что-то там увидела… «Вудро?» – удивленно спросила она. И упала, как подкошенная. Врачи констатировали приступ острой сердечной недостаточности. Но, быть может, Вудро Вильсон и правда пришел за своей любимой женой?..

Парадный портрет Эдит Вильсон в Белом доме

Уинстон Черчилль и Клементина Хозьер: «Я женился… и с тех пор жил счастливо»

«Самым выдающимся достижением моей жизни было то, что я смог убедить мою будущую жену выйти за меня замуж» – так говорил на склоне лет Уинстон Черчилль. Со своей женой Клементиной он прожил почти пятьдесят семь лет в счастливом, гармоничном браке, и сколько бы испытаний ни посылала им судьба, они выстояли – вместе, плечом к плечу.

Уинстон Черчилль был выдающимся британским политиком и участвовал в управлении страной в самые тяжелые периоды: во время двух мировых войн. Историки утверждают, что Черчилля народ любил больше всех других премьер-министров. Благодарные потомки называют его «величайший англичанин столетия», а то и «величайший британец в истории». Но Черчилль не достиг бы таких высот и тем более не смог бы на них удержаться, если бы рядом не находилась она. Его жена. Его верная Клемм.

Клементина Черчилль обладала удивительным чутьем и тактом – и тем особенным женским умом, который позволяет аккуратно управлять семейным кораблем, удачно преодолевая штормы и минуя рифы. За все годы брака между Клементиной и Уинстоном не произошло ни единой ссоры, не прозвучало ни единого упрека. По крайней мере, о таком не слышал никто из их друзей и близких. Пожалуй, история этого супружества – одна из самых нежных и гармоничных историй любви за весь ХХ век.

Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль родился 30 ноября 1874 года во дворце Бленхейм, родовом имении герцогов Мальборо. Его отец лорд Рэндольф Спенсер-Черчилль, второй сын герцога Мальборо, был известным политиком и депутатом палаты общин от партии консерваторов. Мать – леди Рэндольф Черчилль, в девичестве Дженни Джером, – была дочерью американского миллионера. В юности она жила во Франции, где блистала в высшем свете и, по слухам, была едва ли не фавориткой императора Наполеона III. Позже, бежав от войны, вместе с семьей переехала в Лондон, где и познакомилась с будущим мужем. Супруги Черчилль уделяли мало внимания детям. Рэндольф был увлечен политической карьерой, Дженни – светской жизнью. Поэтому воспитанием Уинстона в основном занималась няня Элизабет Энн Эверест, на попечение которой мальчика отдали, когда ему было всего лишь несколько месяцев от роду.

Когда Уинстону исполнилось восемь лет, его отправили учиться в подготовительную школу Сент-Джордж. В учебе Уинстон не блистал, поведение его оставляло желать лучшего, и он регулярно подвергался порке – в школе широко применялись телесные наказания. Няня, регулярно навещавшая своего воспитанника, позаботилась о том, чтобы родители перевели его в другую престижную школу, сестер Тосон в Брайтоне, где к ученикам относились помягче. Повзрослев, Уинстон поступил в Сандхерстский Королевский военный колледж – Рэндольф Черчилль счел, что его сын не обладает большими интеллектуальными способностями и выбрал для него карьеру военного.

В 1895 году Уинстон закончил учебу, получил чин лейтенанта и был направлен в Четвертый гусарский полк Ее Величества. Но армейская служба не очень его привлекала, и юноша решил выбрать стезю военного корреспондента, отправившись на Кубу освещать восстание местного населения против испанцев. Его статьи публиковались в «Дейли график» и в «Нью-Йорк таймс» и пользовались большой популярностью у читателей. Позже Черчилль служил в Индии и проявил выдающуюся храбрость в подавлении восстания пуштунских племен. После окончания этой кампании он воевал в Северной Африке, потом снова вернулся в Индию и в 1899 году вышел в отставку, приобретя большую известность как журналист. А его книга «Война на реке» даже стала бестселлером.

В 1899 году Черчилль получил предложение баллотироваться в парламент от консервативной партии Олдхэма, но первая попытка занять место в палате общин успехом не увенчалась. Осенью того же года, когда началась Англо-бурская война, Черчилль в качестве корреспондента отправился в Южную Африку. Он попал в плен, но вскоре ему удалось бежать. На родине Черчилля встретили как героя, и это помогло ему в политической карьере. В 1900 году Черчилль наконец стал членом палаты общин. И с этого момента его политическая карьера развивалась стремительно и очень успешно. В 1905 году Уинстон был назначен на должность заместителя министра по делам колоний.

С карьерой у Черчилля все было в порядке, а вот в любви не везло патологически. Он был влюбчив, но совершенно не умел флиртовать и вообще проявлять свои чувства.

Красноречивый в политических дебатах, в обществе хорошеньких девушек Уинстон немел, заикался, краснел. Впрочем, он был дважды помолвлен, и оба раза – с красавицами: с актрисой Мэйбл Лав и с очень решительной барышней Памелой Плоуден.

Обе помолвки были разорваны по инициативе невест: обеих в конце концов разочаровал нерешительный и неловкий в выражении чувств Уинстон. Они не верили, что он может стать хорошим мужем. Памела Плоуден сказала в 1905 году будущему бессменному секретарю Черчилля Эдварду Маршу: «Первый раз, когда вы встречаете Уинстона, вы видите все его недостатки, и только в течение всей оставшейся жизни вы начинаете открывать его достоинства». Однако сама она предпочла открывать достоинства других мужчин… Уинстон влюбился в богатую американку Мюриель Уинстон и сделал ей предложение, но она ответила отказом. У него был продолжительный роман с американской же актрисой Этель Бэрримор, но и она не пожелала связать свою судьбу с неуклюжим английским политиком!

Клементина и Уинстон Черчилль после свадьбы

В конце концов и сам Уинстон, и все его родственники смирились с мыслью о том, что он проживет до конца своих дней холостяком…

Клементина Огилви Хозьер родилась 1 апреля 1885 года в Лондоне в аристократической семье: сэр Генри Хозьер и леди Генриэтта, урожденная Эйрли, относились к самым сливкам столичного общества. Леди Генриэтта считалась красавицей и отличалась шокирующим легкомыслием. Никто, даже она сама, не мог бы сказать, кто из ее троих детей рожден от мужа, а кто – от любовника. По крайней мере, в отношении Клементины все были уверены, что ее истинным родителем является известный коннозаводчик Уильям Джордж Мидлтон, с которым у леди Генриэтты был бурный роман. Сэр Генри Хозьер проявлял удивительное безразличие к шалостям жены и признавал всех ее детей своими. Впрочем, ни он, ни супруга детьми не занимались. Все заботы по воспитанию согласно традиции брали на себя няньки и гувернантки.

Клементина унаследовала и даже приумножила красоту матери, но характер у нее оказался совсем иной. В самом раннем возрасте она поражала окружающих своей серьезностью и огромным чувством ответственности, которому подчинялись все ее решения. Почти все свое время она проводила за книгами и за занятиями музыкой. Вместе с сестрами окончила закрытую школу для девочек, но после уехала, чтобы продолжить образование в Сорбонне, открывшей двери для барышень-студенток.

Вернувшись, Клементина даже смогла самостоятельно зарабатывать, давая уроки французского: семья Хозьер была не из богатых, жили экономно, и никакие деньги не были в доме лишними. К тому же Клементине хотелось доказать, что она не просто девушка в ожидании жениха, а личность, способная себя обеспечивать.

Сватались к умной и серьезной красавице многие, но Клементина была невестой разборчивой. Отказывала даже самым достойным искателям и трижды разрывала помолвку. И если первые две помолвки были совершены втайне и разрыв не привел к скандалу, то третья была объявлена публично. Клементина Хозьер согласилась выйти за своего дальнего родственника Лайонела Эйрла, но незадолго до запланированной свадьбы вместе с женихом отправилась погостить к его друзьям в Голландию. Трех недель под одной крышей с избранником хватило Клементине, чтобы разочароваться, вернуть кольцо и отменить свадьбу. Это было смело, но рискованно: после такого поступка барышня могла оказаться в «черном списке» невест, ведь мало кто захотел бы посвататься к ней, зная, что существует риск подобного унижения.

Впрочем, всего через месяц после разрыва помолвки Клементина Хозьер познакомилась с Уинстоном Черчиллем. Произошло это на балу – впоследствии Клементина так и не смогла вспомнить, кто устраивал тот светский прием, да и первая встреча с Черчиллем осталась для нее малоприятным воспоминанием. Ей обещали знакомство с блестящим молодым политиком, светским человеком, наследником древнего рода Мальборо, а перед ней оказался неуклюжий тип, который всего лишь раз поцеловал Клементине руку и сразу же ретировался на другой конец зала, где принялся увлеченно беседовать о политике с какими-то старцами. Правда, Уинстон буквально не отрывал от Клементины взгляд, но это делало для нее ситуацию еще более неловкой. Он несколько раз пытался пригласить ее на танец, но, едва подойдя, разворачивался и удалялся быстрыми шагами. Клементина вернулась с бала глубоко разочарованной и позже вспоминала: «Он вел себя так странно. Он не только ни разу не пригласил меня на танец, хотя другие кавалеры были куда проворнее, и я успевала танцевать с ними по два-три танца. Когда объявили, что столы накрыты, я ожидала, что Уинстон проводит меня к ужину. Но он все продолжал сидеть в своем уголке и смотреть на меня. Никогда раньше не встречала таких застенчивых молодых людей. Тогда я еще подумала, что быть таким скованным для политического деятеля просто неприлично».

Зато Уинстон влюбился. «Я постоянно вспоминал ее удивительные, совершенно неземные зеленовато-карие глаза. В них было много мудрости, необычной для столь юной особы. А ее пышные волосы! Эти завитки, выбивающиеся из пышной прически! Как можно забыть такую красоту!» – писал он позже. Однако попытаться исправить ситуацию он не решался.

Уинстон и Клементина возобновили знакомство лишь четыре года спустя, в марте 1908 года. Произошло это на приеме в доме тетушки Клементины, леди Сент-Хелье. За столом они оказались рядом, к тому же оба опоздали. Уинстон задержался потому, что ненавидел скучные светские приемы и хотел было уже остаться дома, устроившись с книгой у камина, но сдался под давлением своего секретаря Эдди Марша: тот заверил молодого заместителя министра по делам колоний, что ему необходимо познакомиться с новым кругом избирателей. Клементину же в тот день мучила мигрень, и она тоже не сразу решила отправиться на публичное мероприятие, но потом все же подумала, что нехорошо огорчать тетю своим отсутствием.

«Каково же было мое удивление, когда я увидела за столом слева от меня все того же неуклюжего молодого человека, который так повеселил меня своим поведением несколько лет назад», – писала она позже.

Поскольку Уинстон молчал, Клементина из вежливости завязала беседу. И как только они перешли с общих светских тем на политику, Черчилль преобразился в одно мгновение: больше не было неуклюжего молчуна – рядом с Клементиной сидел пламенный оратор, восторженный и увлеченный. «В этот момент я осознала, что, кажется, влюбилась», – сказала она впоследствии сестре.

На этот раз Уинстон пообещал себе сделать все, чтобы завоевать красавицу. Он пригласил ее на званый обед к своей матери в особняк на Солсбери-Холл, позже эти визиты сделались регулярными, а главное – Черчилль писал своей избраннице нежнейшие письма.

«Я воспользовался случайным свободным часом, чтобы написать Вам и сказать, как мне понравилась наша долгая беседа в воскресенье и какое это удовольствие встретить девушку с такими развитым интеллектом и благородными чувствами. Я надеюсь, что мы встретимся вновь, познакомимся получше и понравимся друг другу еще больше: не вижу ничего, что могло бы нам помешать. Время летит быстро, и те 6 недель, которые Вы проведете за границей, пройдут незаметно. Напишите мне о своих планах, как Вы проводите дни и, самое главное, когда возвращаетесь. А я буду сообщать вам время от времени, как я справляюсь со здешними штормами. Я хочу, чтобы мы заложили основу нашей дружбы, открытой и искренней, которую я буду ценить и относиться к ней со всем уважением».

Клементина сохранила все его письма… Она любила, когда Черчилль писал ей от руки, а не набивал текст на машинке, она любила видеть его почерк, держать в руках бумагу, по которой скользила его рука, и ненавидела телеграммы: «Пожалуйста, не посылай мне телеграммы. Терпеть не могу телеграммы в стиле «все хорошо идет дождь люблю Уинстон».

Решительное объяснение между ними произошло в родовом имении герцогов Мальборо: в Бленхеймском дворце, куда Клементина согласилась приехать погостить. Заманивая ее туда, Черчилль писал: «Если бы ты только знала, как я жажду нашей встречи! В чудесных садах Бленхейма мы найдем много мест, где сможем спрятаться от всего мира и обсудить все на свете». Действительно, Уинстон показал своей избраннице знаменитые сады, провел по всем окрестностям, рассказал в подробностях историю поместья, но никак не мог заговорить о главном, то есть попросить ее руки. Исстрадавшись из-за собственной нерешительности, Уинстон слег с нервным срывом. Клементина была в растерянности и собралась уже уезжать: ей казалось неловким оставаться в гостях, когда хозяин не выходит из своей комнаты. Ситуацию спас один из кузенов Уинстона, буквально силой заставивший Черчилля встать с постели, привести себя в порядок и вызвать-таки Клементину на серьезный разговор. «Уинстон! – строго произнес он. – Вставай немедленно и сегодня же признайся Клементине в своих чувствах. Боюсь, тебе больше не представится такой возможности».

Бленхеймский дворец. Современный вид

Однако и тут Уинстон едва все не испортил! Целый час они с Клементиной молча прогуливались в розарии, и если бы гроза не загнала их в один из каменных гротов у озера, неизвестно, смог бы он все же признаться в любви или нет…

«Мы сидели на скамейке в гроте Дианы. Уинстон молчал, уставившись куда-то в каменный пол, а я все гадала, решится ли он наконец заговорить о своих чувствах, или мне так и не суждено будет услышать эти слова. Я бросила взгляд вниз и увидела медленно ползущего жука. Я подумала: «Если этот жук доползет до трещины, а Уинстон так и не сделает мне предложение, значит, он не сделает его никогда», – вспоминала Клементина.

Черчилль, к счастью, опередил жука. И в тот же вечер во время семейного ужина было объявлено о помолвке Уинстона Спенсера Черчилля и Клементины Хозьер.

После этого чувства двоих влюбленных словно прорвали плотину. Если они не уединялись в саду или гроте для бесконечных бесед, то обменивались записочками.

Уже пожелав невесте спокойной ночи, Уинстон подсовывал под дверь листок: «Цель этой записки – послать тебе охапку любви и четыре поцелуя».

С утра спрашивал запиской, хорошо ли Клементина спала, и получал письменный же ответ: «Мой милый, я спала прекрасно и видела удивительные сны. Я скоро спущусь, но мама очень устала, мы с ней разговаривали два часа напролет. Je t’aime passionnement – по-французски я не так стесняюсь».

И снова утреннее письмо: «Любимая моя! Просыпайся! Я так хочу тебя видеть. Давай прогуляемся перед обедом. Представляешь, я проспал до 10: 30! Ко мне пришли несколько интересных писем, которые я тебе покажу. Солнце сияет, а мое сердце вновь скучает по тебе – милая – драгоценная! Твой любящий У.».

«Как я жила без тебя все это время? Только теперь я по-настоящему понимаю, что значит жить и чувствовать», – писала Клементина.

«В мире не найдется таких слов, чтобы передать все те чувства, что я испытываю к тебе», – отвечал Уинстон.

Сэр Генри Хозьер год назад скончался, и просить руки Клементины Уинстону пришлось у ее матери: «Я не богат, и не слишком влиятелен, но я люблю Вашу дочь и считаю это чувство достаточно сильным, чтобы взять на себя великую и священную ответственность о заботе над ней. Я считаю, что смогу сделать ее счастливой, дав ей необходимый статус и положение, достойные ее красоты и добродетелей».

Его кандидатура была с восхищением принята всеми женщинами семьи.

Бабушка Клементины писала: «Уинстон так любит свою мать, мне кажется, что хорошие сыновья всегда становятся хорошими мужьями. Клементина поступила мудро. Пусть она следует за ним, я не стану возражать».

Свадьбу назначили на середину сентября. В какой-то момент невеста засомневалась: Черчилля как раз назначили министром торговли, он являлся членом правительства, в его руках сосредоточилась серьезная власть, и Клементина не была уверена, что справится с обязанностями жены политика… Однако она слишком любила Уинстона, чтобы оскорбить его отказом.

Венчание состоялось 12 сентября 1908 года в церкви Святой Маргариты в Вестминстере, причем невеста опоздала на два часа, заставив поволноваться и жениха, и всех гостей… Дело в том, что перед свадьбой Клементина находилась в доме своей тетушки леди Сент-Хелье. И свадебным утром невеста проснулась с невыносимым чувством тоски и потерянности. Ей захотелось домой, хотя бы ненадолго. У Клементины не было даже никакой одежды, кроме свадебного наряда, и она одолжила платье и шляпку у одной из горничных и на автобусе отправилась в Кенсингтон, где позавтракала в кругу семьи, немного успокоилась, вернулась обратно на Портленд-плейс, где облачилась в свое роскошное платье, и вместе с младшим братом, который должен был отвести ее к алтарю вместо отсутствующего отца, она отправилась в церковь. Появление Клементины в платье из сияющего атласа, в дымке фаты из нежнейшего тюля, в короне из флердоранжа, с букетом из лилий и молитвенником в руках, стало для Черчилля наградой за все переживания: красота его невесты ошеломляла, и большинство джентльменов в Лондоне страстно ему в тот день завидовали.

На свадебный банкет пригласили более тысячи человек. Среди бесчисленных драгоценных подарков самым дорогим была трость с золотым набалдашником, которую Уинстон получил от короля Эдуарда VII. На набалдашнике было выгравировано: «Моему самому молодому министру». С этой тростью Черчилль не расставался до конца своих дней, с ней он изображен на многочисленных портретах и даже на памятнике. Самый же оригинальный подарок преподнес молодому министру музей мадам Тюссо: в день свадьбы в зале была выставлена восковая фигура Уинстона Черчилля, впоследствии ставшая постоянным экспонатом коллекции.

В своих мемуарах Уинстон Черчилль написал: «Я женился в сентябре 1908 года и с тех пор жил счастливо». Так оно и было. Казалось, медовый месяц растянулся у них на долгие годы. Четыре недели после венчания молодожены провели в Венеции. Вернувшись в Лондон, относились друг к другу все с той же трепетной нежностью, что и во время свадебного путешествия. Их отношения были пронизаны сентиментальностью, которой никто не ожидал от такого жесткого человека, как Черчилль. «Моя милая кошечка Клемм» – так он называл жену. А она его – «Мой мопсик». Они рисовали кошечек и собачек возле подписей, иногда приписывали к письмам «Гав» и «Мяу». Причем не только в молодости, но на протяжении всей их долгой супружеской жизни.

Патологически застенчивый в те времена, когда Клементина была его невестой, с женой своей Уинстон был предельно откровенен. Они могли беседовать часами обо всем, включая политику, и многие решения Черчилль принимал, посоветовавшись прежде всего с Клементиной.

Черчилль вел очень активный образ жизни. Недаром его называли «молодым человеком, который вечно спешит». Его жизнь вмещала невероятно много: не только политику, но также книги, которые он писал, и азартные игры, к которым он питал страсть, и даже увлечение авиацией – Уинстон сел за штурвал самолета… Клементине приходилось приспосабливаться ко всем потребностям и странностям мужа, что она делала изящно и с тактом. Однажды, выступая перед студентками в Оксфорде, Клементина Черчилль сказала: «Никогда не заставляйте мужей соглашаться с вами. Вы добьетесь большего, продолжая спокойно придерживаться своих убеждений, и через какое-то время увидите, как ваш супруг незаметно придет к выводу, что вы правы».

В мае 1909 года, незадолго до первых родов Клементины, Уинстон писал жене: «Птичка моя, это великое событие укрепит и взбодрит тебя. Меня оно, честно говоря, пугает, потому что мне не хочется, чтобы ты терпела боль во время этого испытания. Но таковы уж наши обстоятельства, что из боли рождается радость, а из мимолетной слабости – сила».

Их первая дочь, Диана, родилась 11 июля 1909 года. 28 мая 1911 года появился на свет единственный сын Рэндольф. 7 октября 1914‐го – еще одна дочь, Сара, а 15 ноября 1918 года – любимица Уинстона, малютка Мэригольд.

Расставаться супругам случалось нередко, Черчилль вынужден был совершать много поездок, а сопровождать его Клементине не всегда позволяло здоровье, ведь первые годы после свадьбы она регулярно оказывалась то беременна, то обременена заботой о новорожденном… Уинстон писал жене почти каждый день, поверяя ей все свои мысли: «Я думаю, что лет через 50 мир будет мудрее и милосерднее. Мы с тобой этого уже не видим, зато наша малышка будет блистать, окруженная счастьем. Как просто людям сделать мир лучше, если бы они только приложили усилия все вместе. Как бы ни влекла меня война, как бы ни завораживала своими удивительными сюжетами, с каждым годом я чувствую все глубже, особенно здесь, среди вооруженных солдат, что это за варварство и чудовищная глупость. Милая кошечка – я целую твой образ, когда он возникает у меня перед глазами, твое сердце стучит в моем. Да хранит тебя Господь и оберегает от опасностей».

В июле 1915 года Уинстону Черчиллю было предложено посетить Дарданеллы, где он легко мог подвергнуться обстрелу. Поездка так и не состоялась, но Уинстон на всякий случай составил письмо, которое должно было быть отправлено Клементине в случае его смерти. В начале письма он подробно описывает, в каких банках хранятся его акции, упоминает про страховку, просит жену распорядиться его литературным наследием, но в конце он еще раз признается в любви и пытается утешить Клементину: «Смерть лишь еще одно происшествие, да и то не самое важное на нашем жизненном пути. В целом, и особенно с тех пор, как мы с тобой повстречались, я был очень счастлив. Ты показала мне, каким благородным может быть женское сердце. Если есть какой-то другой мир, я буду присматривать оттуда за тобой. А пока что смотри в будущее с надеждой, живи свободно, радуйся жизни, заботься о наших детях и охраняй мою память. Да благословит тебя Господь. До свидания, У.».

Заботы о доме, о приеме гостей, о детях полностью легли на Клементину, и она не делилась этими обязанностями ни с кем в уверенности, что только она сама может сделать все так, как надо, то есть идеально. Клементина оказалась нежнейшей, очень заботливой матерью. Сама она в детстве недополучила родительской ласки и теперь старалась дать детям то, о чем когда-то мечтала сама: домашний уют. Впрочем, Уинстон был куда более любящим отцом, чем многие его сверстники, и дочек он любил больше, чем сыновей, и вечерами с удовольствием играл с детьми у камина.

Страшным ударом для семьи Черчилль стала смерть Мэригольд: в 1921 году девочка скончалась от крупозного воспаления легких. Уинстона ее смерть буквально надломила. Он заперся в своем кабинете, отказывался кого-либо принимать, курил сигару за сигарой, не хотел просматривать бумаги, присланные из министерства.

Клементина Черчилль в начале 1900-х гг.

Клементине пришлось обуздать собственное горе, чтобы помочь мужу. Она утешала его, как ребенка, и вела себя с ним так, будто смерть Мэригольд – его личная утрата, а не их общая… Чего это ей стоило – знала только она сама. Но окончательно утешился Уинстон, когда узнал, что Клементина снова беременна. Черчилль утверждал, что он твердо знает: у них снова родится дочка, такая же прелестная, как утраченная Мэригольд. И действительно, 15 сентября 1922 года Клементина родила девочку, окрещенную Мэри. В кругу семьи супруги говорили, что верят: это душа Мэригольд вернулась в семью, где ее так любили и где о ней так тосковали.

Уинстон Черчилль во время Первой мировой войны

Клементина оставалась помощницей и сподвижницей мужа, когда он занял пост премьер-министра. Она активно участвовала в избирательных кампаниях и даже сама выступала перед избирателями.

Во время Второй мировой войны Клементина организовала Комитет помощи России и сама возглавила его. Благодаря ее невероятной энергии и убедительным речам фонд в кратчайшее время собрал восемь миллионов фунтов стерлингов, на которые были закуплены медикаменты, которых в СССР не хватало катастрофически. В 1945 году Клементина посетила Москву, где ей были вручены награды от советского правительства: золотой Знак Почета и орден Трудового Красного Знамени. День Победы она встретила в СССР, и Сталин лично вручил ей подарок – золотое кольцо с бриллиантом. 8 мая 1945 года она написала в письме мужу: «Мы собрались здесь, пьем шампанское и посылаем тебе приветствие по случаю долгожданного праздника – Дня Великой Победы. Я буду вечером слушать тебя по радио, мой дорогой, и думать о тебе и пяти славных годах твоего служения нации и миру».

Благотворительная деятельность Клементины продолжалась и после войны, популярность ее в стране росла, и ей даже предоставили право участвовать в заседаниях парламента. Но Клементина редко этим правом пользовалась: главной ценностью для нее оставалась семья, и прежде всего – забота о муже, которого она любила даже больше, чем всех своих детей. Впрочем, для Черчилля жена тоже была главным человеком в его жизни.

«Моя дорогая, моя нежная кошечка Клемм, – писал Уинстон на сороковом году супружества. – Я получил от тебя письмо сегодня утром. Милая моя, ты не представляешь, как меня тронули твои слова! За все те годы, что мы вместе, я много раз ловил себя на мысли, что слишком сильно люблю тебя, так сильно, что, казалось бы, больше любить невозможно. Но сейчас я чувствую, что любовь к тебе переполняет мою душу и понимаю, что с каждой минутой моей жизни ты нужна мне все больше. Чтобы я делал без тебя, моя ласковая Клемм? Наша с тобой любовь – это удивительное сокровище, с тобой мы прошли все испытания, пережили страшные годы, но наши чувства стали только крепче. Всегда и навечно твой преданный Уинстон».

Клементина Черчилль во время визита в СССР

В середине 1950‐х годов на одном из обедов, которые чета Черчилль устраивала в своем загородном доме в Чартвелле, кто-то предложил всем ответить на вопрос: «Кем вы хотели стать, если бы не стали тем, кто вы есть?» Гости принялись пытаться превзойти друг друга в невероятных фантазиях о своих несостоявшихся судьбах, но, когда очередь дошла до Уинстона, он спокойно сказал: «Если бы я не стал тем, кто я есть, я бы с удовольствием стал вторым мужем миссис Черчилль».

В 1941 году Уинстон Черчилль перенес тяжелый сердечный приступ, и его здоровье, до того крепкое, пошатнулось. В 1949 году у него случился первый из шести апоплексических ударов. После каждого он становился все слабее, причем не только физически: слабела его память, слабели интеллектуальные способности, что Уинстон переживал особенно тяжело. Старение трудно давалось великому человеку, он несколько раз впадал в тяжелейшие депрессии, и только Клементина могла помочь ему справиться с переживаниями и вновь обрести радость жизни.

В 1955 году Черчилль ушел из политики. Когда-то он мечтал, что посвятит старость написанию мемуаров и всех тех книг, которые откладывал на потом, но случилось так, что Уинстон отошел от дел уже в том возрасте, когда сил ни на какие литературные подвиги не оставалось. Целые дни Уинстон и Клементина проводили в саду возле своего дома. Говорили так, словно старались наговориться впрок… На долгую разлуку.

В 1963 году семью постигло новое несчастье: старшая дочь, Диана, покончила с собой, наглотавшись снотворного. Причина – несложившаяся личная жизнь. Многие осуждали Клементину за то, что она больше переживала о том, как справится с трагедией Уинстон, нежели сама страдала из-за смерти дочери.

Уинстон Черчилль скончался 24 января 1965 года. Хотя перед смертью он долго болел, потеря мужа стала для Клементины невыносимым горем. На похоронах она была словно не в себе. Дети боялись за ее рассудок и здоровье. Клементине нужно было уцепиться за что-то реальное, что задержало бы ее в этом мире, и единственным, что показалось ей действительно важным, оказались последние записи Черчилля, его неоконченные мемуары, которые она собирала, сортировала, переписывала набело и в конце концов издала.

Уинстон и Клементина Черчилль на склоне лет

И все же тоска не отпускала ее. В любой момент, в самой неподходящей ситуации, посреди ужина или даже домашнего торжества Клементина вдруг каменела и жалобным голосом произносила: «Я хочу к Уинстону!»

Клементине пришлось пережить еще одного из своих детей: сын Рэндольф скончался в 1968 году. Семейная жизнь второй дочери, Сары, сложилась неудачно. Пожалуй, порадоваться мать могла только за младшую дочь, Мэри: она была счастлива в браке, родила детей, стала биографом своих родителей.

Клементина винила себя в том, что не смогла стать поддержкой своим взрослым детям, потому что последние годы была целиком сосредоточена на Уинстоне, а затем полностью отдалась своему горю. Но изменить отношение к жизни все равно уже не могла. Ведь смыслом ее бытия всегда был Уинстон, а после его смерти образовалась огромная пустота, в которую Клементина погрузилась и куда не могли дотянуться даже самые близкие ей люди.

Клементина пережила мужа на двенадцать лет, и это были очень трудные для нее годы. Она скончалась 12 декабря 1977 года. Ей было девяносто два года, и последними ее словами были: «Я хочу быть вместе с ним…»