Read the book: «Отражение: 15 историй Фонтанки»

~~

(с) Елена Пьерр, 2026. Официальная страница автора .

Все права защищены. Сборник рассказов «Отражение: 15 историй Фонтанки» опубликована на портале Литрес.

Возрастное ограничение: 16+

~••~

Мост Ломоносова

На мосту Ломоносова есть две башни с призрачными часами, но ни одни не показывают правильное время. На самом деле они врут по-разному: одни отстают на минуту, другие спешат на три. Туристы фотографируются, не замечая этого. Как не замечают и того, что в отражении Фонтанки часов уже не двое, а четырнадцать. И они не на башнях, а плывут в глубине тёмной маслянистой воды, как стая прозрачных медуз.

Почему, спросите вы? На это у меня нет ответа, но я знаю другое: подводные часы — это элемент нейросети. Но не современной, а старой, ещё пневматической, со свистом и шипением. Она всё ещё рабочая и управляет временем для чиновников. Отмеряет не секунды, а варианты событий, словно тасует карты в колоде пространственного коридора.

Если нейросети кажется, что чиновник принял «слишком правильное» решение, она отматывает его день на час назад и заставляет действовать иначе. Чаще всего — глупее.

Но последнее время система даёт сбои, и отголоски её работы просачиваются в реальность. Сегодня, например, я увидела, как из башни на мосту выпал битый монитор с надписью «инициатива наказуема». Он упал в отражение с глухим протяжным вздохом. Осколки экрана закружились в воде, вспыхнули — и превратились в маленьких серебряных рыбок.

Зависнув на мгновение над медузными циферблатами, будто стайка потревоженных мыслей, рыбки метнулись в сторону Аничкова моста. Они плыли вверх по течению и несли в себе код — правило, которое запрещает мостам отражать правду чаще двух раз в столетие.

Обычно нейросеть не хочет, чтобы люди видели истинное время. Потому что истинное время — это хаос, где чиновники не начальники, а лодочники, где Петербург не построили, а нашли уже готовым. Оттого стрелки башенных часов и дёргаются, хотя в отражении все четырнадцать фиксируют полдень — зацикливая день, что никак не хочет кончаться.

Но возможно, эти сбои — не баг, а результат противодействия. Ночь, которая маскировалась под день, показывает свою истинную суть. И когда это произойдёт окончательно, люди тоже увидят в воде не своё отражение, а свои настоящие лица. Те, что были до того, как нейросеть научила их врать.

~••~

Лештуков мост

Под Лештуковым мостом вода пахнет типографской краской и старыми книгами. В реальности здесь спешат к метро, курят, спорят о политике. В отражении — всегда вечер, горят газовые фонари, и на воде, будто на столе, расставлены шахматы. Я прихожу сюда, потому что здесь играют те, кто не может играть в реальности.

Сегодня я увидела Раскольникова. Он сидел на парапете моста и смотрел на «водную» доску. Рядом стоял Свидригайлов, но не живой — такой же полупрозрачный, как само отражение. Они не разговаривали, только двигали фигуры. Взглядом. Раскольников — белые, Свидригайлов — чёрные. Белый король упал. Раскольников проиграл.

— Скажи, Родя, а тебе не смешно? — после паузы нарушил тишину Свидригайлов. — Ты ведь даже не знаешь, как пахнет кровь, когда она сворачивается на тёплой перине. А я знаю. Но все хотят читать про бедного студента с книжкой под мышкой. Пусть. Я не против.

Раскольников поднял голову, и в его взгляде впервые мелькнуло нечто острее тоски.

— Я взял вину на себя, чтобы Соня пришла. Но здесь её нет, а без неё у меня ни одной живой фигуры.

Я не заметила, как перестала дышать. Свидригайлов же хмыкнул, но его лицо на миг дрогнуло призрачной рябью.

— Зря ты сам не убил, — сказал он тихо. — Жил бы сейчас обычным чиновником, не мучился.

— А ты? — спросил Раскольников.

— А я утонул в отражении. Но только это ничего не меняет, Родя. Всё та же смертная скука — поддельная, как этот вечер.

Раскольников долго молчал. Его пальцы гладили монету, которая не звенела. Монета была странная: на одной стороне — топор, на другой — Евангелие. Наконец он подбросил её: она упала в воду, но не утонула, а поплыла, превращаясь в крошечную книжицу с надписью «Оправдание». Таких монет-книжек под мостом плавало уже много. Я попробовала выловить одну, но она рассыпалась на буквы, и те уплыли в темноту.

Свидригайлов задумчиво кивнул. Раскольников взмахнул рукой, и фигуры, повинуясь его жесту, вернулись на свои места.

Я просидела с ними ещё семь партий. Раскольников всё время проигрывал. Свидригайлов усмехался, вздыхал и жаловался на тоску, которую не смыть даже здесь.

Когда я вернулась из отражения, газовые фонари уже расплывались в закатном свете. Прохожие всё так же спешили, а туристы фотографировали себя на фоне Петербурга. Никто не замечал тонкой грани миров, запаха воды и цвета звуков.

На перилах моста лежала монета — старая, царская, с призрачной дымкой топора и Евангелия на обороте. Я подняла её — рука не дрогнула. Затем подбросила: она упала в воду и ушла на дно. Оправдание Раскольникова оказалось здесь тяжелее, чем там.

~••~