Read the book: «Байки книготорговца»

© Е. Нещерет, 2025

© Оформление. ООО «Издательская группа «Азбука-Аттикус», 2025

КоЛибри®

* * *

Once upon a time…

– Можно я здесь побуду, пока дождь?

– Можно.

– Можно телефон на зарядку поставлю?

– Можно.

– А здесь есть ваши книги? Которые вы сами написали?

– Нет.

– А почему?

– Потому что не написала.

– А почему?

– Не хочу.

– Как же вы работаете в книжном магазине тогда?

– С удовольствием.

– Но ведь нужна же книга!

– Послушайте, вы любите есть?

– Да.

– А готовить?

– Не особо умею.

– Ну вот и я люблю книжки читать и продавать, а сама не пишу.

– Тогда назовите самых крутых писателей здесь, сейчас. Где они?

– На ближайшей полке Водолазкин.

– А что у него есть?

– «Лавр». Откройте, почитайте.

– Это что, роман?

– Да.

– Неужели я не могу с ним познакомиться?! Чтобы познакомиться, нужны короткие рассказы.

– Водолазкин не пишет рассказов.

– Да бросьте! Еще как пишет. Просто стыдится их и не издает.

– Ну ладно, берите вот рассказы Крусанова.

– А это кто?

– Писатель, который не стесняется рассказов.

Посетитель раскрывает книгу и читает вслух, спотыкаясь на каждом слове. Начинает казаться, что он нетрезв и ему очень сложно концентрировать внимание.

– Господи… не нужно писать так. Тут же слова больше трех слогов, как так можно, где ударение ставить…

Так и ушел в удивлении.

…А спустя два с лишним года после этого диалога я таки написала книгу и пытаюсь придумать к ней нормальное предисловие.

Меня зовут Лена Нещерет. В детстве одноклассники достали перевирать фамилию, а сейчас я ее полюбила за то, что она хорошо гуглится. А еще один мой коллега утверждает, что Нещерет – это что-то из Лавкрафта, как Шаб-Ниггурат, к примеру.

Я живу в Петербурге уже девять лет и очень этому рада, хотя никогда не мечтала здесь жить. Само получилось. И тоже как-то само так вышло, что семь лет назад я пришла в книжный магазин искать работу, и теперь мне есть что о ней рассказать.

Чтение с детства значило для меня очень много, но никогда не было центром жизни. Правда, лет в шестнадцать я написала серию стихов с основной мыслью, что бытие – это текст, но тогда я учила два живых иностранных языка и один мертвый одновременно, да еще и каждый день пользовалась четвертым, неродным, языком – синтетическим. В такой ситуации легко впасть в преувеличения.

Сейчас я много и с удовольствием работаю с книгами, но каждый раз, когда мне кто-то говорит, дескать, «Вы, девушка, на своем месте, книги, девушка, – явно ваше призвание», я хочу дать говорящему тапкой в глаз. Из чистого чувства противоречия.

Я знаю очень много истинных, достойных книжников: тех, кто тщательно собирает библиотеки, тех, кто разбирается в специальных терминах и в устройстве рынка, тех, кто очень внимателен и по-хорошему педантичен, тонких подлинных интеллектуалов с гигантским кругозором и изысканным чувством стиля. Со многими из них мы даже вместе работали и продолжаем работать.

У меня, в отличие от них, нет ни особенной глубокой увлеченности книгами, ни широты кругозора, ни даже нормального гуманитарного образования. Просто однажды утром, проснувшись после беспокойного сна, я отправилась в книжный магазин и обнаружила, что могу там немного задержаться, потому что хорошо выполняю простейшие прикладные задачи.

Через три года я поняла, что больше не хочу оставаться в сетевом книжном, который к тому времени не слишком красиво, на мой взгляд, повзрослел, и сбежала варить эстетски-выпендрежный кофе, а позже – работать курьером. Если бы не мой бывший начальник – как раз один из моих идеалов книжного человека, – я бы больше в книги не пошла. Но он убедил меня попробовать еще разок, и этот эксперимент затянулся еще на четыре года. За это время я с интересом поняла, что успела поработать с книгами в магазинах трех разных типов и даже – параллельно – в нескольких издательствах. Иными словами, у меня накопился опыт в профессии и сформировался кругозор внутри книжной индустрии. Значит, надо срочно делиться, пока не увял этот энтузиазм: «Ребят, смотрите, что я только что узнал».

В день, когда мне исполнилось двадцать шесть, заканчивалась ярмарка «Красная площадь». Я приехала на нее из питерского магазина «Во весь голос», где и сейчас работаю, чтобы поторговать книгами на стенде издательства «Городец». Коллеги притащили мне кучу сладкого, которым я немедленно поделилась со всеми, кто был рядом на стенде. Светило солнышко. Шумела ярмарка. Меня нашла критикесса Маша Тухто, которая уже год как основала свое маленькое книжное медиа «НАТЕ», и мы в шутку поспорили на ящик вина, что через семь лет у меня будет свой книжный магазин.

Это было совершенно несбыточно тогда и остается таковым сейчас, потому что у меня совсем нет никакого стартового капитала и при этом отсутствуют иллюзии, что я знаю и умею достаточно, чтобы запустить такой проект в кредит и удержать его на плаву. Естественно, если я вдруг откуда-нибудь получу внезапный огромный подарок, первое, что я попытаюсь сделать, – это открыть книжный. Просто потому, что это совершенно безумная затея. Люблю безумие. Да, книжный – штука невероятно трудозатратная и заведомо обреченная на короткую жизнь, потому что я знаю себя и знаю, что не высижу на одном месте дольше пяти лет, но меня не оставляет мечта хотя бы попробовать, хотя бы получить этими великими граблями по лбу и превратить синяк в восхитительную историю.

Но пока счетчик работает, и час расплаты неуклонно приближается. Через пять лет Маша может получить свое вино, потому что у меня нет ни малейшего понятия, какая схема развития поможет мне выжить. Возможно, для начала стоит развивать свою лавочку онлайн, но это кажется каким-то не совсем честным, чересчур осторожным и неромантичным ходом. Слишком похоже на не просто тяжкий труд, а унылый тяжкий труд, без отдачи, с ничтожными результатами. Или меня просто пугает перспектива бесконечно писать карточки товаров, потому что я не очень люблю писать. Зато просто счастлива говорить вслух.

Эта книжка и задумана как бесконечный разговор ночью на кухне, когда одна идея цепляется за другую, структуры особой нет, польза сомнительна, зато атмосферка – ух, хоть топор вешай. Я сильно надеюсь, что хоть немного поймала бесконечное разнообразие человеческих проявлений, ради которого мы каждый день открываем свою стеклянную дверь на углу Маяковского и Некрасова.

Вообще говорить за всех мне никто не позволял, и самой забирать право говорить «мы, “Во весь голос”» вообще-то нечестно, потому что мы тут внутри все очень разные и на восемь человек команды у нас восемь мотиваций не уволиться сей же час к чертям собачьим. Я не голос команды, эта книга не отражает официальную позицию всех нас ни по одному вопросу. Все фактические ошибки, перевирание фактуры, фальшивые ноты и прочие несостыковки – на моей совести. И, кстати, я не знаю, что мне в итоге за этот текст будет. В первые месяцы работы я иногда открывала файл с мыслью «Меня сразу после публикации уволят». Спустя время внутри возник короткий заклинательный диалог:

– Ох, меня точно уволят!

– И к лучшему: можно будет немедленно пройти путь Сантьяго. Или хотя бы пешком из Петербурга в Карелию.

Команда у нас прекрасная, опасения мои не имеют никакой реальной почвы, но что за большое дело без единого панического сценария? А? Ну вот и у меня он есть, наконец-то я делаю что-то серьезное.

Тут же поспешно замечу, что серьезность этой книги только в том, что я до этого просто не писала ничего длиннее одной журнальной статьи, следовательно, строчка в договоре, где был указан ожидаемый объем рукописи, меня дико испугала, потому что выглядела как предложение выпить залив.

А вообще, это слепок личного опыта, сборник баек и наблюдений. Я не проводила масштабных исследований о том, как сложно попасть продавцом в книжный магазин и как сильно средняя зарплата книжника отличается от средней зарплаты бариста. У меня есть только моя вилка зарплат и собственный опыт. Другим может повезти и больше моего, и меньше. Я не объективный источник, я просто рассказываю, что было, так, как запомнила.

– Ой, вы, наверное, все тут прочли! – частенько говорят мне посетители.

– Нет, я не умею читать, мне коллеги пересказывают, – отвечаю я.

Это ответ номер семь из Наборадевяти неправильных ответов. И он не так уж далек от истины, как может показаться на первый взгляд. А девять неправильных ответов звучат так.

1. Читаю только за деньги, пока заплатили только за половину того, что здесь есть.

2. Да, все прочла еще год назад, вот забыть пытаюсь.

3. Нет, это же не для меня, а на продажу, как можно!

4. Нам на работе можно только расставлять книги, так что в отпуске все прочту.

5. Это страшная тайна, за разглашение которой меня уволят.

6. Нет, только экранизации смотрю.

7. Я не умею читать, мне коллеги пересказывают.

8. Да, но за двадцать лет многое позабыла.

9. Читала не все, но обо всех могу рассказать.

Дело в том, что понятие «читающая семья» весьма относительно. Мы были очень читающими по меркам Краснодарского края и Адыгеи, но когда я переехала в Питер, то немедленно поняла, что по сравнению с почти любым своим местным знакомым читала две книжки – другую и синенькую. Когда народ начинает говорить, что я, дескать, начитанная, у меня начинает дергаться ухо. Я для книготорговца и для книжного обозревателя читаю катастрофически медленно и недостаточно. Нет, это не кокетство. Три-четыре книги в месяц – пугающе мало для человека из этой среды.

Так что да, я вполне себе тупой кассир. И как у всякого уважающего себя дурака, у меня, конечно же, есть свое ценное мнение. Ух, как же я сейчас выскажусь!

У писателя Байтелла есть книга «Семь типов людей, которых можно встретить в книжном магазине». У любого крупного издательства обязательно имеется литература об уютных книжных. Даже у нас в магазине «Во весь голос», где я в минуты затишья придумываю эту книгу, есть уютная литература о маленьких книжных лавочках. Нам даже периодически говорят, что у нас самих уютно.

А я расскажу о вопросах, которые слышу на работе каждый день. Опять-таки, я не опрашивала коллег и не проверяла, меньше или больше мне повезло повстречать сумасшедших. Могу заверить только в том, что не ищу и не провоцирую их специально. Подозреваю, что в этом не будет ничего уютного, но все равно ведь найдется обозреватель, который напишет что-нибудь вроде «какая теплая и вдохновляющая книга!».

И тогда я запомню его (или ее) лицо, поставлю фотку на кассе на подставочку рядом с портретом Гейне, которому наши мальчишки показывают свои стихи, написанные на смене, и попрошу коллег не делать скидок, если этот человек у нас покажется.

Итак, эта книга не будет ни исчерпывающим исследованием, ни уютным чтением. Но она, возможно, покажет, как мы, книжные продавцы, живем и почему некоторые из нас (конкретно я) такие глумливые и туповатые.

А что, разве кто-то в наше время еще читает не с телефона?

Что интересно, этот вопрос задают обычно не центровые технократы, обвешанные навороченной техникой. Нет, это вопрос таксистов (которые почти всегда неместные). И еще этот вопрос очень любят туристы из глубинки, которые спрашивают Достоевского и бестселлеры десятилетней давности. А москвичи, да и питерцы уже, видимо, привыкли к ренессансу винила, начали воспринимать бумажные книги как очень дорогие предметы гордости, коллекционирования и подкрепления статуса и перестали удивляться.

Иногда я отвечаю прямо: нет, никто больше не покупает бумажные книги. Это магазин-призрак. Он поднимается со дна Финского залива раз в десять лет на один день. Купи хоть наклейку, Нильс Хольгерссон, избавь нас от векового проклятия.

Но давайте я достану свой дедовский пояс из собачьей шерсти, бахну любимой кактусовой настойки и расскажу, как оно бывало давеча и почему давеча – не то, что нонеча, а заодно и какая бывает бумага и почему, на мой взгляд, не перевелись еще любители этого безнадежно устаревшего формата.

Для ребенка из деревни, который пал на колени с воплем восторга при виде «Читай-города» на окраине города Орла, потому что это был первый в его жизни книжный магазин, особой разницы между книгами не было. Большие и малые, на мелованной бумаге и на газетной в переплетах и обложках, они несли информацию и уже потому были прекрасны.

А еще как-то так само собой вышло, что ни у кого из нас не было ужаса перед пометками в книгах. Наша детская часть библиотеки – воплощенный кошмар аккуратной бабушки. Книги порваны, склеены, порваны снова в других местах, снова склеены, изрисованы, пошли волнами от дождя или от пролитой воды с остатками акварели, кое-где изжеваны.

Сейчас у нас в магазине есть три итальянские книжки, где просто можно рисовать прямо на страницах, прямо на оригинальных иллюстрациях. Естественно, я очень часто слышу вопли ужаса: «Как, рисовать?! Как, прямо в книжке?! Но ведь если ребенок поймет, что в книжках можно рисовать, его будет не остановить!» Дальше предлагается представить звуки обрушения мира под обстрелом сил хаоса в лице трехлетки с фломастером.

Наемному работнику в магазине следует помнить, что он здесь не для проповедей, а для продаж, и ужас – не самая удобная в торговле эмоция, хотя и далеко не бесполезная, так что до «ну и что такого, пусть разрисовывает» я почти никогда не дохожу: затыкаюсь, то есть перевожу разговор на другое. В конце концов, творческая свобода – тоже привилегия, и расстраивать людей, которые таковой лишены, даже как-то жестоко. Но иногда все же хочется прокрутить перед их глазами кое-какие кадры из моего прошлого и посмотреть на реакцию.

Вот братец с восторгом заучивает наизусть «Песнь о Вещем Олеге», где некоторые слова очень ловко карандашиком заменены на нецензурщину. Ему повезло с библиотечной хрестоматией по литературе – до него ею владел настоящий поэт из народа. Вот мама натыкается на очередные художества мелких в сборнике сказок на ночь – и забирает разодранную и изрисованную страницу с собой в мастерскую, потому что увидела в их каракулях какое-то удачное композиционное решение и собирается применить его в своей взрослой работе. А вот я на клиросе учу младшего братца церковному чтению и совершенно прозаически проставляю дополнительные пометки карандашом… в осмогласнике конца XIX века. Его форзац, кстати, был заполнен надписями: разные руки, разные чернила. Следы перемещений – собрание такого-то, передан в дар такому-то, потом от такого-то – приходу, потом другому приходу. Кто-то, как и мы, оставлял внутри облегчающие чтение пометки. Кто-то дописывал слова на заплатках, где страницы истлели от перелистывания. Кто-то просто случайно капал свечками. Читая вслух повторяющиеся каждые восемь недель формулы, я была кусочком этой огромной череды экклесиархов – большей частью безымянных, с судьбами, которые никогда не будут мне известны, тоже стоявших здесь, в храме Архангела Михаила, тоже совершавших эти усилия – голоса, натруженных коленей, слегка обожженных воском пальцев. Потом мы почти случайно найдем в лесу, под слоем просевшей земли, одного из тех, кто тоже этой книги касался, пока его не расстреляли. Есть связь между мной, первопечатником Иваном Федоровым и этим расстрелянным сельским попом, который в свое время наверняка, как позже мой отец, показывал по этой книге хористам обрядовые тонкости. Сельского попа тоже звали Иван Федоров.

Так что я могу пафосно обосновать свое внутреннее право портить книжки, но на работе пока помалкиваю, чтобы особо рьяные блюстители святости книг меня не записали в Геростраты.

Но что там, однако, с бумагой?

А вот что.

Когда я наконец-то со второго раза устроилась в «Буквоед», там было внутреннее обучение. И на лекции с самым скучным на свете названием «Тренинг по продажам» нас ждало настоящее сокровище. Оно явилось нам в виде потрепанного мужичка в разбитых кедах, который начал с фразы, четко поделившей мою жизнь на до и после. Фраза была такая: «Вы, наверное, думаете, что книги стоят слишком дорого и человек обеднеет, если купит их слишком много. Но книги – это роскошь. Любой, кто зашел в книжный магазин, богаче вас. Если он пришел сюда, он уже готов потратить немного денег просто так – не на еду и не на одежду. Значит, они у него лишние».

Как же мне в этот момент хотелось вскочить и заорать что-нибудь вроде «Дядя, ты неправ!», но я решила подумать две минуты над его словами и нашла внутри себя вот что: каждый раз, когда мне действительно нужна была книга, я находила способ ее добыть бесплатно. Так что платить имело смысл действительно скорее за радость обладания, чем за информацию. И это я, ребенок из деревни, явно страдающий от отсутствия навыков пользования поисковиками.

Позже я поняла, что мужичок в кедах действительно был не вполне прав, и поспорить с ним в принципе было можно, но не очень-то и нужно. Главное, что дали мне его слова, – установку: сейчас бумажная книга – это роскошь. А значит, мало представить продукт, нужно дать к нему историю, пообещать эмоции. И еще: объективные критерии качества книги, конечно, существуют, но привязываться к ним глупо. Тем более что представления о качественном дизайне и материалах у всех настолько разные, что аж оторопь берет.

В незапамятные времена, году в девятнадцатом, был случай. Зашла дама в эдакой взрослой шубе и спрашивает:

– Где у вас книги, которые сейчас читают все подростки? Только чтобы они были не переводные.

– Ну вот, например, наша книга месяца – «Часодеи». Суперпопулярная серия. Как раз первый том со скидкой. Это приключенческое фэнтези.

– Вы меня обманываете!

– Какой мне смысл?

– Если бы книга была популярная, она не была бы напечатана на такой… – тут она взяла книгу за угол, как грязную тряпку или дохлую крысу, так, что та повисла в воздухе, раскрывшись, и тут же с отвращением отбросила обратно на выкладку, – …туалетной бумаге.

Когда я сильно злюсь, у меня делаются жизнерадостные интонации токсично-позитивного диснеевского персонажа. Тогда я так разозлилась, что моя улыбка начала материализовывать из воздуха шарики, конфетти и фейерверки.

– Давайте я вам расскажу про разницу между туалетной бумагой и газетной! – И голос у меня такой делается тоже рекламный. – Вы, наверное, нечасто пользуетесь туалетной бумагой. Дело в том, что на ней очень сложно печатать именно книги! Туалетная бумага с «приколами» – технически совершенно другая история, тогда как газетная (кстати, ее можно использовать вместо туалетной, если так, знаете, смять и потереть), тоже довольно дешевая, и уж на ней…

Тут дама поняла, что над ней издеваются, и ускакала, едва не лопаясь от гнева. А я призадумалась и продолжила наблюдение.

Ладно ненависть к газетке, под которой люди, пишущие отзывы на маркетплейсах, разумеют все виды сероватой бумаги. Интереснее всего с кремовой. То ли у меня в маленьком книжном сбились настройки, то ли явная ненависть к ней действительно постепенно уходит – но раньше дорогущую бумагу lux cream, у которой был приятный и полезный глазу теплый оттенок, легко было вычислить по отзывам вроде «хорошая книга, но бумага какая-то желтая, невысокого качества». Откуда это? Сказывается советская привычка к бумаге всего лишь трех видов – газетной, беленькой и мелованной? Хотя мелованная вроде бы сдает позиции и все меньше людей считают ее истинным признаком роскоши. У меня недостаточно данных, хоть иди учись сразу на типографа и на антрополога.

Или вот недавно был противоположный случай, речь шла как раз о меловке. Пришла постоянная покупательница А., которая училась во Франции, лет двадцать работает в модной индустрии и в силу этого имеет обостренный нюх на стильные вещи. И вот с ней диалог:

– Какая приятная книга, но почему, блин, опять на меловке? Сколько можно, это же портит впечатление!

– Потому что здесь графика с кучей мелких-премелких деталек. Нужна четкость, поэтому меловка. На ней очень хорошо печатать тонкие четкие линии, очертания не искажаются.

– Но ведь есть плотный матовый картон? Вот как хорошие альбомы печатают, скажем, во Франции, в Италии – тоже полиграфия на высоте, но нет этого идиотского глянца.

– А теперь представьте питерскую бабушку, которая покупает внуку Шерлока Холмса за пятьдесят евро.

– А!

– И вдобавок представьте, как вы ей объясняете, что такая цена именно потому, что бумага не блестит, когда для нее всю жизнь меловка была показателем хорошего издания.

– Но что делать?

Дальше я заикнулась было про «потихоньку терпеливо объяснять, что…», да так и заткнулась, потому что вспомнила все случаи, когда покупатели отказывались от сказок с иллюстрациями Билибина из-за того, что, цитирую, «тусклые цвета какие-то и непонятные контуры» – не круто, внуки не поймут.

Я же не понимаю двух вещей: зачем ребенку от года до трех русские народные сказки и что после трех может быть непонятного в плакатно-декоративном, нарочито ясном Билибине. Но говорить это вслух бессмысленно, потому что не за тем люди приходят в книжный.

А за чем?

За мечтой, за ностальгией, за удобством, из любопытства. При этом любопытный тоже может быть упертым и закрытым, и устраивать ему тотальную переоценку ценностей и слом парадигмы не дело продавца. По крайней мере, пока человек сам об этом не попросит.

Так что там с бумагой? Какая нужна бумага? Да всякая. Пару раз у меня не купили Atlas Obscura в подарок боссу, потому что всем был хорош атлас – и темой, и обложкой, и картинками, но, зараза такая, не блестел. А однажды пришел дяденька возраста моего отца, в пиджаке и при галстуке ценой в полмагазина.

– Как думаете, что подарить начальнику? Он примерно как я, только еще старше и серьезнее.

– У любого мальчика, не важно, сколько ему лет и сколько у него денег, в жизни должны быть моря и дальние страны.

Снимаю на этих словах ему пресловутый атлас, а он с огромным энтузиазмом:

– Дайте два! Второй мне!

В моей фразе про мальчика было много чего так себе, начиная с фамильярности, но она внезапно выстрелила человеку прямо в мечту и попала. Я эти фразы сочиняю вслепую и произношу случайно – потому что за недостатком времени и сил еще не выучилась на рекламщика и даже не заняла кресло в тайном мировом конгрессе рептилоидов. И уже, кажется, не займу, потому что в последнее время, скорее, боюсь видеть очередные доказательства того, как люди легко управляемы.

Приходят вот две дамы:

– Нам Чуковского. Только, пожалуйста, не с этими дурацкими новыми картинками.

– Вот, Майофис, к примеру.

– Ну что я говорила! Опять этот ужас. Современным детям после хагги-вагги, может, и нравится, но я своему ребенку такое показывать не буду!

И тут я решаю, что обеденный перерыв был слишком давно, а значит, я уже достаточно голодна и зла, чтобы побыть бульдозером, и ласково так говорю:

– Вы, наверное, просто сами в детстве читали мало. Или слишком поздно родились. Потому что очень сложно не узнать классические (тут главное было не увлечься и не выпустить раздвоенный язык: слово-то очень шипящее) иллюстрации конца шестидесятых годов.

– Ой, – спохватывается вторая дама, хотя тоже явно в первый раз видит Майофиса, который, конечно, велик и известен, но и критики в эти шестидесятые получил предостаточно. – Что-то такое и правда было! Давай возьмем? – И они уходят с этим несчастным «Лимпопо», прихватив заодно (возможно, с перепугу) парочку недешевых репринтов детских стихов тридцатых годов.

А я остаюсь размышлять, почему до сих пор так хорошо работает манипуляция стыдом. В следующий раз надо будет поставить будильник на обед, потому что избиение младенцев, пусть они в два раза старше тебя и в три раза лучше одеты, – недостойное занятие.

Но вернемся к бумаге, а точнее – ко всему, из чего книга состоит.

Качественная верстка, продуманный дизайн, само устройство книги, которое влияет на удобство чтения куда больше, чем хорошая или плохая бумага, – это все очень незаметные штуки. Нужна насмотренность, чтобы отличать хорошие решения от плохих, нужен какой-то базовый вкус. Да где ж его взять, когда в советское время не было разнообразия.

В итоге действительно двигают рынок потребители Young Adult, уверенные пользователи интернета, насмотревшиеся на то, что предлагают Tumbler, Pinterest и TikTok, а самое главное – способные покупать то, что им понравится. Ради них издатели экспериментируют со всяческими кармашками, лаками, обрезами и прочей необязательной роскошью. Но «в полях» обычно встречается публика куда более консервативная, потому что маленькому книжному не угнаться за маркетплейсами, на которых быстрая книжная мода как раз живет. В маленьком книжном приходится говорить обо всяких малотиражных штуковинах с бабушками всех возрастов. Мне вот как раз повезло работать в книжном, который пытается усидеть на двух стульях. Вызвавшись продвигать современных российских писателей, мы не отказываемся от авторов фэнтези и прочей «низкой», непремиальной беллетристики, но и снобские радости тоже имеем в некотором количестве. Поэтому иногда кажется, что вся наша жизнь состоит из пинков с разных сторон. Так, однажды со мной натурально отказалась говорить девица с книжицей Рескина под мышкой после того, как я в ответ на запрос «хороший университетский роман» предложила «Зайку» Моны Авад, Vita Nostra Дяченок и «Словно мы злодеи» Рио. Обложки. Ее буквально оскорбили яркие, чересчур развлекательные обложки. Она даже решила не покупать Рескина в этом интеллектуально сомнительном месте.

А уж за напоминание, что книга – это не сияющая неприкосновенная святыня, а физический объект, точно так же, как природа – не храм, а мастерская, лягушки зарезали Базарова еще полтора века назад. Что, не так все было? Ага, и Пушкин на Черной речке не тонул.

Вы что, одна здесь?

…И прочие «позовите второго кассира» и «клиент всегда прав».

Спустя почти десять лет я внезапно поняла, почему не могу узнать себя в «Книжном магазине Блэка». Дело в том, что Блэк – скучающий джентльмен, мелкий феодал в своем праве. Он может отказаться продавать книгу неприятному человеку, может творить все свои показательные чудачества потому, что всё, чем он рискует, – недополученная прибыль. Некоторым более благодушным коллегам этот факт не мешал смотреть и веселиться, а вот во мне всегда рождал что-то подозрительно похожее на классовую ненависть. Дело даже не в том, что в жизни такие финты для наемного работника кончаются быстрым увольнением, а скорее в том, что сериал подсвечивает стереотипы, которые имелись и без него. Подсвечивает, подкармливает, закрепляет – а они, зараза, действительно мешают работать.

Начать хотя бы с того, что практически каждый, кто приходит работать в книжный, на собеседовании говорит и в резюме пишет: «Я люблю книги, чтение – это моя жизнь». И хоть бы один сказал с порога: «Я люблю людей: выяснять их потребности, находить слабые места да просто их исследовать».

А еще из-за образа книготорговца как высоколобого сноба-мизантропа люди боятся задавать вопросы, которые кажутся им глупыми, боятся признаваться, что читают развлекательную литературу и, самое ужасное, искренне считают, что главное занятие продавца в книжном – читать.

В общем, меня бесит мир, где все это так далеко от истины, что приходится сдерживаться и находить другие, более изобретательные пути взаимодействия с двуногими, чем прямое открытое хамство. Воистину, эта реальность несправедлива, хочу жить в ситкоме, попивать вино и закрывать магазин, когда душе будет угодно.

А если вернуться к более низким материям, то есть к вопросу, где второй кассир, открывается поистине интересная картина.

Дело в том, что по закону открытая дверь под надписью «Книжный магазин» – это разновидность публичной оферты. Даже сам хозяин лавочки не может отказать в обслуживании хаму, потому что рискует нарваться на иск о необоснованном отказе от оказания услуг. Выгнать можно только того, кто начал представлять угрозу для окружающих. То есть противный старикашка, который воняет мочой и слишком близко над вами нависает, причиняя вам лютый дискомфорт, может теоретически оказаться сутяжником, который изрядно попортит вам нервы и причинит реальные убытки, если вы его выгоните. Нет законодательной защиты от любителей сальных комплиментов и грязных намеков, пока они явным образом не распускают руки.

А уж выслушивать любителей конспирологических теорий, которым не перед кем излить душу… О, это может быть одним из входных тестов для продавцов. Не убил никого на третий час беседы? Годен работать в книжном.

Вообще невозможность симметрично ответить – проблема всех рядовых из сферы обслуживания. Знаменитый перформанс Марины Абрамович, когда она стояла неподвижно около предметов, которыми можно было на нее воздействовать, поджидает людей из сервиса в течение каждого рабочего дня. Я утрирую? Не особо. Еще в бытность поваром-кассиром в «Теремке» я однажды наблюдала деда, который почему-то решил, что я иммигрантка, и минут десять распространялся, как же сильно я порчу воздух культурной столицы своим присутствием. Логичная в любой другой ситуации ответная реплика вроде: «Мой прадед – полный георгиевский кавалер, а ты с какой каторги вылез, морда?» – стоила бы мне рабочего места, потому что камера над кассой, к сожалению, записывала звук, а обслуживающий персонал обязан создавать в заведении приятную атмосферу и своевременно гасить конфликты.

А в «Буквоеде» в новогодней запаре однажды была ситуация буквально восточная, рабовладельческая. Я сидела на полу и перебирала номерные упаковки для ручек «Паркер». Нужно было найти определенную, от ручки за тридцать тысяч. И в это время меня ощутимо пихнули по почкам носком зимнего сапога.

– Что вы себе позволяете? – вскинулась я, и в ответ получила обиженное:

– Вы меня уже несколько минут игнорируете, это неприемлемо, дайте жалобную книгу.

«Я работник зала, обратитесь к кассиру и к управляющему. Ваша жалоба будет рассмотрена. Я напишу объяснительную и обязательно приложу к ней запись с камеры, где вы грубо нарушаете мои личные границы. Если мне повезет, вам навсегда откажут в обслуживании по всей торговой сети», – могла бы ответить я, но прекрасно осознавала, что раз на раз не приходится и эта пламенная тирада скорее будет стоить мне много безрезультатной нервотрепки, если не выговора от начальства за излишнюю вспыльчивость. Поэтому я ответила так:

– Пожалуйста, подождите еще немного. Я обслуживаю покупателя, который уже потратил у нас тридцать тысяч. Через минуту я к вам вернусь, но, если нужно быстрее, поищите, пожалуйста, в зале свободного сотрудника.

В маленьких книжных магазинах ситуация не лучше. Да, выговор от начальства не получишь, потому что отношения ближе и человечнее, но и охранник у дверей не стоит. Так что жаждущие проспаться, поговорить, поскандалить на ровном месте и поупражняться в остроумии могут идти нескончаемым потоком. Обычно именно сотрудники книжных и библиотек знают в лицо всех блаженных, пьяниц и бомжей в районе. Если бы Николай Семенович Лесков жил в наше время, он бы работал в книжном магазине, потому что сложно пройти мимо столь богатой череды характеров. А так придется, видимо, нам, грешным, пополнять начатый Шоном Байтеллом в «Дневнике книготорговца» список покупательских типажей, которые можно встретить в книжных магазинах. В конце концов, это прекрасная идея для маленького стартапа: продавать современным писателям готовых персонажей. Возможно, мне сейчас уже стоит обратиться с этим в отечественные школы креативного письма. Это даже можно обосновать литературоведчески! Бунин учился психологизму в Орловской городской библиотеке, а его старший друг и наставник Чехов – в отцовской бакалейной лавке. Вот нам и мощная традиция в русской классике. Все, решено. Иду штурмовать писательские курсы.

Да и кино можно заодно охватить.

Вот, допустим, скетч где-то между Джармушем и Каурисмяки.

Утро середины января выдалось такое тихое и безлюдное, что мы разобрали елку и новогоднюю выкладку. Оказалось, что хлопушек с серпантином осталось ровно двенадцать. По хлопушке на час. Я их все купила и честно выходила каждый час взрывать. А мир наш (или по крайней мере город) идиотов любит и им подыгрывает, так что очень скоро на пороге явился синий дяденька. Ввалился, снес стенд с документами, снес то, что еще оставалось от новогодней выкладки, и, когда я подала ему руку, чтобы довести до кресла, моментально сполз по мне на пол, улегся в позе креветки и захрапел.

Я позвонила в скорую, которая ехала десять минут. К ее приезду дяденька сел, в процессе разговора встал, и они с врачами разошлись в метель: медики налево, дяденька направо.

И да, от такой прекрасной жизни книжники и сами становятся персонажами повышенной фактурности и концентрированной свирепости.

Вот, например, однажды девочка Н., увидев, как мужик тырит с полки канцелярию, подошла и тихо попросила его вернуть все на место. А он решил не возвращать, а рвануть к выходу. Пробежал он два шага, потому что его очень больно пнули под коленку и одновременно скрутили руку болевым приемом.

Насколько я знаю, из школ единоборств Н. была в своей жизни знакома только с купчинской.

Или вот М.

Хрупкая и белокурая М. слушает языческий металл и вне работы ходит в черной байкерской коже, феньках и тяжелых кольцах, похожих на кастеты.

Однажды очень большой мужик (тоже в коже) зашел в наш маленький магазинчик на Невском, где кроме книг было много сувенирки, набил карманы шоколадками и начал несколько вальяжно выходить. М. догнала его у выхода и с криком «Стой, пидор!» вцепилась ему в рукав. Пидор подумал, что может просто М. от себя оторвать, но просто не получилось, а получилось вместе с рукавом. Может быть, кожа была не такая брутальная, как казалась. После этого он попытался убежать через переход на красный, и его сбила машина. По ощущениям, М. в итоге помяла его даже чуть больше, чем белый «киа» на скорости 40 км/ч. Ободранного и злющего скорее от череды унижений, чем от ссадин, мужика забрали в больницу двое полицейских, а М. пришлось вернуться к работе. Заявление о краже писал в ближайшем полицейском участке наш управляющий потом отдельно.

Маленькая и чахлая на вид О., любительница корейцев, бабл-чая и блесточек, в ответ на попытку схватить ее за попу автоматически выбила пытавшемуся (пьяному лосю под два метра) челюсть ударом снизу.

Наш тогдашний управляющий, о котором я еще расскажу подробно, написал руководству сети по поводу ее подвига коротко и осторожно: «Проведена беседа, излишняя агрессия больше не повторится, но я же говорил – нам нужен охранник». А потом бегал показывал видеозапись этого подвига друзьям с восторженным «Вот наша О. дает-то!». К нему самому, хмурому с недосыпа ботанику в очках сложной конфигурации, однажды вечером пришли два тела, чтобы заступиться за то тело, которое пыталось стырить шоколадки и получило порванную куртку от М. и штраф от полиции. Они сказали, что «подождут его после закрытия и отпиздят».

Управляющий вздохнул и после закрытия вышел через служебный вход во двор.

Часа в два ночи пишет нашей общей подруге и коллеге:

«Слушай, стоит ли обращаться в полицию, если мне разбили очки?»

«Ох, да, конечно. Какой ужас. Это те уроды? Подстерегли?»

«Да, они. Вот боюсь идти в полицию чёт. Я одному, похоже, челюсть сломал, а другому точно два ребра. Вдруг они тоже пойдут в полицию? У меня-то травм нет, только очки треснули».

Под Новый год прибегает к нам встревоженная В. из соседнего магазинчика и говорит:

– Ой, к вам, наверное, моя охрана приехала. А то я ждала-ждала… Ко мне зашел какой-то тип, пытался выпросить денег. Я сказала, что не дам, и тогда он попытался перевернуть журнальный столик. Я очень испугалась, столкнула его с лестницы (десять крутых ступенек, метра два лететь) и нажала тревожную кнопку, а наряд все не едет. Мужик там внизу поднялся, пнул пару раз рекламный штендер, но внутрь опять заходить не стал. Страшно было.

А ее охрана действительно приехала к нам, как раз успела к моменту, когда мы мужика этого довели до двери магазина и хотели нечаянно уронить в клумбу со свежим снегом. Повезло, в общем, чуваку.

Кстати, повод уронить его в клумбу он нам дал только тогда, когда начал внутри магазина громко орать матом при несовершеннолетних. А пока он нас пытался убедить, что мы ему без накладных и актов должны немедленно налички за якобы вывезенный мусор, мы могли ему только вежливо отказывать.

Да, на входе в разные заведения иногда стоят таблички «Мы можем отказать вам в обслуживании без объяснения причин», но они, к сожалению, могут исключительно попугать. На самом деле отказать в обслуживании человеку можно, только если он представляет опасность для сотрудников и других посетителей. Хорошо сотрудникам метрополитена, на территории которого запрещено находиться в зловонной одежде. Магазинам этого дополнительного правила не положено. И вот, к примеру, однажды прихожу я с обеда, а коллега Сережа и говорит:

– Хочешь на смертную казнь поглядеть? – И кивает на лекторий.

Я туда иду, а зайти не могу – запах останавливает. Такой прям могучий дух стоит густой стеной, не пробиться. А источает его мужик, листающий действительно «Смертную казнь» Монестье. Весь из себя в радужной хипповой шапочке и с рюкзаком за плечами. И в естественных дредах, валянных в полевых условиях, постепенно. Редкая работа.

И мало того, через некоторое время ему понадобилась не только «Казнь», но и компания: он пришел на кассу, чтобы поинтересоваться, знаем ли мы, как писать хокку. И поведал, что ходил было за этим знанием в соседний «Желтый Двор», но он был закрыт на переучет. (Ага, спасибо, коллеги, подсказка гениальная, в следующий раз действительно закроемся ровно перед носом у кого-то из таких типов. Действительно один из полностью законных и худо-бедно работающих методов.) Но нам как-то поздно и подозрительно было закрываться именно на переучет. Задним умом понимаю, что лучше было закрыться на санобработку.

Не выдержала я через десять минут, когда дядя подошел лично ко мне спросить, который час.

– Воняете, – говорю. – Уходите, пожалуйста.

И тут он забулькал. Нам всем троим в начале и в конце фразы слышалось разное, точно разобрали мы только середину:«…кеды вместе со шнурками». Коллега Свят говорит, что чел был просто из той расы, для которой вид кед оскорбителен, и, назвав меня кедами, он немного приглушил свою боль от того, что я пыталась его выгнать.

И кстати, если бы он решил сказать мне в ответ: «Погодите, я еще книжку не выбрал», мне крыть было бы, к сожалению, совсем нечем.

А еще иногда потрясает и обескураживает замечательное человеческое простодушие. Они ведь даже не понимают, что хамят. Просто не считают консультантов полноценными людьми, наверное, и поэтому чувствуют себя потрясающе свободно, задавая странные вопросы и отпуская абсолютно неуместные комментарии. Однажды я рылась в своих подвалах, перекладывая очередные скетчбуки творческого человека, и тут сверху явилась дама возраста примерно моей покойной бабули и чем-то неуловимо похожая на нее, что разбудило во мне легкое ожидание подвоха. Дама смерила меня взглядом сверху вниз и приказала принести какую-то мелочь: то ли игрушечные глазки, то ли какую еще вещь для квиллинга и скрапбукинга – за давностью лет подзабылось. Но зато буквально звенит в ушах до сих пор фраза, которой она меня встретила, когда я вернулась из недр подвала для творчества:

– Девушка, вы знаете, с такой грудью, как у вас, работать в продажах… неприлично.

Это сказано было таким тоном, будто я уже сотни правоверных совратила своим неподобающим видом. При этом на мне была форменная красная футболка на три размера больше, и даже не мокрая. Я растерялась и ответила вопросом на вопрос:

– А как давно вы поняли, мадам, что вас возбуждает женская грудь?

Она поджала губы и решила не отвечать. Мне бы тоже стоило пропустить сам вопрос мимо ушей, но спокойствие в таких ситуациях приходит с опытом, которого у меня тогда было маловато.

Однажды к нам начал ходить Дед. Устраивал такое паломничество раз примерно в полторы-две недели. Иногда появлялся в 9:59, ровно к открытию магазина, иногда ближе к полудню. Сначала мне казалось, что у Деда отвратительное чувство юмора, но он, разумеется, считал, что отличное. Или кто его знает – может, специально был противным, чтобы поразвлечься на пенсии.

Когда я впервые его заметила, это было целое представление.

Ввалился в магазин, шумно фыркая. Посмотрел на нас с коллегой Максом от входа. Молча.

– Здравствуйте, – говорю.

Он в ответ молчит. Потом проходит два шага к кассе и невероятно громко и внезапно гаркает, глядя в упор на Макса через пластиковую антиковидную перегородку:

– Привет, девчата!

– Привет, – говорю (в эту игру можно играть вдвоем).

Макс прилежно делает вид, что невероятно занят статьей на «Горьком» и вообще совсем не может говорить.

– Детективы у вас хорошие появились?

– Появились. Даже, можно сказать, всегда были, – отвечаю я.

– А почему вы еще не показываете?

– А вот уже и показываю. Вот английские, вот скандинавские.

Взял в руки «Водоворот» Гранхуса, держит эдак с опаской, как дохлую ящерицу:

– А это что?

– А это наша, – говорю, – гордость. Норвежский писатель, классно закручивает интриги, и язык перевода хороший, и мрачная атмосфера что надо.

– А кто это вообще сказал, что он хороший?

– Я сказала. – Готовлюсь защищаться, приводить какие-то аргументы… Но Дед просто молча топает к кассе, кидает на прилавок Гранхуса и деньги за него, молча забирает сдачу, молча скрывается.

Как-то раз он взял тяжеленную двухтомную энциклопедию преступлений и просто идиотских деяний человечества за авторством Монестье, заплатил за нее пять с лишним тысяч рублей и очень ругался, что у нас все дорого, да еще и нести тяжело.

А потом, придя, ругался, что хрень редкостная, и он до президента дойдет, расскажет, как мы людей обманываем.

Я, понятное дело, в ответ с огромным удовольствием повторяла: «Да, пожалуйста, отправляйтесь прямо к президенту».

Когда я сделала короткую стрижку и это впервые увидел Дед, он даже не сказал свое обычное «Привет, девчата». Кстати, «девчата» он говорил, только если на смене была я и кто-то из ребят. Если мы были вдвоем с Ирой или Настей, он говорил просто «Здравствуйте» или даже «Здравствуйте! Кто здесь?!». Но когда я впервые явилась с короткой стрижкой, о… Это было шоу.

– Привет! А вы кто? Девушка? Нет, вы не девушка. Или девушка? – Он подошел совсем близко, уперся в пластиковый карантинный экран носом, немного поизучал сквозь него мое лицо.

– Я – это я, – уточнила я.

– А по стрижке и непонятно, девушка или парень. Может, все-таки парень? Вы точно не парень?

– Да не знаю. Просто я – и все, – ответила я и приготовилась дальше слушать вопросы о природе вещей и выдавать на них до смешного очевидные ответы, но Дед легко сдался:

– Ладно. А есть книга «Птицы Ленинградской области»?

– Есть у букинистов. У нас нет, – ответила я, радуясь вопросу по делу.

– А будет?

– Пока не будет. Не переиздают. Идите в магазины старой книги.

Дед купил биографию Веры Фигнер, изданную, кстати, коллегой Максом, и ушел.

Дней через пять он почтил нас присутствием лишь на две минуты. Но они были очень информативны.

– Привет, – говорит.

– Здравствуйте.

Он помолчал, потом спросил с сомнением, но как бы с надеждой:

– Девушка?

Топ-топ, топ-топ – он этими своими тяжелыми, но как бы загребающими землю шагами часто сбивал в комок тяжелый прорезиненный ковер у двери – подполз поближе к экрану, прищурился и с радостным узнаванием наконец завопил:

– Девушка! – С удовольствием понаблюдал, как я от резкого вопля подпрыгнула, и уже нормальным голосом попросил: – Посмотрите в компьютере И-ви-на. Я про одну его книгу в «Литературной газете» прочитал.

– У нас нет, – ответила я, удивленно подумав что-то вроде «Ого, фигашеньки, так вот кто выписывает “Литературную газету”».

– Как это вы сразу знаете?

– Я тут все знаю.

– Эх, ладно. А вот тогда английский автор, про шпионов пишет… Ле Карре? Не, вроде не он. Вылетело. А вы знаете?

– У нас пока английских шпионских детективов нет, так что и я не вспомню, эх. А хотите русского? У нас недавно вышел Мухин, «Годы грядущие». Он как раз про дипломатические игры всякие.

Сначала Дед вроде как слушал мою мини-презентацию, но на словах «дипломатические игры» вдруг подпрыгнул и нервно указал на лекторий:

– А?! У вас там кто-то есть! Там звуки! Кто-то чужой!

– Не, это свои, это коллега музыку пытается включить.

– А пароль у него есть, раз он свой?

– Какой пароль? Не, нету.

– А позывной?

– Господи, да зачем? Какой позывной? Я в лицо его знаю.

– Ну у вас хоть оружие есть?

– Мы мирные книжники, мы и книжкой убить можем. Ну так надо Мухина?

– Из головы пишет? Не-е, не надо.

– Да нет, он как раз сам служил во внешней разведке много лет.

– А почему тогда его не расстреляли? Нормально писал бы – расстреляли бы. А так… Не, не пойдет. Ушел я. Как вспомню английского, так приду.

Кстати, он был прав, «английский про шпионов» был действительно Ле Карре.

И где-то в этот момент, после этой сюрреалистической беседы, я вдруг осознала, что таки обрадовалась визиту Деда. И как только до меня это дошло, так сразу я поймала себя на мысли, что вот уже и схожу с ума.

Потом мальчики рассказали, что он заходил разок не в мою смену, сказал свое обычное «Привет» и, вместо того чтобы начать приставать к кассиру со своими обычными букинистически-детективными запросами, уверенно потопал в зал с историей и биографиями, а минут через пятнадцать тишины, когда мальчики уже отвлеклись и забыли, что он там вообще есть, очень хрипло и драматично заорал:

– Помогите!

Перепуганные мальчики, предположив, что Деда, судя по голосу, прищемило стеллажом ну или просто хватил удар, кинулись к нему, и тут оказалось, что его ничем не убило, просто надо было достать с верхней полки толстенную биографию Диккенса. Вообще Дед всегда с огромной нежностью смотрит на невероятно толстые книги. Чем толще, тем лучше.

В следующий раз я набралась смелости и сразу, как только он пришел и сказал: «Привет, девчата», сама спросила:

– Как ваши дела?

Он помолчал, посмотрел тяжелым взглядом и таким тоном, будто сообщает огромный секрет, выдал:

– Рука болит… Оттого что Диккенса читал. Теперь болит. А биография подпольных разведчиков из Аргентины есть?

Разведчиков я ему не смогла найти, но мы как-то около биографического стеллажа разговорились, и оказалось, что у него есть практически вся серия «Неприкосновенный запас» издательства НЛО и нашумевшее «Неудобное прошлое» Эппле – в самом первом издании.

Я посмотрела на него просто другими глазами.

В следующий раз он пришел со своею старухой. Позже я вывела что-то вроде закономерности: они примерно каждый пятый раз приходят вместе и каждый раз он торжественно ее нам представляет, всегда одними и теми же словами: «Вот это моя супруга, моя левая рука». У нее тоже реплика при входе в книжный уже отработана: «Что, опять покупаешь книги? Зачем тебе книги?!»

Но в этот раз, отняв у Деда всю стопку книг про искусственный интеллект, которые он быстро успел понабрать вместо всего, что обычно спрашивает в одиночные визиты, она вдруг спросила:

– А есть ли у вас книга «Птицы Ленинградской области»? Редкая, сейчас не издают… Я запомнила авторов – Мальчевский и Пукинский.

Я было обреченно повторила:

– Нет у нас, поищите в старой кни…

Но Дед высунулся из-за спины супруги и начал причитать жалобно-ехидно:

– Мы не спим нормально, не едим, гулять нормально не можем…

Супруга подхватила на той же ноте:

– К нам такая птичка прилетала, мы не можем понять, кто она. Чуть меньше голубя, клюв такой желтый…

Вступил Дед:

– Нет. Она больше голубя.

Супруга твердо возразила:

– А мне кажется, меньше… И ешь ты нормально. Короче, мы не можем найти, что это за птичка.

И тут я сломалась. Зашла на Alib и заказала. Переписывалась по e-mail, чувствуя себя очень по-коллекционерски и немного по-спекулянтски, с деловым видом сбегала на встречу с продавцом к метро и, держа в руках этих «Птиц», которые оказались еще и в двух томах, внезапно испугалась. Вдруг Дед с Супругой, однажды получив книжку, снова решат добывать через нас букинистику?

Когда я позвонила по телефону, который выдала для связи Супруга, она сначала не поняла, что к чему, что за книжный магазин «Во весь голос», подумала, что ей звонят какие-то мошенники, начала меня ругать на чем свет стоит, и тут я сообразила рявкнуть:

– Так! Стойте! Помните, куда ваш муж всю пенсию спускает? Помните, откуда он таскает свои книжки про разведчиков и всякую гадость? Ну?

Супруга немедленно вспомнила и пообещала явиться прямо на следующий день. У меня должен был быть выходной, но тут с учетом их привычек пришлось пилить в магазин к открытию. На этом месте я перестала терзаться, что пять сотен рублей – большая наценка за поиск букинистики. Наоборот, задумалась: как же мы, книжные люди, неправильно назначаем цены. Надо, как сантехники: открыл дверь в квартиру – пятьсот рублей, надел бахилы – триста, разложил инструменты – бесценно, посмотрел на кран и сказал: «Пу-пу-пу-пу, как все запущено-то» – тысяча, разобрал все по частям, за то, что подержал в руках каждую часть, еще по пять сотен, за все про все – сто тысяч рублей и печень младшего члена семьи.

Нет, вот если серьезно – поиск книг, закупка, сортировка, каталогизация, очистка от пыли – все стоит букинистам сил и времени, а значит, по-хорошему должно оплачиваться. Однако у нас и новые-то книги стоят так, что не могут прокормить команду, которая их выпускает.

Дед с Супругой явились даже раньше открытия, ждали меня с четверть часа и, кроме денег, принесли печенье к чаю. Во мне опять проснулась совесть и сказала, что брать с них не пятьсот рублей, за которые я нашла этот двухтомник, а целую тысячу – бесчеловечно. Но они явно были рады книге и явно были готовы заплатить и больше, так что я напомнила своей совести, что мы с ней рано встали и долго ехали.

А на вырученные деньги я немедленно купила сказки Гримм в мрачных и вычурных картинках Буркхарда Найе, которого нежно люблю.

Через неделю они пришли опять вдвоем и рассказали, что нашли птичку по добытой мною книге. Им не давал спать и есть обычнейший дрозд-рябинник.

Дед, выцепляя из выкладки индивидуумовский «Сам секс», говорит Супруге:

– Ну что, как думаешь, возьмем?

Супруга, чопорно, но и немного хитро:

– Лично меня в моем возрасте такие вещи уже не слишком интересуют, да и ты в свои девяносто, сдается мне, немного лукавишь.

На что Дед благодушно промолвил «ладно» и купил биографию Одри Хепберн.

Потом они исчезли месяца на два, и я уж начала волноваться, но тут начался ежегодный Книжный салон на Дворцовой, во время которого мы неделю разрываемся между стендом и магазином, скачем в мыле туда-сюда без выходных. Я как раз приехала в «Голос», чтобы взять там добавку книжек и всякой нужной мелочи вроде чековой ленты и пакетов, проскакала по залу, швыряя в две клеенчатые ашановские сумки все, без чего невозможно было обойтись, и уже было села в такси со своей горой добычи, как вдруг за спиной раздался драматичный хриплый вопль:

– А ну стой! Куда поперлась?!

Пришлось вылезать из машины и объяснять в двух словах, что такое Салон и что теперь Дед может несколько дней туда ходить и всех там терроризировать в свое удовольствие.

Подкрадываться со спины и внезапно вопить – в принципе его любимая фишка. Коллега Ира чуть не задохнулась, когда курила под аркой, стоя боком к тротуару, а Дед подполз так близко, что почти положил подбородок ей на плечо, и гаркнул в самое ухо:

– Что?! Накурилась?

После Салона зашел в какой-то тихий вторник, окинул взглядом пустой магазин:

– М-да. Мертвое царство. А вы, получается, здесь все еще трудитесь?

Как будто я за месяц, что мы не виделись, должна была куда-то исчезнуть.

– Нет, – говорю. – Пока не тружусь. Щас вот ноут достану – и как начну всерьез трудиться!

– А сколько стоил ваш ноут?

– Семнадцать. Ну так я еще в карантин его брала.

Повертел ноут, наклеечками полюбовался. Даже похвалил. Представила, как он находит какие-нибудь стикеры в шпионской эстетике и клеит на читалку. Вообще на что угодно ставлю, что у него читалка есть, и даже какая-нибудь навороченная.

Рада была, на самом деле, как родному. В перерыве между командировками не видела – уж боялась, что помер.

В следующий его визит случилось немыслимое: он признался, что подустал читать про шпионов. Впрочем, любовь-то гаснет, но угасла не совсем, и сейчас он все еще ищет что-то шпионское. Также вздыхал, что книги дорожают, и впервые ничего не купил.

В следующий раз явился опять с Супругой. Взглянул на постоянного посетителя Никиту, который старше нас с коллегой Сережей обоих, и выдал:

– О, а это ваш младший братик, да? Как у вас тут всё по-семейному! Дайте Казиника – и все-таки что-нибудь про шпионов!

Супруга бродила за ним, причитала, что книг у нас очень уж много, и поэтому нельзя было с Дедом сюда заходить, потакать его слабостям, и тут сделала внезапнейшую паузу, наткнувшись на наш зеленый диван, который до этого точно видела раз пятьдесят:

– О, диван поставили. Классно!

Видимо, приятно однажды порадоваться и давно знакомым вещам.

Тем временем Дед купил своего противного Казиника и «Друга государства» Яковлева, которая совсем не про шпионов, скорее про чудаков и первооткрывателей типа Шлимана, Нансена или там Жюля Верна. Еще раз (наверное, пятый) спросил мое имя. Очень заинтересовался «Частной армией Попски», которую Супруга, недослышав, сразу назвала «Черной армией», невзлюбила и причитала, дескать, не надо нам дома никакой черной армии. Ну и Дед украдкой пообещал зайти попозже, без Супруги.

Через пару дней действительно зашел и взял.

Удивительно, как примерно за полтора года, что я его вижу и одного, и с Супругой, у меня сгладилось раздражение от их шумных манер, не всегда уместных вопросов, шуток и всего остального, что может в людях бесить. Все потому, что они действительно покупают книги и даже, что еще более удивительно, честно читают все купленное. Диалога тоже вроде как не выходит – они никогда ничего не спрашивают о книгах, кроме того, есть ли они в наличии. Но если о чем-то рассказываю я, они могут это купить, без дополнительных вопросов ко мне, просто рассказала – взял – унес. Долгосрочные деловые отношения, близкие к идеальным.

А вы всё здесь прочитали?

Честный ответ, конечно же, очевиден: нет, не всё.

Но этот честный ответ ничего не объясняет, к сожалению. И даже хуже того – иногда подрывает доверие к продавцу. Мол, продает, а сам не читал. Как можно?

У меня почти никогда не хватало времени на то, чтобы объяснить, в чем дело, людям в живой непосредственной коммуникации, поэтому попробую рассказать здесь.

И начну, пожалуй, из глубины веков.

В детстве нам сильно не хватало книжек. Это были конец девяностых и ранние двухтысячные, вдобавок не город, а станица среди полей кукурузы и рисовых чеков. Спасибо, что есть аптека и хозмаг. Кто такой этот ваш литература? Поезжайте в Краснодар, там всё есть.

Поэтому маленькой мне на ночь читали то, что было дома, с картинками. Дома у команды иконописцев-реставраторов были альбомы с референсами (два моих любимых – «Русская икона от Андрея Рублева до Симона Ушакова» и «Иероним Босх»), да еще иллюстрированная «Песнь о Роланде». То, что ребенку может быть нужна отдельная литература, родителям не приходило в голову, и я их, кстати, хорошо понимаю. Сама детям читаю все подряд. В итоге… «Я Роланд!» – пугала полуторагодовалая Аленка бабушек в местной церкви. А бабушки всего лишь хотели знать, как зовут такую милую малышку.

Учиться читать по тому же Роланду было еще веселее:

Почуял граф, что смерть его близка,

Что мозг ушами начал вытекать.

Что за прелесть эти сказки! Я до сих пор считаю, что адаптация мифов и прочей древней эпической поэзии для детей не особо нужна. Что как раз эту другую логику повествования дети могут понять лучше взрослых. У меня в три года как раз не возникало вопросов, почему Роланд не мог уйти с поля боя навстречу Карлу и почему решил сломать Дюрандаль, лишь бы тот не достался маврам. Почему не спрятал. Спрятанное может найти не тот, кому надо, например. Абсолютно логично же. А почему рыцарь не ушел с поля, поймет любой, кто при падении с качельки сильно бился головой. Да и вообще мне одно время эпические герои были ближе современных знакомых. Как отец выдержал перечитывание Роланда вслух в течение четырех лет хотя бы раз в неделю, не знаю. Хотя я могла и заучить несколько больших кусков, чтобы читать их себе наизусть, причиняя мелкие и крупные домашние разрушения, пока взрослые занимались своей скучной работой. Не помню. Даже не помню, читали ли мне что-то еще. Все мое воображение занимали только Роланд, его верный друг Оливье, коварный Ганелон, Марсилий Сарагосский, который был близок кубанскому ребенку хотя бы тем, что тоже искал, где бы спрятаться от невыносимой жары, король Карл и прочие занятные персонажи вроде мавра Бланкандрена. Дикий хохот родителей, сопровождавший, кажется, все разы, когда я оплакивала смерть Оливье, меня тогда бесил, а сейчас я рада, что могу их понять. Хотя сама бы попыталась ржать не при ребенке.

Потом бабушка и дедушка как-то спохватились и привезли шестилетней мне однотомник Киплинга с черно-белыми иллюстрациями. Это было абсолютное счастье. Самый любимый эпизод – как деревню пожирают джунгли и от домов к следующему сезону остается кучка глины. Сейчас эти ощущения доступны всем взрослым, которые покупают книги издательства Ad Marginem, и я не стесняюсь использовать этот свой детский восторг от того, как природа разрушает цивилизацию, рекламируя те же самые «Инсектопедию», «Как мыслят леса» и «Жизнь в пограничном слое». Да, в этих книжках ничего вот прямо не разрушается, кроме человеческой психики от встречи с пауком в ванной, но следите за руками. Мне надо рассказать про мох. Сам по себе мох – не особо интересная штука. Или нет. Безусловно, интересная, но не мгновенно и не с первого взгляда. Заинтересованности во мхах должна предшествовать какая-нибудь внутренняя работа. И вот человек берет в руки книжку. Сам не знает почему. Может, у него осталось пять минут до приезда такси и надо чем-то занять руки, но не зачитаться. От маленькой серенькой книжечки не ждешь подвоха. Но сзади подкрадывается консультант, и глаза его отблескивают зеленым.

– А вы зна-аете, почему в торфе все так хорошо хранится? Вот лес все перерабатывает, а болото, наоборот, собирает сувенирчики на память.

Завязывается разговор, как бы подсвеченный изнутри этим детским интересом – посмотреть, что останется от человеческих следов в среде-без-человека, и вот завороженный примат уже идет на кассу с книжкой. Ну или испуганно кивает, садится в свое такси и уезжает, чтобы еще неделю видеть кошмары, похожие на сон героя из «Легенды о Зеленом рыцаре». Или он такой же чокнутый, и такси отменяется ради мини-конгресса рептилоидов, то есть получасовой беседы о разнообразном умирании и экологичной переработке останков.

К моим шести годам в семье было три ребенка, поэтому после Киплинга как-то сами собой завелись Андерсен, Пушкин, «Эмиль из Леннеберги» (даже раньше «Карлсона») и прочие радости позднесоветского ребенка. Какого позднесоветского, когда двухтысячные на дворе? А все просто. Детская литература до жути консервативна. И практика чтения детям вслух в не слишком обеспеченных семьях одна и та же: какой-нибудь необходимый минимум типа Чуковского и Барто на все четыре новогодних утренника от трех до семи лет, «Буратино», «Колобок», «Три поросенка» и «Карлсон», если повезет. А дальше читай сам, а лучше мультики смотри. Потому что родители работают, им некогда и не на что искать и читать разное и сложное.

Но это лишь общая тенденция, нестрогое правило большинства, из которого бывают занятные исключения. О них потом.

Главное – мне не хватало книг, а телевизора в доме не было принципиально. В школе, естественно, я стала «девочкой, которая прочла всю библиотеку». Проблема в том, что и школьные, и сельские библиотеки мне попадались бедные. Если не сказать отвратительные.

Сейчас я понимаю, что выросла бы человеком, попадись мне на пути хоть один осмысленный книжный консультант. Но ни учителя литературы, ни библиотекаря, который попытался бы поговорить и выяснить, что этому угрюмому зверенышу надо, не нашлось. Поэтому меня мотало от «Литпамятников» до Толкина, которого я в тринадцать лет любила, но стыдной, под-одеяльной любовью, потому что считала литературой низкой, развлекательной. Сейчас пишу – и аж тошно. Как же хорошо, что я сожгла свои дневники тех лет и не смогу перечитать. Так бы и пристукнула это мелкое снобское создание.

Был ли у меня при этом какой-то аппарат анализа, попытки разобраться, почему текст именно такой, что-то осмысленное в практиках чтения? Не-а. Неоткуда было взять.

Да и потребности не возникало. Казалось, нужно всего лишь прочесть насквозь всю классику и вуаля – станешь культурным человеком.

К пятнадцати годам прошло. Меня как-то незаметно развернуло от всего, что престижно, к тому, что нравится, и в результате к шестнадцати у меня уже был первый в жизни собеседник не из членов семьи, с которым можно было поговорить о литературе, и первая подработка рецензенткой, неоплачиваемая и абсолютно богопротивная. Я читала графоманскую сетевую поэзию и подробно, вежливо разбирала, почему она плоха. Это отнимало время, которое нужно было на Гессе, «Гарри Поттера» и современную поэзию, не доставлявшую мучений: Бахыта Кенжеева, Дану Сидерос, Сергея Калугина и Высоцкого, которого я записала в современники по той причине, что он умер, когда мама уже ходила в школу. Считай, вчера. Считай, немного разминулись.

А презирала я тогда местных графоманов за графоманство и неумение выдерживать даже простые стихотворные ритмы, а Полозкову и Бродского – за попсовость. Как видите, все еще никакой системы чтения, никакого понимания, что любое художественное произведение существует в контексте, никогда не само по себе. Ну и, конечно же, изрядная доза высокомерия. Сейчас снобизм собеседника для меня работает как своего рода лакмусовая бумажка: если я от него прихожу в ярость – пора перекусить. Заработалась. Если не прихожу – что ж, все в порядке, я сыта и благодушна, не будем говорить о российском фэнтези, поговорим о Хайдеггере, не вопрос.

Поступила я в итоге на филфак, который мне не был нужен, потому что – следите за мыслью – истинная поэзия не поддается переводу, а читать и говорить на родном языке может каждый. Так что филолог – человек бесполезный, переводчик лучше. Когда я не прошла на японский перевод (три бюджетных места), но прошла на отечественную филологию (сорок мест), то окончательно уверилась, что все квесты провалены, а будущее меня ждет самое склизкое и занюханное, ибо я пошла по пути наименьшего сопротивления и выбрала то, что не потребует больших усилий. Дети из деревни без репетиторов обычно не попадают в СПбГУ, но я тогда этого не знала и не могла даже порадоваться тому, что мне повезло. Некоторое время я оплакивала свою неслучившуюся блестящую будущность переводчика-синхрониста и в итоге пришла к спасительной мысли, что амбиции не главное. Пока есть красота мира вокруг и какая-никакая крыша над головой, жизнь продолжается. Можно существовать без особой цели, тихо радуясь свету через облака и красоте города вокруг. А если вдруг красота иссякнет, всегда можно прыгнуть с моста. Не будьте невротичными отличниками, короче.

Тем временем жить на стипендию оказалось невозможно, profi.ru требовал от репетиторов закончить первый курс и предоставить документы, а объявлений «требуется уборщица» поблизости от общаги не висело. Почему я, дитя компьютерного века, не умела гуглить вакансии? Потому что дома не было компьютера, а смартфон у меня появился в середине десятого класса. И да, я корила себя разом за то, что не умею быстро печатать, и за то, что в принципе не особенно разбираюсь во всех этих компьютерных делах. Короче, я оказалась даже не способна понять, что действительно умею, не то что распорядиться навыками. И снова решила плыть по течению, а именно – пошла в книжный. Обошла три-четыре «Буквоеда», спросила о вакансиях, получила направление в офис на Минеральной улице, побегала по промзоне, высидела очередь, заполнила пару анкет, прошла устное интервью – и получила решительный отказ. Спустя годы я поняла, что на собеседовании не нужно было говорить фразу: «Я учусь очно в СПбГУ и собираюсь по ночам работать, а днем учиться». Но, увы, тогда сказался недостаток опыта.

Что ж, на пять тысяч рублей в месяц в 2016 году оказалось вполне можно выжить, если выполнять мелкие поручения для соседей по общаге и переводить английские статьи. Со мной жили магистры энтомологии, так что я еще пару лет после той зимы могла поддержать на английском разговор о достоинствах тлей и бабочек-со́вок. И все еще считала себя глупой и бесполезной.

Тем временем в университете шли два интересных параллельных процесса. Один – заваливание информацией. Чтобы прочесть необходимый минимум к семинарам, я сидела после пар часов по восемь, потому что навыка проглядывать по верхам, выделяя главное, у меня не было. Точнее, я не могла себя заставить им воспользоваться, потому что это казалось ненаучным жульничеством. Второй процесс был куда приятнее. Мы наконец-то учились разбирать текст вне зависимости от его качества: находить значимые повторы и умолчания, складывать из ошибок и штампов речевой портрет, ловить особенности стиля. Я купила себе дешевого Бродского на газетке и черную ручку, потому что быстро обнаружила, как соскальзывает внимание с его сложных конструкций. Я перечитывала строфу и думала, как ее проиллюстрировать, а когда цеплялась за какой-нибудь образ и начинала рисовать, стихотворение от многократного повторения распускалось на ниточки и становилось чуть понятнее.

А вот читательский кругозор шире не становился. Филфак не открыл мне новую литературу: он дал инструменты для анализа уже знакомой. Ничего нового, невероятно интересного и восхитительного не появилось. Зато волшебным образом закончилось время на неученое чтение типа современного фэнтези, на котором я плотно сидела с десятого класса.

Обычно люди, читающие «только серьезную литературу», «только научные труды», «только признанную классику», относятся к развлекательному чтению как к сладкому посреди диеты. Малые количества – ну, иногда можно. Большие – о господи, где моя сила воли, я становлюсь частью примитивной массы, мозг разлагается, помогите. Почему же я с одинаковым энтузиазмом ныряла в манновского «Фаустуса» и в «Отблески Этерны»? Потому что само чтение как практика было для меня видом эскапизма. Не важно, что именно читать, – само это занятие чуточку маргинальное. Вот бабушки иногда думают, что внучки целый день за компом сидят для развлечения и гоняют их «заняться настоящим делом». А есть еще более древний вид того же самого поведенческого механизма: «Хватит читать, займись делом». В нашей деревне быть книгочеем – значит быть странным. Ты ничего материального, ничего зримого не производишь – стало быть, маешься дурью. Пойди вон сено повороши, курям корму задай. Шевелись, как все шевелятся.

Поэтому главное было – отстоять само свое право читать. Я его отстояла, когда начала занимать всякие места на школьных олимпиадах и восхищать этим учителей. Так человек из бесполезных дурачков становится «наш умненький, далеко пойдет». От него после окончания учебы ждут, чтобы он либо уехал далеко и попал в телевизор, либо вернулся учителем. А сам он тем временем с важным видом может почитывать романы про попаданцев. Или зазубривать школьную программу в надежде сдать ЕГЭ на сто баллов.

Людей, которые бы ощутимо влияли на изменение читательских практик, вокруг не было. Я не утрирую: за годы переездов из школы в школу мне попалась одна учительница литературы, которая действительно читала не только методические рекомендации к урокам и действительно имела силы обсуждать прочитанное со всякими вредными подростками вроде меня. Что? Да, оказывается, учитель литературы, который не читает ничего, кроме школьной программы, работ своих учеников и всяких обязательных документов, – скорее правило, чем исключение. В конце концов, за дверями школы у них есть мужья, дети и скотина.

В своей деревне мне очень легко было быть начитанной. А в городе я пришла в ужас: сверстники читали, допустим, книги по философии, а я остановилась на Аристотеле. Какой Мамардашвили, какая Ханна Арендт? Помилуйте! Один огромный пробел. Второй пробел – Довлатов, Ерофеев, Соколов, Лимонов и прочие почти современники, которых решительно все уже прочли, обсудили и уложили в свой опыт, а я только вчера узнала по именам. Третий пробел – нормальное искусствоведение. Тут уж вообще можно за голову схватиться и помереть: ничего не знаю. И четвертое, самое безумное. Увлеченному читателю фэнтези я тоже ничего нового не посоветую, потому что, пока он следил за актуальными новинками, я лихорадочно пыталась понять каких-то заумников и упустила кучу трендов и даже кучу книг, которые стали классикой жанра.

Где бы найти время и, самое главное, наставника, который вправил бы мне кругозор, как вывихнутую конечность, укрепил бы самые жуткие пробелы какими-нибудь обязательными штырями и в целом сформировал из меня что-то гармоничное? Кажется, таких мест сейчас особо нет, надо как-то интуитивно искать какой-нибудь филфак, а уже попав внутрь, строить там подходящую среду из всего сразу: однокурсников, преподавателей, местной библиотеки и дополнительных активностей. Почему это не получается в магазине? Потому что коллеги – взрослые люди со своим кругозором и своими вызовами, которые заняты собственными делами и не могут быть ни наставниками, ни даже соучениками, а контакты с посетителями, пусть и с постоянными, непредсказуемы и эпизодичны. Хорошим выходом было бы купить место в каком-нибудь пафосном книжном клубе у хорошего литкритика, но на это нужно иметь деньги. Решительно все мешает взять себя в руки и составить осмысленный план чтения.

И вот наконец-то можно начать отвечать на вопрос: «А вы всё здесь прочитали?»

Нет. Чтобы продавать книги, не обязательно их читать. Непосредственное восприятие текста дает меньше, чем принято думать. Больше всего мне помогают хорошо сделанные карточки товаров на маркетплейсах и любые формы литературной критики – от комментариев в тех же карточках до статей в толстых журналах. Все необходимое мне-продавцу я могу узнать до выхода книги. Чтение иногда даже опасно для продажи: иной раз после знакомства с книгой, наоборот, перестаешь ее рекомендовать, потому что не в силах справиться с отвращением. Кроме того, о прочитанном часто рассказываешь так долго, что человек пугается и убегает. Лучше всего утащить из чьего-нибудь отзыва пару-тройку броских фраз и завлекать ими.

Но это работало бы в идеальном мире, где все редакторы пишут меткие, емкие аннотации, а пиарщики не тырят формулировки друг у друга, плодя совершенно одинаковые пресс-релизы, те перемещаются в совершенно одинаковые статьи журналистов, которым за обзоры либо вообще не платят, либо платят копейки, так что они не имеют ни сил, ни возможности прочесть книги, о которых говорят, и чисто от отчаяния приходится иногда пролистать книгу, чтобы зацепиться за пару броских эпизодов и добыть из них вещество для подогрева интереса.

Здесь мне становится стыдно перед коллегами. Многие из них – да все! – читают больше и быстрее, делают заметки, делятся прочитанным… В общем, ведут себя как нормальные книжники, влюбленные в свое занятие.

Но в книжном главное – люди. Вот парадокс, правда? Сколько ни прочтешь, это может оказаться бесполезным, если не умеешь общаться.

«Вы всё здесь прочитали?» – хороший вопрос. Он приковывает к продавцу внимание. Здесь главное – удержать эту ниточку интереса и завести туда, куда вам обоим выгодно.

– Вы всё здесь прочитали?

– Да, и лучшая книга – вот эта.

– Почему?

– Потому что я люблю неординарных персонажей с интересными занятиями. А тут главный герой – слепец с синестезией.

– Ой, только не инвалиды. Мне «Дома, в котором» хватило!

– Ладно. А как вам девица – дизайнер-типограф? Одержимая совершенством формы, мечтающая создать идеальный шрифт? Хотите знать, почему она отказалась набирать свою книгу на компьютере и пишет ручкой покойной бабушки?

– О, люблю семейные саги. А кто автор?

– Норвежский богослов. Делает магический реализм из своих религиоведческих знаний, отлично и глубоко получается.

– Не куплю.

– А что купите?

– Все, о чем вы рассказали, на «Озоне» со скидками.

Но не все так мрачно и безысходно, иначе откуда бы мы брали силы продолжать работу? Бывает и ровно наоборот.

В восемь вечера звонит рабочий телефон. Голос мужской, смутно знакомый:

– Добрый вечер, а есть книга Демишкевич… «Под водой» или как-то так?..

– Да, есть, «Под рекой»!

– Я еду из Москвы поездом, въехал в область уже, на Московском вокзале сразу прыгну в такси и буду у вас ну без нескольких минут десять. Отложите, пожалуйста!

Вбежал без десяти десять, встрепанный и вымотанный одновременно. Наша Наденька, знаток человеков, в прошлом мастер чайной церемонии, немедленно предложила ему кофе и передышку, а он и не отказался. Режиссер-документалист, уже не в первый раз у нас закупавшийся современной прозой, по моей же рекомендации в прошлый приезд зацепил первую книгу Демишкевич и в поезде настолько проникся, что немедленно захотел вторую.

Срочно дайте идеальную книгу!

К сожалению, Бог умер и Библия перестала быть главным источником ответов на все вопросы. Вдобавок, уже лично к моему величайшему горю, главных и обязательных книг сейчас еще и больше сотни. Это приводит к жуткому постоянному недопониманию, особенно в мире детского чтения. Со взрослым еще можно договориться, найти компромисс. С ребенком сложнее, но тоже можно. С кем нельзя – так это со взрослым, который ищет книгу для ребенка, не взяв при этом самого ребенка с собой.

Да, я продажник. Да, моя задача – торговать, и торговать как можно шире и успешнее. И да, мне выгодно сладкими песнями завлекать детей в свои сети, из которых они вырвутся через двадцать лет постоянных чудовищных трат со стопкой фэнтези, и то лишь для того, например, чтобы основать свое издательство. Конечно, мне выгодно, чтобы люди читали больше. Но мне также выгодно, чтобы их выбор был здоровым и осознанным, потому что жертва рекламы как покупатель любого товара обычно живет куда меньше здорового осознанного потребителя. А быстрая прибыль в книжном деле – штука почти мифическая, так что всегда нужны здоровые, крепкие вассалы, которые приносят тебе ежемесячную дань сами, с радостными улыбками на лицах. Или, если образ выше слишком устарел (как? уже?), можно выразиться иначе: нужен постоянный круг единомышленников, которые станут двигать тебя вперед, ради которых ты будешь готов добыть книгу хоть с края света. И которые взамен дадут тебе скопить на аренду, новые книжки и говяжий дошик.

Короче говоря, нужно сообщество, и поэтому нужно откуда-то взять, как-то воспитать родителей и прочих старших, которые будут ребенка брать с собой за книжными покупками. Традиционно считается, что детей нужно водить на всяческие мастер-классы и дополнительные некнижные и не совсем книжные активности в книжных магазинах: как только дитя окажется в этом царстве знаний, уникальной атмосферы и ярких страничек, оно поймет, и немедленно сделается читающим, и…

Нет. Дети приходят на мастер-классы только ради мастер-классов, никакого дополнительного шевеления в сторону заинтересованности чтением у них не происходит. Почему? Потому что нет ощущения, что без книг ты упускаешь что-то невероятно важное, что-то самое интересное. Да и сама по себе покупка бумажных книг – тоже ритуал. Так что стоило бы обращать внимание именно на него и устанавливать его в каждой конкретной семье, но это, увы, возможно только в каком-нибудь совсем идеальном мире, в котором уставшие взрослые не пытаются запереть своих отпрысков где и с чем угодно, лишь бы отделаться от них.

Итак, когда взрослый приходит покупать книжки для ребенка без этого самого ребенка – чего он хочет? В лучшем случае – сделать ему сюрприз и принести новую книжку знакомого автора или той серии, которую ребенок уже знает и запоем читает. В общем, взрослый знает запросы и может в них попасть.

Но таких очень немного. Гораздо больше усталых родителей, которые в последний момент перед отправкой чада на дачу собирают ему обязательное летнее школьное чтение, не думая, какие объемы за оставшееся время чадо реально осилит, что из списка уже может быть у бабушки в шкафу, а что можно нахально стырить в интернете. И, естественно, тяжко вздыхает, какие нынче книжки стали дорогие и как мало классики нынче в магазинах. Понимаю и не осуждаю: очень часто сама покупаю что-то раньше, чем успеваю подумать. Но как же хорошо эти мелочи показывают, что человек в принципе сам не привык читать! Иначе примерно знал бы, что библиотеки еще не вымерли, а даже модернизировались, что книжки дорожали довольно плавно последние десять лет (а не книжники за одну ночь всей компанией охренели), ну и что электронные и аудиокниги тоже существуют, и иногда даже лучше ребенку скормить аудиокнигу по программе – например, на прогулке.

Но всю эту информацию очень редко удается до человека донести, потому что человеку в целом плохо в непривычном месте среди огромного количества непривычных предметов. И книготорговец для человека – некто хищный и принципиально чуждый. Советы от такого принимать – себе дороже, еще походя впарит что-нибудь.

Вот кого я действительно почти ненавижу, так это идейных бабушек любого возраста и пола. Самую яркую видела на Книжном салоне.

– Моему внуку восемь дней, и он вырастет воином! Срочно дайте что-то про победы и сражения! Детский Суворов есть? Почему нет?! Я такой скандал учиню!

Да, это крайняя степень шизы, но она очень ярко показывает пугающую тенденцию – замариновать ребенка в некой стерильной идеологии с обязательным пристегиванием ненависти к инакомыслящим.

Идейная бабушка будет читать внуку только правильные книжки: освященных веками авторов, с правильными картинками. Как ни парадоксально, они практически идеальные покупатели, самые беспроблемные. Во-первых, детей с ними нет, потому что они берегут детей от дурных влияний и никогда не покажут им книжек, которые не рассмотрели на предмет крамолы. Во-вторых, они очень быстро и в самых ярких красках расскажут, чего хотят, а что нужно немедленно сжечь. В-третьих, знакомый с их идеологией человек может продвинуть им что угодно, если найдет правильный набор пропагандистских формул. И в-четвертых, их легче всего задавить авторитетом, потому что против аргументов ad hominem они почти бессильны.

Как пример вспоминается одно утро в книжном на Восстания. В огромный «Буквоед» входит женщина. Она совсем не старая, зато мне девятнадцать, так что я немедленно начинаю считать ее жутко взрослой. Итак, Взрослая Тетя оглядывает полки и ощутимо морщится от кричащего разнообразия всех этих современных новинок и бестселлеров. Она подходит ко мне и повелевает: «Найдите хорошую детскую книжку!» Именно хорошую, а не весь этот современный шлак вроде «Хроник Нарнии».

А у меня бабушка – классический нарцисс-абьюзер. Тон «ты понимаешь ли, с кем говоришь, червяк» я освоила раньше, чем выучила «Верую» наизусть. И стоило, конечно, сначала выяснить идеологию Взрослой Тети получше, но я была тогда все-таки очень юна и при мне только что оскорбили мою любимую книгу. Поэтому моего тона хватило бы для шоковой заморозки Преисподней. Я процедила (ненавижу это слово!):

– Как вы можете не знать, кто такой Льюис?

Тетя оторопела. То ли не ожидала от меня такой смелости, то ли узнала интонации своей сволочной свекрови и впала в кататонию. Мне хватило секунды, чтобы закрепить успех:

– Великий христианский богослов. Видный ученый. Классик. Оксфордский преподаватель. Друг Толкина – или эта фамилия вам тоже ни о чем не говорит?

Здесь я ужасно рисковала – Тетя могла теоретически уметь отличать православных от англиканцев и просто назвать Льюиса еретиком или лучше – в принципе объявить его агентом загнивающего коллективного Запада, но она то ли с перепугу, то ли от уважения к всеобщим христианским ценностям не стала возражать.

А раз возразить она не успела, мне осталось только добить пассивной агрессией:

– Если уж Льюис с его евангельскими отсылками – современный шлак, то что говорят о несчастных Крапивине или Стругацких…

Взрослая Тетя на глазах сморщилась до размеров двоечницы. Видимо, Стругацких читал ее ворчливый отец. Или еще кто авторитетный.

Но самое жуткое – она купила эти несчастные «Хроники». Тут же. Первое попавшееся издание.

А моя эйфория от понимания, что я могу манипулировать людьми, сменилась горечью уже к концу недели.

Но при чем тут идеальная книга?

О, вот это самое интересное.

Чем больше человек читает, тем дальше он от идеальной книги. Он привыкает, что радость от прекрасно собранного научного труда сложно разделить с неакадемическим другом, любимые книги его детства и любимые книги его детей – не одни и те же, вкусы в книжной иллюстрации у всех тоже разные, и еще миллион причин, по которым книга не может и не должна быть нужной всем и любимой всеми.

А вот человек, который не особо привык читать, мечтает о книге, которую можно использовать получше, чем кита в алеутской деревне в голодную зиму: с картинками на каждой странице, чтобы читать самым маленьким, и набрана крупным шрифтом, чтобы семилеткам удобно было учиться читать самим, и веселая, и поучительная, и чтобы мальчики, почитав ее, вырастали мужественными, а девочки – женственными, а еще чтобы она была в качественном переплете, на хорошей бумаге, не слишком толстая (но не меньше пятисот страниц!) и непременно легкая, чтобы брать ее с собой в дорогу да набираться духовности.

И да – она должна быть знакома мечтателю. Потому что если он в своем детстве об этой книге не слышал, значит, никуда эта книга не годится.

А, и чуть не забыла. Картинки должны быть гиперреалистичные, но благостные, воздушные, но с четкими контурами, светлые, но не чересчур милые. И для мальчиков чтобы с самолетами и поездами, а для девочек чтобы с цветами и принцессами.

И бумага должна быть, конечно, мелованная.

Мне в какой-то момент стало интересно, и я начала спрашивать, что сам взрослый сейчас читает. Очень частый ответ – «Да некогда мне читать, работаю». На втором месте – любители читать и перечитывать классику, которую нашли много лет назад. Джордан Питерсон со своей системой классификации сказал бы, что у этих людей высокий показатель консервативности в мышлении, а я просто иду искать репринты или переиздания со старыми картинками. Иногда срабатывает, а иногда нет. Одно «нет» мне особенно запомнилось. Я уже давно очень скептически отношусь к утверждениям вроде «в детстве все было лучше», потому что никогда не читала о ностальгии как о механизме именно с точки зрения науки, поэтому живой пример того, как это может работать, меня прямо очень удивил и заинтересовал.

История вышла такая. Когда моя подруга, уезжая за границу, поручила мне распродать ее библиотеку, я часть книжек притащила к нам в «Голос». Там были сказки Шарля Перро в иллюстрациях Бычкова, издание 1960-х, что ли. Эти сказки себе лежали мирно в стопочке других книжек с картинками со всего мира, и тут в поставке к нам приехала такая же книга – репринт, где были сохранены и верстка, и шрифт, только цвета были восстановлены и формат увеличен.

Пришла ехидная бабуля с претензией: мол, книгоиздание выродилось, качество упало. Я взвилась:

– Как это, говорю, качество упало, когда вам и то, и сё, и пятое, и десятое, и цветная фольга на обложке?

– Нет, раньше иллюстрации были не в пример лучше и живее.

– Вот, – говорю, – вам целый Бычков, самый что ни на есть советский.

Она взглянула, немножечко смягчилась, но ненадолго:

– Все хорошо, только сейчас его почему-то напечатали тусклым каким-то и форматом меньше, чем был.

Тут уже меня черт потянул за язык, и я уточнила:

– Бумага тоже раньше была лучше?

– Конечно, поплотнее, чем здесь!

Когда я принесла ей эту старую книжку… Ну, в таких случаях наше испорченное интернетом поколение говорит так: «Ее лицо выдало ошибку 404».

Впрочем, у тоски по идеалу есть и не такие зловещие разновидности. Скажем, специалисты в разных условно узких сферах привыкли, что непременно есть лишь одна достойная внимания книга по предмету, единственный базовый учебник. Ну ладно, не единственный, но очень ограниченное количество. И это представление экстраполируется на художественную литературу, так что получаем «один лишь дедушка Толстой хороший был писатель». И еще эта позиция хорошо выдает тех, кто погуглил фразу «как стать богатым».