Read the book: «Вип пациент»
Глава 1. Мой VIP-пациент.
Ева
Новость о том, что в одной из VIP-палат находится какой-то суперважный пациент, прокатилась по клинике волной от приёмного покоя до кардиологии, а потом добралась и до неврологии.
Моей неврологии.
Моя VIP-палата – значит, мой пациент.
Не сказать, что у нас мало важных шишек лежит. Клиника Трофимова – место не для простых смертных. Депутаты, бизнесмены, жёны бизнесменов с мигренями из-за их тяжёлой жизни... Мы видели всё. Но сегодняшнее оживление, особенно среди женской части персонала, прямо скажем, зашкаливает.
Медсёстры шепчутся у поста, то и дело поглядывая в сторону VIP-крыла. Санитарка Зина, которой шестьдесят два и которую обычно не волнует ничего, кроме графика смен и сериала про султана, подкрашивает губы у зеркала в ординаторской. Молодая практикантка Лера уже дважды прошла мимо закрытой двери в конце коридора с очень важным видом.
Что, чёрт возьми, происходит?
Быстро переодеваюсь в ординаторской, застёгиваю халат, проверяю бейдж. «Е.С. Волжанская, врач-невролог». Всё на месте. Волосы собраны в низкий хвост, никакой косметики – впрочем, как обычно. Я на работе, а не на свидании.
Ловлю себя на мысли, что мне любопытно. Это плохой знак – любопытство не то качество, которое должно руководить врачом. Но ничего не могу с собой поделать: если уж Зина достала помаду, там точно кто-то интересный.
Главврач Сергей Борисович перехватывает меня в коридоре. Лично. Это само по себе странно – обычно карты пациентов передаёт старшая медсестра, а Сергей Борисович сидит у себя в кабинете и занимается важными административными делами. То есть пьёт кофе и ругается с бухгалтерией.
– Волжанская, – он берёт меня за локоть и отводит к окну, подальше от любопытных ушей. В руках у него тонкая папка с историей болезни. – Нам нужно поставить этого пациента на ноги как можно быстрее. Сроки минимальные, восстановление максимальное. И никакой огласки, никаких фамилий в разговорах с кем бы то ни было. Всё, что касается диагноза, лечения, прогнозов – только мне. Лично. Это понятно?
– Понятно, – киваю, хотя на самом деле ничего не понятно.
– Всё, идите.
Папка ложится мне в руки. Тонкая, почти пустая – пациента только оформили.
Иду по коридору, и мне кажется, что каблуки стучат по светлому кафелю слишком громко. Мимо поста медсестёр, мимо обычных палат, к той самой двери в конце крыла. VIP-палата: отдельный вход, отдельный санузел, кожаный диван для посетителей, панорамное окно с видом на море. Для особенных пациентов – особенные условия.
Открываю папку на ходу, пробегаю глазами по строчкам.
«Сафин, 32 года. Закрытая черепно-мозговая травма. Сотрясение головного мозга, предположительно средней степени тяжести. Требуется обследование, наблюдение...»
Сафин.
Рука замирает на дверной ручке.
Мало ли Сафиных. Распространённая фамилия, татарская. Много татар в стране – много Сафиных. Это ничего не значит. Совпадение. Однофамилец.
Толкаю дверь, всё ещё вчитываясь в текст. Не знаю, что вижу первым – его имя, отпечатанное на бланке, или его лицо...
Его массивное тело слишком большое для стандартной больничной кровати – даже VIPовской. Ноги почти упираются в изножье, широкие плечи гораздо шире подушки под головой. Руки лежат поверх белого одеяла, и на левой – от запястья до локтя – россыпь татуировок, которых десять лет назад не было.
А потом я смотрю на его лицо.
Те же скулы – резкие, как будто вырезанные из камня. Тот же упрямый подбородок, только теперь его пересекает тонкий белый шрам. Тёмные волосы коротко стрижены на висках. А глаза – зелёные, яркие, невозможные – смотрят прямо на меня.
Несколько секунд, которые длятся целую вечность. Пол уходит из-под ног. Окружающее пространство слегка плывёт перед глазами.
«Это просто острая стрессовая реакция, – услужливо подсказывает врачебная часть мозга. – Выброс адреналина, перераспределение кровотока, лёгкое головокружение – классическая симптоматика».
«Заткнись», – отвечаю я врачебной части.
Амир Сафин.
Господи боже...
Амир.
Он узнаёт меня не сразу. Может, свет из окна слепит его, и он не может рассмотреть моё лицо. Может, не ожидал увидеть меня здесь – в этом городе, в этой клинике, в своей палате. А может – и от этой мысли становится больнее всего – просто не помнит моё лицо так хорошо, как я помню его.
Несколько секунд он смотрит на меня, чуть прищурившись, словно силится разглядеть что-то сквозь туман. А потом зелёные глаза расширяются.
– Ева?
Голос хриплый и низкий. Такой же, как десять лет назад, только грубее, глубже, взрослее.
Моё имя, произнесённое его голосом. Десять лет я его не слышала...
Выпрямляю спину и заставляю пальцы разжаться – я чуть не смяла его историю болезни.
– Ева Сергеевна, – поправляю ровным тоном. Голос звучит почти нормально, и это маленькая победа. – Я – Ваш лечащий врач. Как Вы себя чувствуете?
Он смотрит на меня долго, не отрываясь, с непонятным выражением на лице. Я не могу прочитать его эмоции. Удивление? Недоверие? Что-то ещё?
Пять секунд. Десять.
Я выдерживаю этот взгляд. Я – врач, я умею выдерживать тяжёлые взгляды. Пациентов, которым сообщаешь плохие новости. Их родственников, которые отказываются верить. Я справлялась и не с таким, справлюсь и сейчас.
Но потом его лицо меняется. Мягкость – если она вообще там была – исчезает, словно кто-то выключил свет. Челюсть каменеет, желваки проступают под смуглой кожей. Глаза становятся холодными, чужими, колючими.
– Мне нужен другой врач, – заявляет безапелляционным тоном.
Голос ровный и жёсткий – голос человека, который привык, что его приказы выполняют немедленно. Тон звезды, которой не отказывают.
Что-то внутри меня обрывается. Это глупо – я сама не хочу его лечить, и я должна была сказать об этом первой. Но то, что он успел раньше, больно царапает где-то глубоко, в том месте, которое я считала давно зажившим.
Десять лет прошло. Не должно быть больно.
– Легко, – говорю я.
И голос у меня не дрожит. Ещё одна маленькая победа.
Разворачиваюсь и иду к двери. Несколько шагов по светлой плитке. Каблуки стучат слишком громко в оглушительной тишине палаты. Или это моё сердце так грохочет? Дверная ручка почему-то кажется холодной.
– Ева.
Не оборачиваюсь.
Выхожу.
Дверь закрывается за моей спиной мягко, почти беззвучно – хорошие двери в VIP-отделении, дорогие. И только тогда, когда между нами оказывается стена, я позволяю себе развалиться на части.
Прислонившись спиной к холодному дереву двери, зажмуриваюсь. Сердце колотится где-то в горле. Воспоминания накатывают вместе с тошнотой...
Его съёмная квартира пахнет кофе и немного – хоккейной формой, которую он вечно забывает вытащить из сумки. Мы лежим на узкой кровати, моя спина прижата к его груди, и я чувствую каждый удар его сердца – спиной, всем телом, кажется, даже костями.
– Я люблю тебя, – шепчет Амир мне в волосы. – Слышишь? Люблю.
На безымянном пальце у меня тонкое кольцо с крошечным камушком. Это не бриллиант. Молодой хоккеист на скромном контракте – он пока не может позволить себе бриллианты. Но мне всё равно, я и колечко из проволоки готова носить.
– Мы поженимся, – говорит он, и его рука крепче обнимает меня за талию. – Сразу, как только закрою этот контракт. В июне. Хочешь в июне?
– Хочу.
Я хочу всего. Его – каждый день, каждую ночь. Эту крошечную квартиру с протекающим краном на кухне и соседями, которые ругаются за стеной по вечерам. Его сумасшедший график – тренировки, сборы, перелёты. Даже его мать, которая смотрит на меня, как на пустое место. Я готова взять всё оптом, не торгуясь, потому что так люблю его, что не понимаю, как это чувство помещается в моей груди.
– В июне, – повторяет Амир и целует меня в висок. – Обещаю.
Открываю глаза.
Белый потолок. Мягкий свет люминесцентных ламп. Запах антисептика.
Тот июнь был десять лет назад, и свадьба не состоялась.
Отлепляю себя от двери и одёргиваю халат. Нужно идти к главврачу, объяснять, почему VIP-пациенту срочно нужен другой невролог. Интересно, как это лучше сформулировать? «Мы были помолвлены»? «Он разбил мне сердце»? Или сказать честно: «Боюсь, что убью его»?
Каблуки стучат по кафелю, голова гудит, а перед глазами до сих пор стоит его лицо – повзрослевшее, чужое, холодное.
Но я справлюсь. Я всегда справляюсь. Это просто пациент. Несостоявшийся пациент. И бывший жених.
Десять лет прошло, целая жизнь. Всё в прошлом.
Всё.
ВИЗУАЛ
АМИР РИНАТОВИЧ САФИН, 32 года
Внешность:<br> Рост 192 см, крепкое мускулистое телосложение хоккеиста. Тёмные волосы, коротко стриженные на висках. Зелёные глаза — яркие, запоминающиеся. Шрам на подбородке. Татуировки на левой руке от запястья до локтя, татуировки на груди. Смуглая кожа — татарин. Выглядит грозно, особенно когда хмурится. Ямочки на щеках, когда улыбается.
ЕВА СЕРГЕЕВНА ВОЛЖАНСКАЯ, 30 лет
Внешность:<br> Блондинка, голубые глаза. Стройная, среднего роста. Считает себя обычной.
Скоро мы познакомимся с друзьями Амира из команды)
Добро пожаловать в новую историю!
Глава 2. Пусть будет она.
У нас тут сегодня сокомандники подъехали)
Аварский и Ломов:
Амир
– Сафин, ты живой, или тебя уже потрошат?
Дверь распахивается, и в палату входит Аватар – Макс Аварский – собственной персоной. За ним молча вплывает Лом, и сразу становится тесно. Кирилл Ломов – два метра мышц и татуировок, лицо как у серийного убийцы на отдыхе. Молчит. Он всегда молчит.
– Охренеть... – Макс оглядывает палату, присвистывает. – Вип-хоромы. Диванчик кожаный, вид на море. Может, мне тоже башкой приложиться?
– Попробуй, – усмехаюсь. – Тебе полезно.
– Не, у меня там мозг. Жалко.
– С чего ты взял, что он там есть?
Макс ржёт и падает на диван, закидывая ноги на подлокотник. Дорогие кроссовки, часы за три ляма – Аватар любит повыёбываться. Семья у него – деньги, нефть, ещё какая-то муть. Сам он в хоккее только потому, что реально талантлив. Иначе давно бы уже сидел в совете директоров и страдал от скуки.
Лом молча подходит к окну, встаёт, скрестив руки на груди, и смотрит на море. Или не смотрит – хрен его поймёшь. После операции он стал ещё более непробиваемым. Молчит неделями, а потом выдаёт какую-нибудь фразу – и она бьёт как кувалда.
– Ну? – Макс вскидывает брови. – Рассказывай. Чё там врачи говорят? Жить будешь?
– Сотрясение средней тяжести. Обследование, наблюдение. Обычная хрень.
– А играть?
– Не знаю пока.
– Бля-я-я... – тянет Макс. – Тренер тебя убьёт. Потом меня. Потом ещё раз тебя.
– Переживу.
– Ты – да. А мы без тебя финал как вытаскивать будем? – он качает головой. – Лёха слёг, теперь ты. Может, нас проклял кто?
Лом поворачивает голову от окна и выдаёт:
– Кравцов.
Одно слово. Но мы оба понимаем, о чём он.
Кравцов из «Спарты». Наш оппонент на прошлом матче.
– Видел момент, – кивает Макс. – Чистый силовой, не подкопаешься. Но этот хряк знал, что делает. Специально тебя выцеливал весь матч.
– Знаю.
– И чё? Терпила ты, Сафин. Я бы ему ебало начистил.
– Ты бы удаление получил. И мы бы продули.
– Зато красиво.
Лом хмыкает. Для него это почти смех. Макс достаёт телефон, листает что-то.
– О, слушай, про тебя уже пишут. «Капитан «Легиона» госпитализирован после полуфинала. Участие в финале под вопросом». И фотка твоя – та, где ты злой.
– Я на всех фотках злой.
– Не, ну на этой особенно. Комменты хочешь почитать?
– Нет.
– Правильно. Там половина – «Сафин, красавчик, выздоравливай», а половина – «Так ему и надо, зазвездился». Классика жанра.
Неожиданно слышится звук открывающейся двери. Мы все поворачиваем головы. На пороге – медсестра. Молодая, смазливая, явно волнуется. Смотрит на меня, потом на Лома – и слегка бледнеет.
Понимаю её. Кирилл в хорошем настроении выглядит так, будто собирается кого-то закопать. В плохом – будто уже закопал.
– Амир Ринатович, – голос у неё подрагивает, – Вам нужно пройти МРТ. Через двадцать минут.
– Понял.
Она кивает и сбегает. Макс провожает её взглядом.
– Симпатичная.
– Ты женат.
– Я в разводе, – поднимает указательный палец.
Мы с Ломом смотрим на него, не скрывая скептицизма. В разводе он, ага. У них там с бывшей чёрт ногу сломит в отношениях.
Лом снова хмыкает. На этот раз явно осуждающе.
– А я уже видел твоего лечащего врача, – Макс вдруг меняет тему. – Она прям секси, Сафин.
И эта тема мне совсем не заходит.
– Где видел?
– В коридоре. Она нас к тебе провожала.
Мм...
Болезненно морщусь. То ли башка болит, то ли самолюбие раскалывается от фантомной боли. Сука! Десятилетней давности!
– Я попросил замену, – говорю ровно.
Макс вытаращивается.
– Ты ёбнулся? Почему?
– Не твоё дело.
– В смысле – не моё? Тебе тут лежать неделю, может, и больше. С красивым врачом веселее!
– Макс.
– Чего?
– Заткнись.
Он осекается. Смотрит на меня странно – я редко так с ним разговариваю. Мы друг другу дерьма много говорим, это нормально. Но сейчас у меня совсем другой тон, и он это слышит.
Лом отлипает от окна. Подходит к кровати, смотрит на меня сверху вниз.
– Знаешь её?
Всего два слова. Бьют как кувалда.
Молчу. Лом кивает, будто я уже ответил, и отходит обратно к окну. Макс переводит взгляд с него на меня.
– Э, подождите. Что? Ты её знаешь? Откуда?
– Неважно.
– Да как неважно-то? Лом спросил – значит, важно. Он вообще никогда ни о чём не спрашивает!
– Макс, – голос Лома низкий, тяжёлый. – Отъебись.
Макс открывает рот, закрывает. Поднимает руки.
– Всё, молчу. Но ты, – тычет в меня пальцем, – потом расскажешь. Я тебя знаю столько лет, Сафин. От меня же не отмажешься.
Не отвечаю.
Он не знает. Никто не знает про Еву – я эту историю похоронил давно и глубоко. Ни одному журналисту, ни одному другу не рассказывал.
Молодой хоккеист, влюблённость, помолвка, она сбежала – звучит как дешёвая драма. Мне хватило тогда. Переживать это заново – нахуй.
Дверь снова открывается. Седой мужик в белом халате, представительный.
– Сафин Амир Ринатович?
– Да.
– Сергей Борисович, главврач клиники. Мы можем поговорить наедине?
Макс с Ломом переглядываются.
– Мы в коридоре будем, – Макс хлопает меня по плечу. – Не сдохни тут без нас.
– Постараюсь.
Лом молча кивает и выходит первым, Макс за ним. В дверях он оборачивается и бросает грозный взгляд на главврача.
– Этого парнишку через пять дней на ноги поставить нужно. Сможете?
Сергей Борисович неоднозначно взмахивает руками.
– Сделаем всё, что от нас зависит.
– Слышал? – Макс переводит взгляд на меня. – Говорил же: в Москву надо было лететь. Дома медики лучше.
Бля... Выйди уже!
Вижу, что слова моего друга сильно задевают врача. На его шее проступают бордовые пятна.
Макс наконец выходит.
С минуту Сергей Борисович сканирует меня нечитаемым взглядом, застыв посреди палаты, словно истукан. Потом выдаёт:
– Мне передали, что Вы просите заменить лечащего врача.
Вот оно. Понеслось...
– Да. Это проблема?
– Дело в том, что Ева Сергеевна – лучший невролог нашей клиники. С Вашей травмой – вторым сотрясением за сезон – нужен именно такой специалист.
Сжимаю челюсти.
Паршиво мне не от того, что она лучшая... Хотя нет, это тоже паршиво.
– У Вас есть претензии к доктору Волжанской? Непрофессионализм, грубость? – продолжает он.
– Нет.
– Тогда в чём причина?
Смотрю в потолок. Белый, скучный.
– Личная.
Главврач вздыхает.
– Ваш клуб заинтересован в Вашем скорейшем выздоровлении. Да и Вы тоже, правильно? От результатов лечения зависит многое – для Вас в первую очередь. Ева Сергеевна – лучший вариант. Подумайте.
Идёт к двери.
Чувствую себя дерьмово... Как котёнка в ссаку макнул. Мол, твоя гордость, Сафин, превыше здоровья, что ли?
Да и выглядит это со стороны не как приступ гордости, а как нездоровая шиза.
– Сергей Борисович, – останавливаю его.
Оборачивается.
– Когда я смогу играть?
Смотрит на меня. Усмехается невесело.
– Это Вам после обследования скажет лечащий врач. Кого бы Вы ни выбрали.
– Хорошо, тогда пусть будет Волжанская.
Пусть будет она...
И я, сука, точно пожалею об этом!
Девчата! История участвует в крутом литмобе "Время Лечит". Хочу пригласить вас в новинку Лены Весны к горячему дикому доктору))
https://litnet.com/shrt/jZ_8
Глава 3. Профессионал.
Ева
На посту медсестёр творится что-то странное. Леночка с Оксаной прилипли к экрану компьютера и смотрят так, будто там не рабочая программа, а как минимум голый Райан Гослинг.
Подхожу ближе. На экране – хоккейный матч. Кто-то кого-то впечатывает в борт, шайба летит в ворота, трибуны орут.
– Это что у нас? – спрашиваю я.
Леночка подпрыгивает на стуле.
– Ева Сергеевна! Мы просто... Это же вчерашний матч. Тот самый, где Сафина... – она осекается, краснеет. – Мы на перерыве!
– Вижу.
Тем временем на экране появляется Амир крупным планом. Он в шлеме, капа во рту, взгляд сосредоточенный. Потный, злой, в какой-то боевой раскраске – полоски чёрного цвета под глазами. Форма облепляет плечи так, что сразу понятно, под ней не жир, а сплошные мышцы.
– Красавчик, да? – выдыхает Оксана. – Я бы ему своё сотрясение организовала.
– Оксана, – одёргиваю её. – Это пациент.
– Ну и что? Смотреть-то можно.
Телефон вибрирует в кармане. Сообщение от Сергея Борисовича: «Пациент Сафин согласился на Вас. Сейчас он на МРТ. Жду с результатами».
Согласился, значит.
Снова смотрю на экран компьютера – там Амир забивает гол и несётся к борту, вскидывая руки. Команда налетает на него, обнимает, хлопает по шлему. Он улыбается – широко, с ямочками этими чёртовыми.
Отворачиваюсь.
– Перерыв уже закончился, – бросаю я и иду к лифту.
Кабинет МРТ находится на первом этаже, в отдельном крыле. Толкаю дверь в операторскую – там Виталик, наш рентгенолог, уже запустил сканирование.
– Ева Сергеевна, – он крутится на стуле. – К Сафину? Только начали, минут двадцать ещё.
– Подожду.
Сажусь рядом, смотрю на экран. Срезы мозга в реальном времени – серое, белое, извилины, желудочки. Для меня это – как читать книгу. Бабушка научила – капитан медицинской службы Волжанская, военный нейрохирург с тридцатилетним стажем. Она таскала меня в свой госпиталь с двенадцати лет, совала в руки снимки и говорила: «Смотри, Евочка. Видишь тень? Это не просто пятно. Это чья-то жизнь. Научишься читать – научишься спасать».
Я научилась.
Через стекло вижу Амира – лежит в трубе аппарата неподвижно, только ступни торчат наружу. Большие ступни.
– Виталик, сделай мне ещё диффузионно-взвешенные последовательности. И ангиографию. И распечатай на плёнку, хочу посмотреть руками.
– На плёнку? – он удивлённо поднимает брови. – Ева Сергеевна, у нас же всё цифровое. Кто сейчас с плёнки смотрит?
– Я смотрю.
Он пожимает плечами и кивает. Знает, что спорить бесполезно.
Плёнка – это бабушкино. Она говорила: «Компьютер покажет то, что запрограммирован показать. А ты должна видеть то, что есть». Может, старомодно. Но я до сих пор ловлю на плёнке то, что иногда пропускаю на экране.
Двадцать минут тянутся медленно. Слежу за снимками, делаю пометки. Виталик молчит – знает, что я не люблю болтовню во время работы. Наконец аппарат замолкает. Стол выезжает из трубы. Амир садится, и я вижу его лицо через стекло – бледное, напряжённое.
– Я к пациенту, – говорю Виталику. – Снимки на почту, и плёнку не забудь.
Выхожу в коридор, захожу в кабинет МРТ. Амир сидит на краю стола, свесив ноги вниз. Больничная пижама – синяя, мешковатая – на нём смотрится как дизайнерский костюм.
Несправедливо. Так не бывает.
– Как себя чувствуете? – спрашиваю ровно.
Поднимает голову. Зелёный взгляд в упор. Несколько секунд молчит.
– Нормально.
– Голова кружится? Тошнит?
– Немного.
– Это нормальная реакция после МРТ. Пройдёт. Можете пока посидеть.
Делаю запись в блокноте, чувствуя его взгляд – тяжёлый, давящий.
– Ева.
– Меня зовут Ева Сергеевна. Или доктор Волжанская.
– Доктор Волжанская, – произносит так, будто выплёвывает горькое. – Когда я смогу играть?
– Я ещё не видела снимки.
– Ты на них пялилась двадцать минут.
Поднимаю глаза. Он смотрит на стекло операторской.
Чёрт.
– Предварительно – без грубых повреждений, – говорю сухо. – Но нужны дополнительные обследования. Нейропсихологическое тестирование, вестибулярные пробы, осмотр окулиста.
– Сколько?
– Два-три дня на диагностику. Потом посмотрим.
– Финал через пять дней.
– Я в курсе.
Он спрыгивает со стола. Его ведёт в сторону, но он тут же выравнивается. Не покажет свою слабость, даже если ноги подкашиваются.
– То есть можешь не успеть поставить меня на ноги.
– Я сделаю всё, что от меня зависит. Остальное будет зависеть от Вашего организма и Вашего поведения.
– Моего поведения? – вскидывает брови.
– Постельный режим. Никаких телефонов, телевизоров, яркого света. Минимум раздражителей. Сон, покой. Будете соблюдать – шансы окажутся выше, и...
– Понял, – обрывает резко.
Подхожу ближе. Достаю из кармана фонарик.
– Присядьте и посмотрите на свет.
Он медленно садится и смотрит на фонарик. Свечу в глаза – левый, правый. Зрачки реагируют нормально. Но смотреть в эти глаза с такого расстояния – пытка. Та же зелень. Тот же взгляд. Десять лет, а я до сих пор помню.
– Реакция зрачков в норме, – говорю и отступаю.
Его рука вдруг перехватывает моё запястье.
Замираю.
Пальцы горячие, сухие, жёсткие. Обхватывают так, что чувствую его пульс. Или свой. Не разберёшь.
– Почему ты здесь? – голос низкий, тихий.
Смотрю на его руку. Потом на него.
– Отпустите.
– Ответь.
– Я работаю здесь. Отпустите, пожалуйста.
Несколько секунд он не двигается. Потом разжимает пальцы. На запястье остаётся след – не синяк, просто ощущение. Фантомное тепло.
– Вас проводят в палату, – говорю ровно. – Отдыхайте.
Иду к двери.
– Ева.
Не оборачиваюсь.
– Почему в этом городе?
Останавливаюсь у двери. Рука на ручке.
– А где мне ещё быть? – спрашиваю тихо. – В Москве?
Он молчит.
Выхожу и закрываю дверь. В коридоре пусто. Смотрю на запястье – туда, где были его пальцы. Ничего не видно. Но я чувствую.
Делаю вдох. Выдох. Потом расправляю плечи и иду к себе в кабинет – смотреть плёнку, писать назначения, делать свою работу.
Я – профессионал.
Я справлюсь.
Ну подумаешь, какой-то бывший жених...
Пока Ева там приходит в себя и готовится к новому раунду с Амиром, приглашаю вас в ещё одну историю нашего классного моба!
УЧИ МЕНЯ
https://litnet.com/shrt/2WX2
Глава 4. Спор.
Амир
Десять лет назад
– Эй, Сафин! Готов продуть?
Оборачиваюсь. В коридоре под трибунами стоит Волжанский – капитан «Северных Волков». Самодовольная рожа, серебряная цепь поверх формы. Рядом с ним двое из его команды, ржут.
Данила Волжанский играет неплохо, но больше понтуется. Бесит меня с первого дня в лиге.
– Это вы готовьтесь, – отвечаю, не сбавляя шаг.
– Да ладно, – Волжанский догоняет, идёт рядом. – Вы же лузеры из ниоткуда. Сафин, Ломов, Аварский – звучит как начало анекдота.
Макс за моей спиной напрягается. Чувствую – ещё слово, и кинется. Лом молчит, но от его молчания воздух густеет.
– Спорим? – Волжанский ухмыляется. – Если мы выиграем – заберу твою новенькую бэху. Видел на парковке, красивая тачка.
Останавливаюсь.
Бэха – первая машина, которую купил сам. На свои. Мать не верила, отец ржал – думали, в кредит влез. А я просто пахал два года.
– А если мы? – спрашиваю я.
Волжанский скалится.
– Не выиграете.
– А если?
Он смотрит на меня, прищурившись. Они два года в лиге, мы – первый сезон. Думает, раздавит нас.
– Ну давай, – заявляет самодовольно. – Что хочешь?
Думаю всего секунду. И выдаю:
– Твою сестру.
Макс за спиной давится воздухом. Волжанский перестаёт улыбаться.
– Чего?
– Трахну твою сестру. И ты мне в этом поможешь.
Повисает тишина. Все просто охренели.
Сестру Волжанского я видел один раз – она приходила на матч месяц назад. Сидела на трибуне с учебниками, пока все орали и пили пиво. Блондинка, надменный взгляд поверх голов. Студентка меда – сказал кто-то.
Я тогда подкатил к ней после игры – так, по приколу. «Девушка, автограф не нужен?» Она подняла глаза от книжки, смерила меня взглядом и сказала: «Нет, спасибо. Я не собираю». И снова уткнулась в учебник.
Меня послали. При всех. Какая-то заучка, которая считает себя выше хоккеистов.
– Ты охуел, – медленно говорит Волжанский.
– Спор есть спор. Или не уверен в своей команде?
Его лицо заливает краской. Кулаки сжимаются, челюсть дёргается. Его парни неловко переглядываются.
– Она тебе не даст! – выплёвывает он.
– Это моя проблема. Но ты поможешь. Познакомишь нормально, расскажешь, какой я охуенный. Придумаешь что-нибудь.
Макс ржёт в голос. Даже Лом хмыкает. А Волжанский молча буравит меня взглядом. Потом усмехается криво.
– Идёт. Но когда продуете – ключи от тачки принесёшь мне лично.
– Договорились.
Он уходит. Свита тянется следом.
– Ты ебанутый, – говорит Макс с восхищением. – Реально ебанутый.
– Надо выиграть.
– Выиграем, – небрежно роняет Лом.
Через два часа мы их размазываем. Четыре-один. Я забиваю две шайбы.
После матча ловлю Волжанского в раздевалке. Он сидит на скамейке, уставившись в пол. Форма мокрая, лицо серое.
– Эй, – говорю я. – Должок.
Поднимает голову. В глазах – ненависть.
– Пошёл на хуй, Сафин.
– Спор есть спор. Ты мужик или кто?
Несколько секунд мы смотрим друг на друга, не скрывая презрения. Потом он встаёт, подходит ближе.
– Ладно. Помогу. Но если обидишь её – убью.
– Не обижу.
Просто трахну.
Он хмыкает.
– Через неделю у Евы день рождения. Скажу ей, что ты мой друг. Что ты нормальный. Остальное – сам.
Киваю.
– И Сафин, – он смотрит мне в глаза. – Она не такая, как ты думаешь. Не надменная. Просто... защищается. Не сломай её.
Наши дни.
Открываю глаза.
Белый потолок. Свет приглушён. В голове – тупая пульсирующая боль.
Десять лет.
Данила Волжанский.
Через неделю после того разговора я пришёл к ним домой на день рождения. Ева смотрела на меня с подозрением – откуда взялся этот друг Данилы, которого она никогда не видела? Но брат старался. Хвалил меня, шутил, подливал ей вино. Делал всё, чтобы сестра расслабилась.
А я смотрел на неё и понимал – нет... не просто трахну.
Дверь открывается. Макс заглядывает в палату.
– Не спишь? Мы с Ломом пожрать принесли.
Сажусь на кровати. Голова кружится, но терпимо.
– Заходите.
Они вваливаются – Макс с пакетами, Лом с бутылкой воды.
– Держи, – Макс вываливает на тумбочку контейнеры. – Курица, рис, овощи. Всё по диете.
– Спасибо.
Открываю контейнер, набрасываюсь на жрачку.
– Ну чё там с врачихой? Другую дали? – Макс плюхается на диван.
– Нет, эту оставил, – отзываюсь невесело.
– Слушай, – он понижает голос, – может, тебе тоже кусок мозга вырежут? И будешь как Лом. Молчаливый, загадочный. Бабам такие нравятся.
Лом поворачивает голову. Смотрит на Макса тяжело.
– У меня была менингиома.
– Да я помню, помню, – Макс машет рукой. – Операция прошла успешно. Ты здоров как бык. Просто говоришь мало.
– Мне не о чем с тобой говорить.
– Вот! – Макс тычет в него пальцем. – Вот это я и имею в виду. Две фразы за раз – и обе обидные.
Лом отворачивается к окну. Очевидно, разговор окончен...
– Так что там с врачихой? – Макс снова переключается на меня. – Я погуглил. Волжанская Ева Сергеевна, тридцать лет, кандидат наук. Реально крутой спец.
Молчу.
Ох, Аватар, вечно ты лезешь туда, куда совсем не надо.
– Волжанская, – повторяет он медленно. – Волжанский... Данька Волжанский из «Волков». Это его сестра, что ли?
Не отвечаю. Макс сканирует меня взглядом, и я своим тупым молчанием палюсь.
– Бля... – Макс откидывается на спинку. – Я помню ту историю. Вы с ним поспорили. На твою тачку и на его сеструху. И ты выиграл. А потом...
Он замолкает. Смотрит на меня выпученными глазами.
– Это она? Та девчонка, которую ты... Но ты же вроде спор аннулировал. Блин, я тогда в Америку свалил, не помню конца истории.
И это хорошо. Лом в то время тоже уехал. Они оба подписали контракты.
– Макс, – голос Лома как гром, – заткнись.
– Да хорош. Мы чё, не друзья, что ли?..
Вполуха слушаю их перебранку, в которой больше вещает Аварский, само собой. Беру телефон с тумбочки. Экран бьёт по глазам – ярко, больно.
– Тебе нельзя, – говорит Лом.
– Знаю. Но мне надо.
Открываю гугл. Набираю: «Данила Волжанский хоккеист».
Первая ссылка – старая статья. «Данила Волжанский завершил карьеру». Семь лет назад. Вторая ссылка...
Моргаю ошарашенно. Читаю ещё раз.
«Бывший хоккеист Данила Волжанский найден мёртвым».
Три года назад.
– Сафин? – голос Макса откуда-то издалека. – Ты чего побелел?
Смотрю на экран. Буквы расплываются.
Данила Волжанский мёртв.
Брат Евы мёртв.
Как так-то, блять?..
Дорогие читатели, лайк книге очень мотивирует писать больше и чаще)) Если нравится история, пожалуйста влепите мне звёздочку!
Следующая история нашего моба с очень интригующим названием
А ЕСЛИ НАС НИКОГДА НЕ БЫЛО?
https://litnet.com/shrt/V21x
Глава 5. Муж.
Ева
Мой график – издевательство. Официально – три дня в неделю приём и два дня консультации в стационаре. Неофициально – я здесь живу. Особенно, когда в VIP-палате лежит пациент, от которого зависит контракт клиники с хоккейным клубом.
И особенно, когда этот пациент – Амир Сафин.
На часах уже восемь вечера, а я всё ещё тут. Мне нужно провести осмотр. Но уже целый час я придумываю себе причины, почему пока не могу этого сделать.
Снимки не так разложила – переложила.
Назначения не перепроверила – перепроверила.
Кофе не допила – допила, сварила новый, тоже допила.
Туалет... Ладно, в туалет я ходила три раза.
Хватит.
Встаю из-за стола, одёргиваю халат, проверяю, что фонарик и молоточек в кармане. Иду по коридору. Каблуки стучат слишком громко в вечерней тишине – большинство врачей уже разошлись. У двери в его палату останавливаюсь.
Вдох. Выдох.
Толкаю дверь.
Амир стоит у окна спиной ко мне. Без пижамной рубашки, только штаны. Татуировки на левой руке видны полностью – от запястья до плеча. Вся рука чёрно-серая. Какие-то узоры, надписи... Раньше их не было.
Крепкие мышцы спортивного тела перекатываются под кожей, когда он поворачивается. И я упираюсь взглядом в его широкую грудь, тоже расписанную татуировками.
– Вечерний осмотр, – бормочу себе под нос, резко поднимая взгляд к его лицу. – Как себя чувствуете?
– На «Вы» – значит, злишься.
– Я на работе. Как голова?
– Лучше.
Он подходит ближе. Я отступаю к двери – рефлекторно. Он замечает, усмехается.
– Боишься меня?
– Мне нужно провести осмотр.
– Проводи.
Стоит слишком близко. Я чувствую тепло его тела, запах. И пахнет он не больничным мылом, а дорогим парфюмом. Друзья привезли?
– Сядь, – командую я. – На кровать.
– А «пожалуйста»?
– Сядь, пожалуйста, или я уйду и вернусь завтра утром.
Надоела уже вся эта фамильярность. Хочешь по-простому? Вот, получай!
Он садится. Смотрит на меня снизу вверх, и от этого взгляда мне будто бы перекрывают воздух. Внутренне подсобравшись, достаю фонарик, свечу в глаза. Зрачки реагируют нормально.
– Смотри вправо. Влево. Вверх. Вниз.
Он выполняет молча. Я проверяю рефлексы, координацию, задаю стандартные вопросы. Всё в норме. Динамика положительная.
– Ну? – спрашивает он, когда я убираю молоточек.
– Лучше. Но это не значит, что ты здоров.
– Это значит, что я выйду отсюда через четыре дня и сыграю финал.
– Это значит, что мы продолжим наблюдение.
– Ева.
– Ева Сергеевна, – уже по инерции бодаюсь.
– Ева, – повторяет он жёстче. – Мне похуй на наблюдение. Через четыре дня – финал. Я должен играть.
– Ты должен вылечиться.
– Мне уже лучше.
– Лучше – не значит здоров. У тебя второе сотрясение за сезон. Если выйдешь на лёд раньше времени и получишь третье...
– Не получу.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что я – лучший.
Самоуверенный, упрямый, невозможный. Ничего не изменилось за десять лет.
– Ты – идиот, – говорю спокойно. – Самоуверенный идиот.
– Это комплимент? – хмыкает Амир.
– Это диагноз.
Он встаёт. Резко, быстро – я не успеваю отступить. И идёт прямо на меня. Пячусь назад и врезаюсь спиной в стену. Его руки упираются в эту же стену по обе стороны от моей головы.
– Тогда вылечи меня, доктор, – тяжело смотрит мне в глаза.
– Амир...
– Вылечи. За четыре дня. Ты же лучшая, так? Сергей Борисович сказал – лучший невролог в клинике.
– Я не могу нарушить медицинский протокол.
– Можешь. Если захочешь.
– Я не хочу.
– Почему?
– Потому что это незаконно. Потому что это опасно. Потому что...
– Потому что это я?
Он наклоняется ближе. Его дыхание касается моих губ.
– Ты нарочно, да? – голос низкий, хриплый. – Ты хочешь держать меня здесь, чтобы я не сыграл. Чтобы отомстить.
– Ты в себе, Сафин?
– А что мне думать? Десять лет молчания, и вдруг ты – мой врач. Удобно.
– Я не выбирала тебя своим пациентом!
– Но и не отказалась.
– Потому что я – профессионал!
– Профессионал, – он усмехается. – Тогда веди себя как профессионал. Поставь меня на ноги – и я уйду из твоей жизни. Навсегда.
Слово «навсегда» бьёт под рёбра. Пихаю его в грудь. Чёртову обнажённую и шикарную грудь.
– Я не собираюсь нарушать закон, – говорю ровно. – Хочешь уйти раньше – пиши отказ от лечения. Тебя никто не держит.
– Что?
– Отказ от лечения. По собственному желанию. Подписываешь бумагу – и свободен. Хоть сейчас.
– И ты меня отпустишь? – изумляется.
– Это твоё право. Я не тюремщик.
– А если я сдохну на льду?
– Это будет твой выбор. Не мой.
Повисает тишина. Тяжёлая, густая. Он отступает. Опускает руки, отходит к окну.
Теперь я могу дышать.
– Я узнал про Данилу, – говорит вдруг, не оборачиваясь.
Внутри всё сжимается.
– Что?
– Погуглил и увидел. Мне жаль, Ева.
– Мне не нужна твоя жалость.
– Почему ты не сказала?
– А должна была? – голос звенит, но мне плевать. – Должна была позвонить тебе и сказать: привет, мой брат умер, как дела? Мы к тому времени уже семь лет не общались, Амир. С какой стати я должна была тебе что-то рассказывать?
Он поворачивается. На лице – что-то странное. Не злость. Что-то, похожее на боль.
– Я бы приехал.
– Что?
– Если бы ты позвонила. Если бы сказала. Я бы приехал.
В горле встаёт комок, глаза жжёт.
– Мне не нужно было, чтобы ты приезжал. Мне нужно было, чтобы ты...
Осекаюсь.
– Что? – он делает шаг ко мне. – Чтобы я что?
– Неважно.
– Ева.
– Неважно, – повторяю жёстче. – Это было три года назад. Данилы больше нет. Ты здесь ни при чём.
– Я был при чём, когда мы были вместе. Он был твоим братом. Почти стал моим.
– «Почти» не считается.
– Тогда что считается?!
Голос срывается на крик. Мы оба замираем, повисает тишина. Он явно и сам такого не ожидал.
– Мне пора, – говорю наконец. – Домой.
Он усмехается – криво, невесело.
– Домой. Тебя кто-то ждёт?
Молчу.
– Парень? – он склоняет голову набок. – Муж? Хотя нет. Точно не муж. Ты же до сих пор Волжанская.
– Я оставила свою фамилию, – отвечаю ровно. – И да. Меня ждёт муж.
Ложь срывается с языка раньше, чем я успеваю подумать. Глупая, детская, ядовитая.
Его лицо меняется. Что-то тёмное мелькает в глазах – и исчезает. Челюсть каменеет.
– Муж, – повторяет медленно.
– Да.
– Поздравляю.
– Спасибо.
– Тогда не смею задерживать, – он отходит к окну, отворачивается. – Иди к мужу, Ева.
Голос ледяной. Спина напряжённая.
Я должна уйти. Прямо сейчас. Развернуться и выйти.
– Окончательные результаты будут завтра утром, – говорю в его спину. – Обсудим дальнейшую тактику.
Не отвечает.
Выхожу.
В коридоре пусто и тихо. Дохожу до ординаторской, хватаю сумку, пальто. Руки дрожат. Почему руки дрожат?
Вызываю такси уже на улице. Вечерний воздух холодный, пахнет морем и выхлопами машин. Нормальный город, нормальный вечер. Всё нормально.
Такси приезжает через семь минут. Сажусь на заднее сиденье, называю адрес. Водитель – пожилой дядька с радио на какой-то ретро-волне – не пытается разговаривать. Спасибо...
Еду и смотрю в окно.
Муж меня ждёт...
Господи, какая же я дура.
Дом встречает темнотой и тишиной. Поднимаюсь на третий этаж, открываю дверь.
– Гуля, – зову тихо. – Ты где?
Тишина.
Потом из спальни выплывает она – рыжее толстое чудовище с мордой, выражающей вселенское презрение. Смотрит на меня так, будто я прислуга, которая опоздала на три часа.
Я действительно опоздала на три часа.
– Ну что, муж... – вздыхаю, – пойдём, тебя покормлю.
Гуля мяукает – требовательно, возмущённо – и направляется на кухню, задрав хвост. Иду следом.
Кухня маленькая, но уютная. Включаю свет, достаю банку с кормом. Гуля крутится под ногами, орёт так, будто не ела неделю.
– Ну ты прям королева драмы, – говорю ей. – В кого такая?
Ставлю миску на пол. Она набрасывается на еду. Сажусь на табуретку, смотрю на неё.
Толстая. Наглая. С выражением вечного недовольства на морде.
Когда я взяла её из приюта два года назад, она была худая и злая. Шипела на всех, царапалась, пряталась под диван. Потом отъелась, обнаглела и решила, что квартира – её, а я – обслуживающий персонал.
Имя я выбрала не сразу. А потом поняла, кого она мне напоминает, и кошка стала Гулей.
Гульнарой.
Приглашаю вас в ещё одну классную историю нашего моба)
Роковая терапия для двоих
https://litnet.com/shrt/dyIz
Глава 6. Именинница.
Амир
Десять лет назад
Букет цветов за охуенные деньги, золотая подвеска в бархатистой коробочке. Я потратил весь спонсорский гонорар за пять минут, и чё-то даже не жалею.
Её днюшка не в ресторане, не в кафе. Дома. У них дома. Кто там будет – хер знает.
Данила встречает меня у подъезда, жмём друг другу руки.
– Я думал, что это был прикол, – говорит он, осматривая меня с ног до головы.
Выгляжу я как важная задница, при пиджачке. Такое редко увидишь, вообще-то. Спортивные шмотки – вот мой имидж.
– Почему прикол? Я что, от быстрого траха должен отказываться?
– Быстрый трах, говоришь? – смотрит на цветы, на бархатную коробку в руке. – Не похоже... Ну ладно, пошли.
Поднимаемся с ним на пятый этаж сталинки. Квартира большая, со старой мебелью. Такой... раритетной.
– Разувайся, – говорит Данила. – Вот тапки.
Скидываю ботинки, засовываю ноги в пушистые тапочки.
– Ну пойдём, – указывает взглядом на дверь впереди.
Та отворяется, и выглядывает... именинница. Волосы распущены – светлые, почти белые, до лопаток. Голубые глаза смотрят с удивлением. Платье простое, синее, но сидит так, что я забываю, зачем пришёл.
Нет, помню. Быстрый трах. Спор выиграл – забираю приз.
Только вот приз смотрит на меня и хмурится.
– Дань, это кто? – обращается к брату.
– Мой друг, – Данила хлопает меня по плечу. – Амир. Я говорил.
– Не говорил.
– Значит, забыл. Амир, это Ева. Ева, это Амир. Он хоккеист, мы вместе... ну в одной лиге. Он в «Легионе».
– В «Легионе»? Так вы же в разных командах, – она щурится. – И вроде как соперники, получается.
– Соперники на льду, но не в жизни же, – я протягиваю ей букет. – С днём рождения.
Она смотрит на цветы. Потом на меня. Потом снова на цветы.
– Это мне?
– Нет, бабушке. Конечно тебе.
Данила давится смехом. Ева сверлит меня взглядом – но букет берёт.
– Спасибо. Проходи, раз пришёл.
И я, конечно, прохожу.
Гостиная большая, с высокими потолками и люстрой, которая помнит, наверное, ещё Сталина. Длинный стол, накрытый белой скатертью. Салаты в хрустальных вазочках, пироги на блюдах. Пахнет домашней едой и чем-то цветочным.
За столом – несколько человек. Какие-то девчонки, видимо, подруги. Парень в очках ботанского вида. И старушка во главе стола – сухонькая, с седыми волосами, собранными в пучок, и взглядом, от которого хочется встать по стойке смирно.
– Бабуля, это Амир, – говорит Ева. – Друг Данилы.
Старушка смотрит на меня оценивающе. Как будто рентгеном просвечивает.
– Хоккеист? – спрашивает она.
– Да.
– Сотрясения были?
Эм, что?
Недоумённо моргаю. Странный вопрос для знакомства. Но, судя по её тону и взгляду, я должен ответить честно.
– Да, было одно. В прошлом сезоне.
– Симптомы какие были? Тошнота, головокружение, светобоязнь?
– Бабушка, – Ева закатывает глаза. – Хватит. Он гость, а не пациент.
– Я просто спрашиваю. Профессиональный интерес.
– Она – военный врач, нейрохирург, – шепчет мне Данила. – В отставке. Привыкай.
Я смотрю на старушку с нового ракурса и с большим уважением. Рапортую:
– Тошнота была. Головокружение тоже. Прошло за две недели.
Она кивает, будто я сдал экзамен.
– Садись, мальчик. Будем есть.
Сажусь между Данилой и какой-то подругой Евы – та смотрит на меня, как на торт, и хихикает. Ева ставит букет в вазу и садится напротив.
– Красивые цветы, – говорит бабушка. – И дорогие, судя по всему.
– Бабуля! – выпучивает глаза Ева.
– Что? – она разводит руками. – Я просто констатирую. Мальчик потратился.
Мне нравится эта бабка. Реально нравится.
– А что в коробочке? – спрашивает подруга-хихикалка, кивая на бархатный футляр, который я всё ещё сжимаю в руке.
Блин. Забыл отдать.
– Это... – смотрю на Еву. – Тоже тебе. Подарок.
Она выгибает одну бровь.
– От друга брата? Не слишком ли?
– В самый раз.
Протягиваю коробку. Она не берёт.
– Открой, – давлю на неё взглядом.
– Ты серьёзно?
– Очень.
За столом повисает тишина. Все смотрят на нас. Данила пинает меня под столом, типа – ты чё творишь? Бабушка прищурилась.
Ева медленно берёт коробку. Открывает. Внутри – тонкая золотая цепочка с подвеской. Маленькая звезда с крошечным бриллиантом в центре.
– Это... – Ева поднимает на меня глаза. – Но это же не золото, правда?
– Нет. Фольга от шоколадки. Конечно, золото.
– Я не могу это принять, – захлопывает коробку.
Лицо моё нервно вздрагивает. Неприятно...
– Почему не можешь?
– Потому что мы незнакомы!
– Так давай познакомимся.
Она открывает рот, закрывает. Снова открывает.
– Ты... ты вообще кто такой?
– Амир Сафин. Хоккеист. Нападающий. Забиваю голы и разбиваю сердца.
Данила стонет и закрывает лицо руками. Подруга-хихикалка заходится смехом. Ботаник поправляет очки и смотрит с осуждением.
А бабушка... бабушка улыбается. Едва заметно, краешком губ.
– Нахальный, – говорит она. – Мне нравится.
– Бабуля! – почти взвизгивает Ева.
– Что? Мужчина должен быть нахальным. Иначе какой от него толк?
Ева краснеет. Щёки розовые, глаза сверкают. Злится.
Красивая, когда злится.
– Ладно, – она отодвигает коробку на край стола. – Спасибо за подарок. Но я всё ещё не понимаю, зачем ты здесь.
– Затем, что хочу с тобой познакомиться.
– Зачем?
– Затем, что ты мне нравишься.
За столом повисает неловкая тишина. Она смотрит на меня. Я смотрю на неё. Все остальные смотрят на нас.
– Ладно, – говорит бабушка, хлопая ладонью по столу. – Хватит гляделки устраивать. Пирог стынет. Ева, разрежь, пожалуйста. Данила, а ты налей нам вина. Мальчик-хоккеист, ты оливье будешь?
– Буду, – говорю, не отводя взгляда от Евы.
Она отворачивается первой. Но я успеваю заметить – она улыбается. Еле-еле, краешком губ. Как бабушка.
Наши дни.
Открываю глаза.
Потолок белый, свет тусклый. В голове – тупая боль и воспоминания, которые лучше бы не всплывали.
Муж.
У неё муж.
Переворачиваюсь набок, смотрю в окно. Ночной город мерцает огнями. Где-то там она – с мужем, в своей жизни, из которой я вычеркнут уже десять лет.
Достаю телефон. Свет экрана бьёт по глазам. Набираю Макса.
– Алё? – голос сонный. – Сафин, три часа ночи, ты ёбнулся?
– Пробей мне кое-кого.
– Чего?
– Человека одного. Пробей.
– Какого человека?
– Мужа Евы.
Повисает долгое шокированное молчание.
– Сафин, – говорит Макс осторожно, – ты уверен?
– Пробей.
– Ладно. Как его зовут?
– Не знаю.
– Фамилия?
– Не знаю. Может, её фамилию взял. Может, свою оставил.
– То есть ты хочешь, чтобы я нашёл мужика, про которого ты не знаешь ничего, кроме того, что он женат на твоей бывшей?
– Да.
– Охуенная задача.
– Справишься.
– Сафин...
– Макс. Просто сделай это.
Он вздыхает.
– Ладно. Завтра.
– Сегодня, – поправляю я.
– Сегодня – это уже завтра, придурок. Дай поспать. Утром займусь.
Отключается. Кладу телефон на тумбочку и снова смотрю в потолок.
Муж.
Десять лет.
Она жила, встречала кого-то, влюблялась, выходила замуж. Пока я...
Пока я что? Я тоже жил. Тоже встречал. Тоже пытался забыть.
Не получилось, что ли?
Закрываю глаза. И вижу её – ту, двадцатилетнюю, в синем платье с рассыпавшимися по плечам светлыми волосами и со злыми голубыми глазами. «Ты вообще кто такой?»
А потом – она же, но сегодняшняя, тридцатилетняя. В белом халате, со строгой причёской и холодным взглядом. «Муж меня ждёт».
Две разные женщины.
Одна и та же.
И я до сих пор...
Нет.
Хватит.
И ещё одна новинка нашего классного моба
Невеста без прошлого от Насти Орловой
https://litnet.com/shrt/-3Ol
Глава 7. Жжение.
Ева
Утро начинается с кофе из автомата и изучения медицинской карты.
Сижу в ординаторской, листаю документы Сафина словно в первый раз. Папка заметно подраспухла. Появились новые бланки, данные с поступления.
Вчерашний вечер до сих пор саднит где-то под рёбрами. «Муж меня ждёт»... Господи, какая же я идиотка! Но работа есть работа.
Первая страница. Данные пациента, дата поступления, предварительный диагноз. Вторая страница.
Стоп.
ЭКГ.
Хмурясь, перечитываю. Электрокардиограмма снята в приёмном покое. Заключение: синусовый ритм, норма.
Сердце в норме. Отлично. Но какого чёрта ему вообще делали ЭКГ? Он поступил с сотрясением мозга. Удар в голову, потеря сознания. Стандартный протокол – КТ, МРТ, неврологический осмотр. При чём тут сердце?
Листаю дальше. Протокол осмотра в приёмном. Так, так, так...
«Жалобы при поступлении: головная боль, тошнота, светобоязнь. Со слов сопровождающих – кратковременная потеря сознания после удара. Со слов пациента – жжение в грудной клетке перед потерей сознания».
Жжение в грудной клетке.
Перед потерей сознания.
Откладываю карту. Смотрю в стену.
Это меняет дело.
Сотрясение – ладно, тут всё понятно, лечится покоем и временем. Но жжение в груди перед обмороком – это может быть что угодно. Аритмия. Стеноз. Кардиомиопатия. У спортсменов такое бывает – сердце работает на износ, а потом раз – и всё.
Почему мне об этом не сказали?
Встаю, хватаю карту и иду искать дежурного врача приёмного покоя. Нахожу в коридоре.
– Виктор Андреевич, – подхожу к нему.
Он у нас молоденький, лет двадцать пять. Сейчас с мятым лицом и кофейным пятном на халате. С ночной смены, видимо.
– Вы принимали Сафина позавчера?
Он моргает.
– Хоккеиста? Да, я.
– Почему в карте ЭКГ?
– Так он жаловался на...
– Жжение в груди, я видела. И что дальше?
– ЭКГ в норме, – он пожимает плечами. – Решили, что это от удара. Или стресс.
– Решили? Кто решил?
– Ну... я.
Смотрю на него. Он ёжится.
– Вы кардиолога вызвали?
– Нет.
– Холтер назначили?
– Нет.
– ЭхоКГ?
– Нет, но...
– То есть пациент жалуется на жжение в груди перед потерей сознания, а Вы сняли одну ЭКГ и решили, что этого достаточно?
Он краснеет.
– У него было сотрясение. Это приоритет. И кардиограмма чистая...
– Кардиограмма показывает состояние на момент снятия. Пароксизмальную аритмию она не поймает. Гипертрофическую кардиомиопатию тоже.
– Я...
– Спасибо, – обрываю его. – Вы мне очень помогли.
Разворачиваюсь и ухожу. За спиной – его растерянное сопение.
Иду по коридору, стуча каблуками. В голове – список обследований, которые нужно назначить. МРТ грудного отдела, ЭхоКГ с доплером, холтеровское мониторирование, может, даже стресс-тест...
Толкаю дверь в его палату. Амир стоит посреди комнаты. Одет – джинсы, футболка. На кровати – собранная сумка.
– Ты куда? – спрашиваю резче, чем планировала.
Он поворачивается. Глаза красные. Не спал, что ли?
– На тренировку.
– Какую, к чёрту, тренировку?
– Лёгкую. Команда ждёт.
– Ты в своём уме? – захлопнув дверь, прислоняюсь к ней спиной. – У тебя сотрясение. Тебе нельзя нагрузки.
– Лёгкая тренировка – это не нагрузка.
– Для твоего мозга – нагрузка.
– Мой мозг справится.
– Твой мозг, – чеканю я, – мне не принадлежит. Но пока ты мой пациент, ты делаешь то, что я говорю. Раздевайся.
Он приподнимает бровь.
– Прямо здесь?
– Сумку под кровать, футболку снять. Мне нужно тебя осмотреть.
– Ты меня вчера осматривала.
– Сегодня новый день.
Мы сверлим друг друга взглядами. Повисает тишина.
– Как муж? – спрашивает он вдруг.
Голос – яд и лезвия. Что-то дёргается в груди.
– Нормально.
– Рад за вас.
– Я тоже рада. Снимай футболку.
Он не двигается.
– А если не сниму?
– Тогда я вызову охрану и заявлю, что пациент пытается сбежать вопреки медицинским показаниям. И позвоню твоему тренеру. И главврачу. Хочешь скандала?
Недовольно поджимает губы и стягивает футболку одним движением. Кидает на кровать.
– Вы довольны, доктор?
– Довольна, – стараюсь не смотреть на его торс. – Садись.
Садится на край кровати. Я подхожу, достаю фонендоскоп.
– Дыши глубоко.
Прикладываю мембрану к груди. Он вздрагивает.
– Холодная, – жалуется Сафин.
– Переживёшь.
Слушаю. Сердце бьётся ровно, ритмично. Шумов нет. Но это ничего не значит.
– Когда у тебя было жжение в груди?
– Что?
– Жжение в груди. Перед тем, как потерял сознание. Ты жаловался в приёмном покое.
Молчит, покусывая губу. А я зачем-то смотрю на его губы, блин.
– Амир.
– Это было один раз, – отвечает резко.
– Один раз – это уже много. Как долго жгло?
– Несколько секунд.
Убираю фонендоскоп. Смотрю на него сверху вниз.
– То есть ты потерял сознание не от удара?
– Нет, от удара. Просто... перед этим было странное ощущение. Думал, показалось.
– Не показалось. Вставай.
– Куда?
– МРТ грудного отдела. Потом ЭхоКГ. Потом холтер на сутки.
– Это ещё зачем?
– Затем, что у тебя может быть проблема с сердцем.
В его взгляде шок и недоверие.
– Я в порядке, – роняет сухо.
– Это мне решать.
– Ева...
– Ева Сергеевна, – огрызаюсь. – Или доктор Волжанская. Как тебе больше нравится.
Он встаёт. Подчёркнуто медленно. Смотрит на меня сверху вниз – он выше, шире, больше. Но я не отступаю.
– Ты злишься, – говорит тихо.
– Я работаю.
– Нет. Ты злишься. Почему?
– Потому что ты – идиот, который собрался на тренировку с невыясненным диагнозом. Потому что тебе наплевать на собственное здоровье. Потому что...
Осекаюсь.
– Потому что что? – он наклоняется ближе.
– Потому что мне не наплевать, – цежу сквозь зубы. – К сожалению. Одевайся. МРТ через полчаса.
Разворачиваюсь и выхожу.
В коридоре – глубокий вдох, глубокий выдох.
Мне не наплевать.
Чёрт...
И ещё одна классная история нашего моба!
От Али Драгам
https://litnet.com/shrt/1gLi
Глава 8. Её нельзя просто взять.
Амир
Десять лет назад.
Она не купилась.
На подвеску не купилась, на цветы не купилась, на улыбку мою фирменную – тем более. Весь вечер просидела с каменным лицом, разговаривала только с бабкой и подружками, а на меня смотрела, как на пустое место.
Ну почти.
Я же видел, как она косилась. Когда думала, что я не замечаю. Быстрые взгляды, тут же отведённые. Розовые щёки, когда я подкладывал ей салат.
Она заинтересовалась. Просто не хочет показывать. Что ж. Будем брать крепость штурмом.
– Я не умею кататься, – говорит она, стоя у бортика и вцепившись в него побелевшими пальцами.
– Научу.
– Амир, это плохая идея.
– Все мои идеи плохие. Но они работают.
На ней моя старая куртка, потому что её собственная – тонкая, осенняя – для катка не годится. Коньки прокатные, и она зашнуровала их неправильно, пришлось перешнуровывать. Я стоял перед ней на одном колене и чувствовал себя идиотом. Она смотрела сверху вниз и молчала, только дышала часто-часто.
Каток пустой. Договорился с администратором за бутылку хорошего виски – воскресенье, семь утра, кому нахрен нужен лёд в такую рань. Только мне. И ей.
– Давай руку.
– Я упаду.
– Не упадёшь. Доверься.
Она смотрит на меня этими своими голубыми глазами, и у меня что-то ёкает в груди. Светлые волосы выбиваются из-под дурацкой вязаной шапки, щёки розовые от холода, губы обветренные. Красивая. Даже без макияжа и в моей куртке, которая ей на три размера велика.
И доверяется.
Вывожу её на лёд. Она тут же начинает скользить, вскрикивает и вцепляется в меня обеими руками.
– Амир!
– Тише. Я держу.
– Я сейчас упаду!
– Не упадёшь. Смотри на меня, не на ноги.
Она поднимает голову. Глаза в глаза. Близко, очень близко. Я чувствую её дыхание на своих губах.
– Вот так, – говорю тихо. – Держись за меня. Маленькие шаги. Не торопись.
Она делает шаг. Ещё один. Ноги разъезжаются, но я держу крепко, не даю упасть.
– Молодец.
– Не подлизывайся.
– Я не подлизываюсь. Констатирую факт.
Разворачиваюсь, начинаю ехать спиной вперёд, держа её за обе руки. Она охает.
– Ты что делаешь?!
– Катаюсь.
– Ты же не видишь, куда едешь!
– Я этот каток знаю наизусть, с закрытыми глазами могу кататься. Смотри на меня.
Она смотрит. Голубые глаза испуганные и одновременно восторженные. Пальцы сжимают мои руки так, будто от этого зависит её жизнь.
– Амир...
– М?
– Если мы врежемся в бортик, я тебя убью.
– Не врежемся.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что я лучший.
Она фыркает, но уголки губ дёргаются вверх. Почти улыбка. Почти.
Едем по кругу. Медленно, плавно. Она начинает расслабляться, хватка ослабевает, шаги становятся увереннее.
– Вот видишь, – говорю. – Не так страшно.
– Страшно, – возражает она. – Просто я смирилась.
– С чем?
– С неизбежной смертью.
Смеюсь. Она улыбается – уже по-настоящему, широко, и у меня что-то переворачивается внутри. Торможу, останавливаю её. Обхожу и встаю сзади.
– Что ты... – начинает она.
Но я уже обнимаю её за талию, прижав спиной к своей груди.
– Так будет проще, – говорю ей в ухо. – Расслабься. Я веду.
Она замирает. Чувствую, как напрягается её тело, как бешено колотится сердце – моя рука лежит прямо под ним.
– Амир...
– Тшш. Доверься мне.
Начинаю двигаться, толкая её вперёд. Она скользит, и я скольжу за ней, не отпуская. Мои руки – на её талии. Её спина – у моей груди. Её волосы пахнут чем-то цветочным, и я наклоняюсь ближе, вдыхая их аромат.
Круг, другой. Её тело расслабляется.
Мне двадцать один год. У меня были девушки. Много девушек. Красивых, доступных, готовых на всё. Но ни с одной из них я не чувствовал себя так... Не знаю, как. Объяснить сложно.
В чём фишка, Ева? Кто ты такая?
Останавливаюсь. Она поворачивает голову, смотрит на меня через плечо. Губы приоткрыты, глаза мягкие, щёки розовые. И я решаю – сейчас. Момент идеальный. Она расслаблена, она мне доверяет, она...
Разворачиваю её к себе, наклоняюсь и целую.
Не спрашиваю разрешения. Не предупреждаю. Просто накрываю её губы своими.
Она замирает. Секунда, вторая... А потом упирается ладонями мне в грудь и толкает. Сильно. Я отшатываюсь, она теряет равновесие. Панически размахивая руками, пытается схватиться за воздух и падает на лёд.
– Какого чёрта?! – выкрикивает она.
– Я...
– Какого чёрта ты творишь?!
Сижу на льду – сам не заметил, как сел – и смотрю на неё. Она злится. По-настоящему злится, не как на дне рождения, когда просто делала вид. Глаза сверкают, щёки горят, руки сжаты в кулаки.
– Ты что, – говорит она медленно, раздельно, – решил, что я буду с тобой из благодарности? За цветы, за подвеску? За это вот всё?
– Ева...
– Я тебе не приз, Сафин! Я не вещь, которую можно купить!
Встаёт неуклюже. Коньки разъезжаются, она чуть не падает снова, но удерживается. Отталкивает мои руки, когда пытаюсь помочь.
– Катись к чёрту! – бросает через плечо и ковыляет к выходу.
Сижу на льду и смотрю ей вслед.
Облажался.
По-полной.
Наши дни.
Аппарат МРТ гудит как взлетающий самолёт, а я лежу в этой трубе и думаю о том, что Ева никогда не была из тех, кого можно просто взять. Ни тогда, ни сейчас.
Гудение прекращается, стол выезжает из трубы.
– Готово, – говорит лаборант. – Сейчас доктор посмотрит снимки.
Сажусь, голова слегка кружится. Может, это не из-за сотрясения. Может, от мыслей.
Дверь открывается, заходит Ева. Белый халат, собранные волосы, непроницаемое лицо.
– Можешь одеваться. Снимки чистые. Сейчас ЭхоКГ.
– И долго ещё? – интересуюсь, натягивая футболку.
– Столько, сколько нужно.
– Это такое наказание – залечить меня до смерти?
Она вскидывает на меня глаза и какое-то время молча смотрит, будто решает – обидеться или проигнорировать.
– Или отпускать не хочешь? – добавляю с ухмылкой.
– Одевайся, – говорит она ровным тоном и выходит.
Одеваюсь, выхожу в коридор. Ева ждёт, стоя у стены, смотрит в телефон.
– Идём, – бросает, не поднимая глаз.
Идём.
Кабинет УЗИ на втором этаже. Ева говорит что-то врачу – женщине средних лет с усталым лицом. Та кивает и поворачивается ко мне.
– Ложитесь на левый бок.
Ложусь, задираю футболку. Холодный гель на грудь – вздрагиваю.
– Терпите, – врачиха водит датчиком. – Сейчас посмотрим.
Ева стоит рядом, смотрит на экран. Близко. Я чувствую тепло её тела, слышу её дыхание. На экране что-то пульсирует. Моё сердце – бьётся, сокращается, гонит кровь.
– Структура в норме, – бормочет врачиха. – Клапаны работают нормально, фракция выброса хорошая... Патологий не вижу. Сердце здоровое.
– Спасибо, – говорит Ева. – Холтер поставим позже.
Встаю, вытираю гель салфеткой. Ева что-то записывает в карту.
– Так что со мной?
– Пока не знаю.
– Но сердце здоровое.
– Сердце – да. Но это не значит, что всё в порядке.
Она поднимает глаза, смотрит на меня.
– Есть варианты, – говорит. – Обсудим, когда будут все результаты.
– Ева.
– Доктор Волжанская.
– Ева, – повторяю упрямо, – что со мной?
– Я же сказала – пока не знаю. Может быть, паническая атака. Может – невралгия. Может, просто перенапряжение.
– Паническая атака? У меня?
– У спортсменов бывает. Стресс перед важным матчем из-за давления, ожиданий... Тело реагирует.
– Я не паникую.
– Все так говорят.
Она отворачивается и идёт к двери, я – следом. Коридор, лифт, снова коридор – всё молча. У двери в мою палату она останавливается.
– Холтер поставим вечером. Носишь сутки, потом снимаем. И не вздумай никуда сбегать.
– Слушаюсь, доктор.
– Не язви.
– Я не язвлю. Я подчиняюсь.
Она хмыкает, почти улыбается – но ловит себя и прячет улыбку.
– Отдыхай. Я зайду позже.
Разворачивается.
– Ева, – окликаю её.
Останавливается. Не оборачивается.
– Передавай привет мужу.
Молчит пару секунд – и уходит быстрым шагом, стуча каблуками по полу.
Захожу в палату, сажусь на кровать. Телефон вибрирует в кармане. Сообщение от Макса: «Пробил. Звони». Набираю.
– Алё, – Макс берёт сразу. – Ну что, хочешь услышать?
– Говори.
Он выдерживает паузу. Драматичную. Сука...
– Нет у неё никакого мужа, – говорит наконец.
– Чего?
– Того. Не замужем. Никогда не была. Я всё проверил – загсы, соцсети, общих знакомых нашёл. Она одна, Сафин. Соврала тебе. Вопрос – зачем?
Хороший вопрос.
– Сафин? Ты там живой?
– Живой.
– И чё будешь делать?
– Ничего.
– В смысле?
– Подожду. Пусть сама скажет.
– А если не скажет?
– Тогда спрошу.
Отключаюсь, откидываюсь на подушку и смотрю в потолок.
Мужа нет. Соврала. Что ж, Волжанская, это всё становится очень интересным.
И приглашаю в ещё одну крутую историю нашего моба Время лечит
Опасное влечение https://litnet.com/shrt/ma_6
Глава 9. Он остаётся моим.
Ева
Кабинет Сергея Борисовича слишком маленький для такого количества людей и такого количества напряжения.
Главврач сидит за столом, листая бумаги с видом человека, который вот-вот получит инфаркт от своих же пациентов. Виктор Семёнович – кардиолог, с седыми усами и вечно спокойным лицом – устроился в кресле у окна и разглядывает снимки на свет.
У стены напротив – двое мужчин в дорогих костюмах. Первый – крупный, седой, с лицом бульдога и тяжёлым взглядом. Лев Родионович Бобров, главный тренер «Легиона». Я узнала его по фотографиям в спортивных новостях. Он молчит, скрестив руки на груди, и хмурится, а взгляд у него такой, что легко может прожечь дыру в стене.
Второй – моложе, лет тридцать пять, подтянутый, в идеально сидящем костюме. Тёмные волосы уложены волосок к волоску, на запястье – часы, которые стоят примерно столько, сколько я получаю за год. Он сразу представился. Филипп Олегович Курган, менеджер клуба. И он единственный тут, кто улыбается. Но улыбка эта мне не нравится – слишком отполированная, слишком отрепетированная.
Мне сесть не предложили. Стою у двери, как провинившаяся школьница.
– Итак, – Сергей Борисович откладывает бумаги. – Ева Сергеевна, объясните мне, почему мой VIP-пациент, от которого зависит наш контракт с хоккейным клубом, до сих пор без диагноза?
– Потому что диагностика требует времени.
– Времени у нас нет, – вмешивается Филипп. Голос у него мягкий, вкрадчивый. – Финал через три дня. Команда нервничает. Спонсоры нервничают. Все нервничают.
– Это не мои проблемы, – выдаю я резче, чем хотелось.
Филипп приподнимает бровь. Тренер Бобров хмурится ещё сильнее, если такое вообще возможно.
– Ева Сергеевна, – Сергей Борисович трёт переносицу, – давайте без этого тона. Жжение в груди, потеря сознания... Это кардиология?
Все смотрят на Виктора Семёновича. Тот неторопливо откладывает снимки, снимает очки, протирает их платком. Никуда не торопится. И слава богу – хоть один нормальный человек в этом цирке.
– Я посмотрел результаты МРТ грудного отдела и ЭхоКГ, – говорит он наконец. – Сердце здоровое. Структура в норме, клапаны работают, фракция выброса отличная. Не вижу причин переводить пациента в кардиологию.
– То есть он может играть? – Филипп подаётся вперёд.
– Этого я не говорил. Я сказал, что не вижу никакой кардиологической патологии.
– Тогда в чём проблема?
– Проблема в том, – вмешиваюсь я, – что у пациента было жжение в груди перед потерей сознания. То, что сердце в норме, не даёт нам права игнорировать этот симптом.
– И что это тогда было? – Сергей Борисович повышает голос. – Человек потерял сознание! У него жгло в груди!
– Вероятнее всего, паническая атака, – отвечаю я. – Или межрёберная невралгия. Стресс перед важным матчем, физическое и эмоциональное перенапряжение. Тело реагирует соматически.
– Паническая атака? – Филипп усмехается. – У Сафина? Вы его видели вообще? Этот человек не знает, что такое паника.
– Все знают, что такое паника, – отвечаю ровно. – Даже те, кто думает, что не знает.
Филипп смотрит на меня с интересом. Не как на врача – как на женщину. Оценивающе, с лёгкой улыбкой. Мне хочется отвернуться, но я держу взгляд.
– Вероятнее всего, – повторяет мои слова главврач. – Мне нужна уверенность, а не вероятности!
– Тогда дайте мне провести холтеровское мониторирование. Сутки записи ЭКГ исключат пароксизмальные нарушения ритма, которые обычная кардиограмма могла не поймать.
– Ещё сутки?! – Сергей Борисович хватается за голову.
– Сутки – это неприемлемо, – качает головой Филипп. – Команде нужен капитан. Финал...
– Финал? – нервно дёргает меня. – Хотите, чтобы ваш капитан умер на льду? Хотите, чтобы клиника отвечала за недостаточное обследование? Хотите судебные иски и заголовки в прессе?
Повисает напряжённая тишина.
Тренер Бобров наконец открывает рот.
– Делайте что нужно, – говорит глухо, тяжело. – Сафин мне нужен живой. Финалы ещё будут.
Филипп поворачивается к нему, явно собираясь возразить, но Бобров смотрит на него так, что тот захлопывает рот.
Виктор Семёнович снова хмыкает в усы.
– Коллега права, – говорит он. – Холтер – разумная предосторожность. Я бы тоже рекомендовал.
Сергей Борисович сверлит меня взглядом ещё несколько секунд, потом машет рукой.
– Хорошо. Сутки. Но через сутки я хочу видеть диагноз, заключение и рекомендации. Чётко, ясно, письменно. Понятно?
– Понятно.
– Все свободны.
Выхожу первой. В коридоре останавливаюсь, прислоняюсь к стене, закрываю глаза на секунду.
Он остаётся моим пациентом.
Я должна чувствовать раздражение. Усталость. Что угодно, кроме этого дурацкого облегчения.
Открываю глаза и иду в кардиологию.
Кабинет функциональной диагностики в конце коридора, рядом – сестринская. Толкаю дверь. Нина Павловна сидит за столом спиной ко мне. Плечи трясутся. На столе – скомканные салфетки, телефон экраном вниз.
– Нина Павловна?
Она вздрагивает, оборачивается. Глаза красные, опухшие, тушь размазана по щекам. Женщине за пятьдесят, двое взрослых детей, внуки – я видела фотографии на её столе. Что-то случилось.
– Ева Сергеевна, – она торопливо вытирает лицо. – Простите, я сейчас... Вам что-то нужно?
– Холтер. Моему пациенту на сутки.
– Да, конечно, сейчас...
Она встаёт, но её шатает, и женщина хватается за край стола.
– Сейчас соберусь, минутку...
– Нина Павловна.
Она замолкает, смотрит на меня затравленно.
– Идите домой.
– Что? Нет, я не могу, у меня ещё три часа смены...
– Идите домой, – повторяю мягче. – Я справлюсь сама. Знаю, куда клеить датчики.
– Вы уверены? Это же не Ваш профиль...
– Уверена. Покажите, где прибор.
Она смотрит на меня растерянно, потом всхлипывает и кивает на шкаф.
– Там. Второй ящик. Электроды отдельно, в коробке справа. Кожу сначала протереть спиртом, чтобы контакт был хороший. Провода закрепить пластырем, чтобы не болтались...
– Я знаю, – перебиваю мягко. – Справлюсь.
– Ева Сергеевна... – она снова всхлипывает. – Спасибо Вам.
Киваю и открываю шкаф. Достаю холтер – маленькую коробочку с проводами, нахожу пакет с электродами, спиртовые салфетки. Не спрашиваю, что случилось. Это не моё дело. У всех свои драмы.
У меня – своя.
Иду к палате Амира. Папка и холтер под мышкой, в кармане – электроды и салфетки.
Толкаю дверь. Он сидит на кровати, листает что-то в телефоне. Поднимает голову, видит меня – и на его лице появляется эта коронная ухмылка. Ухмылочка, от которой десять лет назад весь противоположный пол падал к его ногам.
– Соскучилась? – спрашивает он.
А я начинаю с претензий, как всегда:
– Телефон, Сафин! Тебе нельзя.
– Мне скучно, – и это не звучит как оправдание. – Зачем пришла?
– Холтер, – отвечаю коротко, показывая прибор. – Суточное мониторирование. Будешь носить двадцать четыре часа.
– А поподробнее?
– Это устройство, которое записывает ЭКГ в течение суток. Носишь на себе, живёшь обычной жизнью, а прибор фиксирует все нарушения ритма.
– И для этого ты пришла лично?
– Датчики нужно правильно установить.
– Мм... куда? – взгляд у него становится, как у нашкодившего кота.
– На грудь, – мой голос почему-то садится.
Он улыбается шире и откладывает телефон.
– Ну давай, доктор. Устанавливай.
Подхожу к кровати, открываю футляр с прибором.
– Снимай футболку, – говорю, не глядя.
Шорох ткани. Поднимаю глаза. Он сидит передо мной голый по пояс. Широкие плечи, мышцы, татуировки – всё это на расстоянии вытянутой руки.
– Нравится? – спрашивает с усмешкой.
– Ляг на спину.
– Прямо так сразу?
– Амир.
– Ладно, ладно.
Ложится, закинув руки за голову. Мышцы на груди и животе перекатываются, и я на секунду забываю, зачем пришла.
Датчики. Провода. Работа.
Достаю электроды, спиртовые салфетки. Протираю кожу в нужных местах – справа под ключицей, слева под ключицей, слева внизу. Он вздрагивает от холодной салфетки.
Отклеив защитную плёнку с первого датчика, прикладываю к коже. Мои пальцы касаются его груди – тёплой, твёрдой. Он не двигается, но я чувствую, как под моими руками ускоряется его сердцебиение.
Второй датчик. Третий. Прижимаю каждый ладонью, чтобы лучше приклеился. Кожа у него горячая, я чувствую каждую мышцу, каждый вдох.
Он молчит. Странно...
Поднимаю глаза и встречаю его взгляд. Амир смотрит на меня не с усмешкой, не с вызовом. Просто смотрит. Зелёные глаза тёмные, серьёзные.
– Что? – спрашиваю я, голос звучит хрипло.
– Ничего.
– Тогда перестань пялиться.
– Не могу.
Отвожу взгляд первой. Прикрепляю провода к прибору, проверяю соединение.
– Готово, – выпрямляюсь. – Носишь сутки. Не мочить, не снимать, физические нагрузки минимальные.
– Понял.
Он садится, я отступаю на шаг.
– Завтра сниму прибор и посмотрю результаты.
– Ева.
– Доктор Волжанская.
– Ева, – повторяет упрямо. – Сядь на минуту.
– Мне некогда.
– На одну минуту, – настаивает он.
Стою у кровати. Надо уйти. Прямо сейчас.
Не ухожу.
– Знаешь, – говорит он медленно, – за эти десять лет я ни разу никому не делал предложения.
Сердце пропускает удар.
– Что?
– Предложение руки и сердца. Ни разу. Ни одной женщине.
– Амир...
– Ты отбила у меня желание жениться, – продолжает спокойно, будто о погоде треплется. – Полностью. Наглухо. После тебя сама мысль о том, чтобы надеть кому-то кольцо на палец, вызывает что-то среднее между паникой и тошнотой.
– Зачем ты мне это говоришь?
– Сам не знаю. Может, хочу, чтобы тебе было больно. Или просто... – замолкает, трёт лицо руками. – Не знаю, Ева. Не знаю.
Надо что-то сказать. Объяснить, извиниться, защититься. Но я просто разворачиваюсь и выхожу.
В коридоре почти врезаюсь в... Филиппа. Он пытается поймать меня за талию, но я отшатываюсь.
– К пациенту сейчас нельзя, – говорю автоматически. – Он отдыхает.
– А я к Вам, – улыбается он.
– Ко мне?
– К Вам, Ева Сергеевна. Хотел спросить... Вы не заняты сегодня вечером?
Заторможенно моргаю.
Что?
– Я работаю, – мямлю, почему-то смутившись.
– А после работы? Может, выпьем вместе кофе? Или поужинаем?
Он смотрит на меня с интересом, с лёгкой улыбкой. Ухоженный, нормальный. Его можно даже назвать симпатичным.
Но мне это неинтересно. О чём я ему и сообщаю.
– Нет, никакого кофе и ужина. Всего хорошего.
Обхожу Филиппа и иду дальше. Он поворачивается по мере моего движения, не сводя с меня взгляда, и говорит мне вслед:
– Я настойчивый, если что.
Закатываю глаза.
Ой, прям напугал.
И ещё одна новинка нашего моба)
Бывший, реанимируй нашу любовь
https://litnet.com/shrt/8fZG
The free sample has ended.
