Read the book: «Мифы и легенды Беларуси»

Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Левкиевская Е., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

* * *

Предисловие

Перед вами сборник белорусских мифологических рассказов (быличек и поверий), записанных в конце XIX – первой трети XX века. В отличие от описаний низшей мифологии, сделанных исследователями народной культуры¹ и так или иначе отражающих взгляд стороннего наблюдателя, эта книга представляет точку зрения тех, кто более чем сто лет назад сам являлся носителем мифологического знания, – белорусских крестьян. Их рассказы об упырях и волколаках, русалках и черте, заклятых кладах и цветущем на Ивана Купалу папоротнике, к счастью для нас, были собраны белорусскими, русскими, польскими этнографами и опубликованы в изданиях, в основном известных сейчас только узкому кругу фольклористов. Сборник, который вы держите в руках, возвращает широкому кругу читателей целый пласт ценных материалов, раскрывающих картину белорусской мифологии со всеми ее особенностями от последних десятилетий XIX века до 30-х годов XX столетия.

Эти особенности касаются как состава мифологических персонажей, так и различий в сюжетах и мотивах, связанных с этими образами в разных белорусских областях. Будучи частью восточнославянской традиции, белорусская мифология при этом обладает индивидуальными чертами, «лица необщим выраженьем» (слова Е. Баратынского). В первую очередь нужно вспомнить о том, что белорусская традиция отнюдь не однородна. Если мифологические представления восточных областей страны, соседствующих с русской традицией, по составу персонажей и связанных с ними поверий достаточно близки русской мифологической системе, то на западе, а особенно на юго-западе белорусских земель, где народная культура формировалась под сильным влиянием польской мифологии и отчасти католической идеологии, они отличаются. Это, в частности, можно наблюдать на примере западнобелорусских представлений о ходячем покойнике, которые, помимо общих для всех восточных славян связанных с ним мотивов, включают в себя специфические польские поверья о покутниках – душах умерших, избывающих на земле покуту (временное наказание за грехи, после которого они смогут подняться на небо). Кроме того, в западных и центральных частях страны практически отсутствует привычная для русской традиции система духов-хозяев домашних и природных пространств: домовых, банников, леших, водяных и прочих (быличек, связанных с подобными персонажами, совсем немного). Всех этих существ практически единолично замещает черт – пожалуй, самая важная и распространенная фигура в белорусской мифологии. Об этой ее особенности упоминал еще в середине XX века известный польский исследователь славянской народной традиции Казимир Мошиньский (Kazimierz Moszyński), подробно описавший мифологию Белорусского Полесья: «Можно смело сказать, что в народной религии полешука² лишь две разновидности мифических существ по-настоящему чего-то стоят, а именно: это неисчислимое множество чертей и бог-громовник, стреляющий молниями в эту злокозненную, но глуповатую бесовскую рать»³.

Марья Поликарпчук с детьми. Местечко Любешов Пинского уезда. Фотограф И. Сербов, 1912 г.

Vilnius University Library Digital Collections

Описанный К. Мошиньским бог-громовник в белорусских этиологических легендах лишь частично напоминает христианского Бога-Творца, поскольку в его образе присутствуют важные архаические черты праславянской эпохи, которые лучше всего сохранились именно в белорусской традиции. Речь идет о сюжете, объясняющем гром и молнию как противостояние Бога (иногда святого Ильи) и черта: последний укрывается под разными живыми тварями (под человеком, лошадью, коровой) и природными объектами (под деревом, камнем, в воде под корягой), а Бог посылает в него свои огненные стрелы-молнии и в конце концов убивает. Некоторые исследователи даже видели в этой легенде один из древнейших мифологических сюжетов, восходящий к праславянскому периоду: о борьбе громовержца Перуна с его демоническим противником Велесом. Нужно заметить, что это только гипотеза, которая нуждается в более убедительных доказательствах. Однако это не отменяет древности и своеобразия тех сюжетов, которые содержатся в белорусской мифологии.

Чем же для нас интересны былички и легенды, записанные сто, а то и сто пятьдесят лет назад? Во-первых, они отражают более ранний и, если так можно выразиться, «естественный» этап развития белорусской традиции, еще не искаженной влиянием кинофильмов, телевидения и средств массовой информации в целом. Сегодня исследователи-фольклористы замечают, что современные медийные квазимифологические образы вампиров, драконов, ведьм, русалок, а также всевозможные сведения об экстрасенсах, астрологах, инопланетянах и прочих значительно влияют на традиционную культуру, в результате чего народные мифологические образы постепенно утрачивают изначально присущие им мотивы и сюжеты и приобретают черты, заимствованные из медиасреды. Во-вторых, сравнивая записи фольклористов прошлых эпох с материалами современных фольклорных экспедиций, мы имеем возможность проследить изменения, произошедшие в белорусской мифологической традиции в течение целого столетия.

Говоря о значимости публикуемых здесь записей более чем столетней давности, мы должны хотя бы в нескольких словах рассказать о той эпохе, в которую они были сделаны. Рубеж XIX–XX веков стал временем активного накопления знаний в области славянского фольклора и мифологии. Вместо пренебрежительного отношения к народным верованиям как к вредным «суевериям» отсталых, неграмотных крестьян, столь характерного для XVIII столетия, XIX век принес принципиально иной взгляд на традиционную культуру. К ней стали относиться уважительно и видеть в ней ценные свидетельства архаических представлений народа об окружающем мире, свидетельствующие о его древних обычаях, особенностях образа жизни, путях формирования национального характера. Необходимость систематически записывать образцы фольклора, полученные от его непосредственных носителей – крестьян, – была осознана уже в 40-х годах XIX века, но только в его последние десятилетия пришло понимание, как это нужно делать правильно, чтобы максимально точно передавать слова рассказчиков. Еще в середине XIX века этнографы (по большей части это были любители, не получившие специального образования), собиравшие фольклорные материалы среди крестьян, достаточно вольно передавали их рассказы, нередко искажая народные представления или приписывая им собственные трактовки. Во многом так получалось из-за отсутствия каких-либо технических средств записи – ведь в те времена еще не было не только магнитофонов (или хотя бы граммофонов), но даже и авторучек, с помощью которых можно долго писать, не отрывая пера от бумаги. Собиратели были вынуждены сначала запоминать рассказанную им информацию, а потом записывать ее своими словами. Только к концу столетия исследователи традиционной культуры стали уделять особое внимание достоверности собранного материала и его аутентичности. Так постепенно родилось понимание, что фольклорные тексты нужно не просто пересказывать, а фиксировать максимально близко к рассказу носителя традиции на его родном языке, а также указывать место, где происходила запись, хотя бы с точностью до волости или уезда и, если повезет, фамилию рассказчика. Такой подход к собиранию фольклора уже был очень близок к современным научным принципам, принятым в фольклористике.

Таким образом, на рубеже XIX–XX веков были опубликованы первые крупные собрания мифологических рассказов: быличек и поверий, которые отражали особенности мышления и языка самих рассказчиков – носителей народной традиции (преимущественно крестьян, реже мещан). Впрочем, с фиксацией особенностей языка не все шло гладко – ведь по большей части собиратели фольклора того времени не были профессиональными лингвистами и диалектологами. В основном это были представители сельской интеллигенции: учителя, врачи, священники, управляющие помещичьих хозяйств, а иногда и сами помещики. Местный диалект, на котором говорили их собеседники-крестьяне, они передавали как умели, иногда просто переводя его на литературный русский язык. В то время еще не были выработаны единообразные правила записи фольклорных текстов и единая система передачи диалектных особенностей речи рассказчика, поэтому многие собиратели публиковали рассказы на русском языке и передавали таким образом только смысл оригинального текста, лишь в отдельных его фрагментах сохраняя лексику и фонетику белорусских говоров. Так, например, поступали Евгений Александрович Ляцкий (1868–1942), Павел Петрович Демидович (1871–1931), Николай Яковлевич Никифоровский (1845–1910), Юлиан Фомич Крачковский (1840–1903), Александр Казимирович Сержпутовский (1864–1940), Евдоким Романович Романов (1855–1922), оставившие нам подробные описания мифологических верований из центральных и восточных регионов страны (преимущественно из Минской, Могилевской и Витебской губерний). Многие их записи вошли в этот сборник. Кроме того, в него включена часть материала из обширнейшего трехтомного собрания белорусской традиционной культуры, составленного Павлом Васильевичем Шейном (1826–1900), респонденты которого записывали фольклор в разных частях белорусской земли – от Витебской губернии на востоке до Гродненской губернии на западе.

Старшина Хвэдор Крупэнич и староста Кондрат Кононовыч. Село Хотыничи Пинского уезда. Фото И. Сербова, 1912 г.

Vilnius University Library Digital Collections

Среди собирателей белорусского фольклора были и польские этнографы-любители: прекрасный знаток Речицкого Полесья Чеслав Петкевич (Czesław Pietkiewicz, 1856–1936) и столь же дотошный исследователь традиции западных уездов Гродненской губернии, в которой он прожил многие годы, Михаил Федеровский (Michał Federowski, 1853–1923). Федеровский оставил после себя колоссальный корпус текстов, записанных им с 1877 по 1905 год и собранных в восемь томов сочинения Lud białoruski na Rusi Litewskiej большая часть которых была опубликована уже после его смерти. К сожалению, богатейший свод сведений, оставленных этими собирателями, в нашей стране известен лишь узкому кругу славистов, поскольку Федеровский и Петкевич записывали тексты хотя и на белорусских диалектах, но в латинской транскрипции, слишком сложной для неспециалистов, а этнографические комментарии к текстам, разумеется, сделали по-польски. Мы ставили своей задачей хотя бы частично познакомить широкий круг читателей с наследием этих двух замечательных этнографов, поэтому включили в наш сборник наиболее интересные былички и поверья из их собраний, переведенные на русский язык.

Отбирая материалы для настоящего издания, мы стремились публиковать такие тексты (былички и поверья), которые в максимальной степени отвечают принципам автохтонности материала, сохраняют целостность сюжета, особенности изложения самих рассказчиков-крестьян и не слишком подверглись обработке собирателей. Именно по этой причине среди источников, составивших основу этого сборника, отсутствует знаменательный труд Николая Яковлевича Никифоровского «Нечистики. Свод простонародных в Витебской Белоруссии сказаний о нечистой силе», изданный в Вильне⁴ в 1907 году. Нет сомнений в том, что Никифоровский, происходя из семьи витебских крестьян и сам будучи носителем местной традиции, прекрасно знал витебскую мифологию и вполне точно ее описал. Однако его книга представляет собой не строгое этнографическое изложение материалов, а скорее вольное беллетристическое описание витебских нечистиков, выполненное в едином и довольно романтическом авторском стиле. Она определенно заслуживает быть переизданной, однако вычленить из нее отдельные сюжеты и рассказы, пригодные для сборника мифологических текстов, невозможно.

Настоящее издание выходит под названием «Мифы и легенды Беларуси», идея которого принадлежит издательству. Все материалы даются в русском переводе, специально выполненном составителем для этой книги. Мы постарались по возможности сохранить особенности изложения, присущие оригинальным текстам и отражающие специфику белорусской культуры.

Глава 1. Происхождение мира, человека, животных и растений

В основе белорусских (как и славянских в целом) представлений о первых временах творения лежат народные интерпретации христианских сюжетов о сотворении мира Богом. Однако в народных легендах хорошо видны элементы дуализма: земля и все живое на ней создаются совместно Богом и нечистым духом, который может называться чертом, Антихристом, Сатаной, Люцифером и прочими. Но подлинная созидательная сила принадлежит все же Творцу – все, созданное им, является совершенным, а то, что создает черт, обычно ущербно, неполноценно или способно приносить людям только вред⁵.

Сотворение мира. Фрагмент из Библии Франциска Скорины. Прага, 1519 г.

Скарына, Франциск. Библия руска. Книга Бытия. Прага: изд. Франциска Скорины, 1519

Бог и черт создают землю, растения, человека

Перво-наперво была только вода. По ней когда-то ходил Бог. Вот он идет и видит: плывет водяной пузырь. Вот и говорит Бог: «Стой!» Пузырь остановился. Говорит Бог: «Лопни!» Пузырь лопнул, из него выскочил черт и говорит: «Что тебе надо, Боже?» Тогда Бог говорит: «Надо бы сделать потверже, потому что неудобно ходить». Вот и стал Бог с чертом соображать, как это сделать надо. Тогда подумал Бог, что в воде лежит кусок земли, и говорит черту: «Достань ты ту землю». Черт как бултыхнул, аж через три дня выскочил, набрал полный подол земли, еще и за щеку запихнул. Тогда Бог стал раскидывать эту землю по воде. Куда ни сыпнет, становится земля, и рассы́пал всю землю из подола. А что заложил черт за щеку, про то смолчал и Богу не сказал. Тогда Бог сказал: «Чтобы на земле проросли деревья и трава!» Вот как стали расти по земле деревья и травы, и у черта за щекой стали расти деревья и трава. Раздуло черту рот, нельзя ему ни пить, ни есть. Однако долго крепился черт. Тогда видит, что невмоготу, а тут и Бог идет. Пустился черт убегать, да как плюнет, да как харкнет, так и выплевал всю землю изо рта. Куда только плевал черт, там и стала водяная земля с деревьями и травой – так вот как болота [образовались]!

(Витебский у. Витебской губ., Шейн, 1874, с. 428–429)

Великаны и карлики

Раньше на свете жили великаны, а теперешних людей тогда еще было небогато. Великан – это такой большой человек выше леса; голова у него такая здоровенная, как кадка, а ноги как стропила на гумне у богача. Между зубами он ковырял лопатой, которой навоз кидают. Если нужно было сделать клюку, так он вырвет с корнем березу, ножиком обстругает ветки, оставит один корень, вот и готова клюка. Говорят, что еще раньше, перед потопом, жили ещебо́льшие великаны. Один этакий здоровяк, идя лесом, вырвал сосну да, подпираясь ею как костылем, пришел домой, поставил ее у плетня да стал приглядываться, что это по ней ползает: жук не жук, червяк не червяк. «Ага, – говорит, – знаю! Это паук, потому что он с какой-то ниткой, это, наверное, паутина». Взял да повесил на сучок под стрехою. «Пусть, – говорит, – повисит, привыкнет, да и будет предсказывать погоду». А это был пасечник с веревочной лестницей, это он делал борть тогда, когда великан вырвал сосну. Рассказывают богомольцы, что там, где-то возле Киева, раскапывая курган, наши кости великана, так вот чудо: если бы насыпать в череп десять мерок пахотной земли, то еще бы он был неполный, а голень – выше человека и толстая-толстая. Говорят, что люди будут родиться все меньше и меньше, а перед концом света станут такие маленькие, что двенадцать человек в одной печи поместятся и будут все вместе хлеб молотить.

(Речицкое Полесье, Pietkiewicz, 1938, s. 79)

Старая закрытая борть.

Marandela, Старая борть (бортя) (фото), 04.08.2014. Wikimedia Commons. CC BY-SA 4.0

В начале света были такие люди громадные, что идет себе через лес, возьмет за верхушку огромной сосны, вырвет с корнем и подпирается как посохом. Один из этих великанов шел себе один раз, вдруг встречает нашего человека, едущего на коне; так, не зная, что это за творение, взял его с конем на руку, принес матери и спрашивает: «Мама, что это за червячок?» – «Это не червячок, но люди такие малые будут, когда мы поумираем». <…> Сгинуло уже поколение великанов, только один еще долго волочился по свету, но он уже был слепой, поэтому носил у себя на закорках нашего человека, чтобы тот ему дорогу показывал. Тем временем однажды зацепился за пригорок ногой и так рухнул, как сосна о землю, и сам разбился на куски, и человек также на клочки разлетелся.

(Волковысский у. Гродненской губ., Federowski, s. 201, № 783–784, 786)

Бог и черт создают каждый своего человека

Бог первого человека вылепил из глины да, поставив под плетень, чтобы просох, сам куда-то пошел. Тогда прибежал черт, да из той глины, что осталась, вылепил такого же самого другого человека, да и говорит сам себе: «Когда Бог оживит обоих, как же я узнаю, который из них его, а который мой. Нужно как-то своего отметить». Посмотрел кругом, нет ли какого-нибудь обломка ветки, а тут слышит, что Бог подходит, так плюнул в лоб своему созданию да и побежал. Бог пришел оживлять да видит, что стоят две вылепленные фигуры, одна на другую похожа как две капли воды. «Неужели, – говорит, – я две вылепил? Кажется, одну… а может, и две. Не припомню». Взял и оживил обоих, а когда они зашевелились, то из Божьей фигуры вышел хозяин-пахарь, а из чертовой – некое благородие в казенной шапке с кругленькою бляшкой аккурат на том месте, где черт плюнул. Тогда хозяину Бог сказал: «Иди да хозяйствуй!» А благородию, взяв за шиворот, дал коленом под зад, то есть выгнал, не дав никакого предназначения.

(Речицкое Полесье, Pietkiewicz, 1938, s. 78)

Бог превращает человека в медведя

Был себе пасечник, старый дед, человек очень тихий, не настырный, да всегда целое лето жил в шалаше в лесу возле пчелок, а было их порядком – может, с половину копы⁶, а может, еще и больше. Бог ходил тогда еще по земле, да и к нему заходил, а пасечник был этому рад, потому что пчелки очень-очень хорошо велись под его благословением. И все было бы хорошо, если бы не черт, без которого нигде не обойдется. Когда пасечник заснул, то тот ему через сон внушил, чтобы пасечник принес себе из корчмы водки да, смешав с медом, напился, тогда будет очень счастливым. Пасечник ее сроду и в рот не брал, поэтому, проснувшись, трижды перекрестился, трижды плюнул да и забыл. Но на другую ночь тот же самый сон [снится], а потом снова, да еще, да так ему это надоело, что таки принес водки, налил патоки да, смешав, попробовал – хорошо! Потянул еще и еще – славно! Выпил-таки прилично, стало ему так весело, что такого сроду не чувствовал. И в этот раз аккурат подходит Бог, а уже хорошо смеркалось; пасечник быстрее встал за елку и, когда Бог с ним сровнялся, давай бормотать, а Бог, не останавливаясь, погрозил пальцем и сказал: «Не делай больше этого!» – и неведомо куда делся. Пасечник с перепугу онемел, а потом, как опомнился, то зарекся и насмешничать, и водку пить; но где же это видано, чтобы кто-то, попробовав чертовой воды, когда-нибудь с ней расстался? Ведь недаром говорится: «Зарекалась свинья нечистоты есть». Также и пасечник так сделал: помаленьку, понемножку до вечера так набрался, что хоть куда. Рассчитывая, что, может, скоро Бог подойдет, накрылся кожухом шерстью вверх да встал на четвереньки за елкой, и как только Бог приблизился, то он давай бормотать и рычать, а тогда Бог говорит: «С сегодняшнего дня ты уже совершенно медведь; бормочи себе и реви сколько хочешь, покуда свет кончится. Лазай по деревьям да разоряй чужих пчел, а лестницы тебе не нужно, потому что у тебя когти хорошие, только водки не достанешь, хоть до нее будет у тебя большое желание». Так и случилось: медведь бормочет, ревет, разоряет пчел и очень падок на водку.

(Речицкое Полесье, Pietkiewicz, 1938, s. 70–71)

Медведь и пчелиные ульи. Картина С. Ховита, к. XVIII – н. XIX в.

Yale Center for British Art, Paul Mellon Collection

Бог превращает человека в аиста

Однажды Бог собрал всех гадов и лягушек в кожаный мешок, отдал их человеку и велел утопить их в реке, строго-настрого запретив ему развязывать мешок. Человек пришел к реке и, подстрекаемый сильным любопытством, посмотрел, что именно принес топить. Но не успел он развязать мешок, как оттуда выпрыгнуло множество гадов и лягушек, и разбежались они по болоту. Тогда Бог сказал человеку: «Собирай же, пока не соберешь всех!» А чтобы ему было удобнее собирать, превратил его в птицу.

(Минский у. Минской губ., Шейн, II, с. 350)

Черт создает волка

После сотворения света черт сделал волка из дерева, но такого большого, как коня. Пришел к Богу и говорит: «Хорош ли будет?» – «Э, нет, слишком большой». Черт снова стругал, стругал, сделал как хорошего жеребенка и принес Богу, а Бог говорит: «Все еще слишком большой!» Так он снова давай стругать и выстругал уже как раз. Принес Богу, Бог говорит: «Теперь хороший». Тогда черт крикнул: «Куси, волк, Бога!» А Бог: «Куси, волк, черта!» Волк сунулся к черту, а тому негде спрятаться, тут, где стоял, уцепился за ольху и был разодран. Теперь вот как сдерешь кору на ольхе, там древесина красная, а это кровь черта.

(Волковысский у. Гродненской губ., Federowski, s. 191, № 726)

Волк. Иллюстрация И. Э. Ридингера, 1751 г.

The Rijksmuseum

В начале света черт слепил волка и все ходит возле него, то в морду ему дыхнет, то тут, то тут и все говорит: «Вставай, волк, по моей силе!» – никак не встает. Вдруг идет Пан Иисус и говорит: «Что ты, черт, делаешь?» – «Слепил волка, а он никак не хочет вставать!» Так Пан Иисус говорит: «Скажи: “Вставай, волк, по Божьей силе!” – то он встанет». Но черту это не по нраву, и он все свое; наконец он тихонько шепнул: «Вставай, волк, по Божьей силе!» Так волк как воспрянул да кинулся на него, а ему негде [спрятаться], он на ольху, так волк за ним и отодрал ему бедро. По сегодняшний день есть знак на ольхе: под корой красно, так это кровь того черта.

(Слонимский у. Гродненской губ., Federowski, s. 193, № 735)

Глава 2. Люди с демоническими свойствами и результаты их деятельности

Ведьма

Ведьма (знахарка, колдунка, ворожка, чародейница) – один из наиболее популярных и наиболее зловредных белорусских мифологических персонажей. Это обычная сельская женщина, наделенная демоническими способностями и употребляющая их, как правило, во благо себе и во вред людям. Ведьма опасна тем, что разными магическими способами отбирает чужое благосостояние (молоко и сметану у чужих коров, урожай с чужого поля), наводит порчу на людей и скотину, превращает людей в волков (см. «Волколак»), делает заломы в поле (см. «Залом»). Также она обычно знается с нечистой силой, летает на шабаши. Смерть ее трудна и мучительна, а душа поступает черту, поэтому после смерти ведьма становится ходячей покойницей (см. «Ходячий покойник»).

Ведьма отбирает молоко у чужих коров

Знахарки⁷ отнимают молоко от чужих коров и придают его своим. Для этого они берут по девяти камней в Чистый четверг с нивы того хозяина, которому хотят оказать такую неприятность, для этого они выпаривают ими свои крынки, то есть накаливают их в печи и бросают их в крынку с водой, отчего последняя накаляется почти до кипятка. Чтобы противодействовать злому делу, нужно то же самое делать и по отношению к обидчице, то есть с ее же полосы взять девять камней и парить ими свою крынку.

(Витебская губ., Шейн, III, с. 496)

Целебные травы. Иллюстрация К. А. Трутовского, 1881 г.

Журнал «Всемирная иллюстрация» т. 25, № 26(650), 1881 г.

В одной хате неделю работал портной, и он понемногу начал замечать, что его хозяйка – ведьма: коровы нет, а она каждое утро дает на завтрак картошку со свежим маслом. «Постой же, – говорит он. – Хоть сколько ночей не буду спать, но таки подкараулю, откуда ты его берешь». Легли все спать, а он все думает про это и не спит. Вот как только запели петухи, встала его хозяйка, зажгла лучину, быстренько пошла в сени и принесла оттуда помело. Потом взяла лоханку, поставила ее на припечке против печной трубы и давай молоть в ней помелом. Молола, молола, потом потрясла над лоханкой помелом, и в лоханке сделалось самое желтое и хорошее масло. Наутро она подает его с картошкой, а его аж передернуло от этого масла, и с этого дня он уже не мог есть масло у этой хозяйки.

(Слонимский у. Гродненской губ., Шейн, III, с. 265)

Человек повторяет колдовские действия ведьмы – у него дома безостановочно течет молоко

Ведьмы больше всего проказничают на Яна⁸. Крестьяне рассказывают, что многим из них приходилось видеть, как известные в деревне ведьмы ходят в этот день до восхода солнца по лугам и полотенцем сбивают с травы росу, а дома из этого полотенца, говорят, течет у них молоко. Посему в этот день крестьяне не выпускают на поле скота, а особенно коров, пока не пропадет роса. Об этом между крестьянами есть такой рассказ. Некогда панский кучер рано на Яна вел на выгон коней, и, увидев, что ведьма рушничком сбивала росу, он давай ее дразнить и собирать росу скатертью. Придя на двор, он повесил скатерть в хлеву на колышки. Когда он зашел туда через полчаса, аж там натекла из скатерти целая лужа молока. Он побежал к пану и сказал ему. Поприходила вся челядь, поденщицы и работники и не могли надивиться, что это такое. Так и текло молоко из скатерти, пока не опала роса. Ведьма может отнимать молоко от чужой коровы и передать своей не только на самого Яна, но и во всякое другое время. Для этого ей только нужно ударить или хотя махнуть своим полотенцем или передничком на чужую корову, а потом тем или другим ударить свою. А когда зимой коровы стоят в хлевах, то ведьмы могут отнимать молоко через одолжение какой-нибудь хотя бы самой пустой вещи. А если им ничего не одолжат, то они стараются незаметным образом поднять на дворе хотя бы самую маленькую частицу навоза или какую-нибудь щепочку.

(Слонимский у. Гродненской губ., Шейн, III, с. 263–264)

Шел один человек в Киев. По дороге он зашел ночевать к одной старой женщине. У нее был мальчик. Неизвестно, был ли это сын или сирота какой-нибудь. За некоторое время прихода человека к этой бабе она ушла куда-то. Мальчик остался один. Он вышел в сени и увидел, что камора⁹, которая всегда запиралась бабой на замок, теперь отперта. Мальчик открыл дверь и вошел в камору. Видит: там в углу стоит короб. Он подошел к коробу и стал его рассматривать. Видит: в коробе два колышка. Он выдернул один колышек из отверстия. Молоко брызнуло и стало литься с такой силой, что мальчик никак не мог остановить его и закрыть отверстие. Мальчик перепугался, бросился в хату и начала просить человека, пришедшего к ним на ночлег, запереть отверстие в коробе. Человек пошел вместе с мальчиком в камору. Видит: весь пол залит молоком по колени, а из отверстия идет уже не молоко, а кровь. Человек, в свою очередь, испугался и поспешил скорее закрыть отверстие в коробе. В эту самую минуту вошла баба и, узнав обо всем, чуть не прибила мальчика. Человека же просила никому не говорить о том, что он видел. Для того чтобы не дать возможности ведьме выдоить коров, крестьяне употребляют различные средства. Накануне дня Ивана Купалы женщины освящают хлев святой водой, курят вокруг коров освященными на Ивана Купалу травами, бьют их вербой¹⁰, над дверями хлева вешают серп и укрепляют громничную¹¹ свечу, на которой после ночи иногда замечают следы зубов. Место перед дверями или воротами хлева обсыпают крапивой, а в середине хлева и вокруг стен сыплют видук¹².

(Игуменский у. Минской губ., Шейн, III, с. 266–267)

Громничная свеча.

SmLyubov / Shutterstock

Ведьма превращается в жабу и в таком виде отбирает чужое добро

Относительно… жаб все крестьяне крепко убеждены, что они суть превратившиеся ведьмы и что они приходят в чужой дом не только за молоком; но они не прочь воспользоваться и другим, какое попадет, добром. Так, крестьянка деревни Ягнещиц, старуха Варвара, и теперь еще рассказывает: «Как-то на Яна прихожу я утром в кладовку за посудой, чтобы молоть муку. Как погляжу я туда, аж там сидит, вылупив глаза, некая большая черная жаба. Она вся обкаталась в муке и поглядывает на меня. Сначала я испугалась, но потом, вспомнив, что теперь Ян, я догадалась, что это не жаба, а ведьма. Тогда я зачерпнула ее ковшом, прикрыла фартучком и кинула в печь. Я чисто испекла ее и неживую выкинула на двор. Но как поглядела я потом, жабы не было на том месте, где я ее оставила, а вечером я узнала, что лежит больная моя соседка через три хаты Алена Кадовбичиха, на которую все говорили, что она ведьма. Говорили, что на всем ее теле были какие-то язвы, как будто обожженные. Значит, это она приходила за моим добром». Для того чтобы оградить коров от ведьм, на Яна, когда ведьмы имеют наибольшую силу, над дверями хлева вешают громничную свечку и освященные травы – ведьма боится святых вещей и не посмеет идти в тот хлев, где они есть.

(Слонимский у. Гродненской губ., Шейн, III, с. 265–266)

Ведьма летает на Лысую гору

Полет ведьм на Лысую гору. Гравюра И. И. Матюшина по рисунку Г. Бролинга, 1874 г.

Журнал «Всемирная иллюстрация», 1874–1 / Wikimedia Commons

Ведьма ходит и собирает с жита росу, приносит домой и варит в горшочке на осиновых дровах, а потом, как попробует это, так в мгновение ока улетит на Лысую гору, чтобы вызвать чертей и заключить с ними договор.

(Сокольский у. Гродненской губ., Federowski, s. 82, № 252)

Умершая ведьма становится ходячей покойницей и пытается погубить парня (сюжет «Вия»)

Вот жили себе в деревне два богатых мужика. У одного была дочка, у другого сын. Так они [мужики] хотели сделаться сватами. И батька девушки той обещал пятьсот целковых жалованья, приданого, значит. Хлопец же тот был очень честный и скромный. Ну, замечают за этой девушкой, что она занимается волшебством сильным. И он, хлопец этот, никому не объясняет, что он видит за ней нехорошие дела. Только отец его заставляет на ней жениться. Он говорит: «Голову отруби, а на ней жениться я не буду никогда! Поженюсь с кем-нибудь, но не с ней». Ну, отец вынужден его оженить на другой. А та [дочь богача] сильно в него влюбилась – крепко была в него влюблена. И стала она больной, и просит своего отца: «Ты мне обещал приданого пятьсот целковых. Чтобы ты меня три ночи не хоронил, и чтобы Иван ночевал при мне, при мертвой, и отдай ему эти деньги за три ночи!» Прошла, может, неделя, может, две, Кристина та и померла. Приходит ее отец к Ивану, и просит его к ней на ночь, и дает ему сто целковых за ночь. Ну, он пошел. Проходит половину деревни, встречается с ним старик: «Здравствуй, Иван!» – «Здоров, старичок!» – «Куда ты идешь?» – «А, так и так, к мертвому телу ночевать». – «Ну, будет тебе сегодня худо, но Бог тебя спасет», – говорит. И дает ему кружочек. «Сядь, – говорит, – на этом кружочке на столе, так она тебя не увидит». Ну, собрались там около ее хаты, может, пятнадцать [человек] или сколько, и он с ними. Ночью, в полночь, их всех сон сморил. Весь народ уснул, она и поднимается с лавки. «Ну, – говорит, – Иван, через тебя я смерть получила, я тебя удушу!» Начинает искать его и не может, не видит. Искала, искала, покуда сама не упала. Он ее прибрал, на место положил, начинает народ будить: «Вставайте, ребята, что вы все уснули?» Про это им ничего не говорит. Дал Бог день, отправляется домой. На другую ночь приходит ее отец к Ивану и дает двести целковых: «Как обещал я ей приданое, так просила она меня, чтобы я тебе передал». Иван говорит: «Ступай, старик, я сейчас иду». Идет он, половину деревни проходит, встречает его старичок, спрашивает его: «Куда ты идешь?» – «Иду к мертвому телу на целую ночь». Спрашивает его старичок: «Что, было тебе сильно страшно?» Тот отвечает, что было. Старик говорит, что будет тебе страшнее сегодня, и дает ему второй кружок. «Один, – говорит, – держи около сердца, а на другой сядь, то будет тебе меньший страх». Ночевало там больше пятнадцати человек, прибавилось уже на другую ночь. Под полночь поднимается она снова. Тот народ уснул, один Иван не [спит]. Она ищет Ивана, говорит: «Через тебя померла, сживу тебя со свету!» А видеть его не может. И до тех пор искала, пока не упала. Он ее прибрал, на место положил и будит народ: «Что вы меня одного оставили, а все спите?» И ничего не говорит про этот свой страх. Дал Бог день, отправился он домой. На третью ночь приходит ее отец опять, приносит последние двести целковых. «Ну, Иван, – говорит, – переночуй последнюю ночь по просьбе моей дочки». – «Ступай, – говорит, – старик, я вскорости приду!» Идет деревней, проходит половину деревни, встречает его старичок тот, спрашивает: «Куда ты идешь?» – «Иду, – говорит, – к мертвому телу на целую ночь». – «На же, – говорит, – тебе кружок, чтобы накрыть по голове. Один к груди приложи, к сердцу, на одном сядь на столе, а третий на голову положи. Какой бы тебе ни был страх, не слезай со стола – не дотронется ничто». Приходит он туда, а народу уже восемнадцать душ. Под полночь все снова заснули, а он сел на столе, одним кружком накрылся, на другой сел, а третий к груди приложил. Она же на третью ночь поднялась пораньше, чтобы дольше его искать. Искала, искала, не могла увидеть его. Начинает свистать богатырским голосом, собрала змей¹³ постарше себя.

Лягушка сидит на спине змеи. Картина Я. Луйкена, 1693 г.

The Rijksmuseum

Одна из них говорит: «Он тут, да нельзя его сыскать!» Глянула она в печную трубу и увидела, что сидит он на столе. Она говорит: «На столе он сидит, нужно ножки [у стола] палить. Нужно, – говорит, – собирать лучинки, обожженные с двух сторон». Сильно старались они искать его. Начинают палить одну ножку стола, так что стол стоит на трех. Начинают другую – он не трогается со стола. Палят и третью – стол стоит своим порядком. Прилетают два голубя и просят петухов: «Петухи, петухи, пойте вы!» Петухи отвечают: «Пойте вы, если вам пора, а нам не пора!» Зажигают они [ведьмы]уже четвертую [ножку], три спалили. А она [мертвая ведьма], ища его, пошла в хлев; лошадям, коровам, сколько было, так всем головы поотрывала, все крыши разворотила, весь дом разорила – искала его вихрем! Ну, прилетают опять два голубя и просят петухов: «Пойте, пойте, петухи! Невинная душа погибает!» Петухи отказываются: «Пойте, если вам пора, а нам не пора!» Ну, голубь заворковал, петух, глядя на него, запел. Тогда она упала. Он начал народ будить: «Что вы спите, ничего не слышите, какая тут война идет. Разбудите ее батьку, пусть посмотрит, что у него в доме сделалось!» А она лежит посреди сеней, он уже ее не прибирал. Отец тот встал и спрашивает: «Что это тут было?» Он ему все рассказал. «Неужели, – говорит [отец], – она такая про́клятая?» Посылает за попом хоронить ее. Советуют ему: «Голову отрубить, осиновым колом пробить, иначе она больше будет ходить». Голову отрубили и колом пробили, похоронили. Поп заклятие сделал, и теперь [она] не ходит. Всё!

(Могилевский у. Могилевской губ., Романов, 1891/4, с. 133–135)

Девица Марья Крот из села Лучники Слуцкого уезда. Фотография И. Сербова, 1912 г.

Vilnius University Library Digital Collections

Были себе мужики в деревне, и просил их один хозяин съездить за дровами. Приехали они в лес, порубили дрова, уложили их и увязали. Тогда сели, поехали домой. Едут они дорогой, а при той дороге растут кусты невеликие, и в тех кустах пасут девушки коров, и одна девушка такая красивая, что беда. А с теми людьми ехал парень неженатый, человек очень хороший. И подумал он: «Вот как бы с этой девушкой переспать, было бы хорошо». И во время этой думы свалилось у него колесо с телеги, и он закричал: «Подождите, братцы, колесо мое свалилось!» Подошли все эти люди к телеге и стали поднимать, но не могли помочь, не смогли поднять телегу, а взяли бросили и говорят: «Что мы, братцы, с одним будем пропадать до полуночи». Взяли и поехали. Остался он совсем один. Тогда подходит к этому возу девушка и спрашивает его: «Ну, молодец ты мой, скажи обо мне словечко, что ты обо мне подумал, тогда я помогу тебе поднять воз, поставить колесо, и поедем вместе с ними». Но он стыдится ей об этом говорить. «Нечего, брат, стыдиться, – говорит она. – Что подумал, то скажи себе». Он ей и говорит: «Я подумал, чтобы с вами переспать». – «Хорошо, – говорит она, – приходи». Подняла она телегу и колесо, и поехал он до дому. Приехав домой в полночь, он бы и не хотел идти к этой девушке спать, но какая-то призрачная сила его тянет. Пришел он к ней, она стоит около угла. Как подошел он, она его ударила по плечам: «Стой, конь!» – и он сделался конем, и она наложила на него уздечку и седло, садится и ездит. Ездит на нем половину ночи. Как только петухи запоют, она ударит его – он сделается человеком. Она говорит: «Иди, молодец, до дому». На другую ночь так же тянет его охота идти. Как проездила на нем вторую ночь, он сделался как пьяный и пошел до дому. Видит его семья, что их парень все худеет и худеет, и говорит ему дядька: «Скажи мне, может, ты с кем поссорился или на кого что-то подумал? Так скажи мне, а не то будет тебе худо». Он и говорит: «Как мы везли этому человеку дрова, и пасла у дороги скотину девушка хорошая, я задумал: как бы мне с ней выспаться? А теперь, как придет полночь, меня тянет невидимая сила идти к ней. Как только я приду, она ударит меня рукой и скажет: “Стой, конь!” – я сделаюсь конем, она на меня наденет уздечку и седло и ездит на мне полночи, а как запоют петухи, она ударит рукой по мне, и я сделаюсь человеком. Тогда она скажет: “Ну, парень, иди до дому”. Она проездила на мне две ночи. Теперь третью ночь нужно идти».

Н. Гоголь «Вий». Иллюстрация Р. Штейна, 1901 г.

Гоголь, Н. В. Повести Гоголя [Электронный ресурс]. – СПб.: Издание А. Ф. Маркса, 1901 [1903]. – Электронная версия печатных публикаций. – Из личного архива Майданюка Э. К. / Wikimedia Commons

Дядька на это ему сказал: «Ну, иди, гляди, чтобы ты быстрее ее пришел на место. Ударишь ее и скажешь: “Стой, кобыла!” – и ты садись на нее, и езжай, и просто режь мясо ножом, и кидай, не бойся, тогда они тебя не поймают, а если поймают, то сживут со свету». Пришел молодец вперед ее на место, ударил ее: «Стой, кобыла!» Она сделалась кобылой. Едет он на ней, и режет мясо кусками, и кидает назад. После петухи запели, и он ударил по ней, она сделалась девушкой, и он сказал: «Ну, иди, девка!» И она пошла, и через три дня умерла. Перед смертью говорит своему брату: «Я из-за такого-то померла, пусть он приходит караулить три ночи». А дядька ему и говорит: «Иди, карауль, сядь на столбе, накройся лаптем, они тебя и не найдут». В самую полночь приходят музыканты, пьют, гуляют, тогда встает девушка и говорит: «Ну, будем искать моего парня, я хочу с ним погулять!» Но сколько они ни искали, не могли найти, запели петухи, они пропали, и девушка легла на лавке. Придут [люди], поглядят днем, как он ее караулит. На другую ночь снова нужно ему идти караулить. Его дядька говорит ему: «Сядешь ты на лавке, закройся сковородой, они опять не найдут тебя». Пришла полночь, сходятся духи, пьют, гуляют, тогда встает девушка: «Ну, будем искать моего парня!» Но сколько ни искали, не нашли, а как запели петухи, они пропали, а девушка на лавке легла. На третью ночь дядька ему и говорит: «Сядь в кутовом угле¹⁴ и накройся терницею¹⁵, то они не найдут тебя». Пришла полночь, сошлись музыканты, девка встала и говорит: «Нужно искать моего парня, я хочу с ним погулять». Сколько ни искали, не нашли. Запели петухи, они пропали, девушка легла на лавке. После этого говорит отец девушки: «Ну, ты похоронить ее должен ночью за шестьдесят верст». Запечалился парень, а дядя и говорит ему: «Не печалься, скажи отцу девушки, чтобы на гробе было шестьдесят обручей и было шесть хороших коней». Он сказал так. Обручи и кони готовы. Положили гроб на телегу, и он повез девушку. Еще дядя ему сказал: «Как сядешь на телегу, ударь по разу по лошадям кнутом, они как вихрь помчатся; и, как проедешь версту, лопнет один обруч; когда все обручи лопнут, ты ударь кнутом и встань на пень, а на землю не становись. Тогда она хоть поднимется, но не найдет тебя». Так он и сделал. Обручи полопались, она встала, а он по гробу кнутом [ударил] и встал на пень. Сколько ни искали, не нашли его, а когда пропели петухи, духи пропали, а она сделалась собакой. Он выстрелил двенадцать раз в рот этой собаке и убил, а как убил, вышла из нее мышь. Эту мышь положили в гроб и закопали в землю.

(Слуцкий у. Минской губ., Шейн, III, с. 268–270)

Похороны в Плотнице. Фотография И. Сербова, 1912 г.

Vilnius University Library Digital Collections

Как распознать ведьму / колдуна на пасхальной службе

Поужинав на заговенье¹⁶, нужно засунуть кусочек сыра за десну и так переночевать. Наутро встав, завернуть этот кусочек в тряпочку и на суровой [небеленой] нитке повесить себе на шею и весь пост носить его на себе под правой подмышкой. И с кем только ни встретишься (даже с родной матерью), нужно сказать шепотом или про себя: «У меня есть сыр с заговенья». Тогда, дождавшись Пасхи, как пойдешь в костел на заутреню, не снимая с себя сыра, то будешь видеть всех ведьм и ведьмаков. У тех, что молоко отбирают, будут дойницы на головах, а те, что людей чаруют, в крови запачканы.

(Волковысский у. Гродненской губ., Federowski, s. 265–266, № 1347)

Способы распознать, кто отнимает молоко у коровы

Если у коровы ведьма молоко отбирает, то, дождавшись Иванова дня (24 июня), нужно положить корове на рога шапку или понедельничный свадебный чепец с «очепин»¹⁷ и выгнать корову на улицу. На чье подворье она пойдет и встанет, то из этой хаты у нее кто-то молоко отбирает.

(Волковысский у. Гродненской губ., Federowski, s. 266, № 1348)

Один крестьянин из местечка Вселюба заметил, что у его коров совершенно пропало молоко. Он поехал к знахарю в деревню Гавье Виленской губернии. Знахарь сказал ему: «Тебе это устроила твоя соседка: она всадила палец в молоко, и от этого оно пропало у твоих коров. Если хочешь, я сделаю так, что она умрет, иначе она будет тебе постоянно вредить». Но крестьянин отвечал знахарю: «Нет, я не хочу этого, боюсь греха; лучше ты сделай так, чтобы эта женщина пришла ко мне и чтобы я узнал ее». – «Хорошо, – сказал знахарь, – она придет к тебе на кутью, как только ты усядешься со своей семьей за ужин, и будет просить тебя одолжить что-либо. Смотри же хорошенько, ничего ей не давай и хорошенько наблюдай за ней, чтобы она ни в комнате, ни во дворе ничего не стянула; в противном случае тебе будет худо». Приехал крестьянин домой и рассказал про все жене. Жена, подумав немного, сказала: «Действительно, был раз, когда соседка пришла к нам в хату и, увидев в кувшине накрытое молоко, спросила: “Что это у вас?” И как бы невзначай всадила в кувшин средний палец». Между тем коровы этого крестьянина поправились и стали давать молока по-прежнему. Вот и пришла кутья. Только сел крестьянин за стол, приходит соседка и просит привезти ей дров. Потом немного погодя она стала просить одолжить ей два рубля денег под тем предлогом, что у нее вышел весь корм у коровы и надо купить. Тогда крестьянин смекнул, что эта соседка и есть та ведьма, что отняла у его коров молоко. Поэтому он выговорил ей за это и хорошенько ее отлупил.

(Новогрудский у. Гродненской губ., Демидович, 1896/2, с. 118–119)

Колдун

Колдун (ведьмак, чаровник, чародей, штукарь, чернокнижник, знахарь) – человек, получающий свои магические способности от нечистой силы. Использует он их преимущественно, чтобы вредить людям: отнимать чужое благо (урожай, молоко), насылать порчу и болезни на людей и скот, превращать людей в волков (см. «Волколак»), делать в чужом поле заломы (см. «Залом»). Однако он может и помогать: избавлять от порчи и обнаруживать ее виновника, лечить болезни, охранять свадьбу от других колдунов, изгонять крыс и мышей. Смерть колдуна, как и всех, кто имеет дело с нечистой силой, мучительна, а после – он пополняет ряды ходячих покойников. В белорусской традиции часто невозможно провести четкую границу между колдуном и знахарем, который использует свое магическое знание преимущественно во благо людей. Для обозначения обоих персонажей в белорусских говорах нередко используется общий термин «знахарь», а их характерные действия отчасти совпадают (оба могут лечить, снимать порчу, обладают даром ясновидения).

Чтобы стать колдуном, нужно заключить договор с чертом

Чтобы сделаться чаровником, нужно договориться с чертом, что будешь его слушать: коли он не велит в церковь ходить – не будешь ходить; коли он не велит исповедоваться – не будешь исповедоваться; исповедоваться-то можно, только нельзя причащаться – надо взять в рот причастие да, выйдя из церкви, его выплюнуть. Тогда за это черт сделает так, что будешь чаровником: будешь напускать на людей и скот болезни и всё. Да все-таки этот человек еще не совсем пропащий – еще Бог может простить, если перед смертью покаяться.

Договор с нечистым. Гравюра неизвестного художника, XVIII в.

The Rijksmuseum

Вот если хочешь, чтобы черт тебя слушал, и деньги носил, и все такое делал, тогда надо душу продать черту и расписку ему выдать. Расписку сам черт напишет кровью из мизинца того человека. Такой человек, что черту душу продал, что только захочет – велит черту сделать, и черт его послушает. Только такой человек уже навек пропащий – как только помрет, так его душа сейчас же в пекло пойдет.

(Витебский у. Витебской губ., Шейн, III, с. 252–253)

Колдуну служат черти

Однажды два брата поехали к знахарю. Один из них был человек средних лет, другой – лет десяти. Братья, приехавши к знахарю, не застали того дома. Один из братьев, десятилетний, залез на печь погреться, а старший остался сидеть на лавке в ожидании прибытия знахаря. Вскоре явился и знахарь; приезжий сказал ему, что приехал посоветоваться, где ему строить дом. Знахарь взял у него шейный платок и велел ему выйти из хаты, что-де теперь он ничего не может сделать – устал, надо отдохнуть немного. А мальчик, сидевший на печи в уголке и не замеченный знахарем, видит следующее: вдруг за посвистом знахаря входит в комнату, где он оставался, молодой человек, довольно прилично одетый, с тросточкой в руках, но с хвостом сзади и рогами на голове – по всему видимому, это был нечистый дух «анцыхраст», – и спрашивает знахаря, что ему угодно. Знахарь сообщает, что прибыл-де человек спросить его, где построить дом. Нечистый отвечает знахарю, что на огороде у этого человека стоят две груши, одна из них дает сладкие плоды, другая кисловатые. Пусть этот хозяин срубит лучшую грушу и там построит дом – будет весело и счастливо жить. «А цену какую взять у него за совет?» – спрашивает знахарь дьявола. «Возьми два злотых (тридцать копеек), и поделим пополам», – сказал дьявол и удалился. Мальчик все это слышал. Когда знахарь вышел из комнаты, мальчик слез с печи, побежал к брату и все ему рассказал. Тогда они поспешили уехать от знахаря, чтобы не заплатить положенного дьяволом оброка. Не медля долго, старший брат по приезде домой срубил лучшую грушу и построил на том месте дом. Едва только дом был окончен, как хозяин через ночь нашел на месте, где им дом был построен, один только пепел: дьявол сжег его за то, что было не заплачено знахарю. Нечистые духи берут оброк со всех знахарей ежегодно. Предметы оброка бывают различны. Знахари, по уговору с нечистым духом, отдают ему собственных детей, даже своих крестников по смерти их, если только эти дети умерли до времени выдачи оброка; а если то дитя, которое знахарь наметил отдать дьяволу, остается еще в живых, то он своими чародейскими наваждениями старается лишить его жизни, и дьявол уносит его в свои чародейские чертоги. Посему надо опасаться иметь кумовей среди людей, имеющих сношения со злыми духами. Знахарь силою нечистого духа может творить чудеса: пожелает он, например, чтобы в полночь явился крест из чьей-либо могилы на кладбище, – он выйдет на улицу, повелит – и сейчас затарахтит повозка и явится с крестом к знахарю. Зол ли на кого-либо знахарь, он силой дьявола нашлет волков на его скот, и последний будет растерзан; сожжет ему все строения дотла или нашлет на самого нечистых духов, которые под видом какой-либо птицы или зверя перепугают его страшным образом.

(Речицкий у. Минской губ., Шейн, III, с. 259–260)

Знахарка. Беларусь, ок. 1880–1885 г.

National Museum in Warsaw

Человек отказывается перенять колдовство, чтобы не продать душу черту

А то вот чистая правда. Был старый чаровник в Чмилях, так там лакей пана Роговского подпоил его и просит: «Научи меня чаровать». – «Хорошо, – говорит, – иди за мной». Подошли к мосту. Чаровник говорит: «Соколики-чаколики, вы тут?» Постоял немного и говорит: «Нету, не отзываются, пойдем дальше». Пошли на угол, где стояла пустая корчма, там только одни козы были. Чаровник снова то же самое спрашивает: «Соколики-чаколики, вы тут?» Аж слышат – на всякие лады отзываются: «Тут, тут, что тебе нужно?» Он и говорит: «Привел человечка, научите его чаровать, он очень хочет научиться». – «А чего же, хорошо! Только пусть он сначала потопки¹⁸ снимет». Думал это лакей: «Это про какие такие потопки они говорят, если на нем были новые боты?» Но после догадался: это они, наверное, насчет образков говорят, он их всегда за крестиком носит. Так давай бог ноги, удрал домой, рад, что отделался, а то бы они его, должно быть, и замучили бы за эти образки. Назавтра, хоть он никому и не хвалился об этом, пан каким-то образом дознался. Ну, тогда ж и всыпали ему хорошо – будет долго знать, как учиться чаровать.

(Борисовский у. Минской губ., Шейн, III, с. 252).

Колдун получает магическое знание из книги черной магии¹⁹

В одной из деревень, расположенных в окрестностях города Новогрудка, проживает великий ведьмак Данила. Он будто бы сознался, что получил колдовство следующим образом. Во время крепостного права жилось ему весьма плохо. Был он настолько беден, что даже нуждался в куске хлеба. В один из летних дней пошел он на панщину. Присматривал за работниками престарелый эконом. В обеденное время этот эконом отвел Данилу в сторону и сказал ему: «Вот теперь ты беден, не имеешь даже хлеба; возьми от меня, что я знаю, и будешь иметь и деньги, и хлеб». Данила очень обрадовался случаю избавиться от этой бедности и с охотой принял предложение. Тогда эконом подвел его к огромному камню. Отвернули они вдвоем этот камень и нашли там какую-то книгу. Эконом сказал Даниле, чтобы он, как только настанет ночь, лег спать на этой книге, и уверил его, что он через это все узнает. Данила, переутомленный от трудов, развернул книгу, лег на нее и сладко задремал. Проспал он спокойно до самой ночи; ночью же пришел к нему какой-то панич в капелюше²⁰ [в шляпе] и стал грозно приказывать читать книгу. Данила начал отговариваться незнанием грамоты, но панич все же принудил его взяться за книгу. Данила начал бегло читать по ней. Книга содержала в себе сказания, как творить на земле всякие ведьмарские дела. Данила прочитал всю книгу, и ее содержание до того врезалось ему в память, что он и теперь помнит, что и как следует делать.

(Новогрудский у. Гродненской губ., Демидович, 1896/2, с. 113–114)

Колдун отбирает урожай, делая залом на чужом поле

Жил себе человек уже старый. Были у него сыновья уже женатые. Этому человеку сильно нравилась его младшая невестка. А был он сам ведьмак. Вот один раз сказал он, чтобы накрыли стол и поставили там разной еды. После сам уже этот человек разослал полотно по хате от самой каморы до стола, а сам пошел в камору. Сразу из каморы выполз за ним уж и стал ползти аж на стол. Тут его угостили, и человек взял его и вынес в камору. Перед Купалой что-то захворал этот ведьмак. Позвал он младшую невестку и говорит ей: «Знаешь что, моя милая, сходишь ты завтра до восхода солнца на поле и заломишь у каждого хозяина по колосу». Рассказал он ей, как это нужно делать и что при этом говорить. Назавтра пошла невестка до восхода солнца на поле и думает: «Зачем это мне ломать колосья? Может, за это будет мне грех? Заломаю я лучше молодой дуб». Взяла она да сделала, как думала. Недель несколько прошло с той поры, да собралась очень сильная буря. Стало сильно громыхать всюду. Ведьмак думал, что невестка по непонятливости надломила по нескольку колосков. Пошел он на двор после ночи, вдруг видит, что весь двор завалило дубняком, и старым, и молодым. Догадался тогда ведьмак, что это за диво, и больше не посылал невестку заламывать колосья.

(Новогрудский у. Гродненской губ., Демидович, 1896/2, с. 118)

Двое колдунов на свадьбе меряются силой²¹

Как колдун людям зло делал, но у него не получилось. В одном селе был такой ведьмак, что если его кто в сваты не пригласит, то он всю свадьбу в волколаков превратит. Было такое событие: две пары женились одновременно, так один [жених] его в сваты пригласил, а другому никак не получается. Так он уже горюет. Тут идет один человек и спрашивает: «Чего горюешь?» – «Так и так». – «Э, не горюй, я лучший знахарь, чем он, потому что могу и сделать, и отделать [порчу]». – «Добро». Поехали они уже венчаться и едут назад. Тот [первый жених] говорит: «Езжай ты вперед», а другой: «Нет, ты». Приехали они наконец в корчму. Одни молодые сели с одной стороны стола, другие – с другого. Так тот ведьмак сделал второй свадьбе так, что вся свадьба сделалась волками и подскочила к дверям. А второй знахарь: «А вы куда это?» – так они снова стали такими же людьми, как и прежде, и сели на свои места. Тогда тот, что умел и отделать [порчу], взял кусок сыра и говорит тому, первому: «Сделай, чтобы он был черным». Тот сделал. «Ну а теперь, чтобы белый». Тот не смог. Тогда этот, второй, сделал так, чтобы сыр стал белым, потом снова черным, потом красным, а потом снова белым. Тогда все стали лупить того ведьмака (потому что при этом знахаре уже не боялись), так били, пока он им не дал слово, что уже не будет делать ничего плохого.

(Волковысский у. Гродненской губ., Federowski, s. 99–100, № 293)

Крестьяне из деревни Василевичи Речицкого уезда. Фотография И. Сербова, 1912 г.

Vilnius University Library Digital Collections

Женился один солдат. А был в том селе великий ведьмак, все его звали на свадьбу, боялись сильно, чтобы он не сделал ничего плохого. Сват стал говорить солдату, чтобы он позвал того ведьмака на свадьбу. А солдат отказал ему: «Что его звать, будет и без него у нас людей достаточно». А солдат был еще лучший ухарь, чем тот ведьмак. В воскресенье побыли [все гости] у молодой и поехали к молодому. Ведьмак как раз в это время сидел у окна – должно быть, караулил их или что? Вот он так сделал, что вся дружба²² побежала волколаками. Солдат махнул белым платочком, и все снова сделались людьми, а ведьмаку тому сделал, что у него на голове выросли рога, а задница распухла, как бревно, что он не мог ни туда ни сюда вылезти. Свадебные гости стали просить солдата, чтобы он отделал ему. Солдат сказал: «А что ж, пусть уж придет, погуляет с нами» – и сделал так, что задница у ведьмака стала нормальной, а рога с головы слезли, только на их месте остались длинные кишки. Пришел ведьмак на свадьбу и говорит молодому: «Выпьем уже мы с тобою на мир» – да налил чарку водки и сделал так, чтобы у молодого все до одного зубы выпали. Молодой выпил водку, так зубы у него и повыпадали. Он вставил их на место и налил чарку водки ведьмаку. Ведьмак как выпил ту водку, так сразу у него глаза выперли наверх.

(Новогрудский у. Гродненской губ., Демидович, 1896/2, с. 120)

Есть время, когда колдуна / ведьму черт вынуждает причинять зло

Ведьмы или ведьмаки имеют свою пору, назначаемую чертом, когда нужно колдовать. И когда эта пора подойдет и нет никого чужого, то сделает [порчу] даже собственному ребенку, или сестре, или брату, или матери, или жене, иначе колдун сам бы то зло терпел, которое он должен другим сделать, потому что черт своего никогда даром не дает, а скажет: «Не накормил никого, то съешь сам!»

(Волковысский у. Гродненской губ., Federowski, s. 89, № 270)

М. Любешов Пинского уезда. Фотография И. Сербова, 1912 г.

Vilnius University Library Digital Collections

Колдун насылает порчу на человека

А то еще и в живот залезают [черти]. Вот у нас в Ольховке, в Бялице, залез в пузо и галдит. В деревне Якимовке сидит там [в животе человека] и копошится. А как он туда залезет? Так это вот как: он в воду вскочит в некрещеную, а она [женщина] выпьет. А то зевает, да рта не перекрестит, а он [черт] туда. У нас вот на Ивольске свекор поставил на окне склянку стеклянную с зельем – невестке подделать хотел. А она, не будучи дурой, да затопила печку, да склянку за дрова. Так ее как лопнуло, так и выкинуло – на осколки разбило. Во! Такие порчи есть, что и на водке дают. А совсем легко это отделать. Как берешь от него [от колдуна] чарку, так возьми перекрести мизинцем, так руку сейчас же как бы кто толкнет, и чарка выпадет, и то место выгорит на полу.

(Гомельский у. Могилевской губ., Романов, 1891/4, с. 9)

Колдун пропитывает ядом хлеб, чтобы навести порчу на человека²³

Один ведьмак поймал ужа и, расщепив полено, всадил в него этого ужа, повесил в лесу на ветке, а под ним на земле положил кусок хлеба, чтобы кровь из ужа капала на хлеб, а сам пошел домой. Тем временем, как капнет капля крови, то хлеб: «О-о-о!» – и застонет. Так случилось, что приехал туда человек за дровами. Как услышал, что что-то стонет, то сначала испугался, подумал, что, может, кто-то кого-то убил. После подходит ближе, видит: хлеб лежит, а на него кровь капает. Так сразу догадался, что это лежит. Так взял хлеб с собой и, когда ехал, кинул его в воду. Тот хлеб крутился-крутился, ополаскиваясь от той крови, и поплыл дальше, а человек поехал до дому. Ночью снится ему: «Спасибо тебе, – говорит, – что ты меня от смерти избавил!» А это ему говорил тот человек, которому ведьмак собирался дать этот отравленный хлеб.

(Волковысский у. Гродненской губ., Federowski, s. 93–94, № 283)

Колдун заставляет людей делать то, что он велит

Полещук. Рисунок Ю. Хелмонски, 1909 г.

National Museum in Warsaw

Гнал один полешук двенадцать пар волов, а шел он один-одинешенек. А был это ведьмак. Гонит он так, гонит, и уже в лесу заступают ему дорогу двенадцать разбойников и захватили волов. Так он и говорит: «Отпустите волов!» Тогда один разбойник разбежался – и стук дубинкой его по голове. А ему ничего не случилось. Он и говорит: «Вы это на смех делаете или взаправду? Пустите волов!» Тогда другой разбойник разбегается и снова – стук дубинкой. Тому снова ничего, и он говорит: «Так это вы взаправду? Отойдите мне с дороги». Так они, видишь, и разошлись, потому что он их заколдовал. Когда он уже погнал волов, тогда и говорит: «А погуляйте себе!» Тогда они между собой давай драться, а он погнал волов дальше. Ведьмак тот, как продал волов, возвращается, а они все еще дерутся. Так он и говорит: «Хватит уже драться, идите в свои стороны!» Так он, гляди, все и разбежались.

(Волковысский у. Гродненской губ., Federowski, s. 94, № 284)

Колдун насылает любовные чары

Есть такое зелье, что его не нужно вообще пить, но можно хоть кого и хоть бог знает откуда призвать к себе до дому. Раньше в одном селе случилось такое диво, что люди отсюда туда бежали, чтобы убедиться, что это правда. Дочка богатого хозяина слюбилась с бедным хлопцем, но хлопец знал, что батька-богач не отдаст дочку за сына бобыля, да надумался и, никому ничего не говоря, пошел куда-то на заработки. Девушка его ждала-ждала, а дальше сильно заскучала, не вытерпела и пошла к знахарю-чаровнику и рассказала о своем горе, а он, подумавши, говорит: «На тебе вот это зелье, положи в горшок да, налив воды, поставь, пускай греется. Ему там сделается тоскливо, так сразу придет, а ты хорошо смотри, чтобы зелье не закипело, иначе будет лихо. Она вернулась домой, поставила зелье, да запамятовала. Пришла одна соседская девушка, а дальше другая, да как стали болтать да смеяться и только тогда опамятовались, когда на улице поднялся крик, потому что люди видели, что прилетел человек да упал на огороде прямо на тыквы, а это был тот хлопец, по которому девушка скучала. Как только вода с зельем нагрелась, ему нудно стало и так заныло сердце, что он бросил службу и пошел до дому. Идет и идет, а ему делается все хуже, потому что вода уже хорошо разогрелась, а когда стала закипать, то ему сделалось так погано, что он стал бежать. Бежит, бежит, а ему в сто раз хуже, потому что вода уже закипела, и когда побежала через край, то он поднялся, и полетел, и упал он не возле своей хаты, а туда, куда его звало зелье. Так вот какую силу имеет зелье, которое подержит знахарь в своих лапках.

(Речицкое Полесье, Pietkiewicz, 1938, s. 225–226)

Вечер в Полесье. Картина Ю. Хелмонски, 1909 г.

National Museum in Warsaw

В колдуна после смерти вселяются черти

Был некогда такой великий чаровник, что, бывало, захочет – все с поганой силой сделает. У него был один только сын. Как чаровник помирал, сын просит: «Научи меня колдовать, а то помрешь, и я не буду знать». Тот говорит: «Хорошо! Возьми хомут, положи на столб возле печи да смотри сквозь него на меня, тогда и будешь знать». Он так и сделал. И видит: отец умирает, а черти со всех сторон налетели, мучили чаровника, мучили, пока у него язык не вывалился. Тогда они взяли все его кости, жилы, внутренности, все между собой поделили, оставили одну только шкуру. Тогда старший дьявол влез в шкуру и говорит: «Глядите, дьяволы, что я теперь сделаю! Пусть же теперь меня обмывают, отпевают и хоронят – вот так будет смех нам!» Пришли бабы, соседи, сыскали еще дьяка, бабы поставили в печь воду греть, чтобы, значит, обмыть мертвеца. Ну и соседи хоть, известно, рады, что умер чаровник, но все же тот сказал, что нужно помянуть. Дьяк себе поет. Сын слез с печи, сидит, молчит, а дальше – цап, схватил горшок с кипятком и к корыту. Видят все, что он хочет вылить на отца кипяток, и думают, что он сошел с ума. Стали кричать: «Что ты, поганец, делаешь! Это же ты батьку ошпаришь!» А он говорит: «Да вот, смотрите»; да как плеснет кипяток на мертвеца, так он как лопнет – и со всем корытом через потолок понесся, только его и видели! Сын и говорит: «Вот, глядите, кто это был, а не батька!» Этак всем чаровникам хорошо жить на свете, а помирать, не приведи бог, как дрянно, а после смерти в пекле – спаси и сохрани, Боже, – что им делают!

(Борисовский у. Минской губ., Шейн, III, с. 258)

Чтобы колдун после смерти не ходил, его могилу пробивают осиновым колом

Водяная мельница. Картина К. Сафтлевена, XVII в.

The Rijksmuseum

Может, вы знаете, что около пруда еще и теперь торчат из воды столбы. Раньше это была мельница. Хорошая была мельница, молола чуть не каждый год. В мельнице, как известно, всегда черти живут, а в этой их так много скопилось, что, бывало, в полночь никто не смел и близко подойти к мельнице. Только один мельник ничего не боялся и постоянно жил на мельнице. Да что ему бояться, если он давно с чертями знался да со всякой этой нечистью. И его отец был знатным колдуном и научил сына с малолетства. Но куда отцу до сына! Как подрос Никифор, так скоро отец пошел под гору. Раз они чуть зубами не погрызлись, все спорили, кто из них сильнее, но в конце отец сдался, увидел, что сын больший колдун. И боялись Никифора не только в своем селе, но и на десять миль кругом. И что он только не делал! Насылал и болезни, и пожар, и голод, и наваждения на людей и скот. Дошел до того, что начал командовать и ветром, и солнцем, и дождем, и погодой, и теплом, и морозом. Терпели люди, молчали, боялись. Хоть и боязно, но молились Богу, чтобы послал ему какой-нибудь конец. Вот раз началась очень сильная буря. Много она деревьев с корнем повыдирала, поломала такие дубы, что простояли, может, кучу веков. Испугались люди, подумали, что пришел конец света. Но вот небо помаленьку прочистилось, немного успокоилась буря. Вылезли люди из погребов, поглядели – а мельница перевернулась. Испугались, что теперь Никифор со злости еще худшее лихо нашлет, но видят, что из Никифора дух выперло. Рады люди. Скорее похоронили Никифора и думали, что теперь ему крышка. Но только пришла ночь, глядят: а он встал из гроба да и ходит под окнами. Испугались люди еще хуже, боятся из хаты высунуться. Недели две ходил Никифор и, может быть, ходил бы и больше, если бы люди не догадались прибить его осиновым колом. Раскопали они могилу, открыли гроб и видят: а Никифор лежит лицом уткнувшись в землю. Вот они и пригвоздили его осиновым колом, а очи засыпали пеплом, чтобы ничего не видел. Вот только с этих пор больше не ходил Никифор пугать добрых людей.

(Мозырский у. Минской губ., Сержпутовский, с. 54–55)

Человек распознает колдунов и ведьм с помощью особого кусочка сыра²⁴

На заговенье, когда ешь сыр, нужно взять кусок сыра и спрятать его, чтобы никто не видел. Назавтра нужно сшить маленький мешочек, положить туда этот сыр и носить его под мышкой весь Великий пост, только на Крестцы²⁵ нужно взять его и немножко откусить. На Пасху, как будет говорить поп на заутрене и на обедне: «Христос воскрес!» – нужно говорить: «У меня сыр есть!» А злодеи и ведьмаки все будут просить: «Дай сыра, дай сыра!» – но сыра им давать нельзя. Тогда можно будет видеть, кто что плохое сделал. После обедни, когда люди будут идти из церкви, злодеи и колдуны обступят человека с сыром и будут все просить: «Дай сыра, дай сыра!» – но и теперь сыра им давать нельзя, потому что на всех его не хватит, и ведьмаки и злодеи могут разорвать того человека. Вместо этого нужно набрать полные карманы семян конопли и, как станут ведьмаки и злодеи просить сыра, нужно в глаза им сыпануть этих семян и идти дальше. Они станут подбирать, а человек может спокойно идти домой. Если по дороге ведьмаки и злодеи догонят его, нужно еще больше им бросить семян конопли. Дома, придя из церкви, нужно во всех хлевах над всеми дверями громничной свечкой начертить кресты и немного дать ей там погореть, чтобы ведьмаки не могли причинить вред скотине.

(Минский у. Минской губ., Демидович, 1896/2, с. 111)

Знающие люди²⁶

К знающим принято относить магических специалистов, для которых владение магией – часть их профессионального знания и условие успешной работы. Это люди не крестьянских профессий: ремесленники (гончары, мельники, пасечники, пастухи, строители, печники, музыканты, солдаты, охотники и т. п.) и социальные маргиналы (нищие, цыгане и прочие странствующие люди), которые по роду своей деятельности и образу жизни «нечто знают» часто потому, что вступают в прямой сговор с нечистой силой.

Рыбак на озере под Пинском, Полесье. Фотография Г. Поддембского, 1936 г.