Read the book: «По осколкам прошлого. Мой генерал»

Глава 1.

Нина.

– Нинок, тебе как обычно? – кричит наша буфетчица Валентина.

– Угу. Спасибо, Валь… Думала, никогда не вырвусь. Мама Алисы Хромовой требовала объяснить, почему ее дочь не выучила сольфеджио, а отец Антона…

– Замуж тебе надо, Нина. Тогда и родители, будь они неладны… испарятся. Ну, сколько можно трепать нервы?

– Да как я без вас? – улыбаюсь, подхватывая поднос и водружая его на столик возле окна.

Единственное время, когда я принадлежу сама себе – обеденный перерыв. Отодвигаю тарелку с салатом «Оливье» и открываю ленту соцсетей. Бессмысленно скольжу взглядом по фоткам чужих котиков, пирогов и деток, а мозг медленно перезагружается.

Фух… Ну, слава богу. Полдня уже прошло. Еще каких-то четыре часа и… я окажусь дома. Голова кругом. Я, конечно, души не чаю в нашем доме Детского творчества, но малышня из студии «Колокольчик» успела потрепать мне нервы…

Мы разучивали песню, а я снова думала, как похож пыльный актовый зал с его потертым бархатным занавесом на меня саму – когда-то яркий, а теперь слегка выцветший, но все еще выполняющий свою функцию. Потом были индивидуальные занятия по фортепиано. Сквозь тонкие стены доносился монотонный голос Ларисы Петровны : «Не слышу! Демидов, тебе медведь на ухо наступил? Раз-и-два-и… Интервал! Какой интервал?!»

Ее голос, как заевшая пластинка, сопровождает меня все десять лет работы здесь.

Жую булочку, запивая ее остывшим чаем, и… Замираю. Этого не может быть… Как такое возможно?

Он.

Павел.

Мой Павел, пропавший без вести семь лет назад. Тот, ради которого я объездила полстраны, замерзая в гарнизонных гостиницах, унижаясь перед чиновниками и уставшими волонтерами. Тот, чье отсутствие я, в конце концов, впустила в себя, как неизлечимую болезнь – она всегда со мной, и жить с ней можно…

Не счастливо и полноценно, а… В общем, сносно.

А тут – он. Живой. Настоящий. Мой Павел… Пашка… Пашенька.

Глаза против воли выхватывают знакомые детали с жадностью и ужасом. Шрам на левой щеке. Родинка у глаза. И татуировка на предплечье – имя «Нина», которое он сделал, смущенно улыбаясь: «Теперь я твой, как раб на галерах». Моё имя на его руке. На руке, лежащей на плече незнакомой мне, улыбающейся женщины.

Рядом с ними – мальчик.

Мир сужается до размеров телефона. Гул столовой, смех пожилой преподавательницы народных танцев Анны Марковны, доносящийся из-за соседнего стола, – все превращается в отдаленный, не имеющий ко мне отношения шум.

Я чувствую, как холодеют пальцы.

Подпись гласит: «Выходные с Сашенькой и моим Василием. Как же хорошо, когда вся семья вместе! А как вы провели праздники?»

Василий.

Василий, значит? Что за чертовщина? Мой Павел, чье имя я шептала в пустоту все эти годы, для кого-то теперь Василий.

То, что я чувствую – не просто шок…Ощущение, что земля уходит из-под ног, обнажая пропасть, о которой я и не подозревала. Все эти годы я строила свою жизнь на руинах. Смирилась с его потерей. Нашла тихую гавань в стенах, пахнущих старым паркетом и пылью.

А теперь все рухнуло окончательно, показав, что все в моей жизни – ложь… Павел не погиб. Он переобулся на лету, превратившись в чьего-то Василия… Бросил меня вот таким необычным способом. А я… Разве я жила все эти годы?

Весь оставшийся день я тружусь на автомате. На занятии у старшей группы по вокалу я ставлю им «Прелюдию соль минор» Рахманинова. Лариса Петровна, заглянув за нотами, качает головой:

– Опять у тебя, Ниночка, лицо, как на похоронах. Взбодрись! Жизнь продолжается.

Она не знает, насколько ее штампованная фраза сейчас уместна и одновременно кощунственна.

Перед уходом я не выдерживаю и заглядываю в учительскую к Екатерине Кротовой – моей приятельнице и преподавателю по хореографии. Мы дружим с института. Она единственная, кто знал всю подноготную моей истории с Павлом.

– Кать, – говорю я, и голос срывается. – Посмотри. Я не верю глазам. Этого не может быть. Мой Пашка, он… Оказывается, он просто сбежал? Завел любовницу и прикинулся мертвым?

Она берет телефон, ее живое, подвижное лицо мгновенно становится серьезным.

– Нина… Ты уверена?

– Шрам. Родинка. Татуировка. Это он, сомнений нет.

– Василий, блин… Новое имя. Новая жизнь? Все новое? Она смотрит на меня пристально. – И что будешь делать?

– Не знаю. Написать этой женщине?

– Ни в коем случае! – Катя почти кричит Вынимает из тумбочки носовой платок и прикрывает рот. Закашливается, стирая с щек выступившие слезы. – Ищешь семь лет, нашла – и упустишь снова? Ты должна увидеть его. Сама. Глаза в глаза. Поезжай и выясни всё. А напишешь – он снова свалит куда-то…

Ее слова пробуждают во мне спящую до поры решимость…

Вечером я еду к маме. За мной, рассказывая о проверочной по математике, плетется Юля. Она так похожа на него, особенно когда смеется.Пашка был так рад, когда узнал о моей беременности… До потолка прыгал. Помню, как он выскочил на балкон и напугал прохожего криком: «Я буду отцо-ом! Ура!». Разве так можно играть?

Надо ехать, Катюха права… Но как сказать об этом маме? Если бы Павел-Василий только знал, какая его новоиспеченная женушка дура… Она отметила местоположение под фоткой…

Военная, закрытая часть в непролазных, таежных лесах… Несколько тысяч километров от меня… Не представляю, как туда добраться? Наверное, придется сначала ехать на поезде, потом на автобусе, а потом… А меня разве туда пустят?

В полной задумчивости сбрасываю обувь и помогаю Юляше раздеться.

Мама, как всегда, заваривает чай в уютной, пахнущей пирогами кухне. Я молча протягиваю ей телефон. Смотрю, как ее лицо, испещренное морщинами, становится восковым. Ее рука, держащая чашку, слегка дрожит.

– Мама, что мне делать?

Она смотрит на меня, потом на Юлю… Потом снова на меня. В ее глазах – та самая стальная решимость, что была и у меня когда-то.

– Кошмар просто… Я тоже подтверждаю, что это Пашка. Павел Валентинович Зимин, мой зять.

– Мам, ты же не приеме у следователя. Делать-то что? Катя сказала, писать этой… Людмиле не стоит. Это может напугать этого… Василия, будь он неладен.

– Катя права, – вздыхает мама. – Глянь, они на всех фотках отмечены. Наверное, теперь Паша работает в этой части? И эта… Люда с ним? Надо ехать, Нин. Отпуск тебе дадут? Ты же…

– Вот именно, что сто лет в нем не была. А как же вы с Юляшей?

– А что мы? Будем в школу ходить, уроки учить, гулять. Всего хватает.

Поезжай, дочка. Посмотри ему в глаза. Ты должна знать правду. Ради себя. И ради Юли.

И я понимаю, что они обе правы – мама и Катя. Прошло время смирения… Умерло… И мне нужно узнать правду, какой бы горькой она ни была…

Глава 2.

Нина.

Грузовик резко тормозит возле КПП. Повсюду колючка, бетонные блоки, на входе мельтешит молодой солдат с румяным, немного уставшим лицом.

– Ждите здесь, – бросает водитель и выходит, хлопнув дверцей.

Я вижу, как он разговаривает с дежурным, тот куда-то звонит. Минуты тянутся, как смола. Сердце стучит где-то в горле. Водитель возвращается. Его лицо говорит обо всем, еще до того, как он открывает рот.

– Девушка, тут неувязка. Начальник части не разрешает въезд волонтерам без согласования с округом. Тем более, в части проверка… Не до того. Груз примем, а вы уезжайте. Поезд через три часа, успеете вернуться в город.

Мой хрупкий план прикинуться волонтером рушится с оглушительным треском. Не могу больше терпеть… Устала до чертиков… Трое суток в поезде, пять часов на автобусе по бесконечной, безжалостной тайге с черными, теснящимися к проселочной дороге елями и соснами, пахнущим хвоей, мокрым мхом и дымом воздухом…Таким же дымом пахло от куртки мужа, когда он возвращался с учений семь лет назад. Я зарывалась лицом в грубую ткань и смеялась: «Вас там на костре, что ли, поджаривают, Пашка?». А он целовал макушку: «Это запах денег, Нинка. Скопим и купим свою квартиру».

Он так хотел сделать нас счастливыми. Заработать. А через полгода случился теракт, солдаты его части погибли, а он… Пропал без вести.

– Как это нет?! – ору, вываливаясь из кабины. – Немедленно меня пропустите! Я семь лет искала мужа! Семь лет! Вы понимаете?! Пустите меня! Мне нужно только увидеть его! Василий… Вон он, посмотрите на фотографию, я распечатала. Ну же!

Дежурный солдатик непроницаем, как гранитная глыба.

– Без разрешения полковника Резника я не могу вас пропустить.

– Тогда ведите меня к этому полковнику! Сейчас же! – я почти не контролирую себя. Слезы льются ручьем, но я их не чувствую. В груди нестерпимо печет. – Мне позарез нужно с ним поговорить! Скажите ему… Скажите, что к Василию Белозерову приехала жена.

– Проверка в части, женщина. Уезжайте, – произносит невысокий, полноватый мужчина, вышедший на подмогу солдатику.

– Хорошо, я подожду, когда ваш Резник закончит работу. Он же выходит отсюда? А Белозеров здесь? Позовите его, пожалуйста.

– Его сегодня нет.

– Точно? Как такое может быть? А… А Людмила, его жена здесь работает?

– Нет такой. Уходите.

– Я подожду вашего начальника.

– Ваше право, – равнодушно отвечает толстяк, закрывая перед моим носом дверь.

Здесь невыносимо шумно… Неподалеку бежит горная река, рычат дизельные двигатели военных УАЗов, по воздуху проносятся отрывистые команды. Слышится шум тяжелых шагов. Наверное, у солдат строевая подготовка перед проверкой?

Отдаю бережно упакованную Анной Марковной сумку с провизией для солдат – консервы, сгущенка, сухие супы, варенье… Мы всем домом творчества собирали…

Толстяк забирает сумки и, не прощаясь, уносит их прочь.

Над рекой собирается туман, холодает… Я тепло одета, но успела проголодаться и замерзнуть… Все-таки, таежная осень не такая, как в моем городе… У нас и зима теплее, чем здесь. Потираю руки и бреду по тропинке к реке. Под ногами хрустит гравий, ломаются влажные ветки…

Слезы текут по щекам, я их слизываю, морщась от привкуса соли… Никогда еще меня так нагло не прогоняли. Водила, конечно, предложил довезти меня до станции, но какое там? Я никуда не уйду, пока не увижу мужа… Предателя, скрывавшегося от меня семь лет под другим именем… Это же надо – Василий Белозеров. Вы только подумайте? Чем ему Павел не угодил?

Сама не замечаю, как ухожу все дальше от части… Уже темнеет, надо бы вернуться и подкараулить этого Резника, или как там его? Разворачиваюсь, не узнавая тропинки…

– Ау! Есть кто живой? Лю-ди-и!

Топаю вверх, плутаю между густых деревьев с холодными, мокрыми стволами. Господи, только бы не потеряться… Ночевать мне негде. Чем я только думала, отправившись на прогулку по лесу? А эти архаровцы тоже хороши… Отпустили одинокую женщину, даже чаю не предложили…

Тлеющий уголек паники превращается в ослепительный пожар. Я бегу по лесу. Касаюсь деревьев, спотыкаюсь о влажные, склизские бревна…

А потом падаю… Качусь кубарем по склону, морщась от накатившей боли… Камни, ветки, торчащие корни оставляют на моем теле отметины, голова бьется о выступы, в ушах звенит… Перед глазами мелькают разноцветные картинки. Пальцы скользят по мху и грязи, пытаясь хоть за что-то зацепиться…

А потом на меня обрушивается ледяная стена холодной воды… Судорожно раскрываю губы, пытаюсь вдохнуть, но… Не получается… Вода жадно принимает меня, обнимает, как родную, утягивая на дно…

Господи, как же так? За что? Я ведь хотела лишь все узнать, посмотреть мужу в глаза, а на деле… Погибну в диком лесу, и никто не вспомнит обо мне?

Надо жить… Надо бороться. Не хочу я умирать, не буду…

Отталкиваюсь от каменистого дна и плыву к поверхности. Во рут разливается привкус крови… Я еще и ранена, ко всему прочему. Лицо исцарапано, плечо ноет.

Глаза застилает темнота, по телу разливается слабость…

А потом я чувствую на себе чужие руки…

Меня тянут к берегу, легонько бьют по щекам.

– Я убью этих олухов! – слышится зычный, мужской голос. – Кто их надоумил отпускать ее одну в лес? Девушка, вы меня видите?

Вижу… Красивый мужчина, большой… Брюнет с карими, строгими глазами. Интересно, он когда-нибудь улыбается?

– Вы… Вы генерал?

– Было бы неплохо, но… Полковник. Захар Резник, начальник части. А вы…

Не могу больше и слова вымолвить… Мне больно, холодно. Очень страшно… Сглатываю и хватаю воздух ртом, закашливаюсь, отчаянно цепляясь за реальность…

– Она ранена! Носилки сюда, немедленно!

Глава 3.

Захар.

Несу ее на руках, как охапку хвороста. Только хворост не бывает таким обреченно-мягким и беззащитным. В голове назойливо стучат матерные, как пулеметная очередь слова: «Дурак. Дебил. Идиот». Черт бы побрал Михеева! Ну, кто их надоумил так поступить с девчонкой? И знали, ведь, что она осталась… Гулять пошла. Хорошо, что ко мне Петушков заглянул. Так, мол, товарищ полковник, и так… К вам гостья просилась, а ваши дегенераты ее гулять отправили. Ждать, когда вы изволите закончить работу.

Вода, пропитавшая ее куртку, морозит кожу даже через ткань кителя. А в груди – поганый, холодный комок страха. Я всего три месяца здесь, а уже так накосячил… Она ведь может… Ладно, не хочу думать о плохом.

Бабенка приоткрывает глаза. Зеленые, огромные, с длиннющими, мокрыми ресницами. Она смотрит без особенных эмоций, лишь на миг в них вспыхивает дикий, рыжий огонь. Совсем как ее огненно-рыжие волосы…

– Захар Николаич, кладите больную на носилки, – канючит медбрат санчасти Егор.

– Сам донесу. Вам ничего нельзя доверить. Никому.

Девчонка легкая, как перышко. Да и санчасть недалеко – третий барак к югу от КПП. Интересно, кто сегодня дежурит? Фух… Слава богу, Славка Соловьев – мой давний друг и сослуживец… Я из-за него и согласился сюда ехать…

Мой ангел-хранитель в белом халате выскакивает из кабинета с бритвой в руке и пеной, размазанной по щекам.

– Захар? Ты что это принес? Вернее, кого? Вы там с ума, что ли, посходили? Она же гражданская?

– Упала с обрыва в реку. Михеев – гад, не пустил ко мне. Она волонтер, как я понял. Привезла гумку. И… Она мужа ищет. В общем, Славка, одна на тебя надежда. Даже не знаю, как ее звать? У нее сознание уплывает. Вроде придет в себя, а потом снова…

– Сейчас, погодь секунду. Пену смою и… Если там чего серьезное, придется в город везти или санавиацию вызывать. Поднимется волна и… все такое… Ты только в должность вступил, а еще…

– Не сыпь мне соль на рану, Слав. Сам понимаю, что вина только на мне. Испугались парни чего-то… Подумали, что она журналистка из области. Приперлась вынюхивать про махинации в части. Ладно…

– Жду в коридоре, товарищ полковник.

Выхожу в коридор. Подхожу к стене, прислоняюсь лбом к штукатурке, холодной и шершавой. Ладони трясутся. Сжимаю. Глупо, не по-уставу. Зачем только полез сюда? После позорного увольнения прежнего начальника в части осталось полно «кротов»…

Соловьев возвращается минут через двадцать. Вытирает руки салфеткой.

– Сотрясение небольшое. Ушибы, переохлаждение. Пронесло, в общем. Спит. Я вколол ей снотворное.

– Спасибо. А что с одеждой делать? Она же насквозь мокрая?

– Переоденем, не бойся. Тоню попрошу, она ее в больничную пижаму нарядит. Все будет хорошо.

– Спасибо. Вещи ее заберу, постираю, в ателье отнесу и…

– Ну ты и вмазался, дружище. Если подаст в суд – тебя на портянки порежут. «Командир части довел женщину до попытки суицида». Генералу эта версия очень понравится. Особенно перед проверкой.

Внутри все обрывается. Он прав. Черт возьми, он прав. Я не кричал на нее, не толкал, но… не пустил. Не услышал. И она чуть не сгинула.

– Не доводил я ее! – звучит слабо, и я это ненавижу. – С чего ты взял, что она…

– Формально – довел. – Соловьев пожимает плечами. – И что будешь делать?

– Дежурю тут. Иди, добрейся. Вид дурацкий, – усмехаюсь я.

Он уходит, качая головой. А я остаюсь. Жду, когда наша молоденькая медсестричка Тоня переоденет потерпевшую и сложит ее вещички в пакет. Сажусь на табурет у койки. Прислушиваюсь к дыханию девчонки… Дышит. Ресницы подрагивают, прядка у виска шевелится… Посижу до полуночи, а потом домой поеду. Там все равно никто не ждет… Тишина, пустой холодильник, пыль везде… Койка и пара шкафов.

А тут… Она. Дышит неровно, губы шепчут что-то беззвучное. Брови сдвинуты, на лице гримаса боли. Рука с перебинтованной ладонью лежит поверх одеяла, маленькая, в синяках.

Подхожу, поправляю одеяло.

Она вздрагивает, и из груди вырывается стон, тихий и горький:

– Паш… Вася… Как же так… Почему ты нас бросил?

Соловьев заглядывает, сует мне кружку с чаем.

– На, согрейся. Снег обещают на днях. Надо дамочку выходить и отправить домой. От греха подальше.

– Проверка через три дня, – говорю я, глотая горечь. – А у меня в части– детектив-мелодрама.

– Угу, – усмехается он. – Главное, чтоб не превратилась в триллер. Смотри, она ведь очнется. И у нее будут вопросы. И единственный ответчик тут – ты.

Он уходит, а я остаюсь. Смотрю, как поднимается и опадает грудь под одеялом. Слушаю ее дыхание, трогаю бледные, чистые щеки… И понимаю, что все слова Соловьева – правда.

Мне придется ответить… Убедить ее, что все это – дурацкое недоразумение, безответственность, халатность… Моя, в том числе.

И я жду. Жду, когда она откроет глаза. Потому что должен быть первым, кого она увидит…

Глава 4.

Захар.

Где-то хрипит батарея, за окном воет ветер, гоняя по плацу поземку. Ерзаю на неудобной табуретке, который час дежуря возле кровати незнакомки… Просто… не могу уйти.

Спит она беспокойно. Иногда вздрагивает всем телом, а из груди вырывается тихий всхлип, похожий на стон раненого зверька. Прикладываю ладонь к ее лбу. Кожа горячая, но не критично. Черт… Неужели, придется отправлять ее в город? Или куда хуже вызывать санавиацию? Подтянется пресса, меня уволят, обвинят черт те в чем…

Тягостные мысли не отпускают ни на минуту…

Красивая девка… Лет тридцать, наверное. Рыжие волосы разбросаны по белой подушке, как отсветы пожара. Ресницы длинные, темные, мокрые от слез, пухлые, розовые губы… Такие манящие, что… Не хочется отрывать от нее взгляд. И синяки под глазами… Четкие, будто краской нанесены. Устала, девчонка… Очень устала.

Ехала мужа увидеть, а не вот это вот все…

Мне стыдно становится… За себя и свое любопытство. Сижу тут и как дебил пялюсь на чужую жену…

«Паш… Вася… Не уходи… Юля… Мама…»

Опять шепчет разные имена. Павел. Василий. Кто они? И кто она?

В моей части нет ни Павла, ни Василия… Я знаю всех. Перепроверял списки, когда дежурный рассказал, с чем она приехала. Нет таких. Совпадение? Но она-то уверена, что ее пропавший муж именно здесь, в этой глухомани. Да еще и под чужим именем. Как такое, вообще, возможно?

Что привело ее сюда, в эту промороженную тайгу? Какая такая сила, кроме отчаяния?

Откидываюсь на спинку стула, гляжу в потолок.

В голову лезут воспоминания. Самые ненужные сейчас.

Я ведь тоже когда-то счастлив… Была Катя… Хрупкая, смешная, с копной темных кудрей и верой в то, что военная жизнь ее не напугает. Романтика и конфетно-букетный период прошли быстро – с постоянными переездами, казарменным бытом, моими бесконечными учениями и командировками. Но любовь оставалась. Пока не стало ее самой. Автомобильная авария, глупейшая, случайная.

Скорая не успела. Мне было тридцать пять, нашему Сашке – четрынадцать .

Я остался с сыном и с чувством, будто лучшую часть меня вырезали без анестезии. Старался быть отцом и матерью. Получалось плохо. Сашка рос замкнутым, злым на весь мир и особенно на меня – вечно занятого спасением родины. Сейчас ему двадцать. Живет в Питере, учится на программиста. Звонит раз в месяц, сухо спрашивает, как здоровье. Разговор у нас всегда как по протоколу: «Все нормально. Денег хватает. Учеба идет. Ладно, пока».

И все. Пустота.

А я вот… здесь. Прислали исправить то, что натворил предшественник. Найти «кротов», поднять дисциплину, вернуть части звание одного из лучших стратегических подразделений.

А вместо этого я сижу у койки рыжей незнакомки и слушаю, как она зовет другого.

Дверь скрипит. Входит Соловьев, потирая затекшую шею. На нем поверх халата накинута старая армейская куртка.

– Что, герой-любовник, не спится? – бросает он шепотом, подсаживаясь на соседнюю койку. – Дело-то пахнет керосином. Или…порохом.

– Отвали, Слав. Не до шуток.

– Ага, вижу. Как будешь перед Ниной извиняться?

Я вздрагиваю.

– Ты узнал ее имя?

– Из документов. Сумочка ее мокрая, но паспорт в пластиковом файле. Повезло. Нина Зимина. Город ***, педагог дополнительного образования. Ну, то есть учительница музыки, что ли, – произносит он, замолкая и поглядывая на спящую. – Жалко ее. Видок-то у нее… как после бомбежки.

– Она ищет мужа. Павла Зимина. Так мне дежурный сказал. Тот пропал без вести семь лет назад. А нашла она его в соцсетях под именем Василий Белозеров. Фотки с какой-то… Людмилой. Геолокация – наша часть.

Славка тихо присвистывает.

– Жесть. И что, правда похож? Ты сам не смотрел?

– По ее словам – один в один. Шрам, родинка, татуировка. Я не имею привычки лезть в чужие дела.

– А у нас его нет.

– Я знаю.

– Может, он контрактник, который уже уволился? Или…

– Или она… С ума сошла и все выдумала? – перебиваю я. – Нет. Не похожа. И не стала бы она тащиться в такую даль…

Соловьев вздыхает.

– Ну, начальник, поздравляю. Помимо воровства ГСМ и продажи пайков, у тебя теперь еще и детектив с переодеваниями. Генерал обалдеет. Кто этот… Белозеров? Ты бы проверил… Может, он в розыске? Где он?

– Спасибо, что поддерживаешь, ты настоящий друг, – огрызаюсь я. – Завтра, как очнется, буду с ней разговаривать. Официально. Как командир части, а не…

– А неофициально?

Я молчу. Смотрю, как ее пальцы сжимают край одеяла.

– Неофициально… Надо помочь. Просто потому, что должен. Подлечим ее, поселим где-нибудь… На время. Пока она не придет в себя. И отправим восвояси…

– Чувство вины – плохой советчик, Захар, – тихо говорит Слава. – Помнишь, после смерти Кати ты тоже всех пытался спасать? Чуть не под трибунал угодил за того пацана-срочника.

Помню. Тогда я полез в пекло, потому что мне было все равно. Теперь… Теперь не все равно. И это странно и пугает.

– Она другая, — говорю я, сам не понимая, что имею в виду.

Славка смотрит на меня понимающе, даже с жалостью.

– Понял. Ну, смотри, не спали себя. И ее тоже. У нее, как я понял, жизнь и так порушена. Ты ей не стройбат, чтобы воспитывать.

Он встает, похлопывает меня по плечу.

– Я пойду. Сплю тут, в ординаторской. Кричи, если что. И, Захар… Будь осторожен.

Он уходит. Я остаюсь один в тишине, нарушаемой только ее прерывистым дыханием и воем ветра.

«Будь осторожен». Слишком поздно. Осторожность была там, на КПП, когда я мог ее впустить, выслушать, помочь. А теперь я уже ввязался. Запутался в этой истории с головой.

Я беру ее руку… Ладошка маленькая, пальцы холодные… Растираю, пытаясь согреть. Нина не вырывает. Наоборот, ее пальцы слабо сжимаются в ответ, цепляясь за мою ладонь, как за якорь. Куда же ты ввязалась, дамочка? И кто такая Юля?

– Все будет хорошо, – шепчу я в тишину, не зная, кому эти слова адресую – ей или себе. – Завтра мы во всем разберемся. Обещаю.

Она, кажется, слышит. Морщинка на лбу разглаживается. Дыхание становится чуть спокойнее.

И я сижу, держа ее руку в своей, и чувствую, как что-то старое и закостеневшее во мне – начинает медленно и болезненно, сдвигаться с места.