Read the book: «Четверг наступит завтра?»
Глава
Симоне шла по 1stAve, стуча каблучками. Сегодня ее отпустили с работы на час раньше, а это означало, что не очень-то приятный дождливый вечерок в ее полном распоряжении. Девушка усмехнулась: удивительно, до чего бывают безответственны люди! Задание по ее участку поступило неделю назад, сроки оговаривались заранее, электронной волокиты случилось не больше обычного, так что сделать все это не составляло труда, но лишь она, Симоне Данст, справилась со всем четко и вовремя. Конечно, можно было остаться и помочь нерадивым коллегам, но этика ООН не предусматривала подобной благотворительности. Почти совсем стемнело. Налетевший холодный ветер раскрутил шарфик, попытался растрепать гладко уложенные волосы. «Да-а, это тебе не Майами», - вздохнула Симоне и плотнее завернулась в пропахший духами шелк. День ото дня в ней крепла убежденность, что дисциплинированность – это наиважнейшая часть ее натуры. Благодаря этой впитанной с молоком матери черте характера она смогла переломить не выгодную для себя ситуацию безработной эмигрантки и твердо пойти по дороге к успеху, а успехом Симоне считала служебную лестницу на UNWebTV, где ей после нескольких месяцев испытательного срока предложили постоянную должность консультанта, и будущую финансовую независимость от отца, который в течение многих лет безропотно оплачивал ее колледжи, курсы, университеты, стажировки, но вскоре мог бы, наконец, взять тайм-аут. Да, она счастлива, очень счастлива находиться здесь, в Нью-Йорке, работать в ООН на такой перспективной должности, ходить по этим улицам, жить в крохотной съемной квартирке, которая по общей площади не превышала ее ванную в отцовском особняке. Правда, одно «но», одно незначительное, плевое обстоятельство беспокоило ее в этом великолепном городе, одна маленькая червоточинка образовалась в ее гордом арийском сердце и не то, чтобы болела – ныла, доставляя неудобство. Симоне никогда никому не призналась бы в этом, даже своей самой близкой подруге Алекс, но именно в такие дождливые, темные, не заполненные работой вечера она ощущала, как огромный, высоченный, переполненный людьми Манхэттен наваливается на нее и давит, давит своей неповоротливой серой махиной. Именно в такие вечера она особенно остро чувствовала свое одиночество…
Быстро устав от высоких каблуков, Симоне свернула на 46thSt и с удовольствием подумала о симпатичном небольшом кафе, располагавшемся в самом начале улицы, где можно было перекусить и выпить чашку горячего капучино, но вдруг внимание ее привлекла акцентно освещенная афиша на стеклянной двери напротив. Не разбирая текста с такого расстояния, она, тем не менее, отклонилась от намеченного пути и направилась по проезжей части прямо к этой двери. Все дело было в фотографии мужчины на афише: черные волосы на прямой пробор, благородное лицо с крупными, правильными чертами и главное – яркие, контрастно-светлые глаза, смотревшие прямо на Симоне. Не обращая внимания на недовольные сигналы объезжающих ее водителей, она приблизилась к афише и с удивлением – вот это совпадение! - прочитала следующее: «30 ноября, в 04.00 pm состоится презентация новой пьесы П.С.Эммонса «Четверг никогда не наступит». Автор приглашает всех желающих, будет рад ответить на ваши вопросы и подпишет книги, которые вы сможете приобрести в нашем магазине».
Никакой ошибки. И четверг вопреки этому писателишке наступил как раз сегодня. Симоне взглянула на наручные смарт-часы: 5.45 pm. Встреча с Пи Си Эммонсом, наверное, уже подходит к концу. Что ж, пожалуй, стоит потратить полчаса своего времени и, сколько там, баксов пятьдесят на экземплярчик этого шедевра про чертов четверг. Забыв о голоде и распухших ногах, она с силой потянула на себя дверь…
Дело, действительно, шло к развязке. Писатель стоял в конце небольшого, заполненного книгами и людьми зала, возвышаясь над толпой почитателей, вернее, почитательниц, пожилых восторженных тетенек, которые наперебой тянули к нему глянцевые, видимо, только что купленные экземпляры книги, а он их эффектным росчерком подписывал. Для каждой ухоженной, интеллигентной дамы симпатичный писатель находил какие-то слова, растекался в обаятельной белозубой улыбке. Глядя на эту умилительную картину, Симоне Данст готова была прослезиться, запечатлеть ее для истории своим айфоном и смыться отсюда, однако живо представила Алекс и решительно направилась к столу.
Господин Пи Си Эммонс вернул очередной мадам красиво подписанный томик и, нацепив дежурную улыбочку, автоматически протянул ей распахнутую ладонь.
- Здравствуйте, - немка была сама любезность и вместо книги вложила в его ладонь свою руку. – Меня зовут Симоне
Писатель немного напрягся оттого, что логично выстроенная схема дала сбой – здесь исключительно он был важен, все остальные, изображавшие обожание, находились на второстепенных ролях - но никак свое недоумение не выказал, завершил рукопожатие и произнес с утвердительной интонацией:
- Вы из Германии, очень приятно.
- Не могу сказать о себе того же, - Симоне была холодна, как лед, и неумолима, как надвигающаяся неотвратимость судьбы.
- Простите? - писатель явно опешил от такой наглости и, беспомощно моргая, пялился на нее своими яркими глазами. «Ах, ты, черт, да они все такие же голубые, не выцвели от слез раскаяния», - подумала Симоне почти с ненавистью. Он быстро овладел собой и задал справедливый вопрос: – Зачем же вы тогда пришли сюда?
- Мы с вами знакомы. Не припоминаете?
Он встревоженно оглянулся на своего агента, сидящего за столом, и на толпу обожательниц, постепенно берущих их в плотное окружение, потом, вернувшись к Симоне, виновато пожал плечами:
- Н-нет, простите, не припоминаю…С-си… С-се…С-са…? Если вы не возражаете, меня ждут другие…
- Си-Симоне, если вы не против. А Са-Сара, насколько я знаю, это ваша милая дочь? Впрочем, не возражаю, всего хорошего.
Услышав про дочь, он ошеломленно затих, снова заморгал ресницами.
- Но… - только и смог выдавить из себя.
- Не напрягайтесь вы так, - посоветовала ему немка. – Конечно, вы меня не помните. Да мы-то и виделись всего один раз…
Заинтересованная улыбка уже тронула крупные губы господина Пи Си Эммонса, но беспощадная Симоне, не давая ему передышки, нанесла хорошо рассчитанный удар под дых. Будто отливая каждую букву из металла, отчеканила:
-… на той единственной лекции по американской литературе, которую вы, господин профессор, прочитали для студентов Флоридского международного университета. Полгода назад, припоминаете?
По его вытянувшемуся лицу и стекшей с уголков губ улыбке она увидела – вспомнил.
- Мы сидели с Алекс, слушали вас, затаив дыхание, и думали…
- С кем? – перебил он, и голос его, потеряв бархатистость, совсем сел, стал бесцветным и тусклым, как сегодняшнее нью-йоркское небо.
Симоне вдруг бросило в жар – так всегда с ней случалось, когда она нервничала, и это качество доставляло ей массу неудобств: пот прохладной струйкой стекал по ее телу, оставляя разводы и отметины на белье и одежде. Уберечься от такого подарка собственного организма было невозможно, поэтому она пыталась найти компромисс: надевала свободные, необлегающие вещи, в любую погоду врубала кондиционер на снежинку и старалась избегать стрессовых ситуаций. Сейчас, например, ей это не удалось.
- Всего хорошего! – еще раз пожелала она писателю и, резко развернувшись на своих каблучках, направилась к выходу, но последний, грубо разорвав хоровод из обожательниц, кинулся на нее, как хищник на свою жертву, впился во влажную ладонь ногтями и гаркнул:
- Симоне! Да подождите же!
Посторонние шумы и звуки вдруг смолкли, весь небольшой зал любителей литературы воззрился на них. Надо же, запомнил, усмехнулась она. Писатель между тем пришел в сознание, отпустил ее руку и убрал голос до срывающегося, сиплого шепота:
- Вы не знаете… Я звал ее по-другому…
* * *
Жара стояла ужасная. Проехав без остановки километров 15, я притормозила в уютном тенечке Крэндон-парка и жидкой ртутью стекла с велосипеда. Ощущения были не из приятных: изрядно пропекшаяся в джинсовых шортах задница прилипла к сидению, ступни в кроссовках сварились, влажные волосы выбились из бейсболки и топорщились в разные стороны, а минералка по вкусу напоминала горячую воду из-под крана. От сознания того, что мне придется еще раз проделать длиннющий путь отсюда, из Крэндон-парка, к себе, в даунтаун, подкатила тошнота. И какого черта я решила поставить рекорд на выносливость? Расстилающийся передо мной синий океан, этот вкусный воздух, пропитанный йодом и запахом тропических растений, действовали расслабляюще: усталость отступила, вернув место разочарованию и обиде. Всплыли язвительные, колкие фразы Франа. «Несносная тупица! - кричал он, размахивая перед моим носом руками в своей эмоциональной манере южанина. - Ты даже не понимаешь, как тебе повезло! Сидишь на всем готовом! За еду, за жилье не платишь! Пользуешься всеми благами цивилизации и еще чем-то недовольна! Знаю, стоит тебе закончить универ, как ты тут же бросишь меня, как использованный презерватив!»
Я прилегла на велосипед и уставилась на бликующую на солнце воду. Да, надо признать, ничего у нас не получается. После всего того, что происходило в последнее время, после всего, что он мне наговорил, правильнее было бы уйти навсегда, но как, куда? Мне оставалось полтора месяца до окончания университета… И самое ужасное, что он прав, я вынуждена зависеть от него во всем, хотя именно эти путы я ненавижу больше всего на свете.
- Эй, э-эй, - ворвался в нерадужные мысли мужской голос. Не оборачиваясь, я усмехнулась: ну, вот, наверняка занудный папаша пытается приструнить расшалившихся детей.
- Э-эй, девушка, - донеслось уже отчетливее, и до меня, наконец, дошло, что «девушка» – это ко мне. Я нехотя оглянулась. На скамейке за моей спиной расположился долговязый загорелый старик в белых одеяниях и широкополой шляпе. Перед ним стоял мольберт, в изогнутой руке замерла длинная кисть, в другой дымилась кубинская сигара. Выглядел он вполне живописно – впору с него самого картину писать. Увидев, что я отреагировала на его окрик, он ожил, добавил мягким баритоном: «Вы не могли бы…?» - и сделал непринужденное движение сигарой, дескать, отодвинь свой зад, ты закрываешь мне панораму. Ну, ты посмотри, с раздражением подумала я, снова усаживаясь на велосипед, художник выискался. Прокатившись с полкилометра по Харбор-Драйв, опомнилась: куда это я, ведь мне ж в другую сторону. Старикан, как мраморное изваяние, сидел на том самом месте и, откинувшись назад абсолютно прямой спиной, что-то чирикал на холсте. Кисть едва двигалась в длинной руке, а кубинская сигара, от которой исходил сумасшедший, шоколадно-пряный аромат, жила своей, отдельной от него жизнью. Подъехав ближе, я заглянула через плечо, закутанное в белоснежную ткань. В отличие от изумительного пейзажа, разворачивающегося перед глазами, на холсте этого художника расплылись унылые краски: горящий на солнце океан походил на нелепое пятно, вместо ослепительного, ярко-лазоревого неба было нечто бледненькое, а знаменитый майамский песочек имел грязноватый оттенок. Не сдержавшись, я наклонилась к его невообразимой шляпе:
- А ведь я могла бы стать украшением вашей картины, вы не находите?
Он вздрогнул, едва не выронил кисть, обернулся. Я поняла, почему приняла его за пожилого джентльмена. Все дело было в белых одеяниях, дурацкой шляпе с полями и пристегнутых к этим полям воланах из легкой ткани. Темные очки скрывали почти пол-лица, но даже то немногое, что удалось разглядеть, отчетливо указывало, что старикану-то лет 45-50, не больше.
- Что, простите? – переспросил он, но я не ответила и дожидаться следующей фразы не стала, покатила дальше – по такой жаре предстояло ехать часа два. В кармане настойчиво завибрировал телефон. В сердце еще кипела обида, но игнорировать звонок означало обострять конфронтацию.
- Pequeñita, где ты ходишь? – спросил Фран. Флюгер его настроения, развернувшись в другую сторону, показывал теперь полный штиль, и вот я снова стала для него «малышкой». – Возвращайся домой, я волнуюсь.
Вот так всегда: сначала обижает, не стесняясь в выражениях, а потом волнуется… Господи, как это похоже на Франа…
- Я в Крэндон-парке, решила покататься на велике.
- В такую жару? Ты с ума сошла! Давай я за тобой заеду. - я тут же воспряла духом - это было бы сейчас весьма кстати. - Двигай в сторону дома, а я минут через сорок тебя подберу…
- Минут через сорок?! – я обалдела – фраза прозвучала издевательски.
- Ну, ты не торопись, - посоветовал он. – «Реал Мадрид» обыгрывает «Барселону» 1:0! Гонсало Гарсия, краса-авчик, забил, еще полчаса игры… El classico, ты же понимаешь…
Резким движением я вырубила телефон, отчего руль накренился вправо, и я сама чуть не потеряла равновесие. Придется запастись терпением – путь предстоит неблизкий. Что ж, мне не привыкать. Жизнь с Франом – это ежедневное переламывание себя и терпение, бесконечное терпение…
- Эй, девушка! - донесся знакомый окрик.
Занятая невеселыми мыслями, я не обратила внимания на то, что старикан-то, оказывается, собрал вещички и давно преследует меня на своем велике. «Вот привязался», - раздраженно подумала я, наращивая темп. После разговора с Франом настроение у меня рухнуло, и уже ничего не хотелось: ни моря, ни солнца, ни белого песка. Я сухо кивнула и перевела взгляд на дорогу и проплывающий за деревьями яхт-клуб, сверкающий белоснежной роскошью. Общение с немолодым приставучим незнакомцем не входило в мои планы.
- Удачный день сегодня, - не сдавался он, словно не замечая моей холодности.
- Вы находите? – хмыкнула я. Гнев на Франа, а заодно с ним и на всю мужскую братию разрывал меня. - Жарко, влажно, задохнуться можно…
- Тебя кто-то обидел? – участливо спросил незнакомец.
- Не беспокойтесь, не вы.
- А мне показалось, ты немного обиделась, когда я попросил тебя отодвинуться. И еще тебе не понравилась моя картина…
- Картина? Да с чего вы взяли? Не приписывайте себе лишнего. Я просто проезжала мимо. И вообще мне нет дела до вашей картины… - нахамила я.
- И до меня, верно? Я прав, тебя кто-то обидел. Что ж, постараюсь исправить ситуацию…
«Тебе вряд ли это удастся», - огрызнулась я про себя, но все-таки немного сбавила скорость.
- Смотри, что у меня есть, - он дотянулся до вместительного багажника, в котором, аккуратно сложенные, лежали этюдник, тубус, деревянный чемоданчик, видимо, с красками, вытащил откуда-то из недр плотную сумку, повесил ее себе на плечо, одной рукой ловко расстегнул молнию и протянул мне запотевшую бутылку с водой. Продолжать дурацкую игру в неприступность сразу расхотелось - ради глотка прохладной минералки я готова была на все (или почти на все), а тут целая бутылка!
Прячась за темными стеклами очков, я не без любопытства изучала своего спасителя. Незнакомец был явно не из простых: его безукоризненный язык, будто записанный для аудиокурса «Учимся правильно говорить по-английски», выдавал в нем жителя Средне-Атлантических штатов, невозмутимая галантность по отношению к такой недружелюбной особе, как я, указывала на хорошие манеры, и вообще от него за километр веяло не взмыленным потным телом, а спокойствием, благожелательностью и приятным парфюмом. Теперь мне было смешно, что я приняла его за старика – дурацкая шляпа болталась за спиной, а лоб и шею укрывали густые, темные, без намека на седину волосы; лицо загорелое, узкое, с крупными чертами, черт его знает, возможно, красивое – как поймешь, когда темные очки полностью скрывают глаза. Он реально обрадовался, что я наконец-то смилостивилась и включила обычное, ничего не значащее кокетство - большой рот растянулся в широкой улыбке, блеснули по-американски здоровые, белые зубы.
- Ну, вот ты и оттаяла чуть-чуть…
- И всего-то из-за глотка холодной воды… А если я все выпью, не боитесь?
- Ой, на здоровье! У меня есть еще, до даунтауна дотянем!
Он даже не догадывался, что попал в самую точку – именно в даунтауне я и обитала.
- Ты не местная… - не отрывая от меня своих солнцезащитных очков, произнес он. Интонация была утвердительная, то есть он не сомневался. Я усмехнулась. Ну и проницательность! Интересно, кого здесь, в этом городе эмигрантов, туристов, приезжих можно считать местным?
- Вы тоже.
- Это правда, я в Майами на отдыхе. А ты? Я ведь имел в виду, что ты не американка. Дай-ка, угадаю… Русская?
- У меня что, написано это на лице? – буркнула недовольно, а про себя удивилась – как он понял, ведь говорила я по-английски бегло и, как меня все уверяли, очень хорошо.
- Нет, на твоем очаровательном лице написана разве что усталость, - он снова обезоруживающе улыбнулся. – Поверь, говоришь ты блестяще, но вот твой акцент… Он мимолетен, но для моего чуткого уха весьма уловим… Знаешь, я преподаю литературу в Колумбийском университете, у меня много иностранных студентов, в том числе, и русских, и я научился распознавать акценты, даже самые слабые, даже не характерные. Американцы часто путают русский и немецкий акценты – и правда, много общего, вы не франкофоны, и у вас, действительно, довольно жесткий английский - но для меня это как вода и песок…
Колумбийский университет, литература, студенты… Что ж, я тоже не ошиблась – дядька не из простых.
- Русский сказал бы: земля и небо. И как же говорят немцы? В чем отличие от нас, русских? – заинтересовалась я, вспомнив свою подругу Моне Данст.
- Для немцев характерны более мягкая «l», более раскатистая «r», «s» особенно в начале слова немец скорее произнесет как «z». Что еще? Да множество нюансов: и искажение согласных звуков, и нередуцированные гласные в безударных слогах, и неправильное ударение в словах, монотонная интонация, ну и так далее… По одному межзубному звуку «th» я легко могу определить, немец или русский… Впрочем, не давай мне много говорить на эту тему, а то семиотика, лингвистика – это тоже мой конек, и я готов разглагольствовать часами… Лучше скажи, прекрасная незнакомка, могу я узнать твое имя?
- Учитывая тот факт, что вы не дали мне умереть от жажды, конечно, можете. Саша или, если вам ближе, Алекс.
- Нет, зачем же, мне нравится Саша, Александра, это чудесно звучит, очень по-русски, так Пушкина звали. Позволь представиться, Питер, - и мой собеседник, приблизившись ко мне на весьма опасное расстояние, протянул руку. Мне казалась невыносимой мысль о чужом прикосновении к моему взмокшему телу, но это пожатие было коротким, крепким и горячим, как раз таким, чтобы мои пальцы не прилипли к его ладони.
Харбор-Драйв, по которой мы катились, обгоняя друг друга, тем временем перетекла в дамбу Рикенбакер, тянувшуюся вдоль живописного берега залива Бискейн до самого города, и за оживленной болтовней не заметили, как остров Вирджиния Ки остался позади. Предстояло еще одно испытание, пожалуй, самое тяжелое - миновать довольно длинный мост под нещадно палящим солнцем. Картина, всплывающая впереди, называлась «Оne million dollar view», тиражировалась туристическими буклетами и все равно каждый раз останавливала взгляд своей завораживающей красотой: извивающаяся лента дороги, прибрежные камни, изумрудные воды залива и сверкающий великолепием горизонт даунтауна. Горячий густой воздух дрожал и плавился под ногами, и, поддаваясь невольной зрительной иллюзии, я уже не различала границ нормального, перед глазами все раскачивалось, все плыло: и раскаленный асфальт, и океан, и приближающийся город. Мой новый знакомый, присмотревшись ко мне, вдруг посерьезнел, быстро достал из волшебной сумки два пузырька.
- Эй, Саша, а ну-ка, облейся немедленно водой и приложи бутылку ко лбу, она холодная, - распорядился он. - Вот, возьми прежде мой крем, здесь 70 процентов защиты, а то, не дай бог, сгоришь. Если хочешь, накинь мою хламиду, она невесомая и закрывает от ультрафиолета…
- Ни за что! - взвизгнула я и, вырвав у него воду, вылила на себя полбутылки и немного очувствовалась. Он снова широко улыбался мне, дружелюбно кивал и, по-моему, совсем не обиделся на мой негодующий вопль в ответ на его любезное предложение. Человек готов был поделиться со мной своей пропотевшей рубахой, а я взбрыкнула, не оценила…
- У вас в России сейчас, наверное, холодно? – спросил он, водружая на себя ужасную шляпу с воланами.
- Россия вообще-то большая, - съязвила я. – В Москве еще кое-где снег, а в Сочи – плюс 20 градусов по Цельсию.
- Так ты из Сочи?
Я хмыкнула. Что же вы, господин лингвист, специалист по акцентам, немецкий от русского отличаете легко, а южнорусский от московского уже вам слабó, да? Видимо, не так много русских вы и встречали…
- Представьте, из Москвы.
- Замечательный город, - кивнул он. Это было сказано явно из вежливости, про Россию он мало что знал, а про Москву - тем более. – Как же тебя занесло сюда?
Делать было все равно нечего, до города оставалось километра четыре, к тому же, он снова выручил меня, поэтому я ему и выложила без особых подробностей: приехала в Майами два с половиной года назад, учусь в магистратуре FIU, Международного университета Флориды, на факультете журналистики, через полтора месяца заканчиваю, сейчас пытаюсь найти работу, но пока безуспешно, так что в перспективе – полнейшая неопределенность.
- Прекрасно, Саша! – неожиданно обрадовался он.
- И что же здесь прекрасного?
- То, что ты рассказала, прекрасно, и знаешь почему?
Конечно, я не знала и знать особенно не хотела, но напрягла лицевые мышцы, изображая заинтересованную улыбку. До Брикелл-Эйв, где, я надеялась, наши пути навсегда разойдутся, уже вон, рукой подать.
- Я как раз хотел посетить FIU, посмотреть, как обстоят дела, поговорить с профессурой, со студентами, я тут кое-кого знаю, в качестве обмена опытом, так сказать. Все никак не мог время выбрать, и вот вдруг ты, и ты учишься именно в FIU! Это такая удача! А в каком кампусе ты занимаешься, в Модесто, в Бискейн-Бей?
- Да где я только не занимаюсь, и в Модесто, и в Лэнгвич Инститьют, и в Бискейн-Бей, у меня довольно плотное расписание, - небрежно ушла я от ответа и, въехав в тенистую аллею богатых особняков Сауф-Майами-Эйв, затормозила. Не ожидавшему этого Питеру пришлось круто вывернуть руль, чтобы не налететь на меня. Мы остановились друг напротив друга и несколько секунд молчали, привыкая к новой реальности. Безразмерная туника, широкие бриджи и нелепейшая шляпа свято хранили тайну его сложения, но прямая осанка и те немногие части тела, что были выставлены на всеобщее обозрение, указывали на то, что этот Питер не такой уж и дохлый, как мне показалось вначале - икроножные мышцы были накачаны изрядно. Ну, еще бы, выдержать сумасшедшую гонку на велике по жаре, да еще меня поддерживать и, смотри-ка, даже не взмок, не то, что я… Уловив мою решимость поскорее покончить с этим знакомством, он как-то помрачнел и был явно расстроен предстоящим расставанием. «Ну, ничего, переживешь», - усмехнулась я. Встреча с Франом волновала меня сейчас гораздо больше, чем настроение какого-то янки, пусть даже он и спас меня от жажды и от неминуемого солнечного удара.
- Питер, спасибо вам за все и… - начала я, но он прервал меня:
- Здесь в полумиле есть небольшое кафе, в нем подают лимонад… Ты не представляешь, лучший в Америке! Вкуснее, может быть, только на Ки-Уэсте…
- Нет-нет, мне отсюда два шага до дома, - я была непреклонна в своем намерении немедленно уехать и оседлала велосипед, - спасибо, Питер, вы для меня и так столько сделали…
- Тогда отплати мне тем же, - предложил он вежливо, но твердо.
- Что? - я растерялась и посмотрела на него с недоумением. Он подошел ко мне и невольно (или специально?) перекрыл дорогу – теперь, чтобы сбежать, пришлось бы его сначала переехать.
- Послушай, Саша, ты же не бросишь меня здесь одного, верно? Тебе до дома два шага, а мне еще возвращаться по этому пеклу к себе, в Ки-Бискейн, а запасы воды иссякли. Я должен восстановить силы… Пожалуйста, сопроводи меня в кафе, это займет 10 минут, а я угощу тебя лучшим в мире лимонадом…
- Только что лимонад был лучшим в Америке, да и то не здесь, а на Ки-Уэсте…
- Если хочешь, мы можем вместе съездить на Ки-Уэст и сравнить.
- Ха-ха-ха, на велосипедах?
- Ну, а что? Я готов.
- Нет уж, увольте.
Мы снова катились по Сауф-Майами-Эйв, пристыв друг к другу плечами, как в групповой гонке, и меня все это немного злило. Я готова была согласиться с тем, что Фран может и подождать, он давно заслуживал хорошего урока, но вот появляться такой взмыленной, пусть и в какой-то там забегаловке, не входило в мои планы.
- Не волнуйся, Саша, ты прекрасно выглядишь, - словно прочитав мои мысли, улыбнулся Питер. – Уверяю тебя, там не будет никого очаровательнее тебя…
- Вижу, вы начали говорить комплименты, Питер. Так вот, хочу вас предостеречь. Не теряйте зря времени, у меня есть бойфренд.
- Это было понятно сразу. Ты так сурово держалась. И потом… У такой девушки не может не быть бойфренда. Но не переживай, у меня тоже есть подруга...
- А что мне переживать-то? Рада за вас.
- Ну, вот мы и прибыли. Ты сейчас увидишь Гавану в центре Флориды. Это необычное место – еще не достроенное, но несмотря на продолжающиеся работы, уютное и чистое, с классной едой, шумными и очень гостеприимными людьми, которым, однако, палец в рот не клади. С ними все немного не так, как мы привыкли, но зато они могут то, что в Нью-Йорке просто и представить невозможно, например, поверить на слово и накормить в долг. Быть среди них тяжело, у них всегда всего в избытке: соли, перца, льда, а также горла – я имею в виду эти вечные споры о будущем Кубы, ярую ненависть к ней и такую же безусловную любовь и еще смех, объятия и поцелуи, которых, честно говоря, хотелось бы и вовсе избежать, но это добрые люди, искренние, честные… Знаешь, я назвал бы это место квинтэссенцией города...
Соскочив с велосипеда, я осмотрелась с интересом. Мне было близко то, о чем он говорил, именно об этих противоречиях и несовместимостях, соединяющихся в единый живой организм, я все время думала, когда речь заходила о Майами.
Я приехала сюда два с половиной года назад и поначалу воспринимала все как настоящий рай. Этот город поразил меня, поразил тем, как просто и удобно устроена в нем жизнь. Однако чем глубже я погружалась в его атмосферу, тем больше ошеломляющих открытий ожидало меня. С середины 10-х годов в Майами и особенно здесь, в даунтауне, начался настоящий строительный бум: расчерчивался и продавался каждый квадратный километр, и даже небольшой парк перед нашим домом, где, казалось, собачку не выгуляешь, вдруг заняли под элитный комплекс. Вернувшись как-то после месячного отсутствия, я обалдела - перед глазами высился пятидесятиэтажный небоскреб, напоминающий гигантскую бритву, и от умиротворяюще синего океана за окном остался лишь маленький треугольничек. Но вот странно, от вечной стройки практически не было грязи и пыли - их съедал влажный тропический климат. Общественный транспорт развит слабо: бесплатный электромувер, курсирующий по даунтауну, наземное метро, несколько автобусных маршрутов - вот, собственно, и все. Почти все пересели на машины, для которых в домах предусмотрены специальные многоуровневые паркинги, а в городе муниципальные или коммерческие стоянки – проблем нет, только денежки плати. А денежки – это главное, как, собственно, и везде в Америке, но и бедняки, разбирающие гнилье на свалках у магазинов, и богачи, приобретающие многомиллионные особняки waterfront - все живут в кредит.
Ура, радовалась я, переселившись к Франу, да здравствует вечное лето! За исключением относительно прохладных января-февраля здесь царит жара, и можно целый месяц шлепать в сланцах, питаться одними фруктами, спать под зонтиком на пляже. Но от такой ходьбы довольно быстро деформировалась ступня и сводило икры, фрукты вызывали оскомину, за зонтик требовали плату, равную стоимости завтрака в кубинской забегаловке, а от вечного лета накатывала усталость и хотелось дождя и прохлады. Осадки приходили с ветрами и ураганами: вода поднималась до щиколоток, а иногда и до колен, с балконов легко уносило незакрепленные вещи, а открытые окна разбивало в мелкую пыль. Вероятно, из-за особенностей тропического климата здесь все было как-то слишком, как-то чересчур: мощные ливни, яркие краски, громкие звуки, изобильное цветение, острая еда. Конечно, связано это «чересчур» было и еще с одной важной стороной местной жизни, упомянутой Питером: тут, как нигде в Штатах, чувствовалось повсеместное проникновение латиноамериканской культуры. «Miami me lo confirmó», - гремела эмоциональным призывом популярная песня, призывающая всех латиноамериканцев объединяться. Город и так на 70 процентов состоял из эмигрантов: на улицах, а особенно на легендарной Callе Ocho, этаком островке настоящей кубинской свободы, чаще слышалась именно испанская, а не английская речь, и названия магазинчиков, ресторанчиков, кафешек говорили порой сами за себя: «Cubana», «Karakas», «Don Alvarez», «Rosa Mexicana». Да, жизнь в Майами, действительно, походила на рай, и рай этот продавался в кредит и стоил очень дорого.
Кафе, куда мы намеревались зайти, также не являлось в этом смысле исключением. Тонкие светодиодные буквы указывали географическое направление – «Mi Havana». Небольшое, симпатичное помещение обожгло холодом и ароматным запахом прожаренных кофейных зерен. Хозяин, маленький лысоватый человек неопределенного возраста с толстенной золотой цепью на груди, заприметив Питера, сразу бросился к нам, раскрыв объятия, и облобызал и его, и меня толстыми, мокрыми губами:
- Qué volá, mi gente?
- Hola, Карлос! Рад тебя видеть. Хотели отведать твоего изумительного лимонада, но сначала нам с моей спутницей надо бы освежиться – дальняя дорога, пыль, солнце, ну, ты понимаешь, - Питер говорил по-испански осторожно, будто прощупывал болотистую почву.
- Ya tu sabes, mi niño, ya tu sabes, guapo! Конечно! Mi niña, э-э, просить вас сюда идти, - обратился ко мне Карлос на смеси кубинского испанского и плохого английского и указал на белую дверь с девочкой. За ней скрывалась крохотная туалетная комнатка с настоящими, не бумажными полотенцами, лавандовым мылом и чистейшими, кипенно-белыми раковиной и унитазом, в которых пенилась ароматизированная вода. Наконец-то я сняла бейсболку и оглядела себя в большом зеркале: лицо распаренное, пыльное, вокруг глаз пятна, как у очковой змеи, нос лоснится краснотой и, конечно, будет облезать, а мокрые волосы свалялись в невообразимое месиво. Ужас! И это все в течение полутора часов наблюдал мужчина! Содрав с тела майку, я умылась до пояса прохладной водой, протерла себя хрустящим полотенцем, подсушила под струей теплого воздуха влажные вещи. Ну, вот, теперь можно и домой, к Франу.
