Read the book: «Как выжить женщине в Средневековье. Проклятие Евы, грех выщипывания бровей и спасительное воздержание»

Глава 1. Назад, к основам

В 1371 году Жоффруа IV де Ла Тур Ландри³ начал писать книгу для своих дочерей. В предисловии он вспоминает о своей всепоглощающей любви и привязанности к их матери, которая была «удостоена всеобщего почтения и превознесена как совершенство, обладала учтивыми манерами и среди благородных была благороднейшей». Ее кончина на много десятилетий погрузила его в глубочайшую скорбь по утраченной им «образцовой любви» и в то же время привела к осознанию того, как ему надлежит поступить, чтобы воспитать своих дочерей такими же, как была их мать. Его «душа желала, чтобы они были удостоены почтения и обрели высокие достоинства; и так как они всё еще малы и юны… надобно как можно раньше взять их воспитание в свои руки и осторожно направлять их». И потому он решил, что «напишет для них книгу, в которой соберет сведения о всех достопамятных женщинах, заслуживающих восхищения… дабы на их примере показать, что такое истинная женственность и благонравие и как за свои добродетели они удостоились почета и уважения, каковые пребудут с ними и впредь»⁴.

Де Ла Тур представляет книгу своим дочерям

Гравюра Альбрехта Дюрера из немецкого издания «Рыцаря Башни». 1493 г.

Library of Congress, Rare Book and Special Collections Division

Доверив эти слова пергаменту, Жоффруа не только дал своим дочерям поучения о нравственности и поведении в обществе, но и привел превосходный пример бытовавшего в его обществе отношения к женщинам. Каждой из них открывалась возможность достичь апогея женственности – стать любимой супругой и матерью, чей преданный муж будет слагать для нее стихи, а в годы после ее смерти с нежностью писать о ней. Однако такими женщины не рождались, а становились благодаря своевременному вмешательству в их воспитание родственников мужского пола и подражанию похвальным примерам из прошлого. Именно мужчины знали, какой надлежит быть женщине, именно они лучше всего могли понять и укротить женскую природу, чтобы она послушно следовала идеалу. И чтобы возлюбленная дочь со временем могла стать желанной супругой, мужчинам надлежало подавить в ней худшие женские качества, смирить ее нрав, приручить ее, сделав из нее верную помощницу, и этот статус женщины считался наивысшим. Во всяком случае, любой средневековый мужчина подтвердил бы вам, что так должно быть, спроси вы его (или сказал бы это, даже если бы его не спросили).

Из того, что женщин можно сделать идеальными, следовал вывод, что без целенаправленного вмешательства они не могли сами стать таковыми. Мужчины – вот кто по определению соответствовал идеалу, тогда как женщины считались людьми второго сорта или всего лишь зеркальным отражением мужчин, их обязывали трудиться на благо сильного пола и быть дополнением к нему. Кроме того, полагалось, что женщинам не хватает тех полезных качеств, которыми обладали мужчины. Если мужчины были крепкими, твердыми, разумными и благочестивыми, то женщины, предоставленные самим себе, становились слабыми, непостоянными, тщеславными, похотливыми и – что хуже всего – в итоге оставались незамужними. Именно поэтому рождение девочек не обязательно было нежелательным, а просто означало, что родителям вроде Жоффруа придется потрудиться, если они хотят, чтобы их дочери со временем стали полноценной частью семьи и общества.

Эти воззрения на женщин и их природу не родились из головы Зевса: они были получены от ученых Античности. Мыслители Средневековья полагали себя «стоящими на плечах гигантов», как сказал ученый и философ Бернард Шартрский (ок. XII века). Этой формулировкой он желал подчеркнуть преемственность знаний, которые начали накапливаться еще во времена античных философов и мыслителей и неуклонно развивались в последующие эпохи другими учеными.

Фактически вся система средневекового образования была построена вокруг идей древнегреческих и древнеримских авторов и на основе их сочинений. Что касается половых различий, мысли корифеев Античности на этот счет оказали огромное влияние на средневековую мысль.

Ученые Средневековья благоговели перед своими предшественниками, считая, что те выстроили не только наивысшую, но и почти божественную по своей сущности философскую систему – в силу самого факта их принадлежности к древности. Считалось, что те философы родились в эпоху, которая была ближе ко времени существования Эдемского сада, места пребывания Бога. С тех пор человечество все дальше и дальше отдалялось от того времени и места, где ощущалось божественное присутствие, и потому неуклонно теряло знания. Между тем библейский миф о сотворении мира послужил хорошей отправной точкой для плодотворных теологических изысканий средневековых философов и богословов. И это была всего лишь одна часть сложной христианской теологической системы, дополненной в эпоху патристики (длившейся примерно с 100 по 450-е годы н. э.) Отцами Церкви и расширенной средневековыми европейскими учеными.

Если мы хотим понять, как люди в Средневековье смотрели на женщин, для начала нам следует разобраться, откуда они черпали свои идеи. А для этого нам придется обратиться к античному прошлому и посмотреть на тех гигантов, на чьих плечах стояли люди Средневековья.

Теоретизирования о женском теле: Гиппократ

Самым древним среди античных авторов, почитаемых средневековыми мыслителями, был древнегреческий врач Гиппократ с острова Кос (ок. 460–370 до н. э.). Даже сегодня Гиппократа, всем известного настолько, насколько это возможно, если ты родился 2500 лет тому назад, называют «отцом медицины»⁵. Его имя навеки связано с клятвой Гиппократа, которую приносят все врачи, считая ее своим главным постулатом, и которая предписывает им, среди прочего, «воздерживаться от намеренных неправильных действий и причинения вреда», «применять во благо больного все меры [которые] необходимы» и «помнить, что [они] остаются членами общества с особыми обязательствами перед всеми людьми». Гиппократ основал медицинскую школу, чем дал начало целой категории хорошо обученных практикующих врачей, ставивших во главу угла профессионализм и неукоснительное следование методам и приемам лечения. Из-за этой школы с большим количеством учеников возникла путаница, и оказалось, что многое из его труда «Корпус Гиппократа» не обязательно было написано им самим. Вместо него этот свод текстов могли создать его помощники, а также те, кто обучался по методам Гиппократа.

Вы можете задаться вопросом, как это люди в средневековой Европе могли читать Гиппократа и писать о нем, если он, будучи древним греком, само собой, читал и писал на древнегреческом языке. Ответ простой: они читали Гиппократа в переводе, как это делали поколения студентов на протяжении веков. Тексты Гиппократа составляли основу обучения медицине в эллинистическом мире. Их всё еще преподавали в Александрии, когда она стала центром просвещения римского мира. А древние римляне, как вы, вероятно, знаете, говорили на латыни и старались перевести на нее все сколько-нибудь значимые тексты, чтобы избавить себя от необходимости изучать древнегреческий язык. Таким образом, гиппократовские тексты поступали в библиотеки римлян уже в переводе на знакомый им язык.

Падение Западной Римской империи не повлекло за собой падение популярности трудов Гиппократа⁶. Остготы (их еще называли варварами, и это они обрушили умирающую Западную Римскую империю) переняли александрийско-гиппократовскую модель обучения врачей и распространили ее в своей новой столице Равенне. На самом деле остготам настолько понравились труды Гиппократа, что они стали переводить те его тексты, которые еще не успели перевести на латынь. В число таковых вошел трактат «Женские болезни», содержание которого во многом соответствует названию, а также «Афоризмы», сборник кратких, но содержательных наставлений врачам, открывавшийся следующими словами: «Жизнь коротка, путь искусства долог, удобный случай быстротечен, опыт обманчив, суждение трудно. Поэтому не только сам врач должен употреблять в дело все, что необходимо, но и больной, и окружающие, и все внешние обстоятельства должны способствовать врачу в его деятельности»⁷.

Гиппократовская школа и ее трактаты абсолютно важны для понимания античной и средневековой медицинской мысли, но, хотя эта система была основана на наблюдении, сегодня мы бы не назвали эту лечебную практику «медициной» или «наукой». Например, одним из краеугольных камней медицинских представлений Гиппократа была так называемая гуморальная теория, или гуморизм⁸. Суть этой теории заключалась в том, что в теле человека есть «гуморы», то есть четыре жидкости: кровь, флегма (слизь), желтая желчь и черная желчь. Каждый гумор ассоциировался с одной из четырех стихий соответственно: с воздухом, водой, огнем или землей. Кроме того, с гуморами связаны четыре типа темперамента: сангвиник, флегматик, холерик и меланхолик.

Притом что в теле всякого человека содержатся все четыре гумора, в телах мужчин и женщин, согласно теории гуморизма, они присутствуют в разных количествах. Мужчины рассматривались как существа горячие и сухие, иными словами, по своей природе были сангвиниками и общественно полезными людьми. Женщины, в отличие от мужчин, представлялись как холодные и влажные, в силу чего были более склонны к флегматичности или спокойствию. Вместе с тем тот факт, что каждый человек обладает всеми четырьмя гуморами, означал, что гуморальный баланс в теле может складываться в любых соотношениях, что приводит к большей свободе в поведении людей. Историк Шерри Сайед Гадельраб называет эти различия «скользящей шкалой» между полами, имея в виду, что Гиппократ и его последователи признавали «возможность, что индивид мог быть более мужественным или более женственным, чем другие представители его пола»⁹.

Четыре гумора

Гравюра из трактата Леонарда Турнейссера «Квинтэссенция»

Wikimedia Commons

Кроме того, гуморальный баланс изменяется на протяжении жизни, и этот процесс напоминает смену времен года. Молодые люди считались более сухими и горячими, пожилые – более холодными и влажными. Притом это были не только описания или наблюдения, а целая система, определявшая, как должны взаимодействовать между собой гуморы. Женщинам полагалось быть холодными и влажными и вести себя определенным образом, однако среди них можно было встретить тех, кто был более горячим и сухим, чем женщины в среднем. Мужчины могут быть женственными, женщины – мужественными. У представителей разных полов темперамент может меняться в результате действий определенного рода. Под такими действиями я, конечно же, подразумеваю секс.

В трактате «О воспроизводстве», например, Гиппократ сообщает, что женщинам «надлежит вступать в половые связи с мужчинами, [потому что] при этом их здоровье будет лучше, чем в том случае, когда они не будут этого делать… Половой акт, разогревая и разжижая кровь, облегчает прохождение менструаций; тогда как если месячные очищения не наступают, женский организм более подвержен болезням»¹⁰. Это наставление показательно в нескольких отношениях. Так, оно позволяет сделать вывод, что Гиппократу женские организмы представлялись (а) странными и (б) предрасположенными к сбоям, в частности потому, что у них есть матка. С точки зрения врача, который пытается объяснить коллегам, как работают человеческие тела, определенный смысл в таком представлении есть. Непонятность женщин состояла в том, что у них есть все то, чего нет у мужчин, и это находится внутри их тел, что сильно затрудняет обследование. В итоге все внимание врачей гиппократовской школы в первую очередь сосредоточивалось на этой неуправляемой и непостижимой матке и на том, что она замышляет, притаившись в глубинах женского тела.

Гиппократ, Авиценна и Гален

Гравюра из медицинского трактата XV в.

Everett Collection / Shutterstock

В их представлении матка выступала неким самостоятельным образованием внутри женского тела. Следовательно, она могла блуждать и провоцировать недуги, которых не бывало у мужчин, например состояние, известное как истерия, которое вызывало удушье, тревожность, дрожь, а в крайних случаях – судороги и паралич.

Впрочем, было одно надежное средство ослабить истерию – беременность. Ведь в период беременности матка уже не могла блуждать, поскольку была прикована к одному месту, пока в ней вырастал плод.

Если женщина, достигшая поры полового созревания, не была сейчас беременна, но в идеале уже состояла в браке, ей надлежало регулярно заниматься сексом, чтобы поддерживать матку в хорошо увлажненном и теплом состоянии. Иначе матка в отсутствие секса могла не очищаться вовремя от крови или, того хуже, она могла отдрейфовать к другим более увлажненным органам – к мозгу, сердцу или печени, – чтобы впитать их влагу. А женщина, если матка пробралась к ней в мозг, могла поступать неразумно, усложняя жизнь всем окружающим. Именно поэтому недополучавшие секса женщины становились проблемой для общества.

В мире Гиппократа – а следовательно, и в средневековом мире тоже – печень была печенью, мозг был мозгом, и только у женщин был странный орган, делавший их несопоставимыми с мужчиной. Женщины представлялись более сложными в своем физическом устройстве, и эта сложность была особенно таинственной и непостижимой, поскольку была спрятана внутри их тел. Развитию медицины препятствовало еще и то, что анатомическое препарирование трупов в Древней Греции было практически делом неслыханным. Это было связано с тем, что греки видели в мертвых телах потенциальный источник заразы, особенно если взрезать их кожу, а также с тем, что на страже неприкосновенности мертвых стояли правовые и религиозные запреты. Таким образом, внутренняя анатомия женского тела на протяжении того периода оставалась покрытой «завесой тайны»¹¹.

Духовные философствования о женщинах: Платон

Врачи были не единственными среди античных мыслителей, кто рассуждал на темы секса и пола. У философа Платона¹² тоже было что сказать по этому вопросу¹³. Размышления Платона о женщинах обладали особенным влиянием, поскольку, как и Гиппократ, он тоже философствовал не в вакууме, а основал собственную школу, чем обеспечил сохранение своего наследия. Школа Платона располагалась вблизи Афин и называлась Академией. В Академии Платон ввел изучение широкого круга дисциплин и положил начало европейской традиции диалектики и диалога¹⁴. На темы секса он тоже размышлял.

Справедливо будет отметить, что труды Платона имели для философов столь же огромное значение, как для врачей труды Гиппократа. А его диалог «Тимей» оказал столь же мощное влияние на мыслителей Средневековья¹⁵. «Тимей» был особенно популярен в средневековый период главным образом потому, что распространялся в латинском переводе. (В те времена ходили два варианта этого трактата, оба датируются четвертым веком, однако большее предпочтение отдавалось переводу, который приписывался римскому философу IV века Халкидию.)

Интерес средневековых мыслителей к «Тимею» примечателен для нас тем, что в нем Платон трактует женскую природу как своего рода духовную загадку. В «Тимее» он излагает свой миф о сотворении мира, представляя физический мир своего рода духовным испытанием, где мужчины – считавшиеся единственными человеческими существами – стремятся достичь высшего состояния бытия. Тот, кто не смог этого сделать, снова возвращался на землю, чтобы прожить жизнь заново. (Да, это похоже на древнегреческую версию буддийской идеи о реинкарнации.) Отгадайте, кем становятся мужчины при перерождении? В наказание за то, что они не смогли прожить высоконравственную жизнь, они возвращаются в мир уже как женщины.

Как только женщины появились в мире и стали существовать рядом с мужчинами, боги создали половое влечение. По утверждению Платона, у мужчин и женщин оно проявлялось по-разному. В телах мужчин боги открыли специальный канал, который тянется от мозга вдоль позвоночного столба и позволяет семени перемещаться из мозга в яички. Семя обладало душой и хотело излиться в матку женщины, чтобы зачать новую жизнь. Это влечение называлось эросом. Особенность эроса была в том, что он побуждал пенисы мужчин действовать непроизвольно. Платон утверждал, что пенисы по сути своевольны, подобно не подвластному никому дикому зверю. Это представление, в свою очередь, отразилось на его представлении о матке. Подобно многим мыслителям-гиппократикам до него, Платон считал, что детородный орган женщин, в дополнение к мужскому, представляет собой некое существо, которое рыщет внутри тела, а оживает благодаря сексуальным желаниям женщин. Вслед за Гиппократом Платон утверждал, что матку надлежит умиротворять и закреплять на месте беременностью. Таким образом, необузданность пениса и матки может быть укрощена детородной сексуальной активностью¹⁶.

Платон изгоняет танцующих мужчин и женщин

Миниатюра Мастера Франсуа из книги «О граде Божьем». Между 1475 и 1480 гг.

The Hague, MMW, 10 A 11. fol. 388v © Koninklijke Bibliotheek (National Library of the Netherlands)

Сам факт, что Платон наделяет диким непредсказуемым поведением как пенис, так и матку, мог бы восприниматься как некоторого рода эволюция во взглядах или прогресс по сравнению с представлениями Гиппократа. Ничуть не бывало. В то время как своевольный пенис Платон упоминает в своих текстах лишь вскользь, блуждающей матке он уделяет много внимания, как и необходимости удерживать ее на месте деторождением. В то же время мы видим у Платона иерархичность в описании детородных вожделений мужского и женского половых органов. Семя хочет быть излитым, поскольку наделено душой. Меж тем как матка жаждет получить эту субстанцию вместе с ее душой, чтобы производить детей.

Платон воспринимал женщин как падших людей и потому считал их неполноценными по сравнению с мужчинами. Соответственно, он настаивал, что общество должно быть организовано таким образом, чтобы мужчины могли властвовать над женщинами. В конце концов, женщины уже зарекомендовали себя как неспособные принимать правильные решения в вопросах морали. Иначе они даже не были бы женщинами.

Философствования о женском теле: Аристотель

При всей безмерной значимости «Тимея» в Средние века мыслители того времени ставили одного древнегреческого философа превыше всех прочих, и это был Аристотель (384–322 до н. э.)¹⁷. Аристотель и поныне так широко известен, что едва ли нуждается в представлении. Он другой философ, которого все знают. И снова это стало возможным во многом благодаря тому, что он возглавил собственную школу, в которой его идеи находили учеников и последователей. Она называлась Ликеем и, кроме того, была храмом, посвященным богу Аполлону. Также это место называлось школой Перипатетиков, так как обучение философов проходило во время прогулок по перипатетам, или пешеходным дорожкам Ликея. Перипатетики главным образом сосредоточились на сохранении и комментировании трудов Аристотеля после его смерти, их стараниями школа Аристотеля просуществовала до III века нашей эры. Далее труды Аристотеля взяли на вооружение римляне, ревностно отстаивавшие свой статус законных наследников эллинистического мира.

Женская репродуктивная система

Гравюра из книги Anatomia Mundini, Ad Vetustis. 1541 г.

Wikimedia Commons

Сказать, что мыслители Средневековья почитали Аристотеля, было бы преуменьшением. Безгранично обожая Аристотеля, они нередко называли его просто «Философ». И потому средневековую философию во многом можно рассматривать как перипатетическую, да и сами философы Средневековья причисляли себя к этой школе. Не говоря уже о том, что каждый, кто в средневековую эпоху отличался грамотностью (то есть умел читать на латыни), был воспитан в основном на трудах Аристотеля и считал своей обязанностью продолжать его традицию.

Подобно Гиппократу и Платону, Аристотель писал на древнегреческом языке, а средневековые ученые читали его труды в латинских переводах. Многие из них выполнил философ и римский консул времен раннего Средневековья Боэций (ок. 477–524). Однако переведены были не все труды Аристотеля, и поэтому люди раннего Средневековья, не знавшие древнегреческого языка, в основном читали только то, что Боэций счел достойным перевода. Среди переводных работ Аристотеля более всего изучались логические труды «Категории» и «Об истолковании». Помимо собственно переводов мыслители высокого и позднего Средневековья также работали с многочисленными разъяснениями и трактовками Аристотеля, выполненными арабским ученым Ибн Синой (ок. 980–1037), которого средневековые ученые-европейцы называли Авиценной.

Как и Платон, Аристотель придерживался убеждения, что понятие «человек» изначально по своей сути подразумевает именно мужчину. По его мнению, мужчины представляли собой ту основу, на которой должны строиться суждения о всем роде человеческом, а женщина представлялась ему бледным подобием мужчины. Согласно его трактату «Политика», мужчина – «высшее существо, а женщина – низшее, мужчина – правитель, а женщина подвластна ему…»¹⁸. Как ни неприятно читать эти строки, важно отметить, что, по глубокому убеждению Аристотеля, общественные роли должны быть основаны на человеческой природе: мужчинам следует властвовать, женщинам – подчиняться.

Как всякий достойный эллинский мыслитель, знакомый с трудами Гиппократа, Аристотель считал, что человеком управляют его гуморы. По его мнению, поскольку женщины холодные и влажные, то это значит, что они к тому же, в отличие от мужчин, «более своенравны, привередливы, порывисты… жалостливы… легче поддаются слезам… более ревнивы, раздражительны, склонны браниться и драться… предпочитают уныние надежде… в них больше бесстыдства и меньше самоуважения, в их речах больше коварства, они лживы, но имеют цепкую память… более недоверчивы, боязливы, им труднее решиться на поступок»¹⁹. Вы и сами заметили, что в этот список жалоб по поводу «природных» изъянов женщин Аристотель добавил несколько маленьких комплиментов. Конечно, женщины – визгливые гарпии и перестают плакать только тогда, когда хотят обмануть вас, но также у них цепкая память и они многогранны! Тем не менее мужчинам следует держать их под своей властью, потому что женщинам нельзя доверять.

Доказательства своей правоты Аристотель черпал в особенностях женского облика. У женщин, утверждал он (ошибочно), меньше зубов, чем у мужчин. У женщин нет наружных половых органов. (Это следовало считать за откровенный изъян, но почему, до конца не объяснено.) В итоге Аристотель предположил, что женщины – это мужчины навыворот, и когда они проходили это превращение, тогда и потеряли свои достоинства.

Медицинский взгляд на женщин: Гален

Еще до начала Средневековья размышления Аристотеля о женщинах и сексе были систематизированы Галеном (129 – ок. 216). Известный также как Аэлиус или Клавдий Гален, он же Гален из Пергама, он был врачом, пользовавшимся непререкаемым авторитетом. Подобно троим мыслителям, с которыми мы уже познакомились, Гален был греком, но знал мир в совсем ином облике, чем его предшественники, поскольку родился несколькими столетиями позже и жил во времена обретшей силу Римской империи. Гален происходил из богатого семейства в Пергаме (сейчас – турецкий город Бергама), что дало ему возможность получить прекрасное образование и много путешествовать. И как всякий, кто желал сделать блестящую карьеру во времена расцвета мощи и влияния Римской империи, Гален в конечном счете поселился в том самом Вечном городе. Тем не менее свои труды он писал на древнегреческом языке. Большинство трудов Галена средневековое общество открыло для себя только после того, как их перевели сначала на арабский язык, а уже с арабского на латынь в XII веке, и позже, в конце XV – начале XVI веков, когда последовала вторая волна переводов его работ²⁰.

В Риме Гален в меру своих возможностей занялся расширением накопленных к тому времени медицинских познаний. Он дополнил представление Гиппократа и Аристотеля о гуморальной теории, произведя ряд вскрытий. К несчастью для Галена, в Римской империи строго запрещалось анатомировать человеческие тела, поэтому для дальнейшего развития гуморальной теории он препарировал трупы обезьян и свиней. В то время считали, что человек внешне походил на медведя или обезьяну, а внутренне – на свинью.

Проведение реальных экспериментов на настоящих человеческих телах было огромным шагом вперед. Однако Гален считал, что физиологические процессы не противоречат философским взглядам и уж тем более не опровергают их. Напротив, физиология, по его мнению, гармонично соотносилась с философской системой его предшественников и добавляла ей стройности. Гален так твердо верил в это, что даже написал трактат «О том, что лучший врач в то же время – философ»²¹. Учитывая эту исходную посылку Галена, вы, вероятно, не удивитесь, узнав, что все производимые им вскрытия абсолютно не изменили представление Аристотеля о женщинах как о вывернутых наизнанку мужчинах.

Напротив, Гален продолжил традицию перипатетиков и потому настоятельно советовал своим читателям при рассмотрении женского тела «первым делом представлять, что мужские [гениталии] завернуты внутрь и располагаются между прямой кишкой и мочевым пузырем. При этом мошонка неизбежно займет место матки, а яички расположатся рядом по обе ее стороны». Обратите внимание, что хотя гениталии есть у обоих полов и они более или менее одинаковые, пусть и расположены в разных местах, Гален рекомендует брать за исходную точку мужские гениталии. Никакие вскрытия, сколько бы их ни производил Гален, не изменили его представлений о женском теле, потому что отношение к женщинам как к второстепенным существам не имело ничего общего с медицинскими фактами. Женщин не признавали полноценными людьми с их холодными и влажными гуморами, гениталиями наизнанку и неподвластным логике мозгом.

Образованные женщины Античности

В Древнем Риме считали, что женщины не обладают достаточно крепкими умом, чтобы иметь право голоса, и поэтому им запрещали участвовать в научных обсуждения их собственной человеческой природы²².

Тем не менее – и это очень важно – женщины все же пытались сказать свое слово. Как в древнегреческом, так и в древнеримском обществе женщины, принадлежавшие к богатой элите, обычно получали образование и нередко преподавали, писали стихи и создавали произведения искусства. Кроме того, женщины блестяще проявляли себя в философии. Общеизвестно, что математик Пифагор (надеюсь, все слышали о его теореме?) учился у философа Темистоклеи (VI век до н. э., также известна как Аристоклея или Теоклея), но, к сожалению, ни одно из ее сочинений не дошло до наших дней²³. Философ-киник Гиппархия (ок. 350–280 до н. э.) шокировала греческое общество и прославилась тем, что носила мужскую одежду и жила в равенстве со своим супругом, киником Кратетом. Ее философские труды были настолько известны, что она стала единственной женщиной, которая упоминается в книге Диогена Лаэртского «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», которая представляла собой энциклопедию, собравшую в себе воззрения известных греческих мыслителей²⁴. Хотя, к сожалению, сохранилось мало ее трудов, сама ее жизнь рассматривалась как философский аргумент в пользу равенства женщин и мужчин. Во времена римского владычества в Александрии жила и трудилась философ Гипатия (ок. 350–415), она обладала богатыми знаниями, преподавала математику, астрономию и неоплатоническую философию. Ее необыкновенный ум опять же доказывал равенство женщин и мужчин, недаром историк церкви Сократ Схоластик (ок. 380–439) восторженно писал, что она «не испытывала смущения, появляясь среди собрания мужчин. Ибо из-за ее необыкновенного достоинства и добродетели все мужчины еще больше восхищались ею»²⁵. Это, безусловно, высокая похвала, тем более из уст христианина в адрес женщины-язычницы, и яркое свидетельство уважения, которым пользовалась Гипатия.

Гиппархия

Гравюра 1580 г.

Wikimedia Commons

Каким бы блестящим интеллектом и независимостью ни обладали эти женщины, как бы убедительно ни доказывали своим примером состоятельность женской человеческой природы, их по-прежнему не воспринимали всерьез и относились к ним как к очередному зрелищу. Сам факт, что Гиппархии приходилось носить мужскую одежду в доказательство своего равенства с мужчинами, вызывает сомнения, действительно ли общество воспринимало всерьез труды женщин. Пусть нам известно имя Темистоклеи, но мы даже не знаем, в какие годы она жила. Притом что она, безусловно, относилась к числу блестящих интеллектуалов своего времени, в истории в качестве ее главного достижения сохранился лишь тот факт, что она преподавала науки мужчинам. Ни одно из сочинений этих женщин-философов не сохранилось в достаточной полноте, чтобы сколько-нибудь глубоко изучить его. Напротив, нам предлагают примириться с мыслью, что современное им общество считало их белыми воронами. Или еще хуже того: в 415 году Гипатию растерзала толпа разъяренной черни, заподозрив ее в занятиях черной магией.

Средневековое образование

В эпоху Средневековья богословы распространяли фундаментальные знания через специальные школы, где преподавали философы и священнослужители, их создавали сначала при монастырях, а позже в университетах. Работа этих немногих образовательных учреждений дополнялась общим развитием культуры. Тех, кто не имел доступа к формальному образованию, все равно учили в домашних условиях; они получали знания о богословии и космологии в своих приходских церквях, из популярных книг, а иногда даже из театральных постановок. Людям Средневековья очень нравилась идея воспринимать себя преемниками великих империй Античности, что добавляло к их почитанию древних мифический элемент. Достаточно усердные претензии на преемственность Аристотелю позволяли претендовать и на создание второго Ликея.

Эта потребность в утверждении своей связи с Античностью порой принимала абсурдные формы. Бывало, например, что летописцы (которые были похожи на средневековых историков, но помимо прочего в своих трудах также превозносили добродетели и свершения своих покровителей) изображали различных правителей потомками героев древности. Так, французский поэт XII века Бенуа де Сент-Мор (ум. в 1173), например, писал, что Карл Великий (748–814) вел свой род от легендарного троянца Франкуса²⁶.

Другой пример – бенедиктинский монах и ревностный хронист Гальфрид Монмутский (ок. 1095–1155) в своей «Истории королей Британии» (Historia Regum Britanniae) сообщает, что само название страны, Британия, пошло от имени ее первого короля Брута, внука Энея, который отправился к берегам Британии, чтобы уничтожить живущее там племя великанов²⁷.

Вовсе не случайно, что в обоих примерах фигурируют троянцы, поскольку обращение к ним давало двойную выгоду. Заявив о своем происхождении от троянца, можно было одновременно приобщить себя и к славе эллинистического мира, и к славе Рима. Это имело большое значение, так как повсеместно было распространено убеждение, что Рим и древнегреческие города-государства были вершинами человеческих стремлений. Добавьте к этому уравнению христианство, и оно будет почти оптимальным – по крайней мере в том, что касается земной цивилизации.

Карл Великий считал, что распространение античных знаний и текстов – это одно из доказательств его возможного древнеримского происхождения (а заодно и доказательство того, что он законный правитель крупнейших сопредельных территорий Европы). Это и стало причиной начала того, что историки называют Каролингским возрождением²⁸ – периодом расцвета искусства и культуры в монастырях по всей империи Каролингов при особой поддержке самого императора. Вместе со своим придворным ученым Алкуином из Йорка (ок. 735–804) Карл Великий поддерживал проведение масштабных образовательных реформ, чтобы улучшить положение своих подданных-христиан. Всем кафедральным соборам и монастырям предписывалось открыть школы, где мальчиков обучали бы письму и чтению, для того чтобы они могли понимать Библию, переписывать значимые тексты и вносить вклад в христианское общество. Было решено, что лучший способ достичь этих целей – сосредоточиться на изучении семи свободных искусств, подразделявшихся на две ступени. Первая и наиважнейшая ступень называлась «тривиум» и предполагала изучение грамматики, логики и риторики. Освоив эти науки, учащиеся могли перейти ко второй ступени, квадривиуму, куда входили арифметика, астрономия, геометрия и музыка.

И вскоре, следуя приказу Карла Великого, каждый кафедральный собор и монастырь в пределах его империи начал обучать чтению и письму на латыни каждого мальчика, который приходил туда. Для учебного процесса школы подбирали доступные древние тексты. Ученики изучали Платона и читали «Одиссею». Читали Овидия и спорили о Вергилии. В годы правления Карла Великого обучение подразумевало изучение древнегреческих и римских произведений, и от учеников требовалось хорошо усвоить их, чтобы в дальнейшем перейти к постижению библейской мысли.

Те же представители духовенства способствовали распространению знаний не только преподаванием, но и тем, что переписывали и распространяли значимые тексты. Монашеская жизнь в целом предполагала, что труд должен составлять неотъемлемую ее часть и выступать в качестве разновидности богослужения – по заповеди ora et labora, то есть «молитвы и труд». Учитывая образованность большинства монахов и их доступ к библиотекам, одной из форм труда, к которому они были как никто подготовлены, было переписывание книг. Благодаря их работе появилось огромное количество списков с сочинений Платона, Аристотеля и Галена для нужд многочисленных открывавшихся по всей Европе монастырских и соборных школ.

Студенты слушают лекцию

Миниатюра из «Книги сокровищ» Брунетто Латини

Detail: Teacher and students from BL YT 19, f. 3 by Brunetto Latini. The British Library, United Kingdom (Public Domain)

Даже после того, как пресеклась династия Карла Великого, а его империя развалилась, его вклад в образование и просвещение надолго остался в средневековом сознании. Три столетия спустя свой взлет культурного и творческого возрождения переживал уже XII век, и историки нарекли то время Возрождением XII века²⁹. Его очагами стали университеты, которые начали появляться в конце XI века и постепенно набирали силу, превращаясь в желаемый механизм углубленного образования. Университеты были учреждены в Болонье (в 1088 году кружком страстно заинтересованных студентов), в Париже (в 1150 году клириками, связанными с соборной школой Нотр-Дам) и в Оксфорде (тоже клириками, либо не желавшими ехать в Париж, либо лишенными возможности учиться там из-за запрета, введенного в 1167 году английским королем Генрихом II [1133–1189]). Студенты поступали в эти учебные заведения в надежде впоследствии занять выгодные должности в Церкви или при одном из королевских дворов. Обучались они во многом тем же дисциплинам, какие преподавали своим ученикам монахи Карла Великого, правда, с особым упором на риторику, так как академические диспуты с приведением аргументов получили более широкое распространение.

Женская персонификация астрономии

Миниатюра. Между 1309 и 1316 гг.

Astronomy from BL Burn 275, f. 390v by Priscian, Cicero, and Pseudo-Cicero, Boethius, Aristotle, Euclid, Adelard of Bath, Ptolemy, translated by Gerard of Cremona. The British Library, United Kingdom (Public Domain)

Из-за таких акцентов в образовании студенты оказались на строгой «диете» сплошь из одних трудов древних авторов. Сложились идеальные условия для бездумного распространения античных представлений о женщинах и сексе, какими бы абсурдными они ни были. Ученым Средневековья философия представлялась не чуждой золотому правилу комической импровизации в театре: вам предлагают некое утверждение, а вы принимаете его за исходную посылку, говорите «Да, и…» и логически развиваете ее. Если вас воспитали и обучили в духе откровенного преклонения перед конкретными трудами, если внушали, что древнее знание обладает большей полнотой, то, владея им и поддерживая его, вы тем самым доказываете, что вы заслуженно занимаете свое место в мире, и, скорее всего, не решитесь критически оценивать эти античные истины. И это в особенности так, если ваши собственные богословские воззрения совпадают с древними представлениями о женщине, которые были вложены в вас на студенческой скамье.

Доктрина первородного греха

Общая система взглядов на женский пол постоянно совершенствовалась, оттачивалась и оспаривалась на протяжении всего европейского Средневековья, но все христиане соглашались с одной непреложной истиной: женщины повинны в существовании греха, в смертности человека, а также в собственных родовых муках. Этими «забавными» общепринятыми выдумками мы обязаны – в очередной раз – библейскому мифу о сотворении мира, согласно которому корень всех зол в том, что Ева вздумала вкусить плод познания.

Эта концепция была и остается известной как доктрина о первородном грехе. Богослов и философ Августин³⁰ (354–430), чьи труды оказали столь значительное влияние на канон христианства, что его почитают как Отца Церкви и святого, в своем учении выдвинул концепцию греха как своего рода порчи, которая передается из поколения в поколение, будучи неотъемлемой частью телесности. До грехопадения Адам и Ева были более подобны духовным воплощениям, нежели физическим телам. Когда же они согрешили и были изгнаны из Рая, их наделили плотью и обрекли быть смертными³¹. Для многих истово верующих христиан это стало поводом для настоящего гнева. Мысль о собственной кончине никогда не была приятна, и потому люди того времени могли запросто разозлиться на каких-то, может, реальных, а может, и вовсе аллегорических предков, по чьей милости все люди, по выражению Августина, живут в massa peccati, или в массе греха, и потому мерзки.

Адам и Ева

Миниатюра из Часослова Карла V

Biblioteca Digital Hispánica

Прежде чем вы сделаете поспешные выводы, замечу, что вина возлагалась не на одних только женщин. Согласно доктрине первородного греха, часть вины лежит и на мужчинах. В конце концов, Адам ведь тоже решил вкусить плод с древа познания, после чего стал таким же смертным, как Ева.

Однако в данном случае выделялись разные уровни вины.

Ева решилась вкусить запретный плод, потому что ее соблазнил на это змей, а она легко поддалась, не обладая достаточным разумом и моральной стойкостью, чтобы отвергнуть запретное. Адам же, если следовать Августину, соблазнился и вкусил плод не просто по слабости своей, но из желания разделить пережитый Евой опыт. Да, его изгнали из Райского сада точно так же, как Еву, но им, безусловно, двигали более чистые мотивы, чем Евой, или, по крайней мере, более сильные. Таким образом, Августин утверждал, что даже если мужчина и ослушался воли Божьей, то, вероятно, только по наущению Евы.

Если оставить в стороне учение о первородном грехе, то, как первые люди, Адам и Ева были предназначены служить архетипами для всего людского рода. Сотворенный первым, Адам по определению являл собой образец человека. Бог создал его по своему образу и подобию, притом таким, каким надлежало быть человеку: благочестивым, покорным, трудолюбивым, не поддающимся искушению. Женщины, с другой стороны, были подобны Еве, то есть созданные позже были второстепенны. Бог сотворил Еву из ребра Адама для того, чтобы она скрашивала его дни и вместе с ним производила потомство. Как сформулировал Августин, «жена рассматривается как помощник… она не есть образ Божий, хотя муж, рассматриваемый в том, что относится только к нему, есть образ Божий»³². Женщины были придатками мужчин и, предоставленные самим себе, непременно взялись бы склонять слух к дьяволу и через это навлекать на мужчин проклятие смертности.

Чтобы вы вдруг не подумали, будто Августин был одинок в своем отвращении к женщинам из-за умозрительно приписываемого Еве проступка, загляните хотя бы в Тертуллиана (155–220) и сами увидите, что он еще и не так упрекает женщин. Квинт Септимий Флоренс Тертуллиан, родившийся в Римской Африке и живший еще до Августина, тоже был значимым христианским мыслителем. В силу влиятельности идей Тертуллиана, его, как и Блаженного Августина, причисляют к Отцам Церкви. (В отличие от большинства других Отцов Церкви, он не был канонизирован, виной чему послужили некоторые его идеи, например, что в Троице Сын и Святой Дух занимают подчиненное положение по отношению к Отцу, что считалось ересью.) Однако Тертуллиан первым среди христиан написал огромный корпус богословских трудов на латыни. Средневековым христианам, умевшим читать на этом языке, очень нравилось выдергивать из работ Тертуллиана какие-либо фрагменты, соответствовавшие тому, что считалось общепринятой христианской догмой. Его представления о женщинах совпадали с их собственными.

Если точнее, Тертуллиан думал о женщинах в таких выражениях: «ты, несчастная жена… была, так сказать, дверью для диавола… получила от него для нашей гибели запрещенный плод, ты первая возмутилась против Творца твоего, ты соблазнила того, на кого диавол не смел напасть, ты изгладила в человеке лучшие черты божества, наконец исправление вины твоей стоило жизни Самому Сыну Божию; и после всего сего ты мечтаешь, ты смеешь украшать всячески ту кожу, которая дана была тебе единственно для прикрытия стыда?»³³ Проще говоря, во всем, что ни случается скверного, повинны женщины, но что еще хуже, они вместо того, чтобы задуматься о своей пагубности и направить себя на стезю исправления, только и делали, что мечтали о новых нарядах. Помимо прочего, эти строки ясно свидетельствуют о том, что даже восьмисотлетней давности богословские трактаты, и те были не чужды затасканных измышлений.

Замечу справедливости ради, что хотя Ева первой из женщин упоминается в Библии, она далеко не единственная на ее страницах³⁴. В Библии упоминаются истинно верующие женщины, являвшие моральные примеры для слабого пола. Отважная Эсфирь, например, служила образцом праведности для иудейских женщин, равно как и для христианок. То же относится к Руфи, прабабушке царя Давида. Однако был один лучезарный идеал женственности, более всего почитавшийся христианами и отодвигавший на второй план других достойнейших женщин, – Пресвятая Дева Мария. Она воплощала идеал женственности не только потому, что была матерью Бога, но и потому, что и сама появилась на свет без первородного греха, благодаря непорочному зачатию. Это часто путают с божественным зачатием Иисуса, однако непорочным следует считать именно зачатие Марии, не оскверненное первородным грехом. В свою очередь, это позволило ей стать Божиим сосудом и произвести на свет Иисуса.

Богословские принципы, лежащие в основе непорочного зачатия, еще в раннем Средневековье сформулировала греческая церковь. Согласно архиепископу Константинопольскому и прославленному оратору своего времени Григорию Богослову (ок. 329–390), божественная природа Христа восходит к временам, когда была зачата сама Мария. Чтобы зачатие стало возможным, Христос произвел «предварительное очищение» той, кого избрал в матери, чем создал условия для собственного непорочного зачатия³⁵. Таким образом, Дева Мария изначально обладала всеми прекрасными качествами, какими могла бы обладать женщина – но каких почти никогда не проявляла. Действительно, даже еще до того, как вступила в действие доктрина непорочного зачатия, факт абсолютной безупречности Девы Марии принимался за неоспоримую данность. Августин, например, писал, что «преклонение перед Господом нашим не допускает вопроса о грехе в отношении Пресвятой Девы Марии». Он был убежден, что Мария, даже если и могла быть запятнана первородным грехом, сумела очиститься от грехов «всякого рода» по милости своей благодати³⁶.

Благовещенье

Миниатюра XV в.

Ms. 10 (85.ML.80), fol. 35. J. Paul Getty Museum

Если женщины в силу своей природы были склонны к греху, значит, они могут и преодолеть его. В конце концов, именно по этой причине Бог принял человеческое обличье Христа. Он явился в мир, дабы очистить людей от грехов их предков. Все, что требовалось от истинно верующих христиан, так это сосредоточиться на собственном преображении, и тогда они могли преодолеть свою подверженную слабостям натуру. Разумеется, женщинам предстояло изжить больше несовершенств, но зато им в помощь был образцовый пример для подражания – Дева Мария.

Все это не означает, что в раннехристианских представлениях о женском поле фигурировали только две его представительницы, Ева и Мария. В средневековых диспутах на темы богословия и натурфилософии порой всплывали образы и других женщин. Однако Еву и Марию можно считать опорными образами средневековой христианской женственности. Эти две фигуры символизировали наихудший и наилучший из возможных исходов для женщины и чаще всего упоминались в рассуждениях о женской природе.

Школы при монастырях и соборах

Как вы могли заметить, мы не только говорим о женщинах, хотя именно им номинально посвящено наше исследование, но и обсуждаем взгляды на женщин целого ряда мужчин. Такой подход во многом обусловлен тем, кому из мыслителей прошлого отдавалось предпочтение. Идеи Аристотеля выдвигались на первый план, тогда как идеи Гипатии отодвигались на задворки. Еще одна причина, почему именно взгляды мужчин считались авторитетными и внедрялись в средневековое сознание, кроется в том, что формализованное образование (то есть обучение наукам и возможность письменно излагать свои взгляды и обнародовать их) было закрыто для женщин.

Однако на женщин из богатых сословий это не распространялось. Придворная знать обладала всеми возможностями получить хорошее образование. Обычно для принцессы или герцогини находили наставника, который обучал ее читать и писать на латыни и рассуждать на библейские темы. Кроме того, хотя бы какое-то образование было у всякого, кто работал в лавке или вел учетные книги. В средневековой жизни многие профессии и занятия требовали знания арифметики и геометрии, ведь нужно было считать деньги, строить здания. Детей по большей части обучали их матери. Городские общины иногда нанимали женщин обучать детей азам знаний, необходимых для поддержания жизни общества. Мы знаем об этом из личных записей людей Средневековья, а также по изображениям, на которых женщины преподают в школьных классах. Множество свидетельств содержатся также в часословах – небольшого формата книжицах, где были приведены молитвы, которые было положено произносить в определенное время в течение дня. Считалось, что женщины питали к часословам особенное пристрастие, тем более что многие матери использовали их для обучения своих детей, и в помощь им на первой странице часословов нередко размещали алфавит. Здесь следует обратить внимание, что общество позволяло женщинам становиться источником образования, однако получать образование им самим позволялось только в частном порядке.

Женская персонификация геометрии

Миниатюра. Между 1309 и 1316 гг.

Geometry from BL Burn 275, f. 293 by Priscian, Cicero, and Pseudo-Cicero, Boethius, Aristotle, Euclid, Adelard of Bath, Ptolemy, translated by Gerard of Cremona. The British Library, United Kingdom (Public Domain)

Однако программу обучения составляли совсем не женщины. По большому счету, именно на Церковь и особенно на монашеское сословие возлагалась ответственность за образование, выходившее за рамки простой грамотности и обучения ремеслам. В раннесредневековый период для мужчины лучшей возможностью получить образование было постричься в монахи. Обсуждать раннесредневековое монашество представляется затруднительным, поскольку за время Средневековья оно претерпело весьма крупные изменения.

Первые монахи появились в III веке и назывались «пустынниками», поскольку они удалялись от мира в египетскую пустыню, где вели отшельническую жизнь, предаваясь религиозным размышлениям и молитве. Со временем у них появились последователи, что вызывало некоторое неодобрение высших чинов церкви, поскольку этих приверженцев вполне можно было назвать сектантами. Многие отшельники того времени обладали сильным даром убеждения и могли воздействовать на своих последователей, вдохновляя их на акт самопожертвования. Хотя это могло казаться благим делом, высшие чины церкви видели в таком положении дел не только угрозу собственной власти, но и отступление от самого христианского вероучения. В теории суть христианства заключалась в том, чтобы ставить во главу угла поклонение Христу, а не отдельным проповедникам его учения.

Такого рода опасения подвигли Церковь упорядочить религиозную жизнь и среди прочего учредить монастыри – тогда-то и появилось средневековое монашество, каким его представляет большинство из нас. Первый монастырь основал в Монтекассино Бенедикт Нурсийский (480–543). Монастыри (а в особенности первые) должны были быть самодостаточными сообществами, в которых монахи выполняли бы все хозяйственные работы для удовлетворения нужд общины, отгородившись от всех соблазнов и корыстей внешнего мира. Взамен Св. Бенедикт велел монахам соблюдать устав из семидесяти трех глав, где рассказывалось о том, как жить по правилам христианской жизни и как вести монастырские дела. Руководящей заповедью для первого и всех последующих монастырей была вышеупомянутая заповедь «молитвы и труд». Если монахи не спали и не молились, значит, они должны были предаваться трудам. Помимо сельскохозяйственных трудов, стряпни, пивоварения и прочих дел, необходимых, чтобы кормить и одевать братию, работа монахов заключалась и в их научных занятиях.

В то время, когда еще не изобрели печатный станок, книги приходилось переписывать вручную, что было длительным и трудоемким занятием. Монахи кропотливо переписывали труды Аристотеля, Галена и Блаженного Августина. Такое копирование привело к появлению в текстах некоторых изменений, среди которых самым значительным, пожалуй, стало разделение слов интервалами. Это новшество ввели монахи из Килмалкедара, располагавшегося на территории современной Ирландии. Они поняли, что текст читается легче, если слова разделены промежутками, а не образуют сплошное полотно текста. Такого рода новшества неизбежно должны были возникнуть в тех условиях, когда целый класс образованных переписчиков многократно выполнял одну и ту же работу, что поставило многие монастыри в один ряд с важнейшими в Европе школами раннего Средневековья. Помимо монастырей в Монтекассино и Килмалкедаре, наиболее известны были аббатство Мармутье (основанное в 372 году в Туре, Франция), имперское аббатство Стабло-Мальмеди (основано в 651 году на берегу реки Амблев, территория современной Бельгии), Санкт-Галленское аббатство (основано в 747 году в швейцарском городе Санкт-Галлене), а также аббатство Клюни (основано в 910 году на востоке Франции) – и это лишь несколько выдающихся примеров из множества монастырских школ и скрипториев³⁷.

Недостатком подобной системы образования (если судить с позиции общества в целом), безусловно, была ее «цена» – если человек не принадлежал к аристократии, получить хорошее образование он мог только через монашество, проведя всю жизнь в аскезе, затворничестве и служении Богу. Для тех, кто не чувствовал в себе призвания к монашеской жизни, Карл Великий в своем покровительстве наукам счел нужным учредить наряду с монастырскими так называемые соборные школы и материально поддерживать их. Школы должны были принимать на обучение всех юношей, кто хотел получить образование. И постригаться в монахи для этого не требовалось. Некоторые выпускники, получившие такое образование, вступали в духовное звание, тогда как другие служили в домах знати или при королевских дворах. Король Англии Генрих I (1069–1135) специально посылал своих придворных в соборные школы именно потому, что хотел иметь при своем дворе образованных людей. Другие же выпускники таких школ начинали работать в сферах, где требовалась образованность, например в торговле или юриспруденции. Среди наиболее известных соборных школ можно назвать Кентерберийскую в Англии; в германоязычных странах – школы в Утрехте, Льеже, Кельне, Меце и Шпайере; на территории современной Франции – школы в Шартре, Орлеане, Париже, Лане, Реймсе и в Руане. Школу в Лане, городе на севере Франции, король Генрих I почитал как самую лучшую³⁸.

Философия и семь свободных искусств

Миниатюра из книги Геррады Ландсбергской «Сад наслаждений» (1167–1185)

Фотография: Dnalor_01 / Wikimedia Commons (по лицензии CC-BY-SA 3.0)

В XII веке соборные школы перестали быть единственными учебными заведениями, где можно было получить глубокие знания, этот статус у них стали перехватывать университеты³⁹. Система университетского образования сформировалась из-за спроса на более строгое и последовательное образование, а также на изучение дисциплин, которые не преподавались в соборных школах. Хотя все основанные в то время университеты преподавали семь свободных искусств, они также предлагали специализированные курсы. Так, Болонский университет со временем стал центром изучения права, тогда как Парижский университет – центром изучения философии. Желающие получить профессию врача отправлялись в Салерно, где медицинская школа существовала с IX века, а на протяжении XI и XII столетий вызывала особый интерес, поскольку в то время в городе стали появляться арабские трактаты по медицине. Университеты предлагали студентам и их семьям больший выбор предметов; вместо того чтобы отдавать сыновей-подростков в соборную школу, родители могли отправить их на учебу в университет, где те разглагольствовали со своими сверстниками об Аристотеле, а по окончании курса возвращались домой подготовленными для службы в любом учреждении, готовом их принять. Мы вряд ли бы узнали в тривиуме и квадривиуме, которые преподавались в университетах Средневековья, современные учебные предметы. Но множество свидетельств указывает на то, что есть среди всего этого и кое-что очень знакомое – это фигура самого студента.

Средневековые школяры пьянствовали, дебоширили и в целом вели себя столь же заносчиво и разнузданно, как сегодняшние первокурсники. И так же, как в наши дни, подобные бесчинства нередко приводили к трениям между буйной студенческой братией и мирными обывателями университетских городков (с их докучными законами).

И тогда университеты, желая оградить своих студентов от полагавшихся по закону наказаний за их беспутства – тем более что это было главное требование богатых средневековых родителей, как, собственно, и современных, – придумали хитроумную уловку: пускай все университетские студенты принимают духовный сан. Таким образом, если они совершали очередную выходку, скажем, сбегали из трактира, не заплатив по счету, как это любили делать студенты Парижского университета, их не передавали в руки местного правосудия, а отправляли в церковный суд. Там вместо сурового наказания им давали разве что символический нагоняй в виде пощечины и отсылали назад на университетскую скамью. Это означало, что каждый средневековый студент формально был духовным лицом, в доказательство чего носил мантию. Откуда, собственно, и возникло выражение town-gown relations – дословно «взаимоотношения мантии и города».

Требование университетов, чтобы их учащиеся принимали духовный сан, означало также, что для женщин Средневековья два главных пути к образованию – поступление в монастырскую школу или университет – были закрыты. И вот в стандартную педагогическую систему ввели труды Платона, Гиппократа, Галена, а также библейский миф о сотворении мира, сама педагогика постепенно систематизировалась, а женщинам по-прежнему отказывали в праве участвовать во всем этом. Решался вопрос о самой природе женской сущности, а нас даже не допускали к дискуссии. Таким образом, большинство средневековых размышлений о женщинах были написаны мужчинами, для мужчин и на основании трудов, написанных тоже мужчинами.

Большинство средневековых авторов, которые обсуждаются в этой книге, получили образование в монастырях или университетах. К светочам средневековой мысли, к чьим трудам мы обратимся, относятся (но не исчерпывают список цитируемых авторов) Константин Африканский (ок. 1020–1087), монах-бенедиктинец монастыря Монтекассино; Андрей Капеллан (ок. XII века), вторая часть его имени буквально означает должность священника в светском учреждении, например в больнице или при дворе); а также Фома Аквинский (1225–1274), монах-доминиканец и канонизированный святой. С XIII века появились ордена, монахи которых затворничеству в монастырской обители предпочитали приобщение к мирским делам и проповеди в общинах. Разумеется, весь этот парад церковных властителей, священнослужителей и проповедников от начала и до конца состоял из одних только мужчин – потому что только мужчины могли принять сан. Даже обращаясь к произведениям массовой светской литературы, например к «Кентерберийским рассказам», мы все равно в них слышим мнения мужчин. Большинство рыцарских романов и сочинений трубадуров в основном были написаны мужчинами.

Пускай само по себе участие мужчин в диспутах о женской природе не может вызывать нареканий, но они возникают, когда самим женщинам отказывают в праве отвечать на их умозаключения или вести собственные диспуты на эту тему, фиксируя в какой-либо форме свои рассуждения. Вот почему есть смысл обратиться к женщинам-писателям, чьи произведения сумели пробить себе дорогу из Средневековья в наши дни. Даже когда средневековым женщинам давали для изучения те же тексты, что и мужчинам, даже когда женщинам открывалась возможность участвовать в диспутах, они прочитывали и истолковывали эти тексты иначе, чем средневековые мужчины. И поскольку женщин-мыслителей Средневековья очень мало, нам следует обратить внимание на их наследие.

Фомма Аквинский

Миниатюра Жана де Тавернье. 1454 г.

Thomas Aquinas holding a book by Jean le Tavernier – 1454 – KB, National Library of the Netherlands, Netherlands. (Public Domain)

Хильдегарда и Кристина

Очевидно, что в силу целого ряда труднопреодолимых социальных препятствий женщины не могли участвовать в научных и культурных дискуссиях на тему своего пола. Однако некоторым выдающимся женщинам это все же удалось. Пожалуй, самой известной среди них была Хильдегарда Бингенская (1098–1179). Слава ее жива и сегодня, потому что она была явлением поистине уникальным. Эрудированность и разносторонние таланты позволяли ей сочинять музыкальные произведения, заниматься философией и даже заложить основы немецкой школы натурфилософии. Уже в наше время она была причислена к Учителям Церкви. Чтобы получить доступ к участию в философских диспутах на темы пола, Хильдегарда пошла по стопам мужчин – приняла монашество.

Монахини во многом вели такую же жизнь, что и монахи. Большинство жили в затворничестве, отрезанные от мира, что, как считалось, способствовало смирению, религиозному созерцанию и трудам во славу Господню. Как и монахам, монахиням, чтобы посвящать себя труду, надлежало знать грамоту и иметь образование. В итоге, если женщина происходила из достаточно зажиточного семейства, которому не требовалось, чтобы она работала дома, и обладала интеллектуальными способностями и интересом к религии, ей была открыта дорога в монахини. От нее требовалось принести обеты безбрачия и послушания, как Церкви, так и настоятельнице монастыря, зато в обмен на отказ от семейной жизни ей разрешалось мыслить. Именно так начинала Хильдегарда. Еще в возрасте от шести до десяти лет, ее, самую младшую из десятерых отпрысков низшего дворянского рода, отдали на воспитание в монастырь в качестве облата (так называли ребенка, отправленного в мужской или женский монастырь). Так Хильдегарде открылась возможность читать труды тех же древнегреческих и древнеримских мыслителей, Отцов Церкви, а также библейскую литературу – то есть все те тексты, к которым был доступ в монастырях у мужчин.

Однако, изучая источники, она пришла к совсем иным умозаключениям, чем ее коллеги-мужчины. Хотя она тоже считала, что Ева сотворена из Адамова ребра, чтобы служить ему спутницей, – она видела в этом нечто хорошее. Адам, то есть все мужчины, был сотворен из глины. И потому отличался крепостью и силой. А Ева, как сотворенная из тела Адама, была слабее и мягче, но это означало, что ее ум был острее. Еву определяли не столько возможности ее слабого тела, сколько то, чего мог достичь ее разум, не обремененный тяжеловесной плотью⁴⁰. Таким образом, следовало признать, что женщины наделены большей сообразительностью и восприимчивостью, чем мужчины. Бог сотворил женщину не как худшую разновидность человека, а как иное, отличное от мужчины человеческое существо.

Хильдегарда Бингенская

Миниатюра из Кодекса Рупертсберга. 1151 г.

Wikimedia Commons

Страница из книги Хильдегарды Бингенской Liber Scivias

Liber Scivias by Hildegard of Bingen. Heidelberg University Library, Germany (по лицензии CC BY-SA)

Чтобы видеть женщину не как низшее в сравнении с мужчиной человеческое существо, а как существо иного, чем мужчина, свойства, потребовался новый образ мышления. Хильдегарда отвергала укоренившиеся представления, что мужчины непременно должны занимать место на вершине иерархически устроенной вселенной, а женщины располагаться ниже, и представляла сотворение мужчины и женщины как взаимосвязанный гармоничный процесс. Мужчины и женщины должны воспринимать себя существами взаимодополняющими, наделенными качествами, которые следует использовать для поддержки друг друга, а также – существами равными перед Богом. Конечно, один пол мог больше преуспеть на каком-либо поприще, имея качества, которых не хватало другому полу, но это не делало один пол хуже по сравнению с другим. Напротив, мужчины и женщины могли бы учиться друг у друга. Мужчины могли бы брать пример с женщин в отношении заботливости и милосердия, тогда как женщины могли бы попытаться развить в себе силу и мужество, какими обладают мужчины. Хильдегарда подробно проанализировала не только женскую природу, но и само понятие пола и его употребление, а также перевела дискуссию в другое русло, выведя ее за рамки возлагаемых на человека ожиданий, отправной точкой которых выступал мужской пол.

Очевидно, что, когда средневековым женщинам выпадал шанс получить образование, они подходили к изучаемым научным трудам – фундаментальным или нет – совсем с других позиций.

По той же логике то, что в период Античности было недостаточно женщин, которые могли бы повлиять на средневековые представления о женской природе, совсем не означало отсутствие интереса к жизни женщин античной эпохи. Опять же, когда в дело вступали женщины, они по-своему смотрели на античное прошлое. Кристина Пизанская (1364 – ок. 1430), придворная поэтесса и сочинительница при дворе французского короля Карла VI (1368–1422), придерживалась совсем иных взглядов на роль женщин в истории и философии. Она получила хорошее образование, как дочь выдающегося врача и астронома. После смерти мужа она стала искать способ обеспечить свою семью, так она стала придворным писателем и для развлечения французской королевской семьи сочиняла рассказы, а также любовные баллады. Когда Кристина была свободна от придворных обязанностей, она писала книги о великих женщинах. Ее «Книга о Граде женском» (Le Livre de la Cité des dames) пользовалась огромным успехом и вполне заслужила бы называться средневековым бестселлером. В своей книге Кристина полемизировала с приверженцами дурных представлений о женщинах, то есть с мужчинами, а само повествование она построила на основе трудов своих оппонентов, поэтому сейчас мы отнесли бы ее книгу к жанру фан-фикшен.

Кристина пишет, что сначала тоже верила, что женщины в силу своей природы уступают мужчинам, и потому, естественно, предпочитала общение в мужском обществе. Но в какой-то момент ее убеждение в неполноценности женщин поколебалось, потому что мужчины беспрестанно говорили ей о том, как несносны женщины и как с ними трудно. Она поняла, что их взгляды вызывают у нее недоумение, по следующей причине:

Миниатюра из «Книги о Граде женском»

Library of Congress, World Digital Library

Как бы я сама ни смотрела на этот предмет и сколько бы ни размышляла о нем, я никак не могла найти в собственном жизненном опыте никаких свидетельств, которые подкрепляли бы правоту столь неблагоприятного мнения о женской природе и привычках. И все же, рассуждая, что едва ли отыщется назидательное сочинение какого-нибудь автора, кто не посвятил бы целую главу или параграф нападкам на женский пол, мне оставалось лишь принять их дурное мнение о женщинах, ибо сомнительно, чтобы столько образованных мужчин, наделенных, по моим впечатлениям, столь светлым разумом и проницательностью, лгали об одном и том же в столь многочисленных различных источниках⁴¹.

В книге Кристина пишет, что ей явился аллегорический образ Разума и убедил ее, что на самом деле женщины важны, и приводит в доказательство многочисленные примеры выдающихся женщин из истории и мифологии, начиная с графини Марии де Блуа (1136–1182) и заканчивая богиней Исидой и царицей Дидоной. Благодаря этим примерам Кристина начинает осознавать, что женщины добродетельны, интересны и искусны в делах. Далее с помощью еще одного аллегорического образа Праведности Кристина начинает строить город, который будет населен «доблестными дамами, снискавшими великую славу» на протяжении всей истории человечества, и в общей сложности она перечисляет девяносто две женщины. Затем при содействии третьей аллегорической фигуры, Справедливости, она призывает в свой город всех женщин-святых, и они выбирают среди себя королеву – Пречистую Деву Марию.

Неудивительно, что «Книга о Граде женском» произвела среди публики настоящий фурор. Чтобы оспорить саму идею неполноценности женщин от природы, Кристина Пизанская пускает в ход такие риторические аргументы, оперировать которыми обучали мужчин. В своих доводах она искусно играла на столь свойственным ее современникам восхищении прошлым и преклонении перед древними, принуждая свою аудиторию задуматься о мифологических и исторически реальных женщинах как о фигурах безусловно достойных почитания наравне с мужчинами. А дальше ловко подводила к образу Девы Марии – тут уж все добрые христиане не могли не согласиться, что она вторая достойнейшая среди рода человеческого (естественно, после ее сына), – и выбор Девы Марии главой Града женского плавно подводил аудиторию к мысли, что женщины тоже могут обладать святостью и что им под силу сойтись всем вместе, дабы прославлять и превозвышать эту святость. Читатели так полюбили эту книгу, что Кристина Пизанская написала продолжение – сиквел, как сказали бы мы сегодня, – «Сокровище Града женского», или «Книгу трех Добродетелей», в которой рассказывалось, как дать женщинам образование, которое позволило бы им соответствовать идеалам ее вымышленного города. Она не только переосмыслила воззрения на женщин и задала новые идеалы, но и хотела, чтобы общество начало помогать женщинам получать образование и встать вровень с героинями, которых она прославляла в своей книге.

Хильдегарда и Кристина Пизанская – две самые известные женщины-писательницы Средневековья. Безусловно, были и другие, но, к сожалению, даже исчерпывающий перечень средневековых женщин, которые были выдающимися людьми своего времени, – от Элоизы⁴² (ок. 1090–1164) до Маргариты Поретанской⁴³ (ум. 1310) – будет намного короче соответствующего перечня значимых средневековых мужчин. И причина тому, как тогда, так и сейчас, вовсе не в способностях женщин. Скорее, дело в восприятии женщин обществом, которым владела навязчивая идея неполноценности женщин по сравнению с мужчинами. Даже когда голоса женщин, мыслящих иначе, прорывались сквозь препоны стереотипов и доходили до нас, например, голоса Хильдегарды и Кристины, а до них – Гипатии и Гиппархии, это все равно были лишь исключения из общего правила. У подавляющего большинства женщин в средневековую эпоху не было возможности получить образование, чтобы вступить в диалог с патриархатом, не говоря уже о том, чтобы доказать его несостоятельность, и это было для всех нас огромной потерей.

Проповеди и литература

Большинство людей Средневековья, будь то мужчины или женщины, не имели возможностей для полноценного образования. Нет, в теории всякий мог прийти в соборную школу и приобрести некоторые знания, однако бо́льшую часть населения в Средние века составляли крестьяне (85%). Они жили и умирали (как и большинство людей во всю историю человечества) на фермах. Они проводили всю свою жизнь, выращивая и собирая урожай, поэтому не могли позволить своим детям ежедневно посещать занятия⁴⁴. Если ребенок хотел стать облатом, а потом принять монашеский постриг, его родным приходилось крепко задуматься, смогут ли они обойтись без пары рабочих рук в хозяйстве и преодолеть финансовый барьер. Последнее объяснялось тем, что семья должна была деньгами или частью своей земли оплатить содержание ребенка до того времени, пока он не повзрослеет настолько, чтобы самому полноценно трудиться в монастыре. Для работавших на земле крестьянских семей это было почти непосильным бременем, и особенно в тот период Средневековья, когда технологический прогресс еще не коснулся сельского хозяйства и не было возможности повысить урожайность.

Деревенские жители идут в церковь

Миниатюра Симона Бенинга. Ок. 1550 г.

Ms. 50 (93.MS.19). J. Paul Getty Museum

Не только недостаток в деньгах мог стать преградой, большинству крестьян по закону не разрешалось отсылать своих детей куда-либо. Притом что крестьяне составляли 85% населения средневековой Европы, 75% составляли сервы⁴⁵. А быть сервом означало быть несвободным. Самого такого крестьянина нельзя было принудительно купить или продать, а вот его труд – можно. Кроме того, сервы были несвободны в передвижениях. Им запрещалось переселяться в другие места или уходить в города без разрешения господина. Богатые землевладельцы, указывавшие своим сервам, где им жить, и рассчитывавшие на их бесплатный труд, вовсе не хотели лишать себя молодых работников ради того, чтобы те читали античных авторов. Иными словами, для подавляющего большинства населения вопрос об образовании даже не обсуждался.

Не стоит, однако, думать, будто крестьяне не знали «античной мудрости» о вывернутых наизнанку пенисах и женской истерии или о том, какими изображает женщин библейский миф о сотворении человека. Пускай кому-то из сельских приходских священников не хватало монастырского или университетского образования, однако сам их сан требовал грамотности – иначе как бы они читали Библию и составляли проповеди для своей паствы?

С другой стороны, солидное образование, скорее всего, имели и те, кто скрупулезно от руки переписывал экземпляры Библии, которыми пользовались сельские священники. Однако сам текст Библии как таковой не содержал в себе все тонкости и перипетии рассуждений о полах и не мог передать их между строк, и потому средневековые Библии содержали не только библейский текст как таковой. Переписчики добавляли в них глоссы, то есть обстоятельные истолкования сложных мест, помещая их на полях вокруг библейского текста. Глоссы рассматривались как абсолютная необходимость для каждого, кто искал совета в Библии или использовал ее текст, а чтение Библии без глосс, особенно в период между зрелым и поздним Средневековьем, называли «чтением вслепую».

В частности, с начала XII века христиане наряду с каким-либо разделом библейского текста, например с посланиями апостола Павла к коринфянам, читали Glossa Ordinaria, то есть общепринятый комментарий к Священному Писанию, хотя приводились и другие глоссы⁴⁶. В середине страницы размещался библейский текст, а обрамлявшие его тексты на полях объясняли читателю, как ему следует истолковывать соответствующие фрагменты. Глосса обычно включала отсылки к Отцам Церкви или видным богословам, так что какой бы фрагмент ни взял читатель, он мог сразу узнать из глоссы, что думал по данному поводу, например, Блаженный Августин.

В итоге даже обладатель самого низкого церковного чина мог ознакомиться со сложными богословскими толкованиями библейских текстов, которые читал изо дня в день. И затем он мог проповедовать идеи Священного Писания своим прихожанам.

Но именно в проповедях разворачивалась настоящая масштабная работа средневековой эпистемологии. Средневековая публика, надо сказать, обожала проповеди. В самом деле, при общей скудости развлечений и учитывая, что у простых людей не было возможностей учиться и читать книги, особую завлекательность приобретала перспектива послушать, как растолковывают Библию – почему она имеет непосредственное отношение к их жизни и каким путями им совершенствоваться. Средневековые люди воспринимали себя и друг друга прежде всего как христиан. В ярко выраженном религиозном контексте средневекового общества изучение библейских историй и богословских доктрин было для каждого личной и настоятельной потребностью, какой многие из нас сегодняшних не ощущают или не могут ощутить.

Сотни людей стекались в церкви послушать известных проповедников, а сборники проповедей стали одними из самых влиятельных произведений того времени. Их переписывали и широко распространяли, так что даже в самых отдаленных уголках верующие могли слушать проповеди этих выдающихся личностей, которые повторяли слово в слово их местные приходские священники. По большому счету, проповеди и их списки пользовались такой популярностью в народе, что историки с полным правом называют их средствами массовой информации Средневековья⁴⁷. Может показаться, что написанную на латыни Библию трудно донести до сознания простого прихожанина, даже если в его приходе и был ее экземпляр, однако средневековое европейское общество прекрасно умело распространять библейские знания. Пусть обычный крестьянин, трудившийся на полях Фландрии, никогда не читал и слова из Аристотеля, но он всю жизнь посещал мессы, где местный пастырь рассказывал о том, как Отцы Церкви соотносят идеи Аристотеля с отрывками из Библии, которые зачитывали в церкви каждое воскресенье. Более того, этому сельскому труженику, возможно, казалось верхом развлечения пойти послушать заезжего проповедника. Средневековые европейцы были пропитаны культурой, которая серьезно относилась к истолкованиям Библии, и потому всеми силами стремились услышать их.

Если философия воздействовала на умы простолюдинов, то она не могла не влиять и на богатых, стоявших на высших ступенях социальной лестницы. Семейства коммерсантов и торговцев посылали детей учиться в соборные школы или нанимали для них частных наставников, тогда как дворянские и королевские семьи для привития своим детям тех же идей прибегали к услугам священнослужителей.

При всей любви средневековых христиан к проповедям не меньший интерес они питали и к другим формам народных развлечений, которые были адресованы определенной аудитории и помогали закреплять в сознании зрителей те же воззрения на женщин, какие проповедовала Церковь. К таким развлечениям относились мистерии, театрализованные представления на библейские сюжеты или на темы житий святых и сотворения чудес (последние во избежание путаницы иногда называют мираклями). По крайней мере с начала V века мистерии разыгрывались в церквях, служа «живыми картинами» к богослужениям. Они сопровождались затейливыми песнопениями и могли длиться по нескольку дней подряд. Мистерии нередко ставились в дни, когда отмечались большие церковные праздники, например Пасха. Со временем сложился даже календарь мистерий: на Новый год следовало разыгрывать мистерию на сюжет сотворения мира, далее шли пасхальные мистерии, а завершался год мистериями на сюжет Апокалипсиса.

Мистерии на сюжет изгнания Адама и Евы и Рая, безусловно, помогали закреплять в средневековом сознании представление о женщинах, однако помимо того мистерии несли на себе отпечаток идей античных философов. Например, невероятно популярная английская мистерия «Тело Христово» (Corpus Christi) отсылает ко взглядам Платона и Галена на человеческое тело⁴⁸.

Первоначально мистерии разыгрывались во время богослужений самими священниками, теми самыми святыми отцами, у которых было классическое образование или которые читали глоссы. Эти знания они вкладывали в свои мистерии в назидание своим прихожанам. В 1210 году этой практике положил конец папа Иннокентий III (1160/61–1216), издав эдикт (в некотором смысле католический указ, отменяющий или постановляющий что-либо), запретивший духовенству играть в мистериях. Папский престол держался того мнения, что священнослужители должны нести свою проповедь с амвона, а не со сцены через лицедейство. Однако к тому времени совсем искоренить мистерии было уже невозможно, слишком большую популярность они приобрели. После папского запрета место, освобожденное духовенством, заняли актерские труппы или члены местных цехов или гильдий (средневековых объединений ремесленников или купцов). Они разыгрывали мистерии, сохраняя те же приемы и язык, не только потому, что хорошо знали прежние постановки, но и потому, что обычно были хорошо образованны – члены цехов и гильдий зарабатывали достаточно, чтобы себе это позволить.

Покинув лоно церкви, мистерии приобрели более народный характер. Я имею в виду, что в них стали появляться сцены сексуального характера и шутки про задницу. Средневековый люд при всей своей религиозности обожал и ценил соленую шутку, как и непристойный жест, скажем, когда актер на сцене оголял зад. Особо дерзкие труппы как на потребу публике, так и, вероятно, для того чтобы подтолкнуть благодарных зрителей пощедрее платить за представление, придумали новый жанр – непристойные пародии на мистерии. Профессиональные актеры, в отличие от святых отцов и членов торговых гильдий, обычно не имели образования в традиционном смысле. Они были скорее бродячими лицедеями, которые переходили с места на место и развлекали нехитрыми пьесками местную публику, а та относила их к той же категории, что и служительниц продажной любви. Хотя публика от души наслаждалась этими представлениями, они больше походили на непристойные выходки, чем на высокое искусство. В русле этой традиции фарсовая чешская пьеска «Продавец мазей» (Mastičkář) среди прочего пародировала воскресение Христа из мертвых, историю Авраама и Исаака, а также врачей-шарлатанов⁴⁹. Наряду с обязательными скабрезностями пьеска изобиловала остротами о необходимости поколачивать жену, чтобы отучить ее болтать.

Танцующие крестьяне

Рисунок Урса Графа. 1525 г.

J. Paul Getty Museum

Народное воображение позднего Средневековья не ограничивалось одними только пьесами и мистериями. Интерес простонародья к скабрезностям и расхожие представления о женщинах находят яркое отражение в литературных произведениях того времени, в частности в «Кентерберийских рассказах». Эти прославленные истории написаны выходцем из смешанного общества, как и многие мистерии более позднего времени. Их автор Джеффри Чосер (ок. 1342–1400) происходил из семейства виноделов, однако состоял на придворной службе. Соответственно, у него была возможность писать книги и, более того, у него хватило ума писать их на родном английском языке (вместо латыни или французского, на котором предпочитал изъясняться английский свет). Так что читателю необязательно было знать иностранный язык, чтобы читать «Кентерберийские рассказы». В этих рассказах женщины ведут себя в полном соответствии с представлениями о женском поле того времени: обманывают мужей, занимаются сексом со своими дружками в древесных кущах и испускают газы в лицо мужчинам, с которыми не хотят спать. Все это могло вызвать у средневекового человека желание развлечься чтением, и тогда его потчевали щедрой россыпью историй, которые рассказывали о неприятностях, доставляемых женщинами. Батская ткачиха, например, притом что умело ведет свои дела, еще жадная и помешанная на сексе. Аббатиса, хоть и состоит в духовном звании, тем не менее носит украшения (в том числе брошь с девизом: Amor vincit omnia⁵⁰, или «Любовь побеждает все»), и это намекает на то, что она очень даже не против плотских отношений, а по ее манерам видно, что она изо всех сил старается подражать знатным особам. Словом, женщины в этих историях либо требуют послушания от своих мужей, либо обманывают их и наставляют им рога. Коротко говоря, «Кентерберийские рассказы» – это сборник забавных историй, изображавших все несовершенства женщин.

Могло бы показаться, что высокая публика, которой Чосер адресовал свои рассказы, находила этот сборник похабных историй возмутительным. Так же как и современного человека с утонченным вкусом вряд ли увлекут вульгарные россказни о том, на что только не готовы пойти люди, чтобы заняться сексом. Но даже если непристойные шутки и не были в ходу при дворе, сюжеты о женском прелюбодействе не только воспринимались терпимо, но и составляли основу куртуазного жанра в литературе.

Иллюстрация к «Рассказу Батской ткачихи» Джеффри Чосера

Миниатюра из Элсмерского манускрипта. XV в.

The Wife of Bath's Prologue Tale, from the Ellesmere manuscript of Geoffrey Chaucer's Canterbury Tales / Wikimedia Commons

Романы о куртуазной любви создавались для придворных вельмож и повествовали об утонченной любви, начиная с эпических рассказов о королевских особах прошлого в Артуриане⁵¹ и заканчивая аллегорическими мистическими поэмами, как, например, знаменитый «Роман о Розе». Как отдельный литературный стиль, куртуазный роман выделился в XII веке и сохранял популярность до середины XIV столетия. Трубадуры – странствующие поэты-музыканты, которые пришли с южной территории современной Франции и распространились по Испании и Италии, – воспевали куртуазную любовь в своих песнях. Главное, что делало такую литературу именно куртуазной, так это непременно располагавшаяся в центре сюжета любовная линия между мужчиной и женщиной, которая чаще всего оказывалась уже связанной брачными узами с другим мужчиной. В Артуриане мы находим многочисленные упоминания о греховной любви между королевой Гвиневрой и рыцарем Ланселотом и о том, что их любовная связь в конечном счете погубила Камелот. В романтической истории «Тристан и Изольда» любовная интрига разворачивается в то время, когда Тристан сопровождает Изольду к месту бракосочетания с его дядей. Между тем трактат Андрея Капеллана «О любви» (De amore) представляет собой не то практическое руководство для желающих завоевать и удержать любовь придворных дам, не то пародию на содержание адюльтерных романов.

Гвиневра и Ланселот

Миниатюра 1316 г.

Lancelot and Guinevere from BL Add 10293, f. 325v. The British Library, United Kingdom (Public Domain)

В таком отношении к любви был свой смысл, поскольку люди Средневековья в целом и средневековые правители в том числе не связывали напрямую брак и любовь. Для них брак прежде всего представлял собой религиозное таинство и имущественное соглашение. Средневековые короли и знать нередко вступали в браки для того, чтобы заключить союз между семействами и расширить свои земельные владения. В этих владениях проживало множество преуспевающих людей, служивших вельможам и королям. В отличие от 85% населения, им не нужно было работать в поле, и потому у них было больше свободного времени. Они предпочитали занимать себя псовой или соколиной охотой, а также посвящать досуг сочинению любовных песен о страсти и о своих сексуальных желаниях.

Женские персонификации алчности и уныния

Миниатюры из «Романа о Розе»

Ms. Ludwig XV 7 (83.MR.177), fol. 2v. J. Paul Getty Museum

Высшая придворная знать, весьма образованная по стандартам своего времени, располагала массой свободного времени, чтобы попытаться произвести неизгладимое впечатление на мужчину или женщину своими знаниями об Аристотелевой любви⁵² и о женской натуре, но при этом как бы изо всех сил стараясь не поддаться похоти. Но устоять не удавалось. Вот, собственно, и все, что могла предложить религия многим привлекательным людям с массой свободного времени. В конечном итоге лучшие образцы куртуазной литературы пошли в народные массы, и публика по достоинству оценила рассказы о невозможной любви, которые доходили до нее в песнях странствующих менестрелей, в списках или в виде устных пересказов. С росшей популярностью куртуазной литературы распространялись и культивируемые в ней представления о женщинах.

Анализируя литературные источники, мы узнаем о культуре изучаемого периода, о том, что люди считали важным, а что их раздражало. Из письменных документов Средневековья мы можем сделать вывод, что Аристотель оказал немалое влияние на умы средневековых писателей, недаром они вслед за ним трактуют женщину как вывернутого наизнанку мужчину. Некоторые писатели напрямую называли имена авторитетов, повлиявших на их мировоззрение. Такие отсылки подводили прочную основу под написанное ими.

Одни и те же идеи, содержащиеся в литературе, никогда не пребывают в застывшей форме. Так, средневековые европейцы хотя и опирались на заложенные их предшественниками классические и библейские основы, но приспосабливали их к своему миру и соответственно раздвигали классические рамки. Это, в свою очередь, не могло не влиять на мир вокруг них. Трудно установить, например, создавалась ли куртуазная литература для отражения любовных реалий такого рода или такие отношения сначала были выдуманы, а потом книги вдохновили читателей заводить любовные связи на стороне в подражание литературным героям. Однако через какое-то время уже стало неважно, что было первичным. Мужчины и женщины ухаживали друг за другом, даже если кто-то из любовников состоял в браке или был помолвлен, и об этом слагали стихи. Искусство подражает жизни, но и жизнь подражает искусству.

Таким образом, сочинения средневековых авторов, будь они богословские, медицинские или художественные, наглядно показывают нам образ женщины, каким он запечатлелся в общественном сознании той эпохи. В целом мы узнаём, что на женщин смотрели как на неудавшихся мужчин, с которыми что-то не так. Какие бы стереотипные мужские качества ни одобрялись обществом (отвага, сила, интеллект, сдержанность), женщинам приписывались качества прямо противоположные (трусливость, слабость, глупость, распутность). Причем считалось, что эти качества составляют неотъемлемую часть женской натуры и передаются из поколения в поколение от самой праматери Евы, которая была сотворена как заведомо низшее существо по сравнению с Адамом и которая погрузила мир во грех и смерть. Правда, некоторые женские качества считались достойными одобрения, например милосердие, заботливость и другие добродетели. Если женщины унаследовали дурные стороны своей натуры от Евы, то все хорошее в них – это те качества, которые воплощала в себе Дева Мария – вселенский идеал материнства. Подобные представления о женщинах повторялись ad nauseam – до тошноты и отвращения – часто и повсеместно, от глосс в томиках Библии до университетских аудиторий и даже в уводившей прочь от действительности любовной литературе.

Средневековые и античные тексты поражают удивительным единством взглядов на женщину, различаются лишь доводы, приводимые в обоснование этих взглядов. Платон не был и не мог быть христианином, как бы ни старались верующие убедить самих себя, что Иисус и Платону даровал спасение. Такую же картину мы наблюдаем и сегодня: хотя отдельные средневековые понятия о женщинах сохраняются в нашем обществе, наши воззрения на женщин во многом переменились, чтобы соответствовать современным представлениям о мире. Как мы увидим далее, взгляды на женщин, пришедшие из Средневековья, закрепили в общественном сознании ряд установок относительно идеалов женской красоты, представлений о женской сексуальности и отводимых женщинам ролей в семье и на работе. Однако, когда мы увидим, как концептуализирует женщин глобальный Север, то есть развитые страны, мы в конечном итоге начнем обвинять во всем древних афинян. Им есть за что ответить перед нами.

Глава 2. Женщины в глазах мужчин

Говорят, что красота в глазах смотрящего, и во все времена людей предостерегали, что невозможно определить, что это такое. В XIII веке английский философ и государственный деятель Роберт Гроссетест (ок. 1175–1253) предупреждал, что старания кодифицировать красоту только создадут путаницу и замарают само это понятие. Вместо этого он рекомендовал «не доискиваться, что такое красота… Стоит только попытаться, как сознание твое застится пеленой бесчисленных физических образов… Подумай о том или этом осиянном красотой предмете. Затем исключи «то» и «это» и размышляй, что делает «это» или «то» прекрасным. Старайся узреть, что есть Красота сама по себе… Если преуспеешь, узришь самого Господа, Красоту, что воздвигается во всех истинно прекрасных вещах»⁵³. Но абсолютно никто не желал прислушаться к нему.

Напротив, ряд величайших средневековых мыслителей поставили себе целью дознаться, какие внешние и внутренние качества воспринимаются всеми как самые приятные для взора, и свести их в единый перечень. Следуя проверенной временем средневековой традиции, они обратились к античным авторам за подсказками, какие черты им следует считать привлекательными, чтобы в рассуждении опереться на их мнение. К их несчастью, выяснилось, что классических источников с описаниями женской красоты было мало. И чтобы все же получить желаемый перечень, пришлось им устанавливать собственные идеалы, беря за основу литературные описания античных героев.

Идеал

Как ни любили раннесредневековые авторы опираться на древнегреческую и древнеримскую философию, лишь очень немногие древние тексты разъясняли в подробностях, что придает женщине сияние истинной красоты. Это, однако, не помешало средневековым писателям заверять нас, что все же существуют правила, по которым можно определить, какие из женщин привлекательны. Многие королевы раннего Средневековья, убеждали они, отличались дивной красотой. За несказанные красоту и грацию превозносили Теоделинду (570–628), королеву лангобардов, а также ее дочь Гундепергу (ок. 591–?), тоже лангобардскую королеву, Батильду (ок. 626–680), франкскую королеву, впоследствии причисленную к лику святых, и Юдифь Баварскую (797–843), правда, их летописцы (а в случае Батильды ее агиограф) поскупились добавить к своим расплывчатым комплиментам хоть какие-то конкретные описания⁵⁴.

Теоделинда

Миниатюра из «Нюрнбергской хроники». 1493 г.

Wikimedia Commons

Несомненно, эти описания дали бы Роберту Гроссетесту повод возгордиться, учитывая, что они и правда, скажем так, мало что описывают. Тем не менее они все равно показательны. Хотя нам не объясняют, почему этих королев считали красавицами, понятно, что красота была главным их качеством. Их облик был призван подчеркнуть, почему они занимали такое высокое положение. Батильда, например, сначала служила рабыней при дворе и именно благодаря несравненной красоте стала королевой⁵⁵. Иными словами, женская красота даровала своего рода божественное право. Эти женщины стали королевами, так как именно их необычайно привлекательная внешность давала им право возвыситься до такого положения.

Впрочем, мы поймем глубокий смысл аргументации этих авторов, если вспомним, что им по должности полагалось объяснять читателям, что этих дам следует глубоко почитать. Королевские особы нередко заказывали летописцам написать историю, подтверждающую значимость их династии. Наряду с этим агиографами составлялись жития, чтобы помочь кому-то возвыситься до статуса святого или распространить уже существующий культ. Туманное восхваление красоты тех королев было своего рода рекламой, необходимой для того, чтобы убедить средневековую публику, что этих дам надлежит почитать. Женщины просто не могли считаться важными, святыми или могущественными, если не были при этом привлекательными.

Такой подход не только служил восхвалению богатых и могущественных женщин посредством лести, но и затушевывал болезненный вопрос, кому должна принадлежать власть, то есть почему именно богатым. Если Батильда здесь исключение, то остальные упомянутые дамы происходили из знатных могущественных семейств⁵⁶. Они в любом случае заняли бы трон, независимо от того, были ли они на самом деле красивы. В то же время их все равно наделили бы красотой в обоснование их власти. Что до Батильды, то она в буквальном смысле достигла высокого положения силой своей красоты, которая почиталась как знак Божьего благоволения. Ее облик и добродетели настолько впечатлили Хлодвига II, короля Нейстрии и Бургундии (633–657), что он возвел ее в ранг королевской супруги, вместо того чтобы держать при себе наложницей или любовницей. Таким образом, оставалось загадкой, каков был раннесредневековый канон женской красоты: прекрасная дама могла занять высокое положение, как о том повествуют многочисленные сказки. Однако если женщина не была могущественной, могла ли она считаться красавицей? При всей расплывчатости определения женской красоты в раннем Средневековье ее строго определяло имущественное положение, и претендовать на обладание ею могли исключительно богатые дамы.

Итак, красота открывала дорогу к власти, и это еще больше подогревало интерес средневековых авторов к определению критериев женской привлекательности. В поисках подсказок они обращались к временам Эллады и Древнего Рима – в духе глубокого благоговения перед античной мыслью, особенно свойственного высокому (после 1000-х годов) и позднему (после 1250-х годов) Средневековью. И словно в доказательство того, что стандарты красоты должны оставаться непостижимыми, образцовые красавицы, на которых авторы чаще всего останавливали свой выбор, были не просто историческими личностями, а героинями эллинской и римской мифологий.

Легендарная Троя выступала одним из самых многообещающих источников, к которым обращались пытливые умы в надежде понять, что такое красота. Истории о Троянской войне уже использовались, когда нужно было подкрепить притязания государя на законность правления. И потому было намного удобнее обратиться к этим же историям для того, чтобы решить, что считать красотой. Более того, те же доводы, которые оправдывали преклонение перед философией Античности, прекрасно подходили для обсуждения канонов красоты. Если античное знание совершеннее в силу большей исторической близости к божественному, значит, совершеннее и античные представления о красоте.

Средневековые авторы нередко обращались к «Истории о разрушении Трои» (De excidio Trojae historia), авторство которой приписывается Дарету Фригийскому, жрецу в троянском храме бога Гефеста; считается, что Дарет жил в VIII веке до нашей эры и, возможно, даже был современником Гомера, прославленного автора «Илиады» и «Одиссеи». В V веке нашей эры рассказ Дарета был переведен на латынь и с тех пор пользовался большим успехом у читателей Средневековья. Согласно Гомеру, Дарет был очевидцем Троянской войны, что придавало достоверность его рассказу, поскольку теоретически Дарет вполне мог своими глазами видеть прекрасные лица женщин, причастных к этому конфликту. Что еще важнее, Дарет не пожалел времени, чтобы подробно описать внешний облик трех из них: Поликсены, Брисеиды и Елены Троянской, которая считалась наипрекраснейшей женщиной своего времени.

Елена Прекрасная и Парис

Миниатюра из французского перевода книги Боккаччо «О знаменитых женщинах». 1440 г.

Helen and Paris from BL Royal 16 G V, f. 39v by Giovanni Boccaccio. The British Library, United Kingdom (Public Domain)

Согласно мифу, Поликсена была младшей дочерью троянского царя Приама и его супруги царицы Гекубы. Она предстает главным образом как трагическая фигура. Помолвленная с полубогом Ахиллесом и, как иногда считается, причастная к его гибели, она, по легенде, была принесена в жертву на его могиле.

Брисеида, подобно большинству женщин в классической литературе, не столько самостоятельный персонаж, сколько та, которая побуждает мужчин к действию. Прославилась она не столько своими поступками, сколько своей участью: после того как греческие войска разграбили город Лирнесс, где жила Брисеида, Ахиллес у нее на глазах перебил всех ее родных, а саму Брисеиду взял в рабство как свою наложницу. Потом его принудили уступить Брисеиду предводителю греческого войска царю Агамемнону, и Ахиллес так разгневался (читай, разобиделся), что покинул поле боя, из-за чего греки потерпели поражение и понесли огромные потери.

Гибель Поликсены

Миниатюра из французского перевода книги Боккаччо «О знаменитых женщинах». 1440 г.

Neoptolemus and Polyxena from BL Royal 16 G V, f. 36v by Giovanni Boccaccio. The British Library, United Kingdom (Public Domain)

После этой длинной преамбулы я должна с сожалением признать, что Поликсена и Брисеида, как их описал Дарет в «Повести о разрушении Трои», весьма похожи: у обеих белая кожа и светлые волосы. Кроме того, обеим нравилось подводить брови, чтобы они сходились на переносице в сплошную линию – монобровь. Различались они, похоже, только ростом: если о Поликсене сказано, что она высокого роста, то о Брисеиде – что «невысокого»⁵⁷.

Можно предположить, что Дарет уделит больше внимания внешности женщины, силой своей красоты спустившей на воду армаду из тысячи греческих кораблей, – Елене Троянской. В конце концов, Елена не кто-нибудь, а героиня эллинской мифологии и рождена в результате одной из самых знаменитых любовных побед Зевса, который в облике лебедя соблазнил ее мать Леду. И особенно Елена важна для нас тем, что ее родители наделили ее несравненной красотой. Она состояла в браке с царем Спарты Менелаем. Между тем волей обстоятельств Елену без ее ведома пообещали в жены другому мужчине, юному троянцу Парису. Началось с того, что Зевс повелел Парису разрешить спор между олимпийскими богинями, кто из них прекраснейшая, и вручить победительнице золотое яблоко. На титул прекраснейшей притязали Гера, Афина и Афродита. Хотя Париса выбрали арбитром в силу его предполагаемой честности, рассудил он небеспристрастно. Каждая из трех богинь, желая склонить чашу весов в свою пользу, посулила Парису награду. Царица Олимпа Гера пообещала сделать его царем над Европой и Малой Азией; богиня мудрости Афина – сделать его наимудрейшим человеком во всем мире; а богиня любви Афродита посулила Парису руку самой прекрасной женщины мира. Парис выбрал Афродиту.

На самом деле Афродита никого конкретно не имела в виду, Парис сам назвал Елену. Но Афродита была богиней своего слова. Так случилось, что Елена не питала особой приязни к супругу Менелаю, который часто и подолгу отсутствовал. И когда ей явилась Афродита с предложением перенести ее вместе с юным красавцем Парисом в Трою, Елена согласилась. Разъяренный Менелай собрал войско, кинул клич другим греческим царям и обратил военную мощь греков против ненавистной Трои.

По идее, гипотетический очевидец событий, воочию видевший поразительную красоту Елены, скорее всего, посчитал бы своей обязанностью во всех деталях и красках рассказать о ее облике, однако Дарет и здесь разочаровывает нас. Вот как он описывает Елену: «красивая, прямодушная, приветливая, с красивыми голенями и с родинкой между бровями, крохотным ртом»⁵⁸. Вот, собственно, и все.

Будем справедливы к Дарету, ведь даже если у него было собственное представление о том, как выглядела Елена, он поневоле следовал тем же классическим условностям, что и другие авторы его времени. Гомер – и тот ни в «Илиаде», ни в «Одиссее» не дает подробного портрета Елены, а просто называет ее прекрасной, прелестной или упоминает ее белые руки и пристрастие к белым покрывалам. Дошедшие до нас лишь в отрывках древнегреческие поэмы, скажем «Труды и дни» Гесиода, упоминают чудесные волосы Елены. Сапфо (ок. 630–570 до н. э.) проявила себя немногим лучше своих товарищей по поэтическому цеху и просто назвала Елену «…той, что с золотыми волосами»⁵⁹. В понимании античных авторов конкретика была неуместна в поэтических описаниях. Свою задачу они видели в том, чтобы просто понять и передать общее расплывчатое впечатление привлекательности, которую чаще всего связывали с белой кожей и белокурыми волосами. Остальное могло дорисовать себе воображение читателя.

К сожалению, эти скудные описания, равно как и наставления современников вроде Гроссетеста и других, почти не утоляли интереса средневековых умов. Поиски античных источников с более развернутыми портретами продолжались, пока латинский элегический поэт VI века Максимиан не написал гораздо более подробное описание прекрасной женщины. Хотя мы вправе отнести VI век к эпохе Средневековья, сам Максимиан всячески подчеркивал свою принадлежность к древней традиции, утверждая, что его род восходит к этрускам и что он был дружен с римским сенатором и консулом Боэцием (ок. 477–524)⁶⁰. Для людей Средневековья это достаточно подтверждало авторитетность Максимиана, особенно в сочетании с тем фактом, что его перу принадлежал один из первых детально и ярко прописанных портретов красивой женщины:

 
Власы золотые потоком по шее молочной струятся,
Черты бесподобные лика ее, что смолью бровей выделяют
Чела чистоту и кожи сияние множа,
Воспламеняют мой разум смятенный всечасно.
Люблю я тот огненный пламень
И пухлые крохотны губки,
Что сладостью дивной дыша и ликуя,
Глотки поцелуев щедро вливают⁶¹.
 

Эта идеализированная безымянная красавица примечательна тем, что, хотя у нее нет мифологических корней, как у Поликсены или Брисеиды, столь детально выписанный облик был первым на то время письменно закрепленным портретом красавицы. Будущие каталогизаторы женской красоты видели в нем одно из самых полезных руководств, хотя бы потому, что он содержал больше сведений, чем все прочие.

В Средние века Максимиан пользовался чрезвычайной известностью. Разумеется, слово популярность если и подходит здесь, то разве что в своем этимологически буквальном смысле (от лат. populares, народный): Максимиана почитали столь значимым автором, что в XI и XII веках на его поэзии строилась школьная программа по преподаванию латыни. Таким образом, детям внушали, в чем состоит женская красота, еще когда они только-только осваивали навыки письма⁶². Так дети усваивали, что у идеальной красавицы должна быть белая гладкая кожа, темные брови, контрастирующие с золотистым сиянием волос, и пухлые губы.

Тут впору удивиться, что у средневековых европейцев было так мало подробных древних литературных портретов женщин, но, в сущности, подробных описаний физической женской красоты мы не находим и в высоком Средневековье (1000–1250). Если античные классики предоставляли самому читателю додумывать детали прекрасного образа, то тем же путем шли и раннесредневековые авторы – они больше копировали классические тексты, чем пытались развить и дополнить их деталями. Даже в период высокого Средневековья и Ренессанса XII века, когда поэты и мыслители уже вовсю читали Максимиана, они все равно удручающе скупо описывали красоту современных им женщин. Вместо этого и в средневековом воображении, и в народной литературе Максимианово описание красоты лишь дополняло классический идеал, который мог лучше всего передать легендарную красоту именно Елены Троянской.

Прекраснейшая из женщин

Миниатюра из «Героид» Овидия

Ms. 121 (2021.7), fol. 53. J. Paul Getty Museum

В том, что идеалом женской красоты избрали Елену, был глубокий смысл. Во-первых, ее красота воспевалась во множестве классических литературных источников, но без подробностей, что давало средневековым авторам шанс доказать свою способность дополнять классиков. Во-вторых, когда речь идет о наивысших качествах физической женственности, трудно поспорить с тем, что их воплощением достойна быть женщина, которая славилась своей красотой и даже спровоцировала мужчин на войну. В-третьих, само то, что понятия красоты исходят от античной героини, удостоверяло их авторитетность в глазах средневековых читателей, невзирая на недостаток античных литературных портретов, на которые можно было бы опереться. С XII века нам предлагают уже гораздо больше соображений о том, как должна выглядеть классическая женская красота, причем с особым акцентом именно на ее классичности.

Французский ученый, преподаватель и автор XII века Матвей Вандомский (Матье де Вандом) составил описание внешности Елены. Во многих отношениях он идеальный автор для изучения «средневекового» представления о красоте. Он посвящал свое творчество мифологическим героиням и следовал образцам произведений классических авторов Овидия (43 до н. э. – 17 н. э.), Горация (65–8 до н. э.) и Цицерона (106–43 до н. э.), однако сознательно придавал своим сочинениям новый стиль. Описания внешности Елены Троянской сначала появляются в его труде «Наука стихотворческая» (Ars Versificatoria), написанном в 1175 году. На то время это было сочинение совершенно нового типа: учебное руководство по стихосложению и написанию прозы на латыни. Матвей объяснял, что стихи следует писать так, чтобы они были проникнуты смыслом, и давал советы, как читать поэзию, чтобы по крупицам собирать заложенные в ней мысли и образы. Для этого читателю следовало обдумать четыре существенные, но неравнозначные составляющие поэтического произведения: внутренний смысл; изысканность манеры, с которой выражаются мысли; стилистические фигуры, тропы и риторические украшения; подача материала. Описания Елены появляются в разделах текста, излагающих суть первых трех категорий.

Если учесть, что Матвей Вандомский рассуждал о тропах и намеренно опирался на сочинения авторитетных предшественников, неудивительно, что он в точности повторяет идеал красоты, как его описывал Максимиан; в конце концов, античные авторы не удосужились предоставить сколько-нибудь конкретный литературный портрет Елены. В итоге у Елены в описании Матвея тоже золотистые волосы и тонкие черные брови, которые выделились на бумажной белизне ее чела. Однако в отличие от предыдущих описаний, где есть указание на монобровь, Матвей делает особый акцент на «белом и чистом» промежутке между бровями Елены и отмечает, что «разъятые полукружья бровей не позволяли буйства волоскам». Ее лицо, говорит Матвей, источает сиянье, как «светозарная звезда», и столь же ярко сияют ее глаза. Ее кожа бела, а щеки красны, что похоже на «игру румянца с белизной снегов». Далее Матвей любезно описывает нос Елены как не слишком большой и не слишком маленький. В отличие от Максимиана, он уделяет больше внимания улыбке Елены – маленький рот и зубы точно из слоновой кости. А ее губы, и на сей раз названные пухлыми, еще и медовы, а ее дыхание благоухает ароматом роз, «в томленье страстном по поцелуям». В целом Матвей предлагает нам для создания образа красоты несколько тропов: звезды, светозарность, снег, розы и мед⁶³.

Далее в том же произведении, как бы желая подчеркнуть, как именно создается троп, Матвей еще раз пытается описать Елену. На сей раз он обращается к двум характеристикам образа Елены из текста Максимиана, которые прежде не упоминал. Описывая чело Елены, он теперь сравнивает белизну ее кожи не с бумагой, как в вышеприведенной цитате, а с молоком, однако повторяет вслед за Максимианом, что оно «чистое» (libera). Почти все прочие детали Матвей оставляет без изменений. Он впадает в восторженный тон, когда рассуждает о значении красоты Елены, о присущих ей «сокровищах телесных и совершенности сложения», и далее – о трагической роли этой несравненной красоты в разрушении Трои и «повержении во прах царевичей»⁶⁴. Представляется, что дополнительное описание, скорее, призвано продемонстрировать образность языка и показать, что автор изучал труды древних авторов, а не только прекрасных женщин.

Составленное Матвеем описание Елены Троянской убедительно, потому что он очень недвусмысленно дает понять, что учит свою аудиторию составлять описания прекрасных женщин. Он велит читателям использовать эти приметы красоты в их собственных работах. Надеясь распространить свои тропы, Матвей объясняет читателю, что такого рода описание обладает «риторической красочностью», к которой им следует стремиться в их сочинениях. Он не только обращается в прошлое, к творчеству всеми восхваляемого автора, но и для убедительности задействует прославленную в мифах героиню полубожественного происхождения. Этим он также расширяет свое классическое знание – и встает на плечи гигантов. Сочинение Матвея оказало невероятное влияние на его коллег, теоретиков стихосложения, и впоследствии вдохновило авторов по всей Европе на создание подобных трактатов, и в каждом содержался тот же прописанный Матвеем образ идеальной женской красоты.

Пожалуй, наиболее влиятельным среди трудов, подхвативших выведенные Матвеем «идеальные» приметы женской красоты, можно считать сочинение прославленного поэта Гальфреда Винсальвского (годы творчества 1200-е). Как и Матвей до него, Гальфред своим примером показывает, как распространялись средневековые идеи. До нас дошли очень скудные сведения о его жизни, известно, что одно время он работал в Оксфорде, но в конечном итоге переселился в Рим, где и написал свой монументальный труд «Новая поэтика» (Poetria nova), предназначив его в дар папе Иннокентию III (1160/61–1216). Однако традиционно его биографии приписывают еще ряд подробностей, и вот мы узнаем, что Гальфред родился в Нормандии, получил образование в Оксфорде, в августинском приорате Святой Фридесвиды, затем продолжил образование в Парижском университете и различных итальянских учебных заведениях. О нем говорили, что он интеллектуал, но при этом скандалист и что из-за своего буйного нрава ему пришлось пересечь Ла-Манш, чтобы вымолить прощение у архиепископа Кентерберийского за слишком бурные споры со своими друзьями⁶⁵.