Read the book: «Клятва мёртвой принцессы»

Глава 1

Ровена проснулась за час до рассвета — так, как просыпалась всю жизнь: сразу, без сладкой дремоты, с ясной головой и рукой, которая сама потянулась под подушку, к рукояти ножа.

Нож был на месте. А вот вторая половина постели — нет.

Она медленно провела ладонью по простыне. Холодная. Не остывшая, не тёплая от недавно ушедшего тела — холодная, как камень за окном. Значит, Дариан не ложился вовсе.

Третий раз за седмицу.

Ровена села, подтянув колени к груди, и какое-то время смотрела в темноту спальни. Угли в камине едва тлели, по полу тянуло сквозняком, и где-то внизу, во дворе крепости Чёрный Утёс, уже переругивались конюхи. Обычное утро. Ничего не случилось. Альфа стаи Тёмного Хребта имеет право не спать в собственной постели, если дела стаи требуют его внимания. Границы, патрули, долгие ночные советы с Бетой — она сама была Луной и знала, сколько всего лежит на плечах того, кто ведёт волков.

Только раньше, уходя ночью, он всегда её будил. Касался губами виска и шептал: «Спи, Луна моя. Я скоро». А возвращаясь, ложился рядом, прижимал к себе, и она засыпала снова, уткнувшись носом в его ключицу, — пахнущую хвоей, дымом и чем-то ещё, тем, чему у неё не было названия, кроме одного: мой.

В последний месяц он её не будил.

Беспокойно, — отозвалась внутри Сайра.

Волчица не спала. Она вообще в последнее время почти не спала — ходила кругами где-то на самом дне души Ровены, глухо ворчала и прижимала уши, словно чуяла грозу, которой не было на небе.

— Знаю, — тихо ответила ей Ровена. — Я тоже.

Она откинула одеяло и босиком прошла к умывальнику. Вода в кувшине за ночь стала ледяной, и это было хорошо: холод прогнал остатки липкой тревоги. Ровена плеснула в лицо, выпрямилась и встретилась взглядом со своим отражением в старом бронзовом зеркале.

Длинные тёмные волосы, тяжёлые и прямые, — мать, говорили, была такой же. Серые глаза — отцовские, холодные, как северное небо перед снегом. Упрямый подбородок, тонкий шрам на скуле — память о первом настоящем бою, в шестнадцать. И у основания шеи, чуть левее, там, где плечо переходит в изгиб шеи, — метка.

Тонкий серебристый полумесяц, будто кто-то провёл по коже лунным лучом.

Три года назад, в ночь их свадьбы, Дариан коснулся этого места губами, а потом зубами — и метка вспыхнула, как огонь, и навсегда связала её с ним. Связь Луны и Альфы. Связь, которую даёт только сама Луна, раз в жизни, и которую никто не в силах разорвать, кроме того, кто её поставил.

Ровена коснулась метки пальцами — и поморщилась.

Метка ныла. Несильно, едва ощутимо, как ноет старый перелом к перемене погоды. Это началось недели три назад, и сначала она решила, что ей кажется. Потом — что простыла. Потом спросила у старой Хельги, знахарки стаи, и та долго молчала, глядя на неё выцветшими глазами, а потом сказала только: «Метка болит, когда связь слабеет, девочка. Поговори со своим Альфой».

Она не поговорила. Не нашла слов. Как спросить у мужа: «Почему наша связь слабеет?» — и не услышать в собственном голосе страха?

Ровена отвернулась от зеркала, заплела волосы в тугую косу, натянула штаны из мягкой кожи, рубаху, короткую куртку и сапоги. Ни платья, ни украшений — до полудня она не Луна, а просто воин. Так было заведено ещё при отце, и Дариан, когда брал её в жёны, смеялся и говорил, что не станет менять того, что делает её ею.

Что делает её ею. Она сжала губы и вышла.

Тренировочный двор Чёрного Утёса лежал у самой северной стены — широкий, утоптанный, присыпанный песком, который по весне вымывало дождями, а по осени завозили снова. Над ним нависала скала, на которой и стояла крепость, а за стеной, в серой предрассветной дымке, поднималась Вдовья гора — острый каменный клык, у подножия которого шумела Ледянка, быстрая, холодная река, уходившая на север, в земли, куда волки Тёмного Хребта не ходили.

Во дворе уже были люди. Человек десять молодых воинов разминались у стены, а у стойки с оружием, опершись на тренировочное копьё, стоял Бран.

Старый Бран был ровесником её отца и его лучшим другом. Когда-то он командовал воинами Каменного Брода — маленькой стаи её отца, что жила в долине к югу отсюда. Когда два года назад Рорик погиб, а Каменный Брод, оставшись без Альфы, вошёл в стаю Тёмного Хребта, Бран пришёл вместе с ней. Пришёл, сказал он тогда, не к Дариану. К ней.

— Луна, — он чуть склонил седую голову, но в глазах плясали смешинки. — Опять не спится?

— Опять ты встал раньше меня, — ответила Ровена. — Не надоело?

— Старикам сон ни к чему. Мы своё уже проспали. — Он бросил ей тренировочный меч, и она поймала его не глядя. — Ну что, покажешь щенкам, как надо?

Молодые воины уже оборачивались. Кто-то ухмылялся, кто-то толкал соседа локтем. Ровена знала, что о ней говорят. Луна, которая дерётся. Луна, которая в прошлую зиму одна, с одним кинжалом, вышла против двух бродяг-изгоев, что напали на обоз, — и вернулась, а они нет. Одни говорили это с восхищением. Другие — с усмешкой: мол, разве это дело для Луны? Луна должна рожать Альфе наследников, а не махать железом.

Наследников у неё не было. Три года — и ни одного. Об этом тоже говорили.

— Кто первый? — спросила она, выходя в центр круга.

Первым вышел Торвин — рослый, плечистый парень, лучший на последнем осеннем испытании. Он встал напротив, перехватил меч поудобнее и усмехнулся:

— Только не обижайтесь, Луна, если что.

— Не обижусь, — серьёзно кивнула Ровена.

Он атаковал широко, размашисто, в полную силу — как атакуют те, кто привык побеждать ростом и весом. Ровена не стала принимать удар. Она шагнула в сторону, пропустила клинок мимо плеча, развернулась на пятке — и лёгким, почти небрежным движением приставила тупое лезвие к его шее.

На всё ушло два удара сердца.

Во дворе стало тихо. Торвин моргнул, медленно скосил глаза на меч у своего горла и покраснел до ушей.

— Ещё раз, — сказал он хрипло.

— Ещё раз, — согласилась Ровена.

Во второй раз он был осторожнее, и бой продлился дольше. В третий — ещё дольше, и на третьем круге он даже сумел зацепить её по предплечью, отчего молодые волки взвыли от восторга. Ровена рассмеялась вместе с ними — легко, по-настоящему, впервые за много дней, — а потом подсекла Торвина под колено и уронила его в песок.

— Хорошо, — сказала она, протягивая ему руку. — Правда хорошо. Но ты всё время смотришь на клинок. Смотри на плечи. Плечи говорят, куда пойдёт удар, раньше, чем рука.

— Это вас Альфа Рорик научил? — спросил Торвин, поднимаясь.

— Отец, — кивнула она. — Он говорил: «Сила — это хорошо. Но сильного всегда найдётся кому убить. А того, кто думает, — ещё поищи».

Она вернула меч в стойку. Бран протянул ей флягу с водой и негромко, так, чтобы не слышали остальные, сказал:

— Ты сегодня злая.

— Я не злая.

— Ты дерёшься, как дралась твоя мать, когда Рорик неделю не возвращался с охоты. — Он помолчал. — Что-то случилось, девочка?

Ровена сделала долгий глоток. Вода была холодной и пахла железом фляги.

— Ничего, — сказала она. — Просто плохо сплю.

Бран посмотрел на неё долгим взглядом, но спорить не стал. Только, когда она уже отворачивалась, сказал словно бы в пустоту:

— Альфа вчера опять допоздна сидел в Западной башне. Свет горел до самой третьей стражи.

Ровена замерла.

Западная башня. Там были покои Вивьен — её мачехи. И Лианы.

— Наверное, разбирал отчёты с границы, — ровно сказала она. — Там же хранятся старые карты Каменного Брода.

— Наверное, — так же ровно согласился Бран.

И больше они об этом не говорили.

К полудню Ровена уже была Луной.

Серое шерстяное платье с высоким воротом, тёмно-синий плащ с вышитым на плече серебряным волком Тёмного Хребта, волосы, уложенные короной вокруг головы. Связка ключей на поясе — от кладовых, от ледника, от оружейной. Так полагалось. Альфа ведёт стаю в бой и держит границы, а Луна держит дом: следит, чтобы зимой никто не голодал, чтобы щенки были здоровы, чтобы ссоры между семьями не превращались в кровную вражду.

Она любила эту работу. Любила больше, чем сама от себя ожидала, когда три года назад приехала в Чёрный Утёс невестой. Тогда ей казалось, что она задохнётся среди мешков с мукой и бабьих сплетен. А оказалось, что держать стаю — это тоже битва. Только враги здесь — голод, холод и человеческая глупость.

Утро ушло на кладовые. Ровена проверила запасы зерна, которое привезли с южных хуторов, и обнаружила, что два мешка из десяти отсырели. Распорядилась перебрать, просушить, отдать то, что пропало, на корм свиньям. Потом разбирала спор двух вдов, что не могли поделить ягодную поляну за Вороньим ручьём. Потом заглянула к щенкам — так в стае называли всех детей, пока им не исполнялось шестнадцать и они впервые не перекидывались в волков. Маленький Олаф, сын кузнеца, сломал руку, свалившись с яблони, и теперь сидел у Хельги на лавке, бледный, но гордый, и рассказывал всем, что не заплакал.

— Не заплакал? — серьёзно переспросила Ровена, присаживаясь перед ним на корточки.

— Ни разочка, Луна!

— Значит, будешь воином. — Она взъерошила ему вихры. — Только на яблоню без отца больше не лезь. Воины тоже падают, если глупят.

Олаф просиял. Хельга, накладывавшая на его руку лубок, подняла глаза на Ровену и чуть прищурилась.

— Ты бледная, Луна.

— Я всегда бледная, Хельга.

— Не настолько. — Старуха помолчала. — Говорила с ним?

Ровена выпрямилась.

— Не успела, — сказала она и, прежде чем знахарка открыла рот снова, вышла.

В узком каменном коридоре, ведущем из лекарской к главному залу, было пусто и прохладно. Ровена остановилась, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.

Говорила с ним?

Нет. Не говорила. Потому что каждый раз, когда она пыталась, Дариан смотрел на неё так, будто она чужая. Будто между ними стояло что-то невидимое и холодное, как стекло. Он отвечал односложно, ссылался на дела, уходил. А однажды, неделю назад, когда она всё-таки поймала его за руку в их спальне и спросила прямо: «Что с тобой происходит?» — он выдернул руку и сказал странную, страшную фразу:

«Это я должен спросить тебя, Ровена. Что происходит с тобой».

И ушёл. И не вернулся до утра.

Она до сих пор не понимала, что он имел в виду.

— Сестрица!

Голос был звонким, медовым, и Ровена открыла глаза ещё до того, как его хозяйка вышла из-за поворота.