Read the book: «Бездомные звезды»

Font::

Иллюстрация на обложке –Redium (@olegredium)

«разбирали кладовку…»

разбирали кладовку,
плакали.
успокоились, посмеялись.

книги в стопках, халатик с маками,
швы на клетчатом одеяле.
бытовая археология —
слой за слоем, судьба за судьбами,
мчались месяцы легконогие,
в жизнь слагались: а вместе будем ли?
погремушками и заколками
память полнится.
кружки с тиграми,
на пелёнках – цыплята жёлтые,
ткань мой папа для внука выкроил,
ими прошлое с нами спаяно,
не пожитки уже – свидетели.
рядом с вещным – неосязаемо
что-то хрупкое, беспредметное.

«мы стены шкурили наждачкой, и пыль ложилась…»

мы стены шкурили наждачкой, и пыль ложилась
серебром.
схватила доску неудачно, поранив руку о ребро.
пускай саднит, так легче, легче, и я жива —
пока болит.
здесь банка краски, стол увечный – всё остальное
увезли.
а ты запомни нас такими – как насмерть
ссорились тогда,
мы влюблены, мы молодые, я понарошечно седа.

«проём квадратом небо обрамил…»

проём квадратом небо обрамил,
края обрезав у бескрайней глади.
скучает кот, в окно веранды глядя,
мы для него – аквариум с людьми.
и кружится немного голова,
всё кажется придуманным и странным:
вишнёвый кофе, пахнущий кальяном,
рифмованные лёгкие слова,
витражное старинное стекло.
и по привычке в сумке ищем, ищем
ключи от неуютного жилища,
что к краю нас едва не подвело.
в преддверии, на грани, накануне,
здесь – сад и свет, черёмуха и вьюн,
но мы не знали, что нас ждёт в июне,
и мы не знали, будет ли июнь.

«Прости меня, подруже, исповедай…»

Прости меня, подруже, исповедай —
я согрешила именем твоим.
Плывёт полынный дух земли нагретой,
цикады стон серебряный звенит
в пороге заговоренной иголкой,
и плачет дочь степного маниту,
которая кричала: «волки! волки!» —
кровавую сырую темноту
с руки кормила, даже не заметив,

как тоже стала волк.

Приходит тьма.
Змеится волглый морок,
обесцветит
живую ложь клубящийся туман.

«звёзды из тёмных нор щерятся зло и сыто…»

звёзды из тёмных нор щерятся зло и сыто,
щурится слепо ночь проблескам габаритным
нашего корабля.
светятся, meine liebe?
каждый из мрака взгляд к нам приближает гибель.
болью моей омыт, чёрный и безголосый,
там, в амальгаме тьмы, зеркалом стынет космос.
млечную муть стекла пробует тихим стуком.
жмурясь, мурлычет мгла, ластится убаюкать.
в смерти ли, в жизни ли, главное – полетели
вечность вдвоём делить в ржавчине колыбели,
мёртвым огнём мерцать ведьминых наперстянок.

и тетивой Стрельца путь в никуда протянут.

«уездный город, тихая контора…»

уездный город, тихая контора.
за старыми истёртыми дверьми —
скрипучий пол и стены коридора.
подкрашены оттенками сурьмы
по плинтусам, и муть извёстки сверху,
засиженная мухами вразлёт.
придёшь на камеральную проверку,
томишься тут, пока не повезёт.
болото будней пыльного архива:
в нём секретарь, мешая крепкий чай,
зевает вдруг, протяжно и тоскливо,
мазнув на декларацию печать
«сдано». утробным скрипом вторил
шкафчик,
и тополь за окошком облетел,
и сдавленно в приёмной кто-то кашлял,
и женщины смеялись вдалеке,
и серые тесёмки распустила
захватанная папка на столе.
когда поблёкли синие чернила
в закатном свете, город опустел.
и дремлет бесприсутственное место,
темнеет, выцветая, кабинет.
из чувства раздражённого протеста
на цыпочках с бутылкой каберне
крадёмся в канцелярию с подругой
келейно с разговором вечерять.
пусть щурится охранник близоруко
в засаленную жёлтую тетрадь,
мы отрицаем здешней безнадёги
тоску и ряску. Выпили винца —
и распорядок отпускает строгий.
мы молоды, мы вправе отрицать.

но – новый день, и снова картотека,
счета и счёты, вечный чёрный чай,
неотменимо тянется извека
глухого понедельника печаль.