Read the book: «GLASHA. История скайп-школы»

Посвящается моему замечательному мужу Олегу Калашникову, которому удалось сделать светлой мою жизнь, и моим любимым детям Маше, Андрею и Наде,

которые поддерживали и поддерживают меня в любых начинаниях.

Юбилей

Сегодня у меня эпохальная дата. Двадцать пять лет со дня приезда в Москву. И почти десять лет с момента основания скайп-школы GLASHA, руководителем которой я являюсь.

Эта книга задумывалась как рассказ об успешном бизнес-кейсе, но в итоге она выросла в автобиографическую историю об эпохе лихих девяностых и не менее лихих двухтысячных.

Я думаю, каждый читатель найдет в приключениях провинциалки что-то свое, откликающееся только ему, и вспомнит, как жила наша страна на стыке двух эпох.

Интересно, что изначально я не стремилась приехать именно в столицу. В 1994 году я только закончила медицинское училище и устроилась на работу медсестрой в онкологический диспансер Волгограда. Денег нам, правда, не платили. Времена были смутные. Главный бухгалтер диспансера подрабатывала тем, что переводила зарплату сотрудников на свой личный счет и крутила там ее месяцами, получая проценты. Контролировать ее было особенно некому, так как все, кто надо, были в доле. Мы же работали за еду. Иногда пациенты подкидывали печенье.

Чуть раньше, весной 1992-го, начались боевые действия в Боснии. Боснийские мусульмане и хорваты стремились отделиться от Югославии, а боснийские сербы этому противились. В Волгоград потекли паломники – рекрутеры из только что народившихся казачьих организаций.

К 1994 году в боевых действиях на территории бывшей Югославии участвовало более пяти тысяч добровольцев из России. Это были обычные люди, попавшие на войну из-за того, что присоединились к тогдашнему русскому «патриотическому» движению, или связанные с участниками боевых действий личными знакомствами.

Вскоре в наш областной диспансер приехала матушка Ангелина, монахиня из Сербии, которой поручили организовать русский госпиталь. Сотрудников собрали в актовом зале. «Если вы сочувствуете нашему горю, – вещала она, – если вас ничто не держит здесь, вы можете помочь истекающему кровью братскому народу».

Голодные медики молча слушали вдохновенную речь матушки. Мне было девятнадцать. Я переживала личную драму. Ничто не держало меня в Волгограде. Я взяла визитку с телефоном монашки.

На следующий же день я заложила в ломбард сережки, подаренные бабушкой на окончание школы, написала заявление об увольнении и купила билет в Москву.

На визитке был указан адрес: «г. Москва, Смоленская-Сенная пл., 32/34».

Поезд на Павелецкий вокзал пришел в шесть утра; звонить по заветному телефону было еще рано.

В вокзальном киоске я купила карту Москвы и выпила кофе из пластикового стаканчика. На этом мои финансы закончились.

В волгоградский диспансер я ходила из дома пешком, так что навыки спортивной ходьбы имела довольно неплохие, да и по карте ориентировалась хорошо. В начале марта утром в Москве было уже достаточно светло, хотя и холодно.

До сих пор с изумлением вспоминаю тот свой длинный сюрреалистический путь по пустынным серым улочкам. И шок при виде величественного здания на Смоленской. Как ни странно, меня впустили в тяжелые высокие двери и даже дали позвонить. Чей-то голос монотонно продиктовал список документов, которые нужно было принести с собой. Среди них был и загранпаспорт, о котором я на тот момент и слыхом не слыхивала.

«Вам нужно вернуться в Волгоград, – устало закончил человек на другом конце провода, – и оформить все необходимые документы».

В принципе, можно было и не пить кофе на вокзале.

Наверное, сэкономленных денег хватило бы на «звонок другу» с просьбой выслать денег на обратный билет. Однако, как известно, история не терпит сослагательного наклонения.

Над Арбатом загорался рассвет.

Без беарнского мерина

Тысячи людей ежедневно прибывают в большие города.

У каждого из них, как у д’Артаньяна, своя история.

По расчетам ученых, сейчас московская агломерация составляет более двадцати пяти миллионов человек.

Каждый год 11 марта я медленно бреду по Старому Арбату среди этих миллионов, ревниво всматриваясь в следы архитектурных изменений. В моей памяти эта улица навсегда застыла такой, какой она была двадцать пять лет назад. Когда не было еще никакого «Макдоналдса» и жуткого памятника Пушкину и Наталье Николаевне. Зато был грузинский ресторан «Мзиури», что означает «Солнечный свет».

С самого утра трудолюбивые грузины заставляли столики шашлыками и горячими хачапури. Работали они дружно, все бывшие одноклассники, родственники или друзья. Не первый раз я задумываюсь о том, как же так получилось, что в этот весенний день в этом дружном коллективе не нашлось желающих мыть посуду. И почему предыдущая соискательница на эту почетную роль, Лилька-молдаванка, не вышла на работу.

Какая цепь случайностей предшествовала тому, что самый грамотный сотрудник ресторана, повар Дато – кстати, бывший учитель русского языка из Кутаиси, – нашел чистый листок и каллиграфическим почерком начертал: «Требуется»?

Листок призывно развевался перед моими глазами, до этого привлеченными золотистой корочкой непревзойденно пахнущих хачапури.

– Добрый день, – я вежливо поздоровалась. – Хотела бы устроиться к вам на работу.

– Молдаванка? – Дато хмуро оглядел мою, очевидно, не внушающую ему доверия персону.

– Нет, – твердо ответствовала я, почувствовав в этом простом вопросе какой-то подвох.

Похоже, молдаване не пользовались здесь популярностью.

– Ладно, тогда переодевайся и начинай, вон там форму возьми.

Это было самое короткое собеседование в моей жизни.

Работа, как известно, сближает. Только справляясь с трудностями плечом к плечу, можно узнать человека.

К вечеру я выучила грузинский язык и знала о моих коллегах по ресторанному бизнесу всё.

Кроме этого, на всю жизнь обожралась хачапури, чашушули и аджапсандали.

Усталая, но довольная, с пхали и чахохбили в большом пакете, я отправилась отдыхать в единственное знакомое мне в столице место – на Павелецкий вокзал. Удобно устроилась там в зале ожидания и моментально заснула. В середине ночи меня укрыли пуховым платком какие-то цыгане.

Начиналась новая, прекрасная и удивительная жизнь.

«Мзиури»

Утром я вприпрыжку бежала по знакомому маршруту.

– Где ночевала, красавица? – спросил повар, стоя рядом с большой жаровней, где шипело умопомрачительной вкусноты мясо.

– У тети, – заученно ответила я. Не рассказывать же, что провела ночь в цыганском таборе на вокзале.

– Э, дорогая, маленькая ложь рождает БОЛШОЕ недоверие, – процитировал Дато Шелленберга, проявив изрядную проницательность. – Если негде ночевать, так и скажи.

Так на второй день пребывания в столице я повысила свой бомжовский статус до нелегального, обосновавшись на раскладушке в Грузинском культурном центре.

В сентябре 2006 года психически неустойчивый Мишико¹ продал кому-то здание «Мзиури». На улице оказались ансамбли, вокальные студии, детский шахматный клуб… Да и вообще грузины России потеряли свой культурный центр на Старом Арбате.

Сейчас здание превратилось в страшную развалину грязно-желтого цвета, уродующую прекрасный Арбат. Но в 1994-м там вовсю кипела жизнь.

В гардеробе ресторана работала обаятельная Ольга Самуиловна, инвалид второй группы по здоровью и притом кандидат наук. А как вы, наверное, помните, в то время устроиться гардеробщицей для кандидата наук было невероятной удачей. Обычно они вместе с доцентами торговали на «Черкизоне», о чем нам оставил свидетельство неподражаемый Сергей Трофимов в своей песне «Вот комедия какая»: «По диплому я – конструктор-инженер, // И поверьте, что не худшего разряда. // Нас когда-то детям ставили в пример, // А теперь я продавец седьмого ряда».

Ольга Самуиловна отличалась вселенской сердобольностью – об этом знали все собаки, кошки и алкаши в округе.

Кроме того, у нее были потрясающие друзья: поэт и бард Александр Дулов, жена Андрея Битова Наталья, поэтесса Лидия Иотковская, внучатая племянница академика Харитона, правозащитница Елена Закс.

Именно тетя Оля ввела меня в круг московской интеллигенции, оказала огромное влияние на мое развитие, духовно поддерживала и продолжает поддерживать меня все эти годы.

Теперь я с гордостью могла сказать: «Я ночую у тети», и никто не смел заподозрить меня в лукавстве.

В больнице

Мне всегда была интересна жизнь других людей. Особенно если у человека имеется длинная, насыщенная биография. Всегда поражаешься, какие совершенно незначительные случайности вызывают невероятные изменения, приводят к невообразимым последствиям. Удивительно, как раскрывается потенциал личности в критических ситуациях.

После своего необычного попадания в грузинский ресторан я начала присматриваться к невиданной московской жизни. Ночами гуляла по Арбату, заглядывалась на огни казино «Метелица», на диковинные дорогие машины, на роскошно одетых людей. Но в заплеванных арбатских двориках кипела совсем другая деятельность: ежедневно бомжи дрались за кусок хлеба или бутылку, наркоманы ширялись на ступеньках, «ночные бабочки» удовлетворяли непритязательных клиентов прямо в подъездах. Бродили в своих оранжевых балахонах чудные бритые буддисты, кришнаиты; неформалы лабали непривычную музыку; артисты интерактивно развлекали разномастную публику. Наступало лето. Скучать было некогда.

Но в какой-то момент мне, видимо, пришла пора перейти из посудомоек в другую сферу. Я опять-таки увидела объявление на столбе: «Приглашаются сиделки по уходу за больными, оплата 10 рублей в час».

Немного математики. Когда я работала в волгоградском онкологическом диспансере, моя зарплата официально составляла сто восемьдесят рублей в месяц (это с надбавкой за вредность радиологического отделения). В ресторане я получала двести рублей на руки, плюс неограниченное питание и бесплатное проживание, соответственно, за три месяца я не потратила из этих денег ни копейки. Они, любовно завернутые в тряпочку, лежали на дне моего полиэтиленового пакетика, с которым я прибыла из Волгограда.

Десять рублей в час казались мне нереальной суммой (двести сорок рублей за сутки?). И вот, отпросившись на пару часов у грузин, я пошла на собеседование.

Интеллигентный молодой человек был очень любезен. Он сказал, что выходить на работу я могу прямо завтра. Но в залог попросил мой паспорт, трудовую книжку и диплом.

Обратно я возвращалась в некоторых сомнениях, да и перед моими новыми друзьями было неудобно. Как будто бы я собиралась их предать. Каково же было мое изумление, когда, вернувшись, я обнаружила на своем месте Лильку-молдаванку, прежнюю работницу. Она очень эмоционально рассказала, что встретила, как ей казалось, «любовь своей жизни» и, не раздумывая ни минуты, прыгнула к нему в «Мерседес». Однако счастье оказалось недолгим, и вот она снова здесь.

Лилькины заплаканные, умоляющие глаза помогли мне сделать нелегкий выбор. Так началась новая глава моих приключений.

Сиделкой я работала больше года. За это время я перебывала практически во всех больницах столицы. Я видела, как люди меняются в болезни и горе. Как беззаветно ухаживают за своими близкими одни родственники и как легко бросают родных на произвол судьбы другие. Как могут умирать люди: одни – с достоинством, вторые – со страхом, третьи – с проклятиями, а четвертые – просто счастливыми.

Мне очень повезло с первой пациенткой, бывшим директором фабрики «Красный Октябрь». Я ухаживала за ней после инсульта. Нас разместили в шикарной ВИП-палате. Мы провели вместе полтора месяца, постепенно двигаясь к выздоровлению. Я делала ей массаж, и парализованные конечности постепенно обретали подвижность: через пару недель мы уже начали подниматься в кровати и делать укладку. Старушка реабилитировалась поразительными темпами и ушла из больницы своими ногами. Я же за это время перепробовала всю продукцию кондитерской фабрики, которую приносил сын моей подопечной мне и всему медсоставу больницы.

Сейчас фабрику вынесли за МКАД, а ее здание превратилось в супермодное тусовочное место. Однако каждый раз, читая прежнюю вывеску, я вспоминаю вкус шоколада и рассказы Анны Андреевны про товарищество «Эйнем» (таким было дореволюционное название фабрики, основанной в 1889 году) и производство спецпайков с повышенной калорийностью для бойцов во время Великой Отечественной войны.

С этой семьей был связан интересный случай. Когда сын пациентки увидел чудодейственный эффект от массажа, он между делом спросил, не сделаю ли я массаж его попугаю. Огромный какаду, неудачно повернувшись в клетке, сломал крыло. Пришлось наложить ему гипс. После чего доктора прописали массаж, но никто не берется его делать.

А надо-то всего пять сеансов. Пообещал, между прочим, двести долларов, но я что-то не решилась.

Через пару месяцев я разговаривала со своим учителем истории из Волгограда по телефону и, как курьез, рассказала ему про это предложение. Ответ историка был лаконичен: «Давай адрес, я выезжаю».

Учитель истории

Не знаю, как объяснить тот факт, что в самом отдаленном районе Волгограда, в школе, окруженной с обеих сторон общежитиями рабочих алюминиевого завода и бараками бывших заключенных, выпущенных на поселение, так называемую «химию и ЛТП», был замечательный состав учителей (чего совсем нельзя сказать о составе учеников).

Историк, Владимир Львович Соловейчик, играл нам на скрипке, показывал марки, читал вслух рассказы О. Генри. Дети обожали его. Уже взрослыми бежали в кабинет истории после армии или тюрьмы. Вечно он ходил в суд от школы, защищая своих непутевых учеников. Участвовал в каких-то рейдах по криминальным закоулкам нашего, скажем так, неблагополучного района. Это было время, когда молодежная преступность была на подъеме. Подростки ходили стенка на стенку – дрались железными прутьями. В нашем классе один был убит и пятеро сели за убийство. Еще двое – за изнасилование, трое – за кражи.

О школе у меня остались самые лучшие воспоминания.

Учителя были строгими, но относились к нам по-человечески, с любовью.

Как ни странно, в школе преподавало много мужчин. Черчение и военное дело вел Петр Филиппович, суровый однорукий ветеран войны: единственной рукой учил нас делать чертежи гаек и болтов, разбирать винтовки и метать гранаты. Один раз мне удалось удивить его – ко всему, казалось бы, привычного: я умудрилась вбить пулю в ствол винтовки неправильной стороной. Чтобы ее вытащить, собрали целый консилиум.

Физкультуру вел мастер спорта по волейболу Валерий Иванович. Он водил нас в походы и рассказывал страшные истории. Вздыхая, он ставил мне четверки, несмотря на то что стометровку я всегда пробегала последней, а мои прыжки через козла неизменно вызывали у одноклассников гомерический хохот.

Географию вел молодой, но абсолютно лысый Сергей Александрович. На уроках он в основном рассказывал о том, как служил на Кольском полуострове и как зимой, в минус пятьдесят два, у него потрескалась эмаль на зубах, а от радиации выпали волосы. Все свободное время он подрабатывал поклейкой обоев у зажиточных граждан, ведь надо же было как-то содержать жену и двух дочек.

Трудовика Александра Васильевича я знала не очень хорошо. Сын его был влюблен в меня и очень стеснялся.

Однако Соловейчик был самым крутым. Каждый урок он превращал в шоу. Мог так рассказывать об исторических персонажах, словно все они были его друзьями. В мастерской трудовика, уже подвыпив, он частенько с таким же мастерством рассказывал байки для взрослых, за что его ценили коллеги.

Владимир Львович сильно выручил меня пару раз.

Однажды, когда мне было лет двенадцать, я возвращалась домой из школы. Ко мне подошли два крепких парня и, что-то спросив, крепко взяли за руки. Они казались веселыми и пытались шутить. Я отвечала на шутки, и они предложили мне прогуляться. Во время прогулки, смеясь и шутя, я пыталась освободить руки, но мне никак не удавалось это сделать.

Мы шли в сторону оврага, все больше удаляясь от дома. Вдруг среди веселья я разобрала, что один из них проиграл меня в карты. Ну, не конкретно меня, а первую встречную школьницу. Трудно передать то чувство страха, которое я ощутила в этот момент. Солнечный весенний день был в самом разгаре, но улочка, по которой мы шли, казалась пустынной.

Вдруг от какого-то столба отделилась покачивающаяся фигура Владимира Львовича.

Пару минут мы смотрели друг другу прямо в глаза, потом он подошел ближе и прорычал: «Дочь, ты куда? Вы кто такие, ну-ка подите прочь!». Потом схватил мои руки и буквально вырвал их из лап этих орков.

Вместе мы рванули назад, оставив волков в этот раз без добычи. Всю дорогу я плакала и дрожала, ноги буквально подгибались от перенесенного стресса. Львович утешал меня как мог, довел прямо до квартиры и на прощанье дал мне свой носовой платок. Дома я залезла в пустой чемодан, стоящий под кроватью, да так и уснула в нем.

Во второй раз мне было восемнадцать. Я уже училась в медучилище и вращалась в большой компании всяческих подозрительных элементов. Был там один парень, Серега, недавно вышедший из зоны. После отсидки Серега твердо стал на путь исправления и устроился на работу дворником, получив, в числе прочих преференций, служебное жилье от государства, в просторечии дворницкую. Утром Серега работал на благо города, днем спал, а вечером уходил на ночную подработку в киоск, торговать бухлом и сигаретами. А в его дворницкую заваливалась наша шебутная компания.

Это было начало девяностых, все генерили бизнес-планы. Когда одного из наших пырнули ножом и ребята выстроились в очередь сдавать кровь для него, выяснилось, что все они были директорами ИП.

Весь лист доноров пестрел названиями этих ИП в поле «Место работы».

Но на самом деле нормальное ИП было только у Паши, Серегиного работодателя и хозяина киоска. Паша имел зверский вид гоблина, а его любимым развлечением была кража мелких продуктов у своих же продавцов.

«Серег, опять у тебя недостача, так что о зарплате можешь забыть», – говорил в конце смены коварный Паша. «Сам ты крадешь по старой памяти или дружки твои – меня не волнует» – примерно так можно было перевести его слова на человеческий язык.

Серега бледнел, краснел, злился, но ничего не мог поделать. Он не мог уйти от Паши, так как долг его стремительно рос, а Пашины дружки были куда опаснее лагерных.

Наша команда решила выкупить Серегу из лап рабовладельца. А для этого надо было собрать нехилую сумму в сто рублей. Вывернув все карманы, мы совместно наскребли только двадцать пять. И тогда в дело пошло знакомство с Соловейчиком. Других людей со стабильным доходом в нашем окружении не наблюдалось. Я позвонила школьному учителю и объяснила ему ситуацию.

Ко всеобщему удивлению, Владимир Львович согласился спонсировать «выкуп» абсолютно незнакомого ему человека. И вот воскресным утром я приехала к нему домой.

Семья Владимира Львовича завтракала. Эта сцена настолько потрясла меня, что до сих пор стоит перед глазами. В небольшой комнатке был накрыт стол, на фарфоровых расписных тарелочках стояли фарфоровые же подставочки для яиц. По обе стороны от тарелочек лежали вилки и ножи. Львович был в белой рубашке, на пальце у него сиял перстень. Жена учителя пригласила меня позавтракать с ними, сын принес дополнительный стул.

Смущаясь, я присела на краешек… Запах свежесваренного кофе до сих пор ассоциируется у меня с этим необыкновенным завтраком…

Самое интересное, что через двадцать лет, в Кельне, куда вскоре после описанных событий перебралась семья историка, они встречали меня точно так же радушно, с этими же изящными приборами.

Серегу удалось выкупить. В тот же день Пашин киоск сгорел, а поджигателя так и не нашли. Через месяц я отдала Львовичу деньги, и мы все распили бутылочку шампанского.

Львович перенес пару тяжелых операций, и сейчас его любимое место отдыха – Монтрё, курортный город на Швейцарской Ривьере. Там они с женой проводят не меньше трех месяцев в году.

В 1990 году правительство Германии начало предоставлять потомкам уничтоженных евреев право на эмиграцию и выплачивать достойное ежемесячное пособие, позволяющее им ни в чем себе не отказывать. Владимир Львович дал немцам шанс искупить свою вину, но даже несмотря на то, что Соловейчики воспользовались впечатляющей щедростью немецких властей, каждую осень он приезжает в Волгоград и первым делом идет в мастерскую трудовика Александра Васильевича.

Учитель не особенно активен в соцсетях, и поэтому непонятно, как ученики всегда прознают про его появление. И постепенно сползаются в школу как тридцати-, так и пятидесятилетние представители всех его двадцати выпусков – послушать байки своего старого любимого преподавателя и рассказать свои. Я думаю, что во многом благодаря таким учителям в стенах нашей школы смогли вырасти врачи и военные, юристы и инженеры, историки и биологи, да и просто нормальные люди. Им было с кого брать пример.

Байки из склепа

Я всегда хотела посвятить свою жизнь медицине. В детстве часами «лечила» старого плюшевого мишку, который достался мне от сестры. Выреза́ла ему аппендикс и капала в глазки. В шестнадцать лет устроилась санитаркой в травматологию, мыла полы в ожоговом отделении. Пациенты любили меня, сочиняли стихи, угощали вкусняшками, устраивали гонки на колясках (победителю – поцелуй).

Естественно, не было ничего удивительного в том, что после школы я пошла в медицинское училище.

С удовольствием я читала специальную литературу про запоры и поносы, делала клизмы и промывания, обрабатывала гнойные раны. На всем свете не было вещей, которые смогли бы меня отвратить от любимого занятия.

Соответственно, устроившись сиделкой, я думала, что работа будет интересной и занимательной. Однако, к несчастью, люди пользуются такого рода услугами, когда ситуация становится совсем тяжелой.

Мои пациенты не радовались моему приходу. Они умирали. Многие были уже давно без сознания – огромные хрипящие туши.

Помню совсем молодого мужчину – кажется, ему не было еще тридцати. Друзья привезли его в больницу прямо из бани, голого, с геморрагическим инсультом. Его лицо было цвета сырого мяса, изо рта шла пена. Я в замешательстве стояла рядом.

Едва в палату зашли его друзья, здоровенные бритоголовые мужики, агония закончилась, и пациент перестал дышать.

«Это чего с ним? – угрожающе пророкотал один из гигантов. Он и сам был весь в поту, очевидно, от испуга. – Ну-ка, делай ему реанимацию!»

Я попросила позвать врача. Достала платок и начала делать мертвецу искусственное дыхание рот в рот, параллельно с массажем сердца. Оставшиеся парни внимательно следили за моими манипуляциями.

Доктор подошел минут через десять. Все было кончено…

Другой вызов был на дом. Большая квартира в Черемушках. На кровати потерялась малюсенькая женщина, почти полностью съеденная раком. Она или спала, или была без сознания.

Муж, симпатичный подтянутый дяденька, ушел по делам.

В середине вечера больная пришла в себя. Мы познакомились: ей сорок лет. Муж военный. Всю жизнь по гарнизонам.

Она плакала. Так ждали его выхода на пенсию, этой квартиры. Ничего себе не позволяли лишнего. Мечталось, что вот-вот начнется интересная жизнь. С походами в театр, выходами в свет, а не вот это все…

У пациентки недержание. Пришлось менять пеленки. Пока я протирала камфорой просвечивающееся бесполое тельце, несчастная, утомившись от гигиенических процедур, задремала.

Вернулся муж. И не один. На кухне загремела посуда, зазвенели бокалы. Через какое-то время из соседней комнаты раздались недвусмысленные ритмичные звуки.

Я взяла с полки первую попавшуюся книжку, пытаясь углубиться в чтение. Вдруг заметила, что простыня моей подопечной намокает на глазах. Судорожно схватила какие-то тряпки, пеленки и попыталась промокнуть жидкость, но она все лилась и лилась.

Дыхания нет. Проверила пульс. Всё…

Парочка в соседней комнате не унималась. Я вытерла пол. Перестелила постель и, осторожно касаясь неподвижной кукольной фигурки, поменяла ей ночнушку. Мне хотелось, чтобы она выглядела достойно в этот момент.

Наконец хлопнула входная дверь. Вдовец ушел провожать свою подругу, еще не зная о своем новом статусе.

Вернулся часа через два. Я встретила его у двери. Ничего говорить не потребовалось. Он съехал спиной по косяку и сел прямо на пол.

Хрипло спросил: «Осуждаешь меня?» Кто я такая, чтобы осуждать… Дождалась вместе с ним бригады медиков. Он суетливо сунул мне деньги, на пять долларов больше, чем надо. Я не отказалась – пригодятся, чтобы взять такси. До рассвета оставалось часа два.

…В юности на все смотришь с оптимизмом. Единственный вопрос, который мучает меня до сих пор: какие же слова говорить в тот момент, когда человек переходит в небытие? Согласитесь, ведь это дико – просто молчать, наблюдая невероятный переход живого в неживое.

Хорошо, если рядом есть представители каких-то конфессий, их бормотание создает иллюзию правильности.

Интересно, как меняется отношение у людей к трупам. Вот только что старались помочь, разговаривали с состраданием и уважением… Одна минута – и уже совсем другой взгляд. «Ну что, жмура – в морг!»

Жизнь продолжается…

Был человек – и нет его, лежит в холодильнике, как замороженная курица… А в девяностые бывало, что и без золотых зубов…

Довольно о печальном. Расскажу случай повеселее.

Я уже говорила о моих замечательных школьных учителях, но были у нас и исключения.

Например, нам тотально не везло с химией. Последняя химичка просто утащила из лаборатории все реактивы и склянки, да и след ее простыл.

Поэтому на протяжении многих лет я учила химию сама. Безуспешно. Три раза пыталась поступать в медицинский институт и срезалась всякий раз на этом предмете. И вот, уже будучи санитаркой, прихожу я как-то на заказ в больницу с учебником по химии авторства доктора химических наук Позена, надеясь, что смогу попрактиковаться в свободную минуту. А моим пациентом оказывается САМ Позен, вполне еще бодрый девяностошестилетний старичок!

Посмеялись мы с ним и дружно сели решать задачки по химии. Весь день я пребывала в чудесном настроении, вечером помыла дедульку и собралась отбыть уже ко сну. Но не тут-то было. Ночью дедушка-академик предстал предо мною в облике сексуального террориста. Пришлось его бережно остудить, чтобы ненароком не отдал богу душу.

Утром химик снова был в ударе, как будто ничего не случилось, – вежливый и интеллигентный в общении.

Так и повелось: ночами в престарелого Джекила нашего вселялся дух Хайда. Однако волгоградский опыт общения с районным эксгибиционистом Васей не прошел для меня даром. Я умела за себя постоять. Доходило у нас с пациентом и до рукоприкладства. Как только выключался свет, академик начинал безбожно ругаться и размахивать своим потасканным орудием. Утром как ни в чем не бывало кушал кашку и мило улыбался. Занятия по химии приостановились.

К счастью, мерзкий старикашка быстро шел на поправку и вскоре был выписан домой, в объятия своей жены, которая была лет на пятьдесят его моложе.

Так что, друзья, после пенсии любовные страсти кипят с не меньшим накалом, чем в молодости.

Как-то ухаживала я в геронтологическом отделении за пожилой балериной. Старушкой ее уж никак нельзя было назвать, несмотря на почтенный возраст. Прямая спина, ежедневный макияж, стильный маникюр выгодно отличали ее от ровесниц. Ничего удивительного, что в нее влюбился певец Большого театра из другого конца отделения. Я возила ее мимо него на коляске на прогулку.

Какие арии он пел! Весь персонал рыдал. Моя подопечная принимала эти любовные страдания как должное. Она никогда не видела его лица.

Только когда он перестал петь, тихо поинтересовалась: он умер? И попросила довезти коляску до своего поклонника.

Инвалидное кресло с трудом втиснулось в предбанник, где стояла каталка с покойным. Она нащупала его руку и пожала ее. Из невидящих глаз катились слезы.

«Он красивый?» – едва слышно прошептала она.

«Да, очень»,– глядя на высокий седой лоб, ответила я, и не соврала ни капельки.

С тех пор не могу без слез слушать романс «Отцвели хризантемы»…

Ну вот, опять сбилась на грустное…

Владочка

Все лето я проработала сиделкой в московских больницах. Видела, как молодой врач, сделав успешную операцию на сердце пожилого пациента, в отчаянии стягивал и швырял в угол палаты интенсивной терапии латексные перчатки. Несмотря на все его старания, пациент умер, потому что закончились одноразовые отсосы (ими убирают лишнюю жидкость из легких). Медсестры старались прокипятить одноразовые, но они быстро деформировались.

Видела, как расстроился великовозрастный сынок, когда мать неожиданно пошла на поправку: «Как? А мы же квартиру ее уже продали…»

Как родственники пациентов подходили к врачам и совали им деньги со словами: «Ну, вы это, там не усердствуйте особо». И врачи не усердствовали. Такие больные просто лежали безо всякого ухода, беспомощно глядя на гору таблеток на тумбочке рядом – воду им не приносили.

Как годами жили в больнице пациенты, завещавшие докторам свои квартиры, и как санитарная помощь отвозила домой недвижных бабулек, так как их койковремя закончилось. Их бросали прямо у порога квартир.

Но я увидела и много примеров беззаветного ухода и заботы. Запомнился молодой человек в косухе, с длинными волосами —дальнобойщик Володя. Я ухаживала за его мамой, у которой случился инсульт.

Вообще пациенты после инсульта – это самые благодарные больные в том плане, что если инсульт не тяжелый, то со временем их состояние заметно улучшается. Изменения видны каждый день. Как будто бы в голове у больного включается свет: сначала в одной комнате, потом в другой и далее по коридору. Взгляд становится более осмысленным, речь понятнее. В отличие, допустим, от больных с Альцгеймером: там свет, наоборот, с каждым днем гаснет…

Однако платить молодому человеку становилось все труднее. Львиную долю оплаты за уход забирало агентство.

И вот в какой-то момент мы договорились, что я возьму на работе отпуск и после выписки побуду с его мамой дома, пока она не адаптируется.

На тот момент я работала без отдыха больше года, и было совершенно логично попросить немного выходных.

Утром я приехала на Рязанский проспект и, засучив рукава, принялась за работу. За время болезни мамы Володина квартира оказалась порядком запущена.

Вдруг в дверь позвонили. Напевая, я беспечно пошла открывать. К моему удивлению, за ней стоял руководитель агентства по уходу, с которым мы вчера мирно простились в офисе.

– Так, Екатерина, – безапелляционно начал он разговор, – поскольку вы украли у фирмы заказ, то мы расторгаем наш с вами договор.

«А у нас был какой-то договор?» – пронеслось у меня в голове.

– Вы должны возместить ущерб фирме. Приносите десять тысяч долларов и получите назад свои документы, – с этими словами он развернулся и пропал в сумрачном подъезде.

***

Перспектива остаться без документов меня совсем не обрадовала. Взять такую сумму было неоткуда. Формально директор был прав. Я абсолютно растерялась.

Вечером пришел Володя, и я рассказала ему о своей беде.

«Ничего, не ссы, что-нибудь придумаем», – пообещал он.

Маме становилось все лучше и лучше. Она уже могла не только ходить самостоятельно, но и хлопотать по кухне. Я с беспокойством ждала решения своей судьбы.

Наконец наступил этот день.

Володя вернулся рано, в хорошем настроении.

«Собирайся, – весело сказал он. – Нашел тебе теплое место, будешь работать няней у помощника депутата Ж… Едем знакомиться!»

У меня заколотилось в груди.

В особняк на Рублевке мы приехали на огромном, заляпанном грязью «МАНе».

Володя высадил меня у роскошного дома с высоченным железным забором и показал на ворота с домофоном – мол, звони туда.

Я робко нажала кнопку. Подумалось: а что если не откроют?

Однако калитка приглашающе отворилась, и сзади послышался рев грузовика.

Была поздняя осень, красивые цветы уже отмирали, на крылечке лежал иней.

Навстречу мне вышла блондинка с мелированной челкой. Короткая юбка чудом держалась на ней, от блузки со стразами слепило глаза.

«Давай заходи скорее, – поторопила она меня вместо приветствия. – На самолет уже опаздываем».

В эту же минуту открылась дверь гаража, и оттуда выехал блестящий черный джип-чероки, который у нас в Волгограде братва называла «джип широкий». Крупный мужчина нетерпеливо посигналил. Новая знакомая с удвоенной силой схватила меня и потащила в прихожую. Я хотела разуться и помыть руки, но она торопливо тянула меня дальше. Распахнула резную дверь, и я увидела красивую кроватку, в которой лежал очаровательный толстенький малыш.

Так в моей жизни появилась крошечная Владочка. На тот момент ей едва исполнилось два месяца.

Родители торопились на отдых в Испанию.

«Ну вот, разберешься тут сама, —напутствовала меня непутевая мамашка и строго добавила: – Чтобы к нашему возвращению все было в порядке!»

С этими словами проститутка женщина выскочила в открытую дверь, и автомобиль умчал ее в неизвестность.

Ошеломленная, я стояла в чужом необъятном доме и вытаращив глаза смотрела на спящего младенца.

Какую же рекомендацию дал мне мой короткий знакомый, если его более влиятельный соратник по партии из четырех букв не глядя согласился доверить мне своего ребенка?

Роскошная жизнь

Честно говоря, я немного боюсь, что мне прилетит «ответка» от кого-то из действующих лиц этой истории, и думаю, что даже смена имен не сильно спасет ситуацию, ну да ладно…

К счастью, вскоре выяснилось, что все-таки я оказалась в чужом доме с двухмесячным младенцем на руках не одна. Немного погодя дверь отворилась, и появилась довольно высокая худая женщина с недовольным лицом. Это была Марина, жена водителя. Я подумала, что она огорчена появлением конкурентки, так как до меня за малышкой явно кто-то ухаживал.

Однако, как оказалось, Марина сохраняла неизменное выражение лица вне зависимости от любых обстоятельств.

Со временем я узнала, что хозяйку зовут Сюзанна, и она действительно бывшая проститутка, что Андрей, папа Владочки, бывает неудержимым в гневе и в один из таких припадков прострелил водителю Валере ногу. На следующий день в знак компенсации он купил ему дом в элитном поселке, недалеко от себя. Дырочка в ноге была маленькой и незаметной, а дом – довольно большим и дорогим, так что я задумалась, а так ли уж не повезло водителю с хозяином.

Марина приходила каждый день и тщательно убиралась. И еще приносила мне еду. Готовила она потрясающе. На завтрак делала пышки, оладушки, блинчики, на обед притаскивала пироги, а на ужин варила домашние вареники и пельмени.

Если бы Владочка была поспокойнее, то к моменту возвращения ее родителей я бы не пролезала в дверь.

Кроме этого, экономка (?) сообщила мне, что я могу заказывать все что хочу, но нельзя выходить за территорию особняка. Я, смущаясь, попросила тетрадку для записи рецептов.

Питание для Владочки привозил сам Валера – такой же худой, жилистый и неразговорчивый, как его жена. Он же по моему заказу покупал непромокаемые трусики (памперсов в свободном хождении еще не было) и марлю для подгузников.

Из педиатрии я смутно помнила только то, как обрабатывать пупочную ранку, и что младенцев надо держать вертикально после кормления, чтобы они могли отрыгнуть. С пупочком Владочки все было уже хорошо, отрыгивала она тоже прекрасно.

Я усиленно кипятила пеленки и гладила их с двух сторон, а также обрабатывала кипятком бутылочки и соски.

От рождения у моей подопечной было отличное здоровье и замечательный аппетит. Однако я слишком хорошо помнила ужасные картинки в учебнике про детские болезни, чтобы расслабляться.

Марина по собственной инициативе снабдила меня одеждой. Теперь у меня был великолепный домашний костюм, халат, пижама, тапочки и даже трогательные розовые носочки с мишками.

Если бы родители Владочки поставили камеры наблюдения, они смогли бы без труда отправить меня за решетку. Хотя я усердно заботилась о малышке, все-таки мне было очень скучно в этом огромном доме. Книжек здесь не было совсем, хорошо, что по телевизору еще шла «Санта-Барбара», которую я начала смотреть, еще учась в школе.

Также я нашла в хозяйской комнате огромную кучу видеокассет с голосом гнусавого переводчика, в том числе и «Эммануэль». Рядом с телевизором очень удачно располагался стеклянный бар. Разноцветные горлышки бутылок призывно смотрели прямо на меня. Сначала я стеснялась. Но скучные дни шли слишком медленно. Владочка много спала. И я начала роскошествовать. Надевала хозяйский халат, наливала себе полрюмки какого-нибудь джина и, закусывая марининым пирожком, с упоением смотрела порнуху.

Перед Новым годом хозяева квартиры неожиданно вернулись…

Побег

Когда морозным утром распахнулись ворота и знакомый джип въехал на территорию особняка, у нас с Владочкой все было чинно-благородно: мы гуляли между альпийскими горками, припорошенными снегом.

К моему удивлению, с приездом Сюзанны и Андрея наша жизнь практически не изменилась. Увидев их загоревшие лица, малышка испуганно расплакалась. Что и неудивительно: ведь она их просто забыла. Горе-родители разочарованно переглянулись, перестали натужно тетешкать и продолжили ссориться.

Семейная жизнь Андрея с Сюзанной послужила бы хорошей темой для диссертации какого-нибудь семейного психолога. Круглые сутки они как сумасшедшие орали друг на друга, видимо, получая от этого удовольствие.

«Ненавижу тебя, падла!!!!» – вопила Сюзанна вместо доброго утра.

«Пошла на х…, б…!!!» – привычно отвечал Андрей.

К счастью, потом он уезжал по делам. Не знаю уж, чем помогал депутату на букву «Ж» наш друг, а по совместительству глава N-ской преступной группировки, но его мутные дела явно шли хорошо. В 1995 году семейство Владочки уже имело недвижимость в Испании.

Несмотря на то что следующий год был полон событий, воспоминания о нем слились у меня в один расплывчатый комок. Наверное, от постоянного недосыпа.

Владочка развивалась по возрасту и в обычное для детей время научилась сначала сидеть, потом ходить, потом говорить, болела обычными детскими болезнями.

Я помню только, как баюкала ее сначала на руках: «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю, придет серенький волчок и укусит за бочок!» – вопила я на весь дом. Потом качала на коленках, держа за ручки: «Тритатушки три-та-та, вышла кошка за кота, за Кота Котовича, за Иван-Петровича». Откуда всплыли у меня в сознании эти народные припевки?

«Почему татушки три? – заинтересованно спрашивала Сюзанка. – Чо за пестня?»

Из ярких моментов вспоминается, как Сюзанна, проснувшись утром, начинала читать по слогам «Космополитен». Она закончила семь классов школы в Узбекистане.

«НА – РА – ЩИ – ВА – НИ – Е ногтей. О, и недорого, всего триста долларов. Валер, – тут же звонила она водителю. – Мне надо в салон».

Подъезжал Валерин «Мерседес» и увозил мадам до вечера «на ногти».

После процедуры вдруг выяснялось, что с такими ногтями неудобно делать самые простые вещи.

«Развяжи мне шнурки! – приказывала она Андрею. – Потри мне спину!»

Потом снова звонила Валере: «Едем укорачивать ногти!»

***

Один раз, прилично выпив, она жарко зашептала мне: «Давай сделаем тебе грудь!»

«Спасибо, не надо, – твердо отказывалась я, – у меня уже есть, и даже две».

«Да ты чо, не понимаешь, это бесплатно! Сделаем сначала тебе, а потом я посмотрю и сделаю себе».

Но я притворялась непонятливой.

Но через некоторое время она наконец отстала от меня с этой идеей: «Видела вчера у Маринки, выглядит как тесто. Представляешь, дотрагиваюсь – и след остается, как в тесте…»

***

Иногда к ней в гости приходили жены других криминальных братков. Все одинаковые: блондинки, как под копирку. Обсуждали, какие их мужья козлы, а одна гордо говорила: ваши козлы, а мой Коленька нет. Он мне и по дому всегда помогает, и уроки с сыном делает.

Потом, правда, выяснилось, что у Коленьки параллельно есть другая семья, и там он тоже помогает по дому и делает с ребенком уроки.

Мадам сошла с ума, в прямом смысле. Жены охали, сочувствовали Коленьке.

***

Как-то братков повязали в центре за хранение оружия. Жены съехались к Сюзанне на большой совет. Было решено забирать все деньги и рвать когти за границу. На следующий день узников выпустили. Разочарованию жен не было предела.

***

Один раз в особняк приезжали иностранные гости: по этому случаю заказали пóвара и настоящих официантов в белых перчатках.

Но Сюзанна все испортила. Безобразно напилась, залезла на колени к испанскому бизнесмену и стала плакаться ему, как она страдает: «Представляешь, – пьяно откровенничала она, размазывая слезы, – положит мне свой член в рот на пару минут – и все».

К счастью, испанец ничего не понимал, хохотал и шарил у нее под юбкой, предполагая, видимо, что это входит в сервис.

В этот раз Андрей избил ее до крови. Хотя обычно он не рукоприкладствовал.

***

Летом приехала из Казани мама Андрея Вероника Анатольевна – статная высокая тетенька с огромным, явно натуральным бюстом. Она ахала и восхищалась Владочкой.

Жизнь в доме на пару недель пришла в норму. Сюзанна лебезила перед свекровью. Андрей изображал почтительного сына.

Мне дали наконец-то выходной, и я выбралась в город, накупила себе книжек и плеер и поела мороженого.

***

Кстати, платили мне ребята неплохо. Грех жаловаться. Я-то думала, что буду работать за еду, но они сразу после приезда отвалили мне тысячу двести баксов за два месяца.

Сюзанна надарила кучу одежды, правда, всю в перьях и стразах, но было прикольно.

Я планировала накопить на комнату в Москве. Самая маленькая стоила шесть тысяч долларов, и я семимильными шагами приближалась к этой цифре.

***

Перед отъездом Вероника Анатольевна дала мне свой телефон в Казани и сказала звонить ей, если случится какой-то форс мажор.

«Знаю я их, – с горечью произнесла она, – нажрутся и давай дурить».

С удивлением я узнала, что в Казани у нее воспитывается сын Сюзанны от первого брака.

«Знаешь, – откровенно сказала она, – если бы я ее убила в день знакомства, то уже вышла бы из тюрьмы…»

***

После отъезда бабушки наша с Владочкой жизнь потекла своим чередом. Сюзанна прожигала время в салонах и барах, Андрей – на разборках и в саунах.

К счастью, ко мне они оба относились довольно хорошо. Только один раз Андрей заявил:

– Я тут в туалете перстень оставил, дорогой, с бриллиантом, не видела?

Я помертвела, вспомнила Пашу с его манерой не платить зарплату.

– Нет, не видела, – тихо ответила я, предчувствуя, что сейчас он, в компенсацию за мифический перстень, потребует мою любовно завернутую в платочек пачку долларов.

Но он только заржал как конь, увидев мою реакцию:

– Испугалась? Не ссы! Разыграл я тебя!

В другой раз он пришел поздно и грубо распахнул дверь ко мне в комнату. Я сжалась в комок от страха.

Оглядев обстановку, он схватил пирожок, отложенный мной на поздний ужин, в момент схряпал его и ушел, обидчиво бормоча: «Две бабы в доме, а жрать нечего».

Но к Новому, 1996-му, году ситуация стала накаляться. Супруги все чаще и громче ругались и стали много пить. Дошло до того, что Сюзанна бродила по дому совершенно голая и невменяемая.

У Владочки заканчивалась еда. Ей требовались продукты для супчика и кашек, так как она переросла питание из банок. Обычно я просила Валеру привезти каких-то овощей и круп. Но в последнее время Сюзанка заказывала еду в ресторане, и она решительно не подходила рациону годовалого ребенка.

Я позвонила Марине и Валере. Но Валера боялся хозяина до нервного припадка и не смел приехать без команды.

Андрей мутно смотрел на меня непонимающими глазами. Я почувствовала, что настал момент звонить Веронике Анатольевне. «Моя девочка голодает?! – взревела та по телефону. – Немедленно вылетаю!»

И не обманула, приехала в тот же день.

Картина была душераздирающая: плачущая Владочка и абсолютно безумные родители.

– Я забираю мою дочечку, – засюсюкала бабушка. – Пусть идут нахер. – И, схватив внучку и минимальный набор вещей, умчалась в аэропорт на том же такси.

– Да ты предательница! – с этими словами Андрей вышел из ступора. – Сейчас я буду тебя убивать.

Я сразу вспомнила водителя Валеру и его шрам на ноге.

«А ведь пулька, хотя и маленькая, может попасть не в ногу, а, например, в голову», – промелькнула жуткая мысль.

Я на автомате схватила свой пакет с деньгами и опрометью бросилась бежать куда глаза глядят, прямо в тапочках.

К счастью, Андрей был сильно пьян и не смог бы догнать меня при всем желании. Да и четверку по физкультуре зря не поставят.

***

Был вечер 30 декабря. Машин на шоссе было не много. Я стала голосовать.

В свете фар вид у меня был довольно дикий. Редкие машины проносились прочь.

Я была в полнейшем отчаянии. Наконец послышался долгожданный звук тормозов.

Я спешно открыла заднюю дверь и плюхнулась на сиденье. Автомобиль тронулся. С минуту мы с водителем молчали, разглядывая друг друга. У мужчины были короткие рыжие волосы, лицо казалось добрым. К моему удивлению, он оказался иностранцем, с трудом говорящим по-русски. Он начал говорить о Боге.

Из разговора выяснилось, что он адепт секты Преподобного Муна. И если мне интересно, то он отвезет меня в братство, где я смогу больше узнать о мунистах и их учении.

К своему стыду, вероятно, на фоне перенесенного стресса, в этой машине я испытала настоящий религиозный экстаз. Мне показалось, что мое спасение произошло не без божьего промысла, и я заранее прониклась к неизвестному Муну огромной благодарностью.

Брат Макс отвез меня на Кутузовский проспект, в общину мунистов, которая и стала моим домом на несколько месяцев.

Дети преподобного Муна

Общиной оказалась простая квартира – просторная, в четыре комнаты, но аскетичная. Ничего лишнего, полы застланы коврами в строгих землисто-коричневых тонах. Единственная и, похоже, главная ценность – рамка с большой фотографией Преподобного Муна, основателя Церкви Объединения, и его жены.

Моими соседями стали восемь человек разных национальностей. На их лицах, вроде бы непохожих друг на друга, явно проступала единая печать экстатической, даже маниакальной радости. Или благости – в тот момент мне было не до оценок. Да и вряд ли я, вдохновленная своим чудесным «спасением», чем-то от них отличалась.

Я села на пол рядом с двумя японками и с облегчением подумала: «Жива!»

Так я стала учеником волшебника кандидатом на посвящение в братство.

Наутро я узнала распорядок дня: подъем, молитва, завтрак – естественно, духовно-вегетарианский. После завтрака двое дежурных остаются дома на хозяйстве, а остальные едут в центр города продавать самодельные открытки, вербуя новых адептов. Вечером сдача выручки, ужин и обязательная лекция на тему того, что такое Церковь Объединения.

Весь центр города был поделен на отрезки: каждый мунист работал на своем участке, не смея заходить на чужую территорию. И я, выходя из дома, невольно ощущала себя дитем лейтенанта Шмидта…

Мне достался участок на Тверской – в самой гуще толпы из кришнаитов, буддистов, проституток, цыган, эзотериков, торговцев «Камасутрой» и прочих просветленных людей.

Это сейчас работа на Тверской – повод не то для радости, не то для зависти. А тогда главная улица столицы была и главной пугалкой нерадивых девчонок: «Не будешь учиться – пойдешь на Тверскую!» (подразумевалось – телом торговать). Кто ж знал, что в девяностые от Тверской не спасет даже среднее медицинское – благо, торговать мне пришлось тем, что ныне солидно именуется «хендмейд».

В день я должна была продать двадцать чудесных открыток, которые креативили не покладая рук тихие японки из нашей коммуны. Цена устанавливалась на уровне «кто сколько даст».

У коллег работа шла неплохо, а вот я в первые же пятнадцать минут поняла: навязывать людям покупки, даже мелкие, – это не мое. Нет, я честно пыталась, но стоило мне собраться с духом и открыть рот, чтобы обратиться к очередному прохожему, как в горле тут же предательски вставал ком. И пока я с ним боролась, потенциальный клиент благополучно уходил.

Рядом со мной был участок буддистов. Они, облаченные в яркие рыжие балахоны, самозабвенно стучали в этнические барабаны. Ритм, мелодия – дело десятое, главное – создать побольше шума. Жители и гости столицы старались побыстрее обойти этот праздник жизни. И пробегали мимо скромных открыток мунистов.

К концу первого рабочего дня пришлось схитрить. И я решительно полезла в свой пакетик с деньгами, который сумела припрятать от лидеров и членов общины. В конце концов, это ведь взнос на наше же благо… на еду.

Вечером победоносно выложила перед куратором сто долларов:

– За сегодня.

Тот ошалело посмотрел на купюру – это было раза в три больше, чем приносили все «кутузовцы», вместе взятые. Но промолчал.

Еще через три дня успешных «продаж» я получила негласный статус одного из самых верных последователей Муна.

***

Понимая, что торговать я не хочу, не могу и не буду, вечерами я усердно откупалась от куратора собственными деньгами. А в рабочее время слонялась по Тверской без дела, постепенно заводя знакомства с ее завсегдатаями.

Однажды ко мне подошел парнишка из какой-то иудейской секты. Заговорщически понизил голос, словно наркоторговец из анекдотов, и с легким еврейским акцентом доверительно произнес:

– Вам непременно надо ехать в Израиль. Вы же понимаете, как только все евреи соберутся на святой земле, врата Иерусалима отворятся, и в них ступит Мессия!

Кажется, это уже было лет этак две тысячи назад, подумалось мне, но озвучивать это наблюдение я не стала.

– Почему «непременно»?

– Ну как же! В вас таки отчетливо видна еврейская кровь.

– А в вас – мунистская, – тут же вдохновилась я. – Да и Мессия у нас уже есть, зачем ждать! Давайте уж лучше вы к нам!

Но паренек почему-то поспешно ретировался, успев, однако, всучить мне кучу ярких журналов. Я с интересом разглядывала таинственные знаки неведомого языка.

Как-то ко мне привязалась цыганка: «Ай, бриллиантовая, всю правду расскажу, ничего не утаю», – принялась причитать она. Делать мне по-прежнему было нечего, и я из интереса протянула ей свою ладонь.

Сначала было очень интересно слушать, речь ее плавно текла по невиданным берегам фантазии, но вскоре поток бреда меня утомил. И на словах «Суженый твой едет, да зря прокатится» я выдернула руку и побрела обратно к соседям-буддистам. С ними все-таки веселее.

А вечером куратор объявил мне «благую весть»: за мои заслуги перед общиной решено меня осчастливить и выдать замуж. Не только вне очереди, но и в виде исключения: меня ведь еще не приняли в настоящие мунисты.

***

Тут я все-таки немного отвлекусь и вкратце расскажу, что это за Церковь Объединения такая. Вернее, изложу, что помню из нашей вечерней политинформации.

Основателем Церкви, как я уже сказала, был кореец Мун Сон Мён. Началось все с того, что в пятнадцать лет ему якобы явился Иисус и поручил спасать человечество, больше-де некому. Мун задачу понял, принял, что называется, в работу и вскоре изложил свое учение в труде «Божественный принцип».

Был он, кроме всего прочего, удачливым бизнесменом. И на продвижение своих идей денег не жалел. Главной его идеей была мысль о том, что происходят с людьми всякие горести от того, что нет у них достойной пары, а союз с той, которая есть, не благословлен свыше.

В общем, Мун решил это дело исправить: найти каждому вторую половинку, собрать всех на масштабной церемонии бракосочетания, поженить разом человек двести-триста, благословить и отправить весь этот любовно-семейный флот обтесываться о быт. Предполагалось, что люди будут жить с определенным им Муном партнером до конца своего века.

(Здесь я все-таки не удержалась и полезла в Интернет. Один американский профессор психологии выяснил, что 85% пар мунистов до сих пор живут вместе. Вот это я понимаю, рейтинг доверия лидеру!)

Подбор «достойного» осуществлялся, как утверждали сторонники Муна, по провидению. Точнее, как Мун на душу положит: перед лидером учения ставились коробки с фотографиями. Он залезал руками в одну, другую, усердно там рылся и вытаскивал две карточки – вуаля, пара готова! Назначал дату бракосочетания, потом дату знакомства (да-да, в таком порядке), проводил обряд – и дело в шляпе, все танцуют.

В общем, дедушка развлекался как мог.

В частности, в девяностых годах встречался он с небезызвестным Михал-Сергеичем и даже проводил некий обряд в Успенском соборе Московского Кремля. Якобы посвятил этот храм себе, разбросав в помещении священную соль. В 1992 году Мун полагал, что в ближайшее время его учение станет государственной религией на постсоветском пространстве.

«Люди готовы и голодны (духовно), – вещал он, – время действовать… Россия – огромная плодоносная земля. Она представляет золотую возможность для нас…»

И знаете, поначалу я в это даже верила. Верила, что так и надо, что нет ничего важнее семейных уз, и раз уж тебе дан партнер, то жить вам, пока смерть не разлучит. Я даже переложила учение Муна на свою семью и будто бы поняла, почему моя мама, несмотря на все мои просьбы и детские слезы, несмотря на собственную боль, не разводилась с отцом-алкоголиком и терпела все его закидоны! Она хотела, чтобы у детей перед глазами была полноценная семья! Это осознание вызвало у меня поток слез всепрощения – я разревелась прямо на лекции под одобрительные улыбки куратора и членов общины.

Глупо искать свою половинку до старости, перебирая людей, как огурцы в овощной лавке. Гораздо лучше обрести спокойное счастье в труде и союзе с человеком, назначенным тебе высшей силой. Не зря же говорят, что браки по расчету самые крепкие. И такое общество будет улучшенной версией того, что мы имеем сейчас…

В устах лидера общины эти идеи звучали невероятно логично и правильно. Правда, тогда они не касались меня напрямую, но об этом я и не задумывалась.

А теперь я сама стою в плане на ближайшую церемонию…

***

Подготовка невест и женихов началась с фотографирования. Меня и других кандидатов на «сюпрюжество» причесали, приукрасили и сфотографировали. Фотка, кстати, получилась хорошей – в том смысле, что я себе на ней понравилась. Брат Макс положил ее в конверт и ушел, а я гляделась в зеркало и улыбалась своему отражению. Меня переполняло какое-то странное воодушевление: вся эта затея с замужеством по фотографии казалась веселой и романтичной игрой… Как будто я не я, а принцесса из старинного рода, которая должна выйти замуж за принца и тем самым объединить и укрепить наши два королевства. И вот королевский гонец летит с моим портретом к суженому…

Вскоре куратор принес ответную посылку от Муна: конверты с подобранными нам партнерами. Я тут же вскрыла свой: с фотографии на меня смотрел… настоящий индус.

Молодой, даже симпатичный, но все-таки… В детстве мне очень нравились фильмы с Митхуном Чакраборти, но как мы будем жить?

Через пару недель состоялось реальное знакомство, оно же сватовство. Мой суженый – звали его Джайя́ Кришна́ – приехал в Москву, и куратор устроил нам встречу наедине. Джайя́ оказался приятным и в целом довольно обаятельным тонюсеньким юношей. Расплылся при виде меня в улыбке, схватил мою руку и со всей сердечностью прижал к себе. Правда, он не говорил по-русски, а я не знала ни слова на экзотическом языке малаялам, и объясняться нам пришлось жестами.

Из нашего сурдотеатра я поняла: я ему понравилась, он серьезно настроен жениться, увезти меня в общину, чтобы я как можно скорее нарожала кучу детишек – новых адептов Божественного принципа, – и работать до седьмого пота на благо великого Муна. Я улыбалась и кивала, а сама невольно думала: неужели я тоже этого хочу? Уверена ли я, что это правильно – создавать союз нерушимый с человеком, которого выбрала не я?

Аргументы о непогрешимости выбора преподобного Муна, казавшиеся мне убедительными на лекциях, несколько пошатнулись. Почему кто-то решает мою судьбу за меня?!

Оставшиеся до свадьбы дни неслись с бешеной скоростью. И с той же скоростью набирал обороты мой спор с самой с собой.

В какой-то момент я поняла, что хочу поговорить об этом.

Ближайшим и потому лучшим кандидатом на роль психотерапевта стала моя соседка по квартире Наташа. Она была бы настоящей русской красавицей, если бы не родимое пятно, растянувшееся на всю щеку. Может, именно из-за этого пятна она и оказалась здесь? Кто знает… пути к мунистам неисповедимы.

Она тоже готовилась к свадьбе – с бельгийцем.

– Наташа, – сказала я за завтраком, разглаживая ложкой неизменное овощное пюре в тарелке, – ты счастлива, что выходишь замуж? За человека, которого совсем не знаешь?

– Конечно! – уверенно ответила она. – Великий Мун плохого не посоветует!

Так сеанс психотерапии с треском провалился, не успев толком начаться…

***

Состояние неуверенности мне не нравилось от слова «совсем». И я предприняла еще одну попытку избавиться от сомнений – обратилась к брату Максу. Так, мол, и так, пока не готова выходить замуж: нельзя ли перенести брак на потом, когда я пройду обряд посвящения?

Глаза Макса, внимавшего моим объяснениям, неожиданно полыхнули злобой и даже яростью. «Нет», – отчеканил он и тут же снова стал добродушным и обаятельным братом по общине. Вроде бы ничего не произошло, но я увидела его новое лицо. Лицо человека, почуявшего, как уже пойманный трофей уплывает из рук.

Вот тут мне стало по-настоящему страшно. У меня будто открылись глаза. Я начала замечать вещи, которые до этого в упор не видела или не хотела видеть. Например, то, что будущие супруги перестали разговаривать с людьми не из общины. Что нас больше не заставляют ездить в центр города и продавать открытки. И что мы вообще не выходим из квартиры без сопровождающего!!!

И еще, что денег в моем пакете осталось совсем мало. Почти все накопленное я спустила на ежевечерние взносы…

Желудок скрутило от страха. В моем сознании будто рухнула какая-то стена, и копившиеся на уровне интуиции вопросы лавиной ринулись в мозг. Что происходит после замужества? Неужели моя жизнь кончится так бесславно – замужем за чужим мне человеком, в работе на благо неизвестного корейского лидера? Почему братья, ратующие за обряд бракосочетания, сами не стремятся его проходить? Что будет, когда у меня кончатся деньги?..

Последней каплей стал рассказ Макса об инициации.

Выяснилось, что перед обрядом бракосочетания пары должны принимать в себя «божественный напиток», имеющий целью очистить молодоженов от скверны. В состав коктейля входит 21 ингредиент, включая «кровь и плоть» Мун Сон Мёна (настоящая кровь и сперма «мессии»).

Бежать! Надо бежать! Но как, если нас никуда не выпускают и не дают ни с кем говорить?

Я потихоньку начинала паниковать.

«Суженый твой едет, да зря прокатится», – вдруг всплыло в голове предсказание цыганки. Я ухватилась за эти слова, как за спасательный круг. Едет! Да зря прокатится!!! Значит, я смогу сбежать!

Вот только как? Думай, голова, думай…

Как ни странно, выход придумала не голова, а желудок. От стресса у меня начались колики, и тут я сообразила: вот же он, шанс! Буду симулировать приступ аппендицита.

Помогло медицинское образование: я точно знала все симптомы. И, решив больше не тянуть ни минуты, демонстративно согнулась пополам, схватившись за правый бок.

Члены общины растерялись: такой ситуации с ними никогда еще не случалось, и они попросту не знали, что делать. Инструкций от куратора, как и связи с ним, на этот случай тоже не было. Пришлось брать командование на себя. «Скорую вызовите!» – выдавила я.

То ли я вжилась в роль, то ли сработало самовнушение, но у меня резко подскочила температура, а на лбу выступила испарина.

Мунисты все еще сомневались. Однако мое бледное лицо, тяжелое дыхание и страдальческие глаза, видимо, их все-таки убедили. Они набрали заветное «03».

Приехавший врач скорой, немолодая замученная тетка, похоже, много повидавшая в жизни, бегло меня осмотрела и припечатала: «Немедленно в больницу!»

Меня перенесли в медицинскую машину, пропахшую лекарствами, чужой болью и бензином. Но для меня это был лимузин экстра-класса, и не было постели мягче, чем его казенная тележка…

Из общины никто со мной не поехал. Побоялись выйти из дома без разрешения. И – вот уж не думала, что это скажу, – слава Муну!

В больнице, конечно, выяснилось, что никакого аппендицита у меня нет. Меня отпустили на все четыре стороны, и я выбрала из них южную, волгоградскую. Надо же было наконец-то восстановить утраченный паспорт.

На мое счастье, безопасность пассажиров была у нас еще чем-то абстрактным, и билет на автобус до родного города мне продали, не спросив документов.

Так спустя три года после отъезда я вернулась домой.

Отчий дом

Я любила родной город. Часто снились мне его милые площади и улочки. Почему же он так безжалостно выплюнул и позабыл меня? За все время, пока я шла по привычным местам, мне не встретился ни один, даже самый шапочный знакомый. То ли сверстников так помотала жизнь, что они неузнаваемо изменились (а те, кто был младше, просто выросли), то ли я попала в другую реальность.

Второе предположение казалось более правильным, иначе чем же еще объяснить то, что здания так безнадежно и непоправимо обветшали, деревья засохли, а люди, бредущие мне навстречу, превратились в оборванцев?

Я с волнением поднялась в квартиру, в которой родилась когда-то.

А нет, все в порядке, реальность та же.

Дверь, как и всегда, была распахнута, из глубины комнат доносились пьяные голоса. Жизнь всегда богаче вымысла, поэтому мне даже не придется ничего придумывать, чтобы вы представили себе эту картину. Отец в заношенной майке и рваных трусах стоял на четвереньках перед тазиком с блевотиной.

«Я вижу три черных дерева», – отчетливо произнес он, глядя прямо на меня.

Я вздохнула, развернулась и привычным путем пошла к подружке Светке.

Когда-то именно ее семья стала моей гаванью в этом неспокойном мире.

Как котенок, который родился посреди военного Сталинграда под грохот бомбежки и не знал ничего другого, пока не закончилась война, так и я не представляла себе, что живу как-то не так, пока не увидела, что люди могут жить иначе.

Много лет я наслаждалась полной свободой. Никто не отправлял меня спать, не запрещал гулять, не проверял уроки. Мечта, а не жизнь! Друзья реально завидовали!

С четырех лет я научилась обходить расставленные по всему дому тазики с блевотиной, да и самого отца, который редко отличался от неживого предмета, особенно по вечерам. И со стороны казалась вполне обычной девочкой. Правда, случались и проколы. Когда в садике воспитательница спросила детей, как их обычно называют родители, то после ряда «зайчиков» и «солнышек» я обогатила лексикон педработников новыми выражениями: «блядина херова» и «вшивая побаня». (Спустя много лет я с удивлением узнала контекст и правильный вариант второго выражения: «Чего разбегалась, как вшивая по бане?!» – вот что, оказывается, оно означало.)

До сих пор помню, как воспитательница смешно и неловко вскрикнула, всплеснула руками и почему-то отправила меня мыть рот с мылом.

Интересно, что мама моя не пила абсолютно. Даже наоборот: она была инженером-конструктором и членом партии, на хорошем счету. С утра до ночи пропадала на работе, «давала план».

До сих пор я не могу понять, почему наш быт сложился столь странно. Никакого интереса к нам с сестрой мама не проявляла – была то ли в постоянной жуткой депрессии, из которой ее ничто не могло вывести, то ли, как сейчас говорят, пассивным поклонником движения чайлдфри.

На все мои детские падения, синяки и шишки она отвечала короткой рубленой фразой «Так тебе и надо!».

И я совсем не удивилась, когда, вернувшись из Москвы и все-таки сумев проникнуть домой, не увидела там своих вещей. Одежда, школьные тетрадки, памятные безделушки, фотографии – все пропало! На мой немой вопрос дорогая мама ответила гениальной фразой: «Ну ты же уехала, а это все равно что умерла»…

Светка и ее мама, тетя Таня, встретили меня как обычно – божественной жареной картошкой, и с сочувственными вздохами внимали рассказу о моих приключениях.

Светка и ее мама

Тетя Таня прославилась в нашей округе тем, что пять лет стояла первой в очереди на квартиру в заводском общежитии, но начальство все время пихало перед ней своих разнообразных протеже. И вот, в очередной раз оставшись без вожделенного жилья, простая крановщица написала письмо вернувшейся после полета и выхода в открытый космос Светлане Савицкой:

«Восхищаюсь Вашей смелостью и горжусь тем, что именно Вы, наша советская женщина, первой вышли в открытый космос. Приглашаю Вас в гости в свою новую квартиру», – таким было ее послание (копия – в райком партии).

После чего тетю Таню моментально вызвали куда надо и пообещали тоже отправить в космос.

«А следующее письмо я напишу космонавтам американского „Челленджера“» (как раз готовился к полету его несчастливый экипаж – тот, что погиб в первые секунды после старта 28 января 1986 года) – не сплоховала она. И – о чудо! Жилье ей дали моментально.

Светка же была известна своим выпускным сочинением, которое она настрочила в стихах, да еще на тему счастья. Тогда еще не было ЕГЭ, и ее поэма заставила расплакаться от гордости нашу учительницу литературы.

В общем, они обе были женщины очень эмоциональные и не без фантазии.

Когда мы остались одни, Светка трагически, с болью в голосе, прошептала: «Я всем сказала, что у тебя ребенок от Жириновского и ты живешь на Рублевке, так что не выдавай меня».

Я догадалась, что за время моего отсутствия подружка подрабатывала моим ньюсмейкером, и побоялась даже предположить, в какую историю она трансформирует мой рассказ о мунистах. Но что делать? Землякам надо было как-то развлекаться в перерывах между «Санта-Барбарой» и «Рабыней Изаурой».

И поняла, что для всеобщего спокойствия надо свалить отсюда побыстрее, чтобы не мешать Светкиной популярности. Но я ждала от нее ответа еще на один вопрос.

«А кстати, – оживилась она и ответила по своему обыкновению в стихах: – Твой Аслан вернулся в Беслан». И улыбнулась, довольная, что так легко получилось срифмовать.

На секунду у меня остановилось сердце. Три года я старалась забыть это имя и все, что с ним связано.

Но после слов подружки память услужливо развернула передо мной картинки из прошлого.

Аслан

Здесь надо сделать небольшое отступление и окунуться в семейную историю.

У меня есть старшая сестра Марина. Мама была замужем за Марининым отцом недолго. Высокий симпатичный лейтенант-пограничник разбился на мотоцикле, когда сестра была совсем малышкой. И как-то так получилось, что мама вскоре вышла замуж второй раз – «за чудовище». Мне-то сравнить было не с чем, но Марина еще помнила нормальную жизнь, поэтому ненавидела отчима всей душой и при первой же возможности сбежала в замужество. В тот год ей исполнилось восемнадцать, а я только-только родилась.

К сожалению, брак оказался неудачным. Муж начал пить и скандалить прямо на свадьбе.

Однако Марине удалось выбить для молодой семьи комнату в общежитии алюминиевого завода и в дальнейшем даже стать комендантом этого общежития. А еще десяток лет спустя она смогла приватизировать общежитский изолятор и объединить его со своей комнатой (для этого пришлось ночью втихаря от всех ломать перегородку и выносить кирпичи).

Получилось вполне приличное для тех лет жилье с примерной площадью двадцать метров.

К тому времени в семье родилось уже двое детей. Муж пил и буянил все сильнее, синяки не сходили с ее лица. Но связи коменданта общежития становились все крепче, а возможности ее росли день ото дня.

И в один день Марина сменила замок на входной двери, наняла мужиков с «Газелью» и вывезла вещи мужа вместе с ним самим в коммунальную комнату бабушки, а бабушку прописала и перевезла к себе вместо него. Весь процесс занял буквально пару часов. Так сестренка получила долгожданную свободу и обзавелась подружкой в лице начальника паспортного стола.

У женщины был сын Славик и свое горе. Славик служил в Афгане. После вывода войск одноклассник позвал его работать охранником в свой банк. Это было время всяких «МММ» и «Хопер-Инвестов»; число банков росло как на дрожжах. В условиях тотальной безработицы вакансия охранника считалась неплохим вариантом.

Славик согласился и даже успел проработать в банке у своего «друга» пару месяцев.

На третий к нему с утра приехала милиция и задержала за убийство и ограбление банка. Был убит его напарник, а в гараже самого Славика нашли пачку денег. Алиби у него не оказалось. Он был левшой, служил в десантных войсках, а напарник якобы был убит левой рукой с использованием специальных приемов.

Примерно неделю Славку били в милиции. Повредили почки и сломали ребра. Выколачивали «чистосердечное» признание, но смогли выбить только четырнадцать зубов – сломить дух бывшего десантника было делом затруднительным. Неделю Славка не понимал, что случилось. А потом его осенило. Друг его Игорек, теперешний банкир, тоже был левшой.

С трудом поднявшись со шконки, измученный узник вызвал дежурного и написал признание, не забыв указать, что поехал на дело вместе со своим начальником.

К счастью, Игорек оказался тряпкой и при первом же ударе милицейским сапогом по мочевому пузырю во всем сознался.

Ко всеобщему удивлению, Славку тут же отпустили. Можете себе представить, в каком он был состоянии.

Он не мог спать, кричал по ночам, да и днем находился в ступоре. Мама решила, что надо познакомить его с хорошей девочкой, желательно медсестрой. Выбор пал на меня. Я, естественно, согласилась оказать психологическую поддержку несчастному. Знакомство пришлось на День Десантника – святое дело прогуляться.

Мы пошли в городской парк на традиционное купание в фонтане и встречу однополчан.

Там Славка перебрал с горячительным и, слово за слово, сцепился с одним из стражей порядка. С яростью схватил того за горло после безобидного замечания. Милиционер побагровел и потянулся за кобурой.

В этот момент от веселой компании, гулявшей неподалеку, отделился невысокий накачанный молодой человек. С легкостью разжал кулак двухметрового Славика, улыбнулся окружившим его милиционерам и протянул потерпевшему руку с купюрой: «Не горячись, командир! Раз в год десантура гуляет».

Славик безжизненно осел на его плечо.

«Видишь, солдатик устал, надо ему отдохнуть», – при этих словах он заговорщицки подмигнул мне.

Менты, недовольные, разошлись.

После этого парень остановил такси и затащил Славкино неподвижное тело на заднее сиденье.

«Садитесь, девушка, прокатим вашего кавалера до дома», – он любезно распахнул передо мной дверь, приглашая сесть рядом с водителем. Сам устроился сзади и всю дорогу придерживал болтающуюся голову моего незадачливого ухажера.

По стемневшим улицам мы молча ехали на другой конец города.

Неожиданный спаситель помог доставить несчастного Славика прямо в руки маме.

«Если не возражаете, провожу вас до дома, – галантно предложил незнакомец и наконец представился: – Кстати, меня зовут Аслан, пишется через „А“».

В свете луны белозубая улыбка озарила его лицо.

***

В ту ночь я не могла уснуть, все прокручивала в голове события вечера, стараясь сохранить в памяти каждую мелочь. Странно и сладко щемило сердце. Утром на традиционной больничной пятиминутке я блаженно улыбалась, глядя на распекающую всех суровую старшую сестру.

Уже давно в бутыль со спиртом, использующимся для дезинфекции, подлили немного зеленки – чтобы у персонала не было соблазна выпить его. И вот теперь из красных воспаленных глаз медиков-практикантов, дежуривших прошлой ночью, текли зеленые слезы. А спирта в емкости изрядно убыло.

«Катя, что с тобой? Что ты лыбишься, как дурочка? – Марина Викторовна отвлеклась от своего гневного спича. – Под препаратами, что ли? Или влюбилась? Смотри у меня!»

Ее проницательности можно было только позавидовать.

Смена тянулась необычно долго. Уже под конец дня у смешливого деда Толи из седьмой палаты началось легочное кровотечение. Пришлось спешно везти его в реанимацию. Систему² ставили прямо в лифте.

Вены у деда Толи были сложные, бегающие. Взгляд мой невольно задерживался на длинном вытатуированном номере на его запястье. Руки дрожали, и я никак не могла попасть иглой куда следовало.

«На свиданку, небось, опаздываешь, – сипло прошептал он. – Прости, что подвел тебя, девочка…»

Наконец я все-таки вошла в вену, и пациент задышал ровнее. Лифт приехал на этаж интенсивной терапии. Было невероятно больно смотреть, как рак отнимает жизнь у этого человека, уцелевшего в нечеловеческих условиях концлагеря.

Смена моя закончилась…

Всю дорогу домой я проплакала, проклиная жизненную несправедливость. Почему сволочи и гады живут на свете припеваючи, а светлые, добрые люди вынуждены страдать от рака и прочих недугов?

Пережитый стресс заставил забыть о вчерашней встрече. Мы не обменялись с Асланом телефонами – никаких телефонов у нас тогда еще не было – и расстались как будто бы навсегда.

Трудно представить охватившую меня радость, когда у подъезда замаячила тень моего спасителя.

– Добрый вечер, – произнес он. – Прогуляемся?

И вдруг, заметив мое состояние, изменился в лице:

– Что случилось?

Я, всхлипывая, вкратце пересказала ему события дня.

Он внимательно слушал, а потом просто молча обнял меня, позволяя выплакаться вволю…

С тех пор мы встречались каждый вечер – гуляли, болтали обо всем на свете. Мне казалось, это не закончится никогда.

***

Объяснить сегодняшнему поколению, кем был Аслан, сложно, но те, кому довелось пожить в девяностые, легко поймут меня. Вид его был очень странным. При взгляде на него слева он производил впечатление веселого и доброго рубахи-парня, но стоило посмотреть справа, и можно было до жути испугаться зловещего, словно застывшего взгляда. Секрет был прост. Вместо правого глаза у Аслана был искусный протез, почти как настоящий, с первого раза даже не различишь. Последствия точного выстрела какого-то осетинского Чингачгука. Помните эти луки из орешника с тетивой из лески?

Как ни странно, физическая особенность моего нового друга сослужила ему хорошую службу. Старший брат его, Марат, с незапамятных времен работал заместителем директора инструментального завода по закупкам. В свое время это была хорошая должность. Но в девяностые все рушилось на глазах, экономика падала, денег на зарплаты не было. Не предвиделось и никаких заказов от государства. Инструментальный, тракторный, алюминиевый заводы растаскивали по частям. Все кому не лень вывозили оборудование на металлолом прямо среди бела дня.

В этих условиях директора заводов либо превращались в «эффективных менеджеров», либо пропадали с радаров. Их словно бы стирали ластиком. Марат вытащил подросшего младшего брата из родного Беслана, намереваясь как-то пристроить на завод.

Так совпало, что в самый момент аудиенции братьев с директором на предмет трудоустройства на предприятии появились хмурые люди с битами и кастетами. На взгляд Аслана, они обратились к директору, уважаемому человеку, как-то невежливо, да и не в свою очередь. Пришлось ему немного подискутировать с ними о правилах хорошего тона. По итогам дискуссии Аслан остался на инструментальном кем-то вроде личной службы безопасности директора. Ловил особо наглых, а тех, кто имел какие-то права, заставлял делиться. Участвовал в переговорах, а правильнее говоря, стрелках. Он стал своего рода гарантом исполнения обещаний переговорщиков в эпоху всеобщего кидалова.

Накачанные мышцы и неподвижный зловещий взгляд правого глаза создали ему репутацию серьезного человека. Со временем собирающиеся на важные встречи люди стали приглашать страшного осетина в качестве поручителя. Договоры, бумаги не имели тогда такой силы, как присутствие третьей стороны в качестве арбитра, или так называемого решалы.