Read the book: «Моменты из жизни…»
ДЕРЕВЕНЬКА МОЯ
Семен Иванович проснулся, как всегда рано. Он прислушался к ровному дыханию жены, осторожно встал и вышел на крылечко. Присел на ступеньку и задумался: вот уже год, как горькая обида, тоска сжимала его старое, расстроенное жизнью и временем сердце. И сейчас снова проклятая тоска сжала его в свои тиски.
Семен Иванович торопливо закурил, встал, побродил по двору и вышел за ворота.
Прямо за его двором стоял веселый смешанный лес. Осень уже нарядила деревья в праздничный наряд. Старик, молча смотрел на них и курил. Глаза его остановились на отдельно стоявшей, будто выбежавший из леса березке. И засветились ей навстречу выцветшие голубые глаза Семена Ивановича.
Он пошел к ней. Легкий ветерок чуть трогал крону дерева, и листья как будто шептались о чем-то над головой старика. Он ласково положил свою ладонь на белый ствол березки. И лежала она там, на белоснежном теле дерева, коричневой заплатой.
Он стоял и смотрел на лес. В глазах грусть. И ничего неслышно было вокруг. Только тихий шепот березки. А он все стоял, не трогаясь с места, будто боялся чего-то. Потом, заставив себя, оторвал руку от ствола дерева, резко повернулся. Тишина угнетала, давила на него, и он пошел в ней, один на один, как с огромным грузом, но слабых уже плечах.
Из-за леска встало солнышко, кинуло лучи на землю, они высветили два окна дома Семен Ивановича. Он, не глядя, прошел мимо.
Остановился, прислушиваясь. Прислушиваться было не к чему. Вокруг по-прежнему стояла мертвая тишина. Она не могла быть другой в мертвой деревне.
Умерла деревня в прошлом году, когда последний шесть семей, бросив свои дома, перебрались в большое шумное село, на центральную усадьбу совхоза.
А умирать начала еще раньше. Семен Иванович остановился у большого бугра, который ревниво закрывали от улицы кусты сирени. Дома давно не было, а сирень, когда-то заботливо посаженная руками хозяев этого бывшего дома, продолжала жить.
Здесь когда-то жила большая, шумная, работящая семья. Ребят было много, все крепкие, веселые.
Семен Иванович смотрел на бугор сквозь кусты сирени и постепенно перед ним вставал большой приземистый дом, с голубыми наличниками окон. У него женой был всего один сын, и он завидовал семье с восемью ребятами. Завидовал грустно и по-хорошему.
Снялась семья неожиданно для всей деревни. Осенью старший сын Шатровых должен был пойти в пятый класс, пятого класса здесь не было. Надо было везти сына в интернат.
Скандал в мирной семье разгорелся внезапно, прямо во дворе. Семен Иванович шел мимо и стал невольным его свидетелем.
–Не дам Серёжку в интернат, – кричала на Шатрова жена, – все при мне, при мне, а тут отдавай куда-то мальчонку! Ну хоть бы постарше был!
Она громко заплакала. Из дома выскочила ребятня и в удивлении уставилась на родителей. Впереди стоял виновник ссоры, Сережка за ним Настя, Саша, Алеша Володя. Погодки они и один за другим должны были покинуть родной дом, чтобы продолжить учение. А там и других младших Шатровых ждала та же судьба.
Шатровы уехали. Картошку копать уже приезжали как гости. Семен Иванович подошел тогда спросить, как устроились. Жена Шатрова довольно улыбнулась. Сам Шатров только махнул рукой.
Дом они продать не смогли: на слом он не шел, не из дерева был сложен. С трудом продали рамы, двери, и дом долго стоял, зияя страшными пустыми глазницами окон, пугая тишиной, облезая и старясь. Потом рухнул и постепенно превратился вот в этот бугор.
Шатровы стали первыми. Когда от их дома ничего не осталось, на улице уже зияли пустыми окнами еще восемь домов.
Шли годы. На глазах хирела деревня. Семен Иванович подошел к дому неподалеку от места Шатровых. Покосившееся крылечко, заросший двор, пустые окна. Он оглянулся, напротив, стоял еще один такой же, дальше то же самое.
Старик закрыл глаза, внезапно зашумело в голове, схватило поясницу, он сел прямо на траву, дрожащими руками достал сигареты. Затянулся рывком, глубоко до кашля. И снова глаза побежали по улице. По бывшей улице. А память услужливо подсовывала имена, как только глаза останавливались на чьем-то бугорке от дома или на доме с провалившейся крышей. Аристарховы, Николаевы, Гончаровы, Игнатовы…
Он был стар и помнил многое. Помнил, чуть ли не всю историю своей родной деревни. Вот он шестилетний «неугомонный паренек» (так звал его отец) стоит во дворе ранним утром и смотрит, как мать доит корову. Она доярка, поэтому торопится справиться с домашними делами побыстрее. Тугие струйки сначала звонко бьют о дно ведра, потом глуше и глуше, и вот уже короткие струйки едва пробивают белую шапку молочной пены. Мальчик переводит глаза вовнутрь двора. Важный белый петух топчется на месте, сердито зовет кур, что-то поднимая в клюве и снова бросая на землю. А они уже бегут к нему с разных сторон. Первой подбегает пеструшка и хватает угощение. Другие, опоздавшие, недоуменно останавливаются, разочарованно переговариваются на птичьем своем языке. Мальчик смеется, поворачивается к матери. Она уже унесла ведро с молоком в дом, отвязывает корову и гонит ее к воротам.
–Я сам, —кидается к ней Сеня.
Мать ласково проводит теплой пахнущей парным молоком рукой по голове сына: иди уж, и впрямь неугомонный, спал бы да спал ещё.
Сеня, довольный, выпускает корову, идет за ней вдоль улицы, с любопытством оглядывая проснувшуюся деревню. В ней всего-то одна, но очень длинная улица и Сене кажется эта улица бесконечной, а деревня большой.
Домов через десять набирается небольшое стадо, появляется пастух с традиционным длинным кнутом. Сене можно возвращаться домой, но он все идет и идет за стадом, зачарованно следя за его ростом…
Семен Иванович тряхнул головой, поднялся и снова пошел вдоль улицы. Пошел, медленно переставляя, враз уставшие ноги, останавливаясь и осматривая дома, вновь и вновь утопая в воспоминаниях.
Снова мелькают фамилии бывших односельчан, он будто слышит голоса, их смех. Он будто снова среди них и деревне жива, и впереди у всех дел невпроворот, как всегда в любой деревне.
А с каким нетерпением ждут сельчане весну. Зима, длинная сибирская зима, надоела уже всем, хочется тепла, зелени. А зима сдает позиции медленно, злясь и силясь из последних сил сковать землю, укрыть снегом. Но природа берет свое, и поля медленно обнажаются, дразня людей черными полянами, освободившимися от снега.
Семен Иванович молодой и сильный, и по прежнему неугомонный, не изменивший своей детской еще привычке вставать рано, первым делом бежит за околицу, осмотреть поля.
На конюшне уже давно подготовлены и кони, и сбруя. Хоть колхоз и пользуется услугами МТС, а свои кони тоже участники посевной. И Семен Иванович тоже ее участник.
На покос выходили все. Веселое было время. Там, на покосе, и залюбовался он ловкими руками Наташи. Да так залюбовался, что и про косу забыл. Застыл столбом, следя за ней глазами. Очнулся от смеха мужиков, которые дошли до края покоса и подправляли косы. Пришлось ему, краснея и злясь на себя, докашивать одному.
А осенью сыграли свадьбу. Тогда им построили домик, в нем жили долго, а потом рядом, сами уже поставили дом, попросторней и выше, в котором и живут по сей день.
«На совесть сделан, крепкий, сколько простоит еще» – подумал Семен Иванович и вздрогнул: сегодня приедет сын и начнутся уговоры. Снова будет плакать Наталья, и сердиться сын.
– Ну что ты отец как ребенок. Зима надвигается, как вы тут одни? Прожили и так целый год, как с ума не сошли. Пожалей хоть мать-то, – будто услышал голос сына и ускорил, на сколько мог шаги.
Теперь воспоминания его остановились на суровых сороковых годах. Только-только встал на ноги их колхоз, как в деревню пришла страшная весть – война!
Они с Натальей уже 5 лет прожили. Сын Алешка рос. Навзрыд плакала Наталья, повиснув на нем. Алешка, ничего не понимая, обнимал за шею, трогал брови, целовал в щеки, тыкался кутенком и скулил: – «Куда ты папаня, вон мамка плачет».
Не выдержав, Семен Иванович оторвал от себя жену, осторожно поставил на ноги сынишку и побежал, не оглядываясь к подводе.
Потом долго перед глазами солдата стояло то прощание. И стрелял по врагу, бежал в атаку в передних рядах, бежал, чтобы победить, и чтобы не повторилась больше то страшное прощание.
Вернулся в разгар сенокоса. Дома никого. бросил, вещевой мешок на крыльцо и кинулся на луга. Бежал, так как давно не бегал. Подбегая, увидел косивших людей, мужиков почти не было. Косили бабы, подростки, старики. Пошел к ним молча.
Наталью будто кто толкнул. Остановилась, оглянулась и замерла: прямо на нее шел её Семён.
И снова висела она на муже. Только на руках не сидел уже сынишка. Он стоял рядом и смотрел на полузабытого, полунезнакомого отца. Прижал его к себе Семен Иванович не сдерживая слез. То были слезы радости.
А вокруг стояли все кто косил. Стояли молча. И тяжелое то было молчание. Слишком много в деревне стало вдов. Половина села.
И снова жизнь, снова работа. До изнеможения, до полной изнуренности. Стосковался по ней, устали руки от винтовки, голова от дум, сердце от тоски по семье, по улице своей, по полям да перелескам.
Семён Иванович оглянулся. Огляделся. Ноги принесли его на кладбище. Небольшое, окруженное лесочком, оно лежало молча.
Могилы тоже стареют. Покосившиеся кресты придают им сиротливость, неприкаянность, неухоженность. А какая тут ухоженность, когда умерла сама деревня. Теперь рядом два кладбища. Одно для людей, другое – для домов.
Много дорогих Семену Ивановичу людей покоилось здесь. Его родители, вот могилке их рядом. Его друзья, они кто где, по всему кладбищу. Соседи. В общем, все свои, односельчане, с которыми рядом жил, вместе трудился, и с которыми рядом же собирался занять место.
Горько стало на душе. Махнув рукой, повернулся и пошел обратно.
Чем ближе к дому, тем горше становилось Семену Ивановичу. Теперь он уже не мог смотреть по сторонам, торопился из всех своих старческих сил…
Жена нашла его под березкой, выбежавшей из леса. Он сидел, прижавшись к белому стволу, голова опустилась на грудь, руки опирались о землю. Присела рядом, тронула рукой: «Слышь-ка, Семен».
Старик повалился набок. На нее глянули мертвые голубые глаза. Вскрикнула и застыла в горьком недоумении.
Хлопнула дверца машины.
–Чего вы тут, голос сына не вывел старую из задумчивости.
–Ну что, надумали – вдруг голос пресекся, задрожал, —отец!
Мать повернула голову к сыну.
–Не мог он уехать отсюда, не мог…
ТВОЙ ДОМ ЖДЁТ
—Ку-ка-ре-ку! – Заорал под окном петух. Назар вскочил с кровати, шагнул, в темноте задел стул, и окончательно проснувшись, вспомнил все.
– Вот черт. – ругнулся вполголоса и снова лег, укрылся одеялом, но уснуть уже не мог.
Вот уже неделю, как только стаял снег, не дает Назару покоя проклятый петух. Никакого петуха под окном благоустроенной квартиры сына на 5 этаже нет. Просто пришла весна и сердце Назара затосковало по дому еще сильнее. Год уже живет он у сына. Ну, что, казалось бы ему надо. Спит на мягкой постели, у него своя комната, работает вахтером на заводе сына, свободного времени – хоть отбавляй. Так нет же, каждую ночь снятся ему родные места. И страшнее всего, когда видит он, заколоченные крест-накрест окна своего дома. И кажется ему, что там, за тусклыми окнами, тяжело ходит его больная жена. А под окнами стоит белая береза, которую посадили они вместе давным-давно, и тоже укоризненно машет ветками. Листья ее, которые снятся Назару почему-то всегда зелеными, быстро-быстро переворачиваются на корешке. У Назара рябит в глазах, он просыпается и долго лежит с открытыми глазами. У него щемит сердце, и наворачиваются слезы.
…Его Марья умерла летом. Она долго болела, но все потихоньку двигалось по дому. Он был чабаном, и, хотя времени свободного от работы было мало, по мере возможности помогал управляться по дому. Но она умерла и в жизни стало пусто. Пусто потому, что давно покинули сыновья дом Назара. После школы они уехали в город, закончили институты, но ни один из них не вернулся в село. Так и жили – старики в деревне, дети в городе. Хоронить мать сыновья приезжали уже с семьями. Поминки сделали богатые, это уже потом ему об этом сказали, а в те дни он ходил сам не свой от утраты. Пожили сыновья несколько дней дома и стали собираться. Они попробовали было тогда уговорить Назара поехать с ними, но он таким глазами посмотрел на них, что замолчали сыновья, не докончив того, что хотели сказать.
Стал Назар жить один. Всё своё время отдавал своим овечкам. Он и так любил этих кротких животных, а теперь и вовсе привязался к ним. Даже разговаривать стал с ними: дома то ему говорить было не с кем. И до этого отара старого чабана считалась одной из лучших, а теперь она была самой лучшей. Ни один ягненок не погиб у назаровых овец, ни одна овца не осталось яловой, а какую шерсть настриг чабан!
– Вот если б каждая отара, каждая овечка давала столько шерсти, – говорил зоотехник отделения Павел Семёнович Вострецов и заканчивал, уважительно глядя на Назара, – четыре с половиной килограмма, а!?
Пока старик был на работе, он был спокоен, в это время будто начисто забывал о своем пустом доме. С раннего утра он уже был с отарой. Летом гнал ее пастись, зимой задавал корм, чистил на базе, подвозил воду. Когда в зимнее время ему давали помощника, не один долго не мог с ним сработаться.
– Да я что, каторжный что ли, – сказал, например, в прошлую зиму его помощник и попросился к другому чабану. А Назар продолжал работать один, а потом он совсем отказался от напарника.
– Не надо, – махнул рукой, когда ему пообещали прислать другого, – не надо мне помощников. Один справлюсь.
И справлялся.
Но…
«Старость не радость», – говорят в народе. Заболел Назар. Не от работы, нет.
От работы не мог заболеть трудолюбивый человек. Просто ночь-то была его. Ночью на него наваливалась такая тоска, что волком выть хотелось Назару. Бессонные ночи, тоска, одиночество, годы… и вот однажды утром он не поднялся с кровати. Не смог.
Приехал старший сын Алексей и увез отца к себе. Там, в семье сына отошел старик, сердцем оттаял. Ну, сын и уговорил его остаться в городе. После долгих уговоров, после многих доводов, согласился Назар жить у сына. Вот и живет у сына. Скоро год как живет.
Сначала старик даже радовался, что он не один, что вокруг родные лица! Потом как-то вдруг затосковал по дому, по селу, по привычной работе. Какая-то сила поднимала его в пять – шесть часов утра. И он уже более не мог уснуть. Отработав свои часы на проходной, он приходил домой, ужинал, а потом не знал куда себя деть. Его рабочие руки требовали труда, а труда не было. Душа крестьянина не терпела и минутного безделья. И он вспоминал, сколько дело было дома: и утром, и вечером. И уже с какой-то ненавистью смотрел на свою уютную комнату. Глядел в общий двор, в котором ему не находилось привычной работы.
…Так и не смог уснуть в эту ночь Назар. Навалились на него воспоминания. Вот он молодой, статный парень высватал себе в жены Марью, а вот по их дому затопали ножки сынишки – первенца Алешки. Вот и Вовка появился.
Всю свою жизнь работал Назар не покладая рук. Жилось в деревне привольно. Разве сравнишь спертый городской воздух, с воздухом родных полей и лесов. Утречком зимой идешь на базу, хрустит снежок, если за ночь нападал свежей, то первая тропинка его, Назара.
А летом! Когда солнце на землю посылало свой первый луч, Назар с отарой уже был далеко от деревни. Он привычно шел за овечками, либо впереди их, а то заходил в самую середину. Кто сказал, что овца – глупое животное. Нет, и овечка добро понимает. Из рук брали животные хлеб, траву, и чудилось Назару, что в глазах их мелькала благодарность. Они доверчиво терлись о его ноги и никогда не разбегались при его появлении.
Кряхтя и вздыхая, Назар встал утром с постели. Болела голова, настроение было скверное. Не поев, пошел на работу. Потом сидел на проходной, смотрел на поток рабочих спешащих к станкам, а сам все думал и думал о деревне. О лесах и полях, о том, что сейчас уже пора выгонять овечек в поле на первую травку. На обед он тоже не пошел. Сидел, уронив руки на колени, и смотрел в окно.
Вечером его ждала неожиданность. В его в комнате сидел Степан. Степан был его ровесником, его другом. Вместе они ходили в школу, вместе служили в армии, вместе стали чабанить. На вид они были совершенно разные: Назар невысокий, крепкий, голубоглазый, тихого нрава. Степан же длиннющий, черный, горячего нрава. Характер у друга был сварливый, любил резать правду-матку в глаза, но с Назаром они жили дружно.
Приезду друга старый чабан обрадовался. Разговору казалось, не было конца. Но самое главное оставалось не договоренным. Самое главное, о чем упорно думали друзья, разговаривая о разном, было возвращение Назара домой. Наконец, Степан не выдержал:
– Какого черта ты тут присосался? Чистая работа у тебя? Да если разобраться, бездельник ты! – выговаривал ему друг.
– И как тебе не противно, целый день на стуле-то сидеть, а? Ну что проку-то в твоей работе? Посмотрел бы ты на свою отару, и не узнать ее теперь. Заморились овечки, не знаю, какой настриг будет.
Назар слушал опустив голову и молчал. Никому не говорил он о тоске своей. Не упоминал, что каждое утро, глухой ночью, будит его проклятый несуществующий деревенский петух. Было стыдно рассказать об этом сыну. Смеяться будет. А тут не выдержав, все рассказал другу. И про петуха, и про дом, и про березу. Рассказывал и не поднимая глаз, опускал голову все ниже и ниже.
Степан слушал не перебивая. Он вдруг понял, как плохо его другу. Он понял, что душой и сердцем старый чабан весь год был дома, в деревне. И вот, взяв в союзники тоску друга по былой жизни, Степан ринулся в наступление:
– Пошли на вокзал, поедем домой, ты еще поправишь дело в своей отаре. Уже тепло, дров не надо, дом проветрим, – сыпал Степан слова на склоненную голову Назара. – Ну чего сидеть, собирайся!
Назар отрицательно покачал головой.
Степан уехал, а для Назара началась очередная бессонная ночь.
В эту ночь он не спал совсем. Садился, курил, пил воду, смотрел в окно. В эту ночь он вспомнил один весенний день из далекого детства, день, перевернувший всю его жизнь.
…У них деревней организовали колхоз. Отец Назарки ходил радостный.
– Ну Наташа, – говорил он матери сияя белозубой улыбкой, – заживем теперь, вот увидишь, заживем!
Из города приехал уполномоченный, рассказывал нам как в России уже колхозами живут. Поля сообща обрабатывают. Машина есть такая, плуги таскает. А плуги железные. Вот!
Назарка во все глаза глядел на отца. Ему тоже было радостно, хотя он не понимал, что такой колхоз и как живут колхозами. Отец доволен и он доволен.
А колхозом оказалось вот что. Отец увел со двора единственных корову и лошадь, угнал пятерых овечек. И Назарка освободился от домашней работы.
Отец с утра уходил из дома. Мать, приготовив еду, исчезала тоже.
Вечером с жадностью слушал разговор отца и матери и маленьким сердцем понимал, что они довольны тем временем, которое для них наступило.
Время шло. Все, кого знал Назарка, вступили в колхоз. Все они жили так же бедно, как семья Назарки. А некоторые даже хуже, они не имели и лошади. Дело шло к весне, на улице таял снег. Приближалось то время, когда крестьяне выходили на поля засевать свои делянки. Назарка помнил, как в эту пору прошлого года суетились отец и мать. Отец вечерами чинил сбрую, мать любовно пересыпала семена в ладонях и счастливо вздыхала. А Серко тогда был окружен особой заботой: ему больше задавали сена, чаще чистили, водили на водопой, не разрешая проехать Назарке на нем верхом.
– Ему скоро работы подвалит, – говорил отец, ласково похлопывая лошадь по крупу.
Этой зимой Серко стоял со всеми лошадьми, на колхозной конюшне, куда Назарка часто бегал на него посмотреть. Глядя на свою лошадь, мальчик недоумевал: как же они засеют свою делянку. У отца об этом не спрашивал.
Однажды вечером, наскоро накормив сына и отправив его горницу, мать закрыла дверь и унесла лампу в кухню. Любопытный мальчонка, подождав, соскользнул с кровати и приник ухом к дверной щели.
– Ну Наташа, через недельку в поле.
– Да как же они без лошади-то? – опять тревожно подумал Назарка.
– А правда, что земли нам прирежут в колхоз? – спросила мать.
– Да-а-а-а, дела, – протянул отец, – боязно мне что-то, Наташа, они злые ходят.
«Они» – это богачи, подумал Назарка.
–Будет тебе, – рассмеялась мать,– прошло их время, вот и злятся.
–А помнишь, как они пугали нас колхозом. И про антихриста говорили, и про кару, и про то, что коровы у нас подохнут.
–Ну не подохли же, – перебила его мать.
Назарке всегда казалось, что мать намного решительней отца. Но в этих бурных событиях, на переднем плане оказался отец. Его выбрали куда-то, в какой-то комитет, куда – Назарка не знал. Но отец теперь поздно приходил домой, был какой-то суровый. А сегодня Назарка понял, что отец чего-то боится.
Всё, что случилось в эту ночь, Назар даже сейчас, будучи старым человеком, не мог вспоминать без дрожжи.
Он проснулся от криков и сильного стука в дверь. Отец и мать были уже на ногах. Но света они почему-то не зажигали.
– Открывайте гады! Вам всё равно не жить!
Назарка вскочил с постели и подбежав к матери, прижался к ней. Дверь трещала. В нее били чем-то твёрдым. Вот-вот она не выдержит.
– Батя, батя! – испуганный мальчик твердил одно это слово.
Мать подскочила к окну. Их маленькие окна не открывались, ставень тоже не было. Откуда у матери взялась сила, она вышибла раму окна и крикнула: «беги!».
Они так и не открыли дверь. Ее выломали. Не найдя отца, ворвавшиеся (их всех знал Назарка, они жили в селе, в богатых домах) избили мать, дали подзатыльник Назарке и втолкнув их в подпол, поставили на его крышку стол.
Весь следующий день искал Назарка отца. Он побежал искать его сразу, как только их выпустила нечаянно зашедшая в их дом соседка, подруга матери Пелагея. Она занималась с матерью, а он сбежал. Обежав всю деревню и ничего не узнав, мальчик бросился в лес. Он бежал по лесу, плакал и звал отца. Но никто не откликался на его крик. Деревья качались голыми еще ветками, холодный весенний ветер пронизывал мальчика до костей, а он все бежал и бежал, все звал и звал отца. Маленькое сердце его, наполненное страхом за отца, любовью к нему, будто знало, что отец где-то рядом.
Устав, он присел на пенёк, огляделся. Место ему было незнакомо. Ему стало так страшно, что он вскочив, снова бросился бежать. Он не знал куда бежать, не знал где он находится, не знал чем окончится его поиск. Вдруг впереди что-то зачернело. Назарка остановился и боязливо глядел и гадал: что бы это могло быть. Подошел поближе и облегченно вздохнул. Это был шалаш. Кто, когда и зачем его построил в такой глуши, мальчика не занимало. Он подошел и заглянул внутрь.
– Пить, пить, – слабо просил отец.Внутри шалаша было темно и сыро. Услышав тихий шорох, мальчику показалось, что там кто-то стонал. Дрожа от страха, Назарка заглянул в шалаш. Это был отец.
Назарка выбежал из шалаша, найдя лужу, зачерпнул в фуражку, побежал назад в шалаш. Сначала он смочил иссохшие губы отца и полил остатки в рот.
Наконец отец открыл глаза. Взгляд его прояснился, и он узнал сына.
– Вот как они меня сынок, – голос его затих и он тяжело, с хрипом дышал, в груди его, что-то хлюпало. —
Мальчик заплакал.
Он прижался к отцу. Обнимал его маленькими, худенькими руками и плакал, плакал…
– Хотел, чтоб вам… Лучше жилось… Чем нам, – с трудом прошептал отец.
– Батя, батя! – повторял мальчик.
Последними словами отца? было: живи сынок честно, не огорчай мать. Он задыхался, силы покидали его, он выдохнул: – Не уходите из колхоза…
Наплакавшись, Назарка встал и вышел из шалаша. Он медленно брел вперед, ни на секунду не забывая о том, что там, в шалаше, лежит его мертвый отец.
Хоронили отца всем селом. Назарка повзрослевший свои десять лет, шел рядом с матерью, держа её за руку. Оба они от горя не видели дороги.
Навсегда запомнил Назар слова отца: «Не уходите из колхоза», взял их себе как наказ отца и свято выполнял…
…Опомнился от воспоминаний Назар уже под утро. Комната была синей от дыма, пепельница до краев наполнена окурками.
Никакие уговоры сына и невестки не поколебали решения старожила села. Он только поглядел в глаза сына, махнул рукой и ушел.
Через день Назар стоял у березы, ласково гладил ее шершавый ствол, слушая шепот весеннего ветерка. В глазах его стояли слезы.
Это были слезы радости.
ДОМОЙ
Дверки автобуса с треском захлопнулись, ровно загудел мотор, автобус тронулся с места и покатил по улицам родного села. Светка посмотрела в автобусное окошко и увидела Димку. Глаза их встретились. Она увидела в его взгляде растерянность, тоску, страх.
А автобус уходил все дальше и дальше, и она уже не видела его глаз, только долго виднелась его белая рубашка.
Сначала растерянные глаза Димки вызвали в ней злорадство.
«Ага, плохо тебе» – подумала она.
А потом вдруг вспомнила их последний разговор и его беспомощный жест, когда она сказала свое «нет», ей захотелось остановить автобус, побежать назад, в родное село, к нему, к Димке, к маме.
Светка прильнула к окну. Там так и бежали назад поля, перелески. Белоствольные березки шевелили ветвями и ей казалось, что они прощаются с ней, зовут к себе.
Зрели хлеба. Желтые, налитые золотым зерном колосья клонились к земле, как бы кивая головками вслед уходящему все дальше и дальше автобусу.
Мысли её перенеслись в дни детства. Она вспомнила отца. Он был механизатором, работал на совесть. Весной сеял хлеб, летом, ухаживал за ним, осенью убирал. Он умел все и был сильным и добрым. В дни страды приходил домой поздно, иногда она уже спала, иногда упрямо ждала его, сидя за столом и с трудом раскрывая слипающиеся от нестерпимого желания спать глаза. Иногда она бежала за отцом и, усевшись в трактор ждала, когда он тронется с места. Целый день сидела глядя на землю, на то как увеличивается пахота. Круг за кругом, круг за кругом. А сзади, вслед за трактором бродили птицы, они перескакивали с пласта на пласт, находили насекомых, хватали их и снова двигались за трактором.
А кругом была невообразимая красота. Зеленеющий лес, полянки, на которых подрастала трава, подснежники. Ей хорошо было здесь, в поле, в отцовском тракторе. У крепкого отцовского плеча маленькое сердце девочки замирало. Она еще не могла выразить своего отношения к земле, не могла понять, что с нею творится, но ей было хорошо, и она не задумывалась, от чего это.
Потом поздно вечером, оба изрядно уставшие, возвращались домой. Мать ворчала на отца.
– Такую малышку трясешь целый день, там же грохот.
Отец молча гладил Светку по голове и ничего не отвечал матери.
Осенью в поле было еще интереснее: с высоты мостика комбайна далеко вокруг расстилалось желтое море хлебов. Комбайн бережно захватывал колосья, ловко срезал их и проглатывал. Там, внутри, происходила таинственная работа, а когда бункер наполнялся золотым зерном, отец тянул за веревочку гудка. Комбайн кричал высоким голосом, как будто просил помощи, и тут же к нему устремлялась машина.
Светка во все глаза смотрела, как сыплется золотое зерно в кузов. Оно сыпалась, а шофер усердно разгребал его по углам, заботливо закрывал пологом и машина мчалась на ток.
Всю свою короткую жизнь Светка помнила неразрывно от земли, от полей, от леса. Ведь вся ее жизнь прошла в селе.
Потом она пошла в школу. Времени стало меньше и она уже не могла убегать за отцом в поле.
Вскоре отца не стало. Он заболел и лежал в больнице, но так и не поправился. Всю свою жизнь отец отдал земле и земля укрыла его, спрятала навсегда.
А потом приехала Людмила, Светкина двоюродная сестра. Она жила в городе и никогда не ходила босиком, не понимала и боялась леса, а в земле видела только что-то большое, темное, пыльное и жесткое. Она, горожанка, никогда не знала таких дней, которые знала Светка. Дней, проведенных в поле, наедине с пряным запахом земли.
– Фи, – дергала Людмила остреньким плечом, – земля. У вас наверно осенью да весной грязища, а летом – пыль. И сходить некуда. Один клуб, кино да танцы. Поехали к нам на каникулы. Поживешь, в цирк сходим, в парк, в театр. Вот увидишь, тебе у нас понравится! А лес… Что лес? У нас знаешь какой парк. Закачаешься!
Людмила уже перешла в десятый класс, но до сих пор еще не решила, кем ей быть.
–Фи, – беззаботно дергала плечиком,– поступлю куда нибудь, лишь бы профессия была городская, а то зашлют в какую нибудь дыру, скучища. – И с удивлением спрашивала, – Ну как ты тут живешь?
Вечерами Людмила одевала брючной костюм, придирчиво оглядывая себя в трюмо, и шла за Светкой прогуляться. Она гордо вышагивала по улицам, переставляя ноги в белых лакированных туфлях. Через полчаса ей становилось скучно.
– Фи, ну и жизнь у вас!
– А я стану агрономом. – гордо сказала ей как-то Светка.
Она смотрела на Людмилу и ждала ответной реакции.
– Ну ты и придумала, – сказала та, – ты что, в этой дыре так всю жизнь и думаешь прожить?
– Думаю, – с вызовом ответила тогда Светка и отвернулась.
Она недоумевала, как можно не любить деревню!? Здесь красиво во все времена года: и зимой, и осенью, и летом, и весной!
Особенно она любила весну, любила утром пораньше бегать в палисадник. И каждое весеннее утро дарило ей сюрприз. В одно утро она видела набухшие почки, а на другое – уже крохотные листики… А какой запах весной в палисаднике! Все оживает, все благоухает.
Как ей хотелось подсмотреть пробуждения дерева. Но природа хранила это в тайне. Она не допускала в свои владения человека. Она работала ночью и утром преподносила Светке сюрприз.
Светка росла здоровой и крепкой девочкой. Любила работать на огороде, полоть, поливать. И очень радовалась, когда после того, как она напоит растение, оно распрямляет свои привядшие листики, и казалось что оно, растение, понимает и благодарит ее за труд. Светка присаживалась на корточки, гладила листья и шептала им ласковые слова.
В то лето за этим застала ее Людмила.
Фи, – протянула она, и Светка вдруг почувствовала, будто ее застали за чем-то постыдным, и покраснела, и разозлилась на сестру.
– Фи, фи, – передразнила она её и убежала.
Целый день они избегали смотреть друг на друга. Злились. А вечером Людмила пришла с повинной.
– Не сердись, а, – примиряюще сказала она, – завтра я уезжаю. Поедешь к нам?
И неожиданно для себя Светка кивнула головой.
– Ой, – обрадовалась сестра, – правда поедешь? – Она захлопала в ладоши и закружилась вокруг Светки, запела.
Утром, когда она уезжала, мать грустно посмотрела в Светкины глаза, вытерла слезинки. Дочь еще никуда от нее не уезжала, даже ненадолго.
Светка заколебалась:
– Может, я не поеду, как ты тут без меня?
– Поезжай доченька, развлекись, посмотри город.
В городе Светке сначала не понравилось. Все куда – то спешили, было много людей и машин, было шумно и неуютно.
Людмила водила ее повсюду. Они были в парке, в цирке, в кино, катались по городу на троллейбусе, и Светка стала привыкать к городской суете. Она уже смело ходила по многолюдным улицам, торопилась к троллейбусу, протискивалась в переполненный автобус, свободно чувствовала себя на людях. Теперь на ней был брючной костюм, и ей все нравилось городе: и благоустроенная тетина квартира, и парки, и шумные улицы. Особенно она полюбила вечерний город с его огнями, спешащими домой людьми, с переполненным транспортом. И она все реже и реже вспоминала родную деревню.
Целый месяц девочка прожила в городе. Надо было ехать домой: скоро в школу.
Автобус в деревню пришел вечером. Здесь был дождик, и Светка пришла домой в заляпанных грязью туфлях, и запачканных брюках.
Ей стало неуютно. Она брезгливо сбросила туфельки, переоделась и подошла к окну. Там за окном стояли домики соседей, по улицам ходили куры, осторожно выбирая куда поставить ножку, около не бродил рыже-красный петух. Все вокруг казалось серым и неприглядным.
Мать тревожно смотрела на нее, она все понимала чутким материнским сердцем.
Наступил сентябрь и Светка пошла в школу. А потом у них в классе появился Димка. Высокий, стройный, кареглазый. Она узнала, что в их село приехала новая семья. Отец мальчика стал работать механиком, мать – дояркой. А Димка пришел Светкин класс.
Они подружились. Домой им было по пути.
Через три года Светка последний раз переступила порог школы. Было тревожно и радостно, и чуточку грустно от надвигающихся перемен. Они долго бродили всем классом по примолкшим улицам села, тихо переговаривались или молчали. Потом Димка придержал ее за локоть, и они пропустили ребят вперед.
– Ну, Светлячок, ты куда?
Она нагнула голову.
– Что же ты молчишь, агрономом ведь хотела стать.
– То было давно.
– Ты передумала, – охнул Димка, – как же…
Светка закрыла ему рот рукой, – Т-с-с-с.
– Я все-таки решил в сельскохозяйственный, – сказал он тихо и добавил, – заочно.
А Светка ничего не могла сказать ему, она сама себя не понимала. То ей было жаль своей детской мечты, решая пойти учиться на библиотекаря, она чувствовала себя, чуть ли не предателем, то она вспоминала город.
Поступать она поехала все-таки в библиотечный техникум. Сдала экзамены хорошо и стала учиться. А Димка стал студентом заочником.
Виделись они теперь редко. Сначала он как-то вырывал время. и приезжал к ней, но потом стало много работы и они виделись два-три раза в месяц, когда она приезжала к матери.
Через два года Димка сказал ей:
– Свет, переводись на заочный, а? Библиотекарь нам нужен, я говорил с председателем он тебя берет.
– Да кто тебя просил?! – так впервые в жизни они поссорились.
Потом, у себя в общежитии, она плакала в подушку, тихо-тихо, чтоб девочки не услышали.
А сегодня он, узнав, что она приехала, прибежал к ним домой, виноватый, ласковый. Матери дома не было. Он быстро подошел к ней, заглянул в глаза и вдруг сказал:
– Свет, давай поженимся? Я ведь люблю тебя и не могу больше ждать. Закончишь заочно. Учусь же я, а?
Она вспыхнула и еще ничего не успев подумать, брякнула – нет!
У него сделался такой тоскливый вид, он так беспомощно махнул рукой, что ей стало жаль его. Сказать она ничего не успела. Димка, хлопнув дверью, выскочил из дома.
Провожать ее к автобусу он все-таки пришел. Только ничего не говорил, а молча, смотрел на нее. Ничего не сказала и она ему.
И вот теперь Светка вдруг затосковала. Она смотрела и смотрела в окно и уже с трудом удерживала слёзы.
Автобус быстро въехал на окраину города и покатил по асфальтированной улице. И Светка вдруг стала смотреть на многоэтажные дома, на аккуратно подстриженные газоны, на тротуары и ровные деревья и ей вдруг все стало казаться чужим и таким холодным.
А автобус катил и катил, все дальше и дальше увозя ее от серых и чужих многоэтажек…
Она улыбалась. Ведь она ехала домой. К маме, к Димке, к забытым лесам и полям.
Домой навсегда.
ТОПОЛЁК
Новелла
Отец привез его из леса и посадил под окнами. Но тополек, вырванный из родной почвы, не хотел приниматься на новом месте. Он стоял не подавая признаков жизни. Его огородили и аккуратно поливали водой. Он не принимался. Его полили каким удобрением. Он стоял такой же. Отец с сомнением посмотрел на тополек и пожал плечами.
– Видно, нужно было выбрать помоложе, – поднял голову, посмотрел: прямой, как струна, тополек верхушкой равнялся конька крыши.
– Понравился он мне, – проговорил отец, – а зря.
Он стал выдергивать деревце, но уплотнившаяся земля не отпускала корней, тополек не поддавался. Отец пошел в сарай за топором. В это время из школы вернулся его младший сын, третьеклассник. На груди его алел красный галстук.
– Пап, ты чего хочешь делать? – спросил он, сбегая с крыльца. Он любил помогать отцу.
– Да вот сынок, нужно тополек срубить, – не принимается он у нас.
– Ну что ты, пап. Нам пионервожатая говорила, что если каждый житель нашего города, посадит хоть одно деревце, наш город превратится в сад. А ты – рубить.
– Да ведь не принимается.
– Не руби, – бросился к нему сынишка, – не руби! Я сам буду его поливать!
Голос мальчика срывался. Вот-вот малыш заплачет.
– Так ведь воду нужно носить от соседей из колодца, – уже сдаваясь, проговорил отец.
– Ну и что же, принесу. Не руби!
– Ну хорошо, – отец взглянул на тополь и унес топор.
Шли дни. Мальчик закончил третий класс, перешёл в четвёртый. И каждый день он не забывал своего друга: поливал его, заботливо поправлял оградку.
– Болеет, – так и объяснял своим сверстникам мальчишка.
– Да брось ты его, – уговаривали те. – Нужен он тебе. Воду такую даль носишь, вот глупый.
– Эх вы… – огорчился мальчик, – если бы все так думали, не было бы у нас в городе ни одного деревца. В тени, так вы любите сидеть, а кто за вас садить и выхаживать будет эти деревья?
Те смеялись и убегали.
…Однажды мальчишка с таким криком вбежал в комнату, что отец вскочил со стула, а мать схватилась за сердце.
– Господи, что случилось? – спросили родители.
– Листок! Листок! – кричал малыш и бегал по комнате.
– Какой листок?! – воскликнули мать и отец, ничего не понимая
– Листок, папочка, тополек выпустил листок! Он живой! Он принимается!
И мальчишка опять забегал по комнате.
– Город-сад, город-сад, – напевал он.
Родители с улыбкой следили за ним.
Через несколько дней тополек уже нельзя было узнать. У него стали расти веточки, листочки и он стал похож на другие деревья. Ничуть не хуже!
Стоит перед домом мальчика тополек, и чуть-чуть подует ветер, листочки его зашумят, зашумят как будто деревце благодарит пионера за то, что он помог ему выжить.
