Read the book: «Когда распахиваются крылья»

Глава

Когда распахиваются крылья

Повесть

Екатерина Самарова

***

Серая высохшая перекладина на деревянной лестнице тоскливо заскрипела под моим весом, точно счастливый дед, который только что женился на молодой девушке и вдруг в порыве страсти решил поднять ее на руки. Кажется, как-то так было в одном из этих маминых сериалов. Я тут же насторожился, слез с перекладины на пол и задумался. Рыжая корова Марта рядом коротко взмыкнула: мол, чего встал, быстрее, я есть хочу. Я посмотрел на Марту, потом на деревянную лестницу. Осторожно потрогал перекладины, потом всем весом надавил на них. Те хоть и скрипнули, но как-то неуверенно, слабо. Вроде надежные, папа же утром туда поднимался, и ничего.

– Вася, ты там где? – со двора раздался голос мамы. – Быстрее, надо ещё баню затопить.

Ладно, не стоять же тут до вечера. Дальше пола все равно не упаду.

Хотя и на пол хлева, облепленный навозом, падать не очень хотелось.

Ну, была не была. Или, как приговаривал местный тракторист Ёргич перед очередным запоем с последующими приключениями: «Спирт лечит, молоко калечит!», а потом через неделю находил свой трактор то в пруду, то в чьем-нибудь ангаре, то вообще на корепановской пасеке в другой деревне. Я взялся руками за верхнюю перекладину и осторожно поднялся на нижнюю. Там, наверху, был сенник, в котором к середине весны ещё осталось немного сена – как раз для того, чтобы Марта, её дочь Майка и ещё пара овечек дожили до лета и не умерли с голоду. В углу торчал черенок от вил. Я переступил сразу на третью перекладину – оттуда легче всего было спустить вилами копну сена прямо в кормушку Марте. Потом неуверенно потянулся за этими самыми вилами, и тут старые ступеньки совсем уж грустно затрещали. «Абзац!..» промелькнуло у меня в голове, когда перекладина под ногами сломалась. Я пошатнулся и инстинктивно ухватился за вилы, но они оказались не закреплены. С криком подстреленного кабана я взмахнул руками, как крыльями, и полетел с лестницы прямо в кормушку. За мной зубцами вперед отправились вилы, за ними – перепуганная курица, которая, видимо, решила, что на вилах самое удобное место для того, чтобы снести яйцо. Макушка черканула по деревянной стенке, я опрокинулся на спину (хорошо, что в кормушке на дне было чуть-чуть высохшей травы), в паре-тройке сантиметров от моего лица воткнулись колом вилы, на нос шлёпнулась верещащая курица, а за ней прилетело, громко хрустнуло и растеклось по лицу противной тёплой лужей яйцо.

Рыжая Марта сначала удивленно взмыкнула, потом губами подобрала с пола упавшую небольшую копну и меланхолично зажевала: мол, это не самое странное, что ты делал при мне, глупый человеческий ребенок.

Я лежал в кормушке и пытался вспомнить, как дышать. Дурацкая курица вместо того, чтобы с кудахтанием убежать, топталась по лицу и царапала кожу. Тьфу, только желток по щекам размазала! Наконец, и до нее дошло, что выйти из этой ситуации можно только вверх. Она взмахнула крыльями, взлетела на бортик кормушки, кое-как вывалилась наружу и метнулась во двор, где тут же возмущенно раскудахталась на всю округу.

Я скосил глаза на вилы. Они воткнулись в дно кормушки почти на сантиметр. А ведь легко могли воткнуться и мне в глаз – всего-то чуть-чуть не дотянули. Я сглотнул и постарался вернуть выпученные от испуга глаза на место. Получилось не сразу. Затем потянулся рукой и голове – мало ли, вдруг там обнаружится лишняя дырка – и тут же увяз рукой чем-то отвратительно теплом и густом. Только бы это не мозги вытекли… Как мне их потом собирать и вставлять обратно? Хотя, кажется, все же не мозги. Я с омерзением потёр лоб, но только ещё больше размазал яйцо. Осторожно встал, вылез из кормушки и ощупал голову – крови не было, только наливалась большая шишка. Что ж, в этот раз не все так плохо, даже голова на месте. А могло быть намного, намного хуже, уж я-то прекрасно это знал...

В затылке тупо стучало, но я все равно слегка приободрился, перешагнул порог хлева – и тут же взвыл от боли, мгновенно вспыхнувшей в ступне и, как молния, дошедшей до самого позвоночника. Диким взглядом я посмотрел вниз и через несколько долгих мгновений понял, в чём дело. Кто-то (и я даже знал, кто), играя, свалил несколько досок, которыми мы топили баню, на землю рядом с хлевом. Я, кажется, даже краем глаза увидел их, когда шёл накладывать корове сено, но не обратил внимания. В одной из досок приветливо торчал длинный рыжий гвоздь, блестящий моей кровью на макушке.

Я тут же осел на траву рядом с хлевом и сжал проткнутую ногу, не зная, что сделать первым делом: сломать дурацкий гвоздь о дверь, смахнуть противно стекающий желток с лица, позвать маму или просто разреветься. Все же быстро сморгнул слезы и потянулся за доской с гвоздём – нельзя было его так оставлять, вдруг кто-нибудь еще напорется? Но доска была далеко, и, хотя я почти ее достал, она вдруг вывернулась из рук, как недовольная кошка, и напоследок оцарапала мне запястье.

Ну вот опять! Почему именно я? Кажется, все уже было хорошо, и вот началось снова! Я быстро встал, злобно подхватил доску, швырнул её в стену хлева и тихо-тихо завыл без слёз в рукав. Марта равнодушно посмотрела на меня и продолжила жевать сено, которое нашла на полу. Вдруг захотелось назло ей отобрать этот пучок сена и закинуть обратно в сенник. Но я тут же себя одернул. Разве наша старая верная Марта виновата в том, что я падаю с каждой второй лестницы?

– Вася! Ну ты чего так долго? – снова раздался голос мамы.

Интересно, что она скажет, когда я заявлюсь на пороге как солдат, вернувшийся с полей Великой Отечественной, хотя всего только выходил покормить корову? Наверняка что-то подобное: «Вася, ну у тебя как всегда: то понос, то золотуха!» и кинется за йодом, ватой и бинтами. Она у меня совсем не паникерша, но как увидит какую-нибудь рану у меня или у Женьки – обмотает бинтом чуть ли не до шеи, после этого только в саркофаг и упаковывай, чтоб долго не мучился. Я сердито фыркнул, встал, быстро погладил невозмутимую Марту между рогами и заковылял в дом. Потом вспомнил про мелкого, плюнул, выругался и захромал обратно. Подобрал дурацкую деревяшку и воткнул её гвоздём в землю – не хватало ещё, чтобы Женька на неё наступил – и снова зашагал к дому.

Двор у нас хоть и не самый широкий – у тех же Корепановых одна только передняя часть – как полторы наших! – но от хлева до дома все-таки далеко. Особенно когда в ступне до этого побывал гвоздь.

Дом, в котором живем я, мама, папа и мой младший брат Женька, небольшой и приземистый, с тремя комнатами, кухней и маленьким подвалом, в котором мы храним картошку, компоты, варенья и всякую засолку на зиму. Снаружи он почти ничем не выделяется среди других деревенских домов, такой же квадратный, с тремя окнами рядком и треугольной крышей. Разве что отделан белым и красным кирпичом, так что кажется, что дом опоясывает красная, вся в узорах, лента. Перед домом мама разбила большой палисадник, в котором с ранней весны до поздней осени цветут цветы: первыми появляются ландыши и тюльпаны, последними уходят астры и еще какие-то белые мелкие цветы, под первым снегом сливающиеся со снежинками.

Слева к дому прислонился небольшой гараж, в котором стоит наша старенькая Лада, про которую папа говорит, что она застала еще Ельцина в юности. Кто такой Ельцин, я в подробности не сильно вдавался, но, думаю, его молодого она все-таки вряд ли видела. Зато определенно наблюдала, как я, мелкий и только что получивший в руки игрушечный молоток, забивал в деревянный пол гаража каждый попавшийся на дороге гвоздь. «А зачем нам покупать новую? – каждый раз отмахивался папа от укоризненного маминого взгляда. – По таким-то дорогам разве эта современная пластмасска проедет? В первой же колее застрянет. Лучше уж эту доломать, а пока копить на внедорожник». Копили мы, правда, уже несколько лет, да так и не накопили.

За гаражом, отделенный от главной улицы забором и широкой калиткой, располагается наш дворик, со всех сторон окруженный хлевом, дровяником и баней. Во дворе летом обычно гуляют курицы, но сейчас снег только растаял, холодная и тяжелая земля еще не успела высохнуть, поэтому вся живность пока ютится по своим местам в хлеву. Один только старый Жулик, наша дворовая собака, сидит на цепи возле конуры и сосредоточенно грызет кость.

От калитки до двери домой и дальше до огорода ведет тоненькая тропинка, сделанная из заросших мелкой ромашкой и подорожником каменных плит, по которой я и пошел, оставляя на мокром камне красные разводы.

Все-таки доковылял до порога, осторожно снял галоши, поднялся по высоким ступеням веранды и прошёл по тёмному коридору. Пришлось наступать на внешнюю сторону ступни, чтобы пятен крови после себя не оставить, а то потом придется протирать весь пол до самого входа. Открыл тяжёлую дверь, по привычке наклонился, чтобы не стукнуться о невысокий косяк, зашёл в дом. В доме стоял тяжелый запах свежего печёного хлеба. Мама, как и обещала, готовила в печи что-то вкусное. Мой живот, в котором с утра не было ничего, кроме чая и хлеба с маслом, скрутился в узел.

– Вася, ты? – крикнула она из кухни. – Ну наконец-то! Возьми-ка Женю отсюда, а то он тут мне мешает. Идите баню затопите. Папа сегодня с работы поздно придёт, поэтому хорошо натопите, чтобы надолго хватило.

Я обречённо проковылял на кухню. Мама суетилась около печи, переставляя там сковородки. Мелкий пятилетний Женька что-то лепил из теста, да так сосредоточенно, что в порыве кулинарного вдохновения замазал себе лоб и нос. Его отросшие кудри, так похожие на мои, были сильно припорошены мукой, как будто мама случайно просеяла ее не на стол, а прямо Женьке на голову.

Вообще мелкий очень сильно похож на меня, а мы вдвоем – на папу. Втроем худые, как деревяшки, у всех такой же прямой нос и карие глаза, немного торчащие несимметричные уши, как ручки у кастрюли, и даже россыпь веснушек на носу и щеках. Но самое главное, почему нас с Женькой всегда узнают и говорят: «Это этих интеллегов Перевозчиковых дети» - это одинаковые волнистые темные волосы с рыжиной, только у меня коротко остриженные, потому что я не люблю и немного даже стесняюсь того, как они торчат в разные стороны, а у Женьки, наоборот, спустившиеся почти на глаза. Все потому, что он уже вторую неделю не ходит в садик из-за карантина. В начале месяца там слегло от гриппа больше десяти детей. По деревне уже начали ходить разные слухи – не то про страшную невиданную болезнь из города, не то про порчу на кладбищенской земле, насланной пенсионеркой бабой Ониссей, которая в садике подрабатывала вахтершей и которую оттуда со скандалом уволили, когда выяснилось, что она подворовывает с кухни продукты. На самом же деле, как рассказал папа по секрету, одна из воспитательниц заразилась гриппом, но не стала брать больничный, потому что боялась, что ей не выдадут полную зарплату за месяц. Несколько дней она с температурой приходила к детям и в итоге перезаражала детей не только из своей старшей группы, но даже и из яслей.

Заведующий садика Герман Палыч не стал разбираться и искать виноватых, а просто объявил карантин и ушел в многодневный запой с тем же Ёргичем. В деревне Германа Палыча уважали за корочку из городского университета и веселый характер, поэтому никто ничего ему и не сказал. А к Ёргичу вообще все давно привыкли. Несколько дней назад мы с Михой и Серым, возвращаясь из школы, едва успели отпрыгнуть в придорожную канаву, когда они вдвоем пронеслись мимо на своем тарахтящем тракторе.

Еще несколько недель карантина, и Женька будет похож на обросшего барана – кудряшки у него растут быстрее, чем у меня, и расчесать их сложно.

От мамы, красивой, невысокой, с длинными черными волосами, в нас Женькой почти ничего и нет. Хотя мне иногда кажется, что по характеру я больше похож именно на нее, прямодушную, упрямую и остро переживающую любую несправедливость, чем на спокойного папу. А мелкий характером в кого пошел, вообще непонятно, ведь он только и делает, что дни напролет носится по улице в другими детьми и болтает без перерыва. До Женьки в нашей семье таких разговорчивых точно не было.

Мы все вчетвером – удмурты. Только мама – южная, а папа – северный, и мы с Женькой тоже пошли в северных. Поэтому и волосы с рыжиной и веснушки по всему лицу. Наша деревня Арымово находится в Удмуртии, на юге, недалеко от Татарстана. Удмуртов тут, в починке Калае и соседнем Акмаргурте, да и во всем районе, много, больше, чем всех остальных. Но есть и русские, и татары, даже одна башкирская семья. Тот же Ходырь, например, русский. Он любит этим кичиться и называет нас, удмуртов, вотяками. Но он и татар не любит, они для него татарва, да, если разобраться, и русских тоже – сколько раз издевался над мелкими из русских семей.

На нашей улице тоже почти все удмурты, в начале только одна семья Хайруллиных – наполовину русские, наполовину татары, моя одноклассница Валька оттуда. Так что тут у нас везде слышна удмуртская речь. Но, в основном, только от стариков. Молодые предпочитают говорить по-русски. Как и я: удмуртский язык понимаю хорошо, но говорю редко. Да и не нужно это обычно: в школе все по-русски, книги, телевизор и интернет тоже на русском, на удмуртском могу только с бабушкой поболтать, и с мамой и папой иногда. А Женька вообще как в садик пошел, совсем обрусел, ни одного удмуртского слова не помнит. Татары тоже в основном по-русски говорят, но, в отличие от нас, удмуртов, между собой они разговаривают только по-татарски, даже молодые и дети.

Как в Арымово жили до нас, так живем и мы: удмурты, татары и русские. Тихо-мирно, иногда, конечно, украдкой посмеиваемся друг над другом и каждый считаем себя лучше и умнее, но на национальной почве больших споров пока еще не было.

Мне мои удмуртские волосы и веснушки совсем не нравятся, а Женьке нормально. Сидит вон, с волосами играет, локон на палец наматывает и смотрит, как он закрутится.

Мелкий увидел меня и тут же радостно подпрыгнул.

- Мааам, там Вася пришел!

- Вася, ты? – мама вынырнула из печки, куда только что поставила сковородку с хлебом.

Ну что, привет, бинты от пальцев до ушей. Я виновато опустил глаза и подошёл к тёплой печке.

– Мам, у нас йод есть?

– Есть, а что случилось? – мама удивлённо подняла голову и посмотрела на меня. – Что с тобой? Чем это ты так вымазался?

– Яйцом… Упало на меня, когда сено спускал Марте, – буркнул я.

– Вася, ну ты как всегда: то золотуха, то понос, – улыбнулась мама, а я хмыкнул – угадал с первого до последнего слова. – Вечно с тобой что-нибудь случается. А йод зачем?

Я молча поднял ногу и показал окровавленную ступню. Мама тут же встрепенулась, подвинула мне стул, жестом приказала сесть и осмотрела ногу.

– А это что? На гвоздь наступил? – деловито спросила она.

– Да, около хлева кто-то доски из бани раскидал (Женька потупил взгляд, слез со стула и виновато подошёл ко мне). Одна с гвоздём была. Я не увидел, ну и… – я мотнул ногой: мол, тут и без слов понятно.

Мама мягко провела рукой по моим волосам, поправила несколько локонов. Потом встала, набрала воды в ковшик, взяла аптечку. Промыв ногу, она смазала ранку какой-то мерзко пахнущей мазью и начала туго заматывать. Когда бинт начал выходить за пределы ступни, я дернулся и промычал: «Не надо, мам! Мне уже нормально!». Мама все-таки смогла остановиться и завязала остатками бинта крепкий узел.

– Ну вот! – бодро сказала она. – До свадьбы заживёт! У нас тут, считай, на гвоздь не наступил – никогда и не жил в деревне!

– Что там? Что до свадьбы заживёт? Я посмотреть хочу! – скулил Женька под боком.

Я сидел на стуле, а Женька скакал рядом, как непоседливая белка, и все пытался посмотреть, что же там у меня с ногой. Мама тем временем ловко достала из печи сковородку с пирогом, поставила её на стол и тут же положила в печь другую.

– Хотела сама накормить корову, но вот не успеваю, – проговорила она, пока быстро перекладывала пирог на поднос и укутывала его полотенцем.

Я только замотал головой, потому что точно знал: если бы там вместо меня оказалась мама, вилы приземлились бы не так удачно.

– А доска с гвоздём? Ты её убрал? Не хватало ещё, чтобы Женя на неё наступил.

– Да, пока убрал, – пробормотал я, – сейчас баню затоплю и спалю её.

Да лучше я ещё несколько раз наступлю на гвоздь, чем дам это сделать Женьке. До сих пор помню, как по ночам тихо, чтобы никто не видел, ревел в подушку, когда младший брат подхватил какую-то дрянь и почти три дня лежал с высокой температурой, а потом его отвезли в больницу и оставили там одного, без мамы. Наверное, даже хорошо, что я наступил на гвоздь. Мелкий любил носиться по двору не разбирая дороги, наверняка бы на неё наступил, а то и упал. А со мной ничего не случится, на мне же все как на собаке заживает, спалю доску в бане и забуду.

– Вася, иди вымойся, у тебя лицо все жёлтое. И Женю с собой возьми, а то он скоро сам будет похож на пирог, – она снова положила раскатанное тесто на противень и кивнула на перемазанного мукой с ног до головы мелкого.

Я тут же вспомнил о размазанном по лбу яйце. Кожа на щеках уже противно стягивалась, и захотелось тут же засунуть голову в ведро с водой. Пришлось опереться на стол и со скрипом встать - хоть мама и замотала рану в несколько слоев бинта, наступать на ногу все равно было немного больно.

– Мам, я сам баню затоплю. Сейчас корове сена натаскаю и затоплю.

Мама пристально посмотрела на меня, забыв о своих пирогах.

– Точно? А как же… – она недоговорила и вдруг смутилась, но попыталась беззаботно улыбнуться. – Я и сама смогу, сейчас только со стряпней закончу.

Я хмуро посмотрел на свою ногу – понял, что мама чуть снова не проговорилась про эти самые понос и золотуху. Она каждый раз так говориит, а я даже не знаю, что это за такая дурацкая золотуха.

– Ничего хуже уже не случится. Сам затоплю, – буркнул я. – Женька, пошли, будешь мне помогать.

Мелкий тут же радостно подскочил и побежал надевать штаны и куртку. Он всегда таскается за мной хвостом и постоянно путается под ногами. Иногда даже плачет, когда мама не пускает его идти со мной в школу.

Я вышел на улицу, а за мной на заду скатился Женька, потому что ступеньки для него были слишком высокие.

– Я буду топить, я! – прокричал он, обгоняя меня.

– Жень, подожди, сначала надо корову накормить.

– Я! Я буду кормить! – тут же откликнулся брат, развернулся и побежал в другую сторону, к хлеву.

– Женька, стой! – грозно прикрикнул я. Мелкий остановился как вкопанный, виновато повернулся ко мне. – Сначала я пойду! Там все ещё гвоздь, наступишь на него – больно будет!

Я захромал к хлеву, нашёл ту доску с гвоздём, ткнул в неё пальцем:

– Вот сюда не наступай!

Братик подбежал к доске, осторожно обошёл её и подошёл ко мне.

– Молодец, – сказал я и зашёл в хлев. – А теперь стой там.

– Не хочу-у, – заканючил Женя, – хочу корову корми-и-ить!

– Ладно! Только не реви, – пробормотал я. Надо бы его чем-нибудь занять, чтобы он не стоял рядом, когда сухая трава вниз полетит. – Женька, я сейчас залезу наверх и буду кидать сено на пол. Ты его возьми и положи в кормушку, ладно?

Довольный мелкий кивнул и послушно отошёл в сторону. Рыжая Марта опять жевала траву и равнодушно смотрела на нас. Наверное, нашу старую корову не удивить, даже если мы все вчетвером попадаем с сенника ей на голову. Кажется, даже тогда она рассудит про себя: «Что такого я у этих странных человеков еще не видела», – и продолжит есть.

Хм, залезть наверх – легко сказать: на старой лестнице не хватало перекладин, которые я сломал несколько минут назад. Лезть по стене? С моим-то везением? С другой стороны, может быть, проколотой ноги и размазанного яйца на лице на сегодня и так хватит? Я-то себя хорошо знал – за четырнадцать лет невезучей жизни успел кое-что понять. Это была как будто моя способность – оказываться всегда не там и не тогда, когда нужно. Она была со мной, сколько я себя помню, но иногда как будто бы выключалась на несколько дней и даже недель. А в другое время неприятности шли одна за другой. Но сегодня-то – ого! И с лестницы упал, и ногу проткнул, и желтком измазался. На один день точно невезения хватит. Так что, наверное, можно рискнуть.

Я вздохнул и полез по стене вверх. Хоть это было и несложно – в срубе тут и там торчали выступы – но каждое мгновение я готовился отпрыгнуть, если вдруг что случится. Наконец вскарабкался и сел на край. Куча сена была рядом, в прошлые выходные папа перекинул её с дальнего края сенника, чтобы удобнее было кормить животных. Я вытянул копну и крикнул:

– Женька, кидаю, отойди подальше!

– Ладно! – донеслось в ответ, и я скинул сено. Посмотрел вниз – брат уже подбежал к копне и своими маленькими руками пытался перенести его в кормушку. В несколько заходов у него это получилось. Я вытянул вторую копну и крикнул Женьке, чтобы он отошёл.

Наконец дно кормушки закрылось мягкой сухой травой. Я спрыгнул с сенника и даже не упал, а только поскользнулся. Потом прихватил зловредную доску с гвоздём, и мы с Женькой пошли топить баню.

* * *

Огонь уже весело трещал в печке, в бане становилось все жарче, хотя вода ещё не вскипела. Брат сначала смирно сидел на скамейке и с круглыми восхищенными глазами смотрел, как я поджигаю бумагу и подкладываю дрова, потом расстегнул свою старую потертую куртку, затем снял шапку, а теперь хныкал, что ему жарко и что он хочет выйти на улицу.

– Ну иди-иди, – сказал я, и мелкий радостно подпрыгнул, – только не гуляй около дороги! – успел крикнуть я, но его уже и след простыл.

В нашей деревне три большие улицы, которые расходятся от главной дороги, как ветки от ствола. И хоть на нашей улице чужие машины бывают редко, но порой здесь проезжают грузовики. Дело в том, что недалеко от соседней деревни Калай есть песчаный карьер, куда татры обычно ездят по центральной дороге, но иногда выбирают и нашу улицу, потому что по ней короче и дорога не так сильно разбита, как центральная. Когда у нас по улице едет груженая татра, мелким лучше на пути у нее не появляться.

Я подложил в печь ещё несколько старых досок и прикрыл заслонку. Налил в ковш немного воды и отмыл наконец лицо от противного засохшего яйца. Осмотрелся. Надо бы здесь подмести – мы с Женькой сильно натоптали, когда носили дрова. Ступня с дырой от гвоздя чуть-чуть саднила, когда я на неё наступал. Но если наступать не на всю ступню, а только на край, то как будто даже и не болит. Я потянулся за метлой и скоро совсем забыл о боли – глубоко задумался.

Не помню, когда я догадался, что со мной что-то не так. Чувствовать что-то неладное начал, наверно, когда в школу пошел, но понимать и прислушиваться к себе стал не так давно. Ну не может быть все это случайно! Когда раз за разом единственный из всей деревни наворачиваешься с одного и того же моста в реку, когда из всего класса регулярно пролетаешь мимо раздачи вкусных пирожков в столовой, когда именно за тобой среди всех детей погонится самый злой гусь – в общем, когда это случается слишком часто, все равно приходится задуматься: ну не просто же так? Я даже помню, что мелкотой прибегал к маме зарёванный и сквозь слезы рассказывал, как я упал на ровной дороге, а другие дети надо мной посмеялись. Но потом появился Женька, и у мамы прибавилось проблем и помимо меня. Сам же мелкий репьём приклеился ко мне, как только встал на ноги, и мне пришлось научиться не давать его в обиду. А обижающих тут много. Наша семья сильно выделяется на фоне остальных деревенских: папа работает в ближайшем городе инженером на заводе и с зарплаты в первую очередь покупает нам с Женькой не одежду, не продукты и даже не конфеты, а книги. Да еще и не такой веселый, как Герман Палыч, и на тракторе с Ёргичем не гоняет. За глаза нас так и называют, я несколько раз случайно услышал, – вшивые удмуртские интеллигенты. Да и про мой «понос с золотухой» все в деревне прекрасно знают. В школе мне даже кличку придумали: Васян-Косян. Потому что для меня накосячить – как другим людям попить воды. В общем, бежать к маме в слезах и соплях я перестал – самые обидные моменты внутри себя переживал. Никому не рассказывал, даже Михе с Серым, моим лучшим друзьям. Знали бы они, как меня крутит, когда я слышу от деревенских это их: «Вечно с ним что-нибудь случается». Конечно, на изгоев из американских фильмов я не очень похожу. Но некоторые поиздеваться надо мной любят. Например, Тёма Ходырев и его подлизы-друзья. А я этим мудакам даже ответить не могу. Знаю ведь наверняка: начнется драка – по-любому огребу больше всех остальных. Не потому, что слабый или трус. А потому, что такой как есть. Невезучий.

Лет в четырнадцать, наверно, я наконец догнал. Невезение у меня работает странно: не каждый день, а так, как будто кто-то включает и выключает рубильник, завязанный на удачу. Только я почувствую, что жизнь хороша и жить хорошо, как вдруг хвать – и получите-распишитесь, товарищ Василий Перевозчиков, по голове случайно отлетевшим с крыши шифером и не удивляйтесь. Но вот что совсем необычно: даже в неудачные дни мне везет. Не так, конечно, как нормальным людям, но все равно. Я за свою жизнь не упал, наверное, только с многоэтажного дома. Да и то – откуда в нашей-то деревне многоэтажные дома? Я падал с крыши в сугробы и на землю, с деревьев, в овраг и в пруд, однажды упал даже в цистерну с молоком. И за все это время ни разу не сломал себе ни одной кости! Всегда только царапины и остаются, а мама потом с бинтом прибегает и делает из меня мумию. Даже лист шифера, когда на голову мне приземлился, оставил на коже еле заметный рубец, только и всего. Не знаю, может быть, я какое-нибудь медицинское чудо? Типа, самый удачливый среди неудачников?

Но я точно знал – если это воскресенье стало таким неудачным, то завтра, в понедельник, в школе все будет хорошо. А вдруг рубильник переключился на всю неделю? Ну или хотя бы до пятницы? Вот было бы круто всю неделю не переживать о собственном невезении!

Ладно, что-то я размечтался. Так можно и удачу спугнуть. Лучше чем-нибудь полезным заняться.

Я взял тряпку и начал протирать полки в бане от грязи и пыли. Вдруг с улицы раздался резкий крик и сразу кто-то громко заплакал. Женька? Блин, ну я же сказал не играть на дороге! Тут же побросал все и выскочил во двор, даже дверь в баню не прикрыл. Пробежал мимо старого Жулика, распахнул ворота и вылетел на улицу. Остановился, огляделся: вроде ничего страшного, только соседская мелкота почему-то сгрудилась около нашего двора и закрыла от меня скамейку рядом с забором. Я растолкал детей и увидел брата. Женька сидел тихо скулил, размазывая слёзы по грязным щекам. Его рваная куртка и старые штаны были в грязи, ладони поцарапаны.

Я тут же подошел к мелкому.

– Ты чего плачешь?

– Я упа-а-ал! Прямо в гря-я-язь! – проревел он. – А они смеются!

Женька поднял свою коротенькую руку и показал куда-то в сторону. Оттуда как раз раздался гнусавый гогот. Я посмотрел туда, и моё сердце резко подпрыгнуло к самому горлу. Там толпились пять парней чуть старше меня. Что ж, следовало ожидать. А я уже размечтался. Уже несколько дней Ходырь и его рыбы-прихлебалы не цеплялись ко мне. Видимо, сегодня я огребу за все это время в тройном размере.

Тёма Ходырев жил на соседней улице. Это был коренастый и широкоплечий парень с коротко стриженными ёжиком белобрысыми волосами и крупным курносым лицом. Когда-то давно, когда я был совсем маленьким, мы с ним часто играли вместе. Но со временем перестали общаться и даже здороваться – а я вообще усиленно делал вид, что его не знаю. По-другому нельзя. Мы все прекрасно знаем хорошую деревенскую примету: привлечешь внимание Ходыря – стопудняк нарвешься на проблемы. Так что лучше затихнуть и не отсвечивать. Конечно, кроме тех моментов, когда он вместе со своей компанией не задирает меня и моих друзей. Тёму и его компанию не очень любят в нашей деревне и соседних и в школе. Когда он окончил девятый класс, учителя с облегчением выдохнули. Но не тут-то было: осенью, так и не забрав документы, он пришёл в десятый. Никто не знает, почему – ведь Тёма никогда особенно не рвался получать знания и поступать в университет. Поговаривают, что его папаша не разрешил ему уходить в техникум. Но мы-то, старшеклассники, хорошо знаем, что Ходырю никто не указ. Наверняка собственный отец тоже. Как бы то ни было, сейчас он учится в одиннадцатом классе – на класс старше меня.

Тёма – самый крутой парень в школе. Да и тупым его назвать нельзя – не то что его банду. Он собрал вокруг себя несколько парней и девчонок, которые любят задираться и издеваться над другими, а сам стал их местным авторитетом. Они на всю бошку отбитые: могут толпой напасть на одного, отобрать школьный рюкзак и выбросить в речку. Мой ранец они пока, правда, не трогали, но я слышал, как около школьного забора плакала окружённая одноклассницами девочка из младшего класса, сидя на бордюре и баюкая насквозь сырую сумку. Тёму слушаются даже пацаны постарше, кто уже не учится в школе. И все мы, школьники от самых младших до одиннадцатого класса, знаем, почему.

Семья у Тёмы обычная – братьев и сестёр нет. Только мать, высокая и худая женщина с некрасивым сморщенным лицом, как будто только что сожрала целый лимон и запила свежевыжатым луковым соком, и отец, жилистый и невысокий мужик с огромными кулаками, выпивающий по праздникам и выходным. Иногда из их дома слышны глухие удары и приглушенные крики, но что там происходит, никто разбираться не хочет. Только местные бабки, смотря на Темину мать, иногда приговаривают: «Бьёт – значит любит». Ну а что, волосы в зеленый не красят, мобильные вышки с богопротивным интернетом не ставят, и на том спасибо.

Одно мы, деревенские, знаем точно, ведь Ходырь-старший растрепал это всем вокруг. Ходыревский прадед – известный на весь район человек: был под Сталинградом и в сорок пятом брал Берлин. Его медали, нож и портсигар хранятся как семейная реликвия. Особенно Темин отец гордится перочинным ножиком, который, как он рассказывал, помог деду бежать из плена. И поэтому, когда Тёма два года назад как бы невзначай достал нож и показал всем нам, даже я начал завидовать. С тех пор среди всей деревенской мелкоты и старшаков установилось правило: у кого нож – тот и главный.

Этот самый Тема сейчас стоял на дороге и ржал вместе со своими подлизами Гендосом, Гуней и Вовкой над тем, как мой брат размазывает грязь по и без того грязным щекам. Злость обжигающей волной всколыхнулась во мне. Я не подумал и тонко выкрикнул:

– Придурки! Только и умеете на мелких обижать!

Внимание банды переключилось на меня. Тёма довольно сузил глаза, как лиса, увидевшая потерявшегося цыпленка. Несмотря на злобу, разлившуюся по всему телу, я почувствовал, как иголка страха кольнула прямо в сердце.

– О, вотяк привалил! – издевательски начал Тёма, а остальные расхохотались. – Ты, что ли, Васька?

– Отвали, дерьма кусок, – огрызнулся я и быстро сказал брату: – Женька, иди домой, скажи маме, что упал.

– А ты? – всхлипнул мелкий. – Ты тоже иди!

– Куда ты его выгоняешь, а, Васян? – издевательски прокричал Тёмка.

– Не твоё дело, придурок! – буркнул я, все ещё подталкивая сопротивляющегося Женьку к воротам. – Твое дело – только на мелкотню наезжать! Они же сдачи дать не могут.

– Срать мы хотели на мелкотню, – разулыбался Ходырь. – Ты ведь не видел, Васян, а так бы тоже поржал. Прикинь, твой мелкий бежал-бежал и на ровном месте упал и впечатался мордой прямо в грязь! Видишь, там еще какая-то корова всю дорогу обсерила.

Женька сновал всхлипнул и заплакал.

– Кажись, твой братан такой же лох, как и ты, а, Васян? – веселился вовсю Тёма. – Он вырастет, и как нам его называть? Надо подумать. Ты – Васян-Косян, а он? Жендос-говномес? Я не понимаю, вы все, что ли, Перевозчиковы, такие косячные?

Ходырь не договорил. Разозлившись до красного дыма в глазах, я отвернулся от Женьки и порывисто зашагал к Теме. Он не струсил, наоборот, вышел вперёд и все так же заржал еще обиднее, как чахоточный конь.

– О, какие мы сегодня борзые! А не боишься так же, как и мелкий, пропахать мордой коровье говно? Ты же у нас – сам знаешь – самый везучий!

Нет, не боюсь, хотел крикнуть я, но лишь сильнее сжал кулаки. Откуда Ходырю знать, что мой запас неудачи на сегодня закончился? Хотел поиздеваться – надо было раздавать до того, как я полез в сенник и наступил на дурацкий ржавый гвоздь. Самое время побить этого гада! Я осмотрелся и вдруг понял, что нужно делать.

Эту дорогу я хорошо знал. За Тёмой находилась большая в гниющей зелени лужа, которая никогда не засыхала, лишь на зиму покрывалась толстой коркой льда. Все деревенские, живущие на этой улице, к ней уже давно привыкли и не обращали внимания, только прикрывали нос, проходя мимо. Но Ходырь и его компания жили на других улицах и сейчас так старательно смеялись надо мной и братом, что не заметили лужи. Так ты, Тёма, хочешь, чтобы я пропахал мордой дорогу? А ополоснуть свою дурацкую башку в вонючей воде не хочешь?

Я ощутил небывалый прилив уверенности – точно знал, что со мной ничего не случится. Подбежал к Тёме, изо всей силы сжал кулак, замахнулся, уже чувствуя его щёку под костяшками… как вдруг левая нога зацепилась за какой-то выступ на дороге и дернулась, едва не оторвавшись. Я потерял равновесие и ласточкой полетел на Ходыря и его друзей. Те вежливо отпрыгнули в сторону, и я, пролетев мимо них, носом рухнул в самую середину вонючей лужи и проехался вперёд по жирной чёрной грязи, смешанной с навозом.

Все вокруг меня на миг застыли. В повисшей глухой тишине откуда-то со дна яркой аквариумной рыбкой вынырнул пузырёк воздуха и с оглушительным треском лопнул.

Ходырь и его прилипалы изумленно проводили меня взглядом, переглянулись и рухнули на землю в истерике. Гендос даже на колено опустился – стоять не мог от смеха. Они ржали как кони, вытирая выступившие слёзы и согнувшись пополам. Сам Тёма уже и смеяться не мог и тихо подхрюкивал, схватившись за бок.

А я лежал лицом в мерзкой зелёной луже, пахнущей протухшей рыбой, и чувствовал: от жара, бросившегося в лицо, начинает вскипать вода. Вот бы сейчас провалиться в эту лужу с головой и больше никогда не выплывать и не видеть их красные смеющиеся рожи! Вместо этого я подобрал ноги, уперся руками в грязь и, разбрызгивая вокруг остатки гниющей воды, поднялся и посмотрел на Ходыря.

Новый взрыв смеха оглушил меня. Я уже собрался малодушно сбежать и спрятаться за забором, когда почувствовал в руках скользкий комок земли. В голову мгновенно пришла идея. Так, надо собраться. Хуже уже точно не будет. Только бы не подвел голос! Я сделал шаг вперёд и звонко крикнул:

– Топайте отсюда, придурки!

Отсмеявшись, Тёма насмешливо крикнул:

– А то что? Будешь месить мордой говно, пока мы от смеха не сдохнем?

Я почувствовал, как ходят ходуном колени и руки. Как же хотелось сейчас просто разреветься и сбежать навсегда куда-нибудь в лес! Нельзя, надо еще чуть-чуть потерпеть. Высоко поднял руку с зажатой в ней грязью и истерично выкрикнул:

– Не свалите – закидаю вас этим, – потряс рукой и отчаянно замахнулся, показывая, что не шучу.

Тёма сузил глаза – в отличие от своих туповатых друзей он сразу смекнул, что я не остановлюсь на одном комке. Не сомневайся, зараза: надо будет, так побегу за вами, пока не свалите с этой улицы. Тёма все ещё усмехался, но его глаза стали серьёзными:

– Тише, Косян, мы уже уходим. А то тут слегка пованивает, – он издевательски подмигнул мне, а его дурацкие друзья снова заржали. – Пошли отсюда!

Он махнул рукой, и Гуня, Гендос и Вовка, все ещё гнусаво хихикая, направились за ним.

– Пока, косячный! Постарайся сегодня не свалиться в сортир. Хотя ты ведь и так уже свалился…

Гуня напоследок заржал и шлепнул Ходыря по пятерне:

– Так этих чмошников, Темыч… Интеллеги хреновы... Вотячные, – припечатал под конец с презрением, хотя сам-то такой же удмурт, как и я.

И с этими словами все четверо парней, жутко довольные собой, пошли вниз по дороге прочь с моей улицы.

Я стоял, облепленный со всех сторон гнилой склизкой грязью, и смотрел в одну точку. Соседские дети, наблюдавшие весь этот театр унижений, поняли, что больше ничего интересного не будет, и разбредались по своим дворам, чтобы продолжить играть. Только ворота нашего двора были чуть-чуть приоткрыты, и оттуда стрелял в меня блестящими зарёванными глазами Женька. Я очнулся и с отвращением разжал руки – чёрный ком грязи с чавканьем упал в лужу. Вытерев лицо рукавом, медленно заковылял к дому. Раненая нога, о которой я забыл ещё в бане, начала пульсировать болью до самых кончиков пальцев.

На худом и чумазом лице Женьки виднелись две мокрые дорожки от слёз. В любое другое время я бы тут же рванулся успокаивать брата, но сейчас почувствовал лишь слабое трепыхание сердца и звенящую пустоту.

– Женька, иди домой, – тихо проговорил я, встав прямо перед ним.

– А ты? – всхлипнул брат. – Я с тобой хочу!

– Женька, кому сказал! А ну марш домой! – прорычал я, и мелкого как будто ветром сдуло – ворота захлопнулись, а со двора раздался быстрый шумный топот.

«Ну и хорошо», – вяло пронеслось у меня в голове, и я, уже больше ни о чём не думая и ничего не осознавая, тихо побрёл по дороге в сторону леса.

* * *

Ближе к концу улицы наша главная дорога уходит в лес, а за ним в починок Калай. Туда, на гору, летом деревенские ходят за ягодами, грибами и душицей. К последним четырём дворам в деревне ведет уже не машинная колея, а всего лишь утоптанная тропинка – в трёх полуразваленных домах никто не живет, а в четвёртый хозяева приезжают только на лето на несколько недель. Сразу за деревней земля резко уходит вниз. Дальше, внизу склона, бежит ручей с чистой ключевой водой.

Обычно на этот склон водят пасти коров и овец. Но сейчас, в середине апреля, свежая трава только проклёвывалась из-под земли, поэтому склон казался пустым, унылым и грустным.

Последний двор на нашей улице заканчивается широкой поляной, на которой растет одинокая старая черёмуха. Под ней кто-то давным-давно поставил скамейку, и с неё открывается вид на поля за ручьем, отгороженные редкими перелесками. Здесь никого обычно не бывает. Я иногда даже думал, что люди с соседних улиц и не знают об этом месте. Зато я часто летом гулял здесь один или с Женькой, а зимой мы вдвоём утаптывали горку и катались на санках или ледянках.

Сегодня на скамейке, как всегда, никого не было. Только старая черёмуха тихо скрипела ветками на ветру и еле слышен плеск ручейка. Его чистый звук напомнил о тухлой грязи, размазанной по лицу. Я ведь все еще в этой вонючей гадости! Передёрнулся от омерзения и быстро прохромал со склона к ручью. Весной из-за растаявшего снега землю у ручья обычно подтапливает, но мне это не страшно: я был в высоких резиновых сапогах и смог подойти прямо к воде. Она оказалась такой холодной, что сразу же свело суставы на руках. Но я все равно вычерпывал её ладонями и плескал себе на лицо, пока с кожи не ушла противная стянутость. Потом начал мыть руки и вдруг вспомнил, как несколько минут назад сжимал пальцами комок гнилой грязи. Чувство унижения напополам с ощущением вселенской несправедливости ухнуло на меня, как огромный снежный ком на голову.

От злости я со всей дури стукнул по ледяной воде. Она тут же разбрызгалась по куртке и лицу. Лучше не стало, только ко всему ещё и заболела отбитая ладонь.

Ну почему именно я? Почему сегодня? Как мне завтра идти в школу? Сколько теперь терпеть насмешки Ходыря и ждать, пока он обо всем этом не забудет? Да и наверняка не забудет, урод. Нет ведь, всем вокруг растреплет, тварь ходыревская! Какую теперь он мне кличку придумает? Был Васян-Косян, а сейчас?

Неожиданно на глаза навернулись слезы и полились так сильно, что как будто кран прорвало. Блин, ну это же полный трындец! И что мне завтра делать? Как вообще порог школы переступить и со стыда не умереть? А ведь Тема завтра еще обязательно добавит разгону, тут можно даже не сомневаться…. Летающие вилы, желток на лице, проткнутая нога, ныряние в говно прямо перед поехавшим Ходырем и его отбитой бандой - и все это за один день? Не слишком ли? Я ведь даже ничего плохого не сделал – брата только хотел защитить!

Чаша терпения переполнилась. Вода вылилась в подвал и затопила всех живущих там крыс. Жгучая бессильная злость залила все тело. Я встал в полный рост, поднял лицо к небу и изо всех сил заорал:

– Это нечестно! Почему я? Почему опять, блин, я? Бесит! Хватит, слышишь? Ты слышишь меня?!

Даже эхо как будто испугалось моего грозного ора и тут же разлетелось по полям, разогнав сонную вечернюю тишину и спугнув стайку чирикающих воробьёв с черёмухи. Ну и что, хоть какой-нибудь ответ будет? Закатное розово-оранжевое небо по-прежнему спокойно молчало, зато один пролетающий мимо воробей охотно облегчился на мою куртку и с довольным чириканьем полетел дальше.

Нет, ну это точно перебор! От бешенства даже зубы заскрипели! Я злобно раскидал ногами грязь вокруг себя, пнул какой-то камень, потом быстро зашагал к скамейке и голым кулаком наподдал еще и черемухе. Она даже не заметила, а у меня на костяшках тут же выступили красные следы. Так, еще и отбитых кулаков мне на сегодня не хватает. Я выдохнул и немного успокоился. Потом подумал, сел на скамейку и закрыл лицо руками, обиженный на весь мир.

Весенний апрельский вечер, дымчатый и колюче-прохладный, навалился неожиданно, покрыл лес, поля и маленькие домики спокойной усталой тишиной, как одеялом. Я очнулся от своих мыслей, когда дальний перелесок пропал в надвигающих сумерках. Было ещё не очень темно, но в деревне позади уже уютно зажглись окна. На небе отчётливым серебристым сиянием проявилась луна.

Надо домой идти. Мама, наверное, меня потеряла. Да и Женька уже ныть начал. Может, и папа пришел с работы.

Но только я попытался встать, как вдруг понял, что не могу сделать и шага в сторону нашего двора. Переступить порог дома – значит сделать завтрашний день реальным. Опять начать думать о нём, беситься и метаться внутри своей головы, как дикая зверюга на привязи. Прочувствовать, как бывает, когда нет выхода. Поэтому я снова прислонился спиной к шершавому осыпающемуся стволу черёмухи и бездумно уставился в одну точку.

В голове так очистилось, что даже зазвенело, и я не сразу уловил сначала еле слышный, а потом отчётливый шелест свалявшейся за год сухой травы. По тропинке между тёмных слепых домиков кто-то шёл, отвратительно бодро посвистывая и напевая себе под нос какую-то тупую попсовую песню. Я чертыхнулся. Вот приспичило кому-то гулять именно здесь! Да и кто из всей деревни добрался до самого ее конца на ночь глядя? Неужели другого времени не нашлось? Я не выдержал и тихо сквозь зубы пожелал незнакомцу долгого путешествия по лесам и полям прямо к местному лешему.

Прошло несколько минут, и на полянку наконец вышел незнакомый свистун. Это был парень старше меня лет на пять-шесть. Тёмно-русые, слегка волнистые волосы доходили почти до плеч. На красивом небритом лице с тонкими, как будто ускользающими чертами застыла по-идиотски бодрая улыбка оптимиста, неожиданно оказавшегося в крайне пессимистичных обстоятельствах, но не утратившего присутствия духа. Он был одет в нелепый ярко-розовый, цвета упитанного поросёнка, свитер, который мерцал в темноте, как будто подсвеченный, и забрызганные грязью джинсы.

Поймав мой взгляд, парень широко улыбнулся и не заметил, как наступил в лужу, провалившись в неё по щиколотку. Он тут же подпрыгнул как ужаленный и ожесточённо затряс промокшей ногой.

– Ох, это очень нехорошо, – проговорил он и озабоченно осмотрел сырую штанину. Потом потоптался на месте, примериваясь к сырой ноге, и с непонятной смесью удивления и восторга добавил: – И неприятно! Значит, когда ноги сырые – это неприятно! – словно только что открыл новый физический закон.

Я быстро окинул его взглядом и молча усмехнулся. Конечно, вам, городским, это удивительно – стоит только чуть ножки замочить, так сразу «ох, неприятно!» Я, да и любой деревенский, с детства каждую весну бегающий за корабликами в ручейках и набирающий воды полные сапоги, мокрых ног не боялся. В том, что этот парень городской, я даже не сомневался. Ни один деревенский парень добровольно не наденет это розовое недоразумение. Если, конечно, не хочет порядочно огрести. Да и лохмы такие не отрастит. Взять пример с меня – мои кудрявые волосы отстригаются сразу же, как только на них появится больше двух завитков. Хотя вот Серый, например, отрастил. Но он-то совсем другая история, он музыкант и анимешник, ему без длинных волос нельзя. А этот чувак?

Я сдвинул брови, скрестил руки на груди и опустил глаза. Надеюсь, хоть так до парня дойдет, что здесь занято и соседей мне не надо. Но того было не смутить: он стряхнул с ног грязь и тут же снова ослепительно улыбнулся. Так быстро, что я даже немного перепугался. Парень между тем подошёл ко мне, заглядывая в глаза. Я же втянул голову в плечи и надулся. Нужно просто продолжать игнорировать странного парня. Сейчас-то он должен понять, что ему тут не рады!

Смотрите-ка, допёр! Парень сошёл с тропинки и пропал из поля видимости. Снова стало тихо и спокойно, как и раньше. Я облегчённо выдохнул и тут же о нем забыл. Еще чуть-чуть посижу здесь, в этой спокойной тишине, а потом пойду домой. Расправил плечи, наслаждением прислонился спиной к черёмухе, полной грудью вдохнул свежий весенний воздух. Почему нельзя просидеть на этой скамейке всю жизнь и просто смотреть день за днём, как вечерний туман обволакивает поля? Кто вообще придумал идти в школу? Надеюсь, ему сейчас икается.

Вдруг скамейка подпрыгнула и резко затряслась. Это незнакомый свистун вышел из-за черемухи и со всей дури шлёпнулся задом на старенькую скамейку. Он пододвинулся ко мне, устроился поудобнее и теперь с восторженной улыбкой смотрел на дальний лес, медленно растворяющийся в темнеющем небе. Потом с упоением потянул носом воздух и снова вполголоса затянул свою беззаботную песенку.

Я украдкой бросил на него взгляд: сначала с удивлением, а потом с проступающей злобой. Что, в деревне скамейки закончились? Другой не нашлось? Что это за идиот, которому нужно намекать, что он здесь лишний? Я почувствовал, как во мне снова стремительно закипает бешенство.

Парень, не обращая внимания на моё гневное пыхтение и косые взгляды, продолжал меланхолично напевать себе под нос. Будто бы смотреть в небо, деля маленькую скамейку с кем попало, – его самое любимое дело. Некоторое время мы просидели в неуютной тишине, полной моего бешенства и его невозмутимости. Наконец я не выдержал и громко сказал:

– Парень, тебе чего здесь надо? – и тут же понял, как это тупо – пять минут молчать, сидя на одной скамейке, а потом начать ругаться.

Странный парень открыто посмотрел на меня и улыбнулся.

– Как чего? – он пожал плечами. – Я тебя искал. И, как видишь, нашел. Вас хоть и много, но я неплохо умею искать. Наверное, из меня бы получился хороший сыщик. Пропавших людей находил бы на раз, – проговорил он вдруг и заговорщически подмигнул.

От неожиданности я сдулся, как продырявленный мяч, – мало что пар из ушей не пошёл.

– А мы знакомы?

– Конечно! – беззаботно откликнулся парень. – Только не лично. Как это у вас говорится? Заочно? Да, вроде как-то так.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но, передумав, закрыл и от удивления сильно клацнул зубами. Получилось громко.

В щеки и лоб тут же хлынул жар. Кто это такой? Чего тут забыл? Я начал лихорадочно перебирать варианты, когда это успел заочно познакомиться с загадочным свистуном. Может быть, это один из неизвестных родственников, которых у меня, как и у всех местных удмуртов, по всему району как мух на гнилом мясе? Или родственник родственника? Даже если так – чего ему от меня надо? Мама вроде не говорила, что у нас будут гости. Или, может быть, это очередная дебильная шутка Ходыря? С этого придурка, конечно, станется, но в чём шутка-то?

Не придумал ничего лучше и старательно набычился, грозно сдвинул брови и с уверенностью, которой не испытывал, процедил сквозь зубы:

– Эй, парень, а не пошел ли бы ты отсюда? А то вдруг твоя поросячья кофточка в луже искупается? – и для большей наглядности сжал и разжал кулаки.

Драться никогда не любил, да и толком не умел. Поэтому и сейчас понадеялся, что этому хлипкому студенту, выделявшемуся здесь так же, как его, как его диковатый свитер среди деревенских тулупов, фуфаек и шапок-ушанок, достаточно простой угрозы для того, чтобы он смотал удочки и свалил с моей скамейки. Но вместо этого парень повернулся ко мне и с неподдельным интересом выдал:

– Тебе не нравится моя кофта? Странно, я думал, что у вас чем ярче, тем красивее. У вас же недавно розовый цвет был в моде, разве нет?

Я изумлённо выпучил глаза и не нашелся, что сказать.

– Я сначала хотел одеться как обычно… Ну ты знаешь: в красное и синее. Но из красного и синего ничего приличного не было, только какое-то жуткое платье. Но я же знаю, что ваши мужчины платьев не носят, – он заговорщически посмотрел на меня, как школьник, узнавший самую страшную тайну учителя и теперь с ощущением своей власти уверяющий, что никому её не выдаст, – Можно было ещё, конечно, надеть что-нибудь золотое, но за это время меня от золотого уже буквально тошнит.

Странный парень полностью повернулся ко мне и доверительно зашептал:

– Знаешь, как хочется иногда чего-нибудь синего, зелёного, красного в комнате. Чтоб от яркости глаза болели… Ну, ты знаешь, фигурально, – он снова улыбнулся и подмигнул, – глаза-то у меня никогда не болят… Да и нет их у меня, строго говоря…

Он на мгновение задумался, а потом с удвоенным пугающим энтузиазмом заговорил снова:

– Ну так вот, я им говорю: хочу зелёного и синего! А они мне: не по статусу, нужно золотое. Знаешь, как бесит, когда все вокруг золотое? Примерно как жить в банке с мёдом: скользко, склизко и липко. И ладно мёд, а ведь и другие ассоциации приходят в голову… Вот я и сбежал – пусть сами живут в банке… Ну или где-то ещё… А тут розовая кофта лежит, примерил – как на меня сшили! И к глазам подходит! А? Ну как? Хорошо ведь? – он выпрямил спину и расправил плечи, демонстрируя свой жутковатый свитер.

Я осторожно кивнул и на всякий случай отодвинулся от него подальше. Так, с этим все ясно. Мне сегодня для абсолютного счастья только больных на голову не хватает. Я подумывал уже, как бы потактичнее попрощаться и оставить свистуна наедине со своими бреднями, когда парень вдруг подобрался и уже деловито спросил:

– Так о чём ты хотел поговорить со мной?

Я даже поперхнулся:

– Я? Поговорить с тобой? Да я тебя в первый раз вижу!

Парень даже не смутился, только зевнул со скуки.

– Видишь, может, и в первый раз, а поговорить хотел давно. Я же слышал, как ты тут кричал на меня. Мне, знаешь ли, стало даже чуть-чуть обидно.

Я, наверное, слегка подвис, отчаянно пытаясь вспомнить, как кричал на этого незнакомого парня, потому что когда наконец сфокусировал взгляд на свистуне, увидел, как он внимательно, с понимающей улыбкой смотрит на меня. Вдруг эта дружелюбная физиономия вывела меня из себя, а где-то в глубине вновь начало просыпаться бешенство.

– Так, парень, не знаю, кто ты и что тебе надо, но я на тебя не кричал, понятно? Я вообще тебя не знаю! Так что топай отсюда! С тобой ещё проблем не хватало!

Парень сощурился и с лукавой ухмылкой, взбесившей меня ещё больше, спросил:

– Так, значит, мне уйти?

– Проваливай! – крикнул я, доведённый до предела его видом «я-все-о-тебе-знаю-и-даже-больше».

– Но это же ты меня позвал? Это не очень вежливо, ты же знаешь? – он опять невыносимо понимающе подмигнул. – Звать, а потом прогонять? У меня на сегодня дел и без тебя много. Вот прямо сейчас, например, в Африке происходит очень интересное природное явление, но вместо того, чтобы наблюдать за ним, я здесь и пытаюсь помочь тебе. Поэтому давай быстрее говори, что там у тебя случилось, а потом я сразу в Африку, может быть, ещё успею увидеть самый конец.

Я нахмурился. «Африка» – это что, новый клуб у нас в райцентре? Там вроде что-то такое хотели открыть…

– Парень, повторяю: я тебя не знаю и тебя не звал! Наоборот! Ты мне мешаешь! Не мог бы ты тихо свалить, и чтобы я тебя больше никогда не видел?

– Не звал, говоришь? – прищурился свистун. – А кто тут плакался, что я нечестно с тобой обошёлся? Кто намекал, что я тебя не слышу? «Это нечестно, бесит, все, хватит с меня», – жутковато передразнил он, и я почти услышал со стороны, как несколько минут назад кричал это же самое у ручья.

Я покраснел, кажется, до самых кончиков волос, а от головы даже пошёл лёгкий дымок.

– Ты это слышал?

– Конечно, слышал! Ты же ко мне обращался! Про меня многое говорят, но уж молитвы-то я слышу, – он величественно улыбнулся, а потом быстро и почти невнятно добавил, смотря в сторону, – хоть и не отвечаю.

Я растерянно заморгал. Кажется, кусочки начали выстраиваться в мозаику. Наверное, этот больной парень гулял неподалёку, когда услышал мои крики, и почему-то решил, что я кричу ему. Как бы намекнуть, что мои слова были адресованы совсем не ему?

– Парень, – осторожно начал я, – ты же понимаешь, что я это не тебе? У меня сегодня был тяжёлый день, и я кричал… ну, ты знаешь кому… – на меня вдруг напало стеснение.

– Не знаю. Кому? – участливо спросил настырный парень.

Я возвёл глаза к небу, проклиная весь этот день в общем и этого непонятливого свистуна в частности.

– Ну ты знаешь, – я выразительно повёл глазами, показывая в небо. – Туда. Ему.

– Кому? – опять добродушно спросил парень.

«Да господи ты боже мой! Что же ты такой тупой?» – промелькнуло у меня в голове.

– Ну этому… Который на небе, – проговорил я, но увидев опять его идиотскую улыбку, нехотя невнятно добавил: – Б-гу.

– Кому-кому? Прости, я не расслышал.

– Б-гу, – опять пробормотал я.

– Кому?

– Да Богу же, чёрт тебя за ногу! – не выдержал и заорал я на него. – Богу, ясно тебе, глухомань?

Сумасшедший парень кивнул, как будто именно это и хотел услышать, и сладко потянулся, подняв руки кверху и явно наслаждаясь моментом. Наконец он выпрямился и, довольный, как кот, стащивший сметану со стола, проговорил:

– Вот видишь: ты спросил у меня, слышу ли я. Поэтому я и пришёл – чтобы ответить: я тебя слышу.

На мгновение скамейку окутала плотная тишина, даже редкие птицы перестали вить свои песни. Вот это у парня проблемы с головой! Самого космического масштаба!

– Ты… – я от изумления даже немного охрип. – Ты думаешь, что ты… Бог?

Парень с улыбкой звонко щёлкнул пальцами: тишина вокруг вдруг раскололась звонкими голосами птиц и лёгким шелестом ветра, осторожно ступающего по прошлогодней траве.

– Не думаю, Вася. Знаю. Ты сказал, что никогда меня не видел? А я тебя видел. Вообще, я тебя хорошо помню. Тебя, твоих родителей, и их родителей, и всех жителей этой деревни, и этого района, и этой страны. Это же я вас создал. Ну, по крайней мере, первых из вас, дальше вы как-то самостоятельно со всем справились, – он чуть подумал, а потом добавил: – Хотя даже не так. Правильнее было бы сказать, что я вас подтолкнул. Ну, ты знаешь, Дарвин, эволюция и все такое… Кто-то же должен был заставить эту вредную рыбину выползти на берег.

Я с трудом оторвал взгляд выпученных глаз от парня и малодушно осмотрелся. В деревне весенний вечер быстро сменялся ночью, и сейчас вокруг темно. И ни души. Если этот сумасшедший вдруг решит напасть, придётся отбиваться самому. А если укусит? Я смутно представил себя со стекающей от бешенства слюной и передёрнулся. Надо приготовиться отпрыгнуть от парня, если то хотя бы дернется. Еще неплохо бы найти подходящую палку – вон ту, например, которая валяется чуть ниже.

Между тем парень все с той же улыбкой понаблюдал за моими бегающими глазами, потом снова с удовольствием потянулся и снисходительно сказал:

– Да не переживай ты так! Не болею я бешенством.

Откуда он знает? Но мое изумление тут же потерялось за кучей других мыслей.

- …и нападать на тебя не собираюсь. Потом ещё свитер от крови отмывать – да ну его… – он рассмеялся, увидев, как я вздрогнул после его слов о крови, – я же говорю – не переживай!

Он закинул ногу на ногу, откинулся на ствол черёмухи и, довольно прищурившись, заговорил:

– Странные вы люди! Просите о чуде, а когда оно приходит, ищете палку, чтобы это самое чудо огреть по голове! И не надо тут, что сам виноват – я вас такими не создавал! Всего-то чуть-чуть прикрыл от вас чудеса, чтобы вы к ним не привыкали – а то ж какое же это чудо, если происходит каждый день?

Я оторопело сидел, не зная, что сказать и сделать. Ясно одно: парень – сумасшедший. Но дальше-то что? Оставить его здесь и убежать, сверкая пятками? А если он замёрзнет за ночь на этой скамейке и помрёт? Что делают взрослые в таких ситуациях, я даже не представлял. Вроде в школе с первого класса учили, что больным и несчастным надо помогать, но как именно – никто, как оказалось, не объяснил. Я уже открыл рот, чтобы спросить глупое «Парень, чем тебе помочь?», как вдруг свистун расхохотался:

– Помочь? Ты хочешь помочь мне? Эх, мой дорогой Василий, ты, кажется, не понял: это я пришёл помочь тебе. Ты тут недавно сопли размазывал по всей поляне, потому что все вокруг, видите ли, нечестно. Я решил послушать – почему вдруг нечестно? И не переживай, здесь на скамейке я ночевать не стану. Я же сказал, мне в Африку надо.

Посмотрев на моё медленно вытягивающееся лицо, парень снова расхохотался, а потом сказал:

– Ладно, видимо, вам, людям, нужно тыкнуть пальцем, чтобы понять, что перед вами чудо. Ну вот, смотри, – и с этими словами парень снова щёлкнул пальцами.

Старая черёмуха за моей спиной полыхнула ярко-алыми искрами и загорелась, как спичка, а за ней и моя ладонь. Я с криком отпрыгнул, автоматически тряся обожженной рукой, когда вдруг понял, что ладонь совсем не болит и даже не обуглилась, а старое дерево горит ярким ослепляющим пламенем… но не сгорает! Оранжево-красные языки облизывали крючковатые старушечьи ветки, но странное дело – те даже не шевелились! Я много раз видел, как с треском и завыванием горит сухая древесина. Но сейчас тишину вечера ничего не нарушало, как будто кто-то отключил звук.

Я еще раз потряс рукой и убедился, что она невредима. Затем с открытым ртом и выпученными глазами повернулся к свистуну. Надо было что-то сказать, но вместо слов изо рта выходило только бессвязное мычание. А парня, кажется, ничего не удивило – он своими смеющимися глазами смотрел на меня и подхихикивал. Он поднял руку и провёл рукой по горящему стволу. Ещё не осмыслив происходящее, я вскрикнул и попытался оттолкнуть его руку. Но проще было, кажется, сдвинуть с места черёмуху. Откуда в таком задохлике столько силы?

– Не бойся, – проговорил он каким-то гулким голосом, которой как будто шел не из его горла, а из моей головы, – приложи свою руку. Я никогда не сделаю тебе больно. Я не такой, каким вы меня знаете. Я не сжигал и не топил вас и уж точно не убивал ваших младенцев. Я вас создал и я вас люблю – с чего бы мне заставлять вас страдать? Проведи рукой и сам все поймёшь, – и он снова улыбнулся, но в этот раз уже не издевательски, а тепло и сияюще.

Меня вдруг охватило странное ощущение спокойствия и отрешённости, мир вокруг как будто окрасился в золотой цвет. Огонь на черёмухе начал отливать позолотой, и я неожиданно понял: это пламя не сделает мне ничего плохого. Поднял руку и дотронулся до ствола дерева. Огненные языки, облизнувшись, жадно поглотили мою руку. Я инстинктивно зажмурился.

От кончиков пальцев верх по всему телу, начинаясь лёгкими искорками, разлилась ослепляющая безумная радость, смешанная… с чем? С ощущением, что сейчас я могу одним движением пальца свернуть горы? С пьяняще-свежим морским ветром с солью? С крыльями за спиной? Чувством полёта над всем этим миром? Под ложечкой резко кольнуло, блаженство и что-то ещё накрыли меня с головой, что я не смог даже выдохнуть.

– Что… – еле прохрипел я, пытаясь справиться с подпрыгивающим ощущением в животе, – что это такое…

Мне пришлось опереться об охваченный золотистым огнём ствол, чтобы не упасть. От этого каскад ощущений с новой силой поглотил меня.

– Это? – довольно спросил парень. – Это вдохновение. Чистое творчество. То, чем я и являюсь. Я не бог войны или мира, не бог добра или зла, не бог морали и нравственности. Не бог святости, как вы обо мне думаете. Я не наказываю за грехи и не воздаю почести за праведность. Я – другое. Я – вдохновение. Я – творчество. Я – порыв. И ты, Вася, тоже. Ведь это я тебя создал. Жаль, что вы, люди, постоянно это забываете это, разрушая себя и весь мир во имя моё. Вы забываете, что я – созидатель, а не разрушитель.

Парень звонко щёлкнул пальцами, и удивительное ощущение исчезло. Во мне словно бы погасла лампочка. Мир потускнел и налился темнотой. Золотое мягкое свечение растворилось в вечернем тумане. Я не удержался на ногах и все-таки упал на колени перед скамейкой. Отчаянно захотелось вдохнуть весь воздух вокруг и заполнить неожиданно образовавшуюся пустоту внутри. Словно у тюбика зубной пасты, из которого выдавили все содержимое. Сердце колотилось где-то у горла. Парень подошёл ко мне, взял за руку и с нечеловеческой силой, как мягкую игрушку, резко поднял на ноги. Но в них как будто исчезли все кости, и я тут же мешком плюхнулся на скамейку. Свистун сел рядом со мной и тактично стал ждать, когда я приду в себя.

Я выдохнул и с трудом сфокусировал взгляд на незнакомце. Через некоторое время потрясенно выдал:

– Т-ты кто такой?

Но парень лишь улыбался и не отвечал. Только сиял своим золотистым взглядом.

– Так ты… Ты… Вы – Бог?

Парень легкомысленно усмехнулся и отломил от черёмухи мелкую сухую ветку.

– Ну да. Я Бог. Приятно познакомиться. Только не говори мне вы. Мы же всегда с тобой общались на ты, помнишь?

Я тупо уставился на него. В голове было пусто, как будто кто-то сделал там генеральную уборку по папиному принципу: все грязное – начистить до блеска, все лишнее – выкинуть. Огромным усилием я заставил себя найти какую-то мелкую завалявшуюся мысль.

– И Вы… то есть ты… Ты пришёл… – я все пытался сформулировать вопрос, но получилось только дурацкое: – чтобы что?

– Ты задал мне вопрос, я решил ответить.

– К-какой вопрос?

– Ты не помнишь? – парень повертел веточку в руке, и она, как на ускоренной записи, медленно обросла почками и выпустила тоненькие свежие ярко-зелёные листочки. – Ты спросил: почему я? Мне часто задают этот вопрос, но, как правило, я не отвечаю. Но ты – случай интересный, прямо как природное явление в Африке. Поэтому я и решил ответить.

Я диковато оглянулся, не зная, что сказать и что сделать. В груди ощутимо и тянуще ныло – не хватало так неожиданно зажёгшейся «лампочки». Все вокруг: скамейка, черёмуха, надвигающаяся темнота, еле заметная тропка – как будто потускнели, потеряли свои цвета, как выцветшая после стирки футболка. Блестел, переливаясь, лишь только свитер парня, да его глаза отбрасывали золотистые искры.

Я недоверчиво посмотрел на свистуна. Пустой мозг смог выдать только это:

– Почему все такое серое? Почему не чёрное? Ночь же.

– Это тебе только кажется, – тут же откликнулся… Бог? – я не знал, как его называть. – Я дал тебе почувствовать, что такое чистое, первозданное вдохновение. Конечно, после него все остальное будет казаться слегка сероватым. Кстати, можешь называть меня Гоша… ну ты знаешь: Иегова… Гоша… Разница небольшая. Да и в вашем языке моё имя звучит как-то странно.

Пустой мозг вдруг радостно ожил и снова подкинул отличную мысль:

– Гоша? Так нашего поросёнка звали, пока он не запоносил и мы его не зарезали!

Я разулыбался, а когда понял, что сказал, втянул голову в плечи и зажмурился: вот сейчас он обидится и превратит меня в дерево. Или в червяка. Или вообще разделит на отдельные молекулы и отправит куда-нибудь на Марс.

Но ничего не произошло, и я приоткрыл один глаз. Гоша лишь укоризненно смотрел на меня, поджав губы.

Я чуть-чуть подумал и еле слышно пробормотал:

– Извините…

Гоша побуравил меня своим золотистым взглядом, а потом отвернулся и расхохотался.

– Я же сказал – на ты! И превращать я тебя ни во что не буду – это же все физические законы нарушает! Ну давай, не томи, говори, чего хотел.

Я моргнул. Кричать в небо, будучи уверенным, что там никого нет, – это одно. Совсем другое – получить оттуда ответ, причём такой вполне себе… авторский.

– Мне… Мне все это снится? – тупо спросил я.

Парень ухмыльнулся и со словами: «А давай проверим!» – ущипнул меня за руку. От резкой и короткой боли, как будто мне оторвали палец, я тоненько взвизгнул и отполз от Гоши.

– Ну как? Снится? – участливо спросил тот.

Я испуганно замотал головой, потирая кожу. Потом посмотрел на Гошу и проговорил, стараясь выглядеть разумно и по-взрослому:

– Но так же не может быть… Ты не можешь быть Богом.

– Почему? – миролюбиво спросил Гоша.

– Потому что… Потому что… Потому что Бога не существует!.. – выпалил я и снова втянул голову в плечи.

– С чего вдруг? – вежливо осведомился парень, как будто мы спорили о том, идёт ли снег в Африке.

– С того… С того, что к тебе столько раз обращались! Столько раз просили! Не только я, не только мама с папой… И ты никогда не отвечал! И вдруг ты отвечаешь мне! Не тёте Наташе, которая месяц назад похоронила сына, а она тебя звала очень громко, я сам слышал… Не Ирке Пислегиной, у которой мать и отец никогда трезвыми и не бывают и постоянно ее бьют… Не бабке Тоне, у которой не осталось семьи, и она доживает одна в полуразваленном доме. Почему не маме? Почему не Женьке, когда он мелкий один лежал в больнице, а мы даже не знали, что с ним? Почему мне? Я что, громче всех кричал? – последнее я бросил ему в лицо, почти не осознавая, что с кем я разговариваю. Но посмотрев в его с золотистым отливом глаза, я резко спустил пар и уже тише и спокойнее добавил, втянув голову в плечи: – Извините.

Гоша никак не отреагировал на мой крик. Он долго вглядывался в густую темноту перед нами. Я уже подумал, что он, наверное, обиделся и теперь игнорирует меня, как вдруг парень спокойно заговорил:

– Знаешь, Вася, когда я создавал все это, – Гоша развёл руки, как будто хотел обнять весь мир, – я знал, что однажды появитесь вы, – он задумчиво посмотрел на меня.

Я молчал, не зная, что сказать.

– Понимаешь, – продолжил он, – я люблю весь этот созданный мной мир. Я обошёл его весь, до самого последнего угла. Я был и на дне океана, и на вершинах гор, и среди снегов, и в джунглях, на Северном и Южном полюсах. И везде я восхищался своим творением – природой. Ведь я только создал её, а остальное сделала она сама. Все эти моря, горы, облака… Радуги… Прекраснее я ничего ещё не видел. Я смотрел на животных, на рыб, на змей и лягушек, на амёб, на цветы и травы, на это небо и звёзды, на планеты и галактики… Знаешь, я бы заплакал от любви к этому миру, если бы умел плакать.

Гоша снова обнял весь мир руками. Черёмуха позади меня, точно стеснительная девчонка перед парнем, затрепетала старыми иссохшими ветками. Парень ласково погладил её по осыпающейся коре.

– Но я знал, что это не конец. Я знал, что все это, – он неопределённо махнул рукой в сторону полей, окутанных туманом, – нужно, чтобы однажды появились вы. Люди. Вы, которые, как и я, стали бы творцами. И ещё тогда, когда ничего не было – не было природы, планеты, Вселенной, я уже понимал, как тяжело вам будет. Как невозможно тяжело будет вам принять это первозданное вдохновение. Потому что у любого творчества есть главный принцип. Ты знаешь, о чём я говорю?

Я попытался вспомнить все, что я слышал о боге, и неуверенно выдал:

– О любви?

Гоша ответил не сразу, как будто подбирал слова:

– Нет, это не любовь. Любовь – это только одна из составляющих главного. А главное – это свобода. Творить можно только тогда, когда ты свободен. Несвобода не может создавать миры. Несвобода не может создать любовь. Несвобода не может ничего. И я прекрасно это знал, создавая вас. Поэтому опция свободы воли входит, так сказать, в вашу базовую комплектацию.

Гоша посмотрел на меня с довольным видом, как будто только что объяснил мне какое-то очень важное правило. Я замер, ожидая продолжения, но его не последовало. Молчание чуть затянулось.

– И-и? – не выдержал я.

– «И-и»? – вопросительно поднял бровь Гоша.

– И-и-извините… Но… Причём тут вся эта… эта «свобода»? Я спросил, почему вы… ты не ответил маме и папе? И Женьке? И тёть Наташе? – потом подумал и снова осторожно добавил: – Извините.

– Так я же сказал: потому что даровал вам свободу. Я хотел, чтобы вы творили и создавали свои истории, свои миры. Так же, как и я. Я вам не пастух, а вы не овцы, хотя вы почему-то упорно себя ими считаете. Я создал вас и сокрыл себя. Потому что если бы вы знали, что есть я, творец – то какая же это свобода? Я слышу, когда вы мне молитесь. Но и твои папа и мама, и тёть Наташа, и бабка Тоня – всем им я не нужен, хотя иногда и кажется другое. Вася, – Гоша вдруг схватил меня за плечи и легонько потряс, наверное, хотел, чтобы глупые мысли в моей голове перемешались ещё больше, – ты, может быть, пока не понимаешь своего удивительного дара: ты, именно ты можешь создавать этот мир вместе со мной! Даже не так: без тебя, без твоих историй этого мира никогда бы и не существовало! Без тебя точно так же, как и без меня!

Я ничего не понял, но согласно кивнул. Гоше, видимо, этого хватило, и он отпустил мою куртку. Я чуть-чуть подумал и почувствовал еле заметное смущение. В Гошиных словах есть что-то неправильное, непонятное.

– Кгхм… – откашлялся, чтобы привлечь его внимание, – я тут подумал… Извините… Но мы же и так все свободны? Ну… у нас же нет рабства… Или крепостного права. Мы все свободны – и я, и Женька, и тёть Наташа. Почему тогда мы не как ты? Почему я не могу щёлкнуть пальцами и выключить, например, солнце?

Гоша усмехнулся:

– Во-первых, ты можешь выключить солнце, если захочешь, – он со смешком посмотрел на меня, – можешь – в своей собственной истории. Так же, как и я могу выключить солнце в своей. А во-вторых, ты сильно ошибаешься, думая, что вы свободны.

Я уже хотел показать, насколько я свободен, но Гоша меня остановил:

– Вася, мой дар свободы вам начинается с самого простого вопроса: принять его или нет. И это ваше право – быть свободным или нет…

– Что же тут думать, – не выдержал я, – принимать, конечно.

– Я рад, что ты так думаешь. Но, поверь, принять свободу сложнее, чем говорить о ней. И даже сложнее, чем бороться за неё.

Я снова не понял и снова серьёзно кивнул. Потом снова подумал и спросил:

– А чего сложного-то?

– Ты ведь сам ответил на этот вопрос несколько минут назад. Разве я отправил сына тёть Наташи на ту дискотеку, после которой его сбила машина? Или, может быть, я разругался со всеми родственниками бабки Тони? Я наливаю водку в рюмки отцу и матери Ирки Пислегиной? Нет. Все это делали они сами. Понимаешь теперь, в чём сложность свободы? Нет? В осознании того, что все, что с вами происходит, делаете вы. Своими руками. Своими мыслями, идеями и поступками. Я ничего этого не делал, а значит, и помочь вам не могу. В этом тяжесть свободы – понять, что ваша жизнь зависит только от вас, а не от меня.

Я нахмурился, обдумывая его слова. Потом не удержался и выпалил:

– То есть Ирка, Всемирный потоп и Гитлер – это не ты сделал? Потому что мы стали много грешить и все такое?

– Вася, представь, как это было бы бессердечно и несправедливо с моей стороны: одарить вас свободой, а потом наслать на вас Гитлера, потому что вы этой самой свободой пользуетесь. Даже при условии, что сердца-то у меня и нет. Это как если подарить тебе тысячу рублей, оставить одного в городе и сказать, что ты можешь делать с деньгами все, что захочешь, а потом наказать тебя за то, что ты все деньги оставил в «Макдональдсе».

Я почувствовал, как покраснели уши. Гоша был прав: если бы я оказался в «Макональдсе» с тысячей рублей, то скоро умер бы, наверно, от разрыва живота, зато счастливый и сытый. Ближайший и единственный «Макдональдс» был в городе, и мы совсем нечасто могли поесть там. Только когда ездили на какую-нибудь экскурсию.

– Так что, Вася, нет. Это не я. И Гитлер, и Ирка – все это – ваша работа. Я только наблюдал.

– А то, что я сегодня прямо перед Ходырем в лужу упал, – тоже не ты? Извините…

– Не я. Вот, полагаю, мы и подошли к главному вопросу, – Гоша подмигнул мне. – Давай, спроси меня ещё раз. Только не кричи. А то в прошлый раз я чуть не оглох. То есть мог бы оглохнуть. Ну, ты понимаешь – если бы у меня были уши…

Я растерялся, на минутку даже забыл, о чём я тогда кричал на ручье. Но тут подул ветер и одна из ветвей черёмухи плетью полоснула по моей щеке. Я вскрикнул и рукой схватился за наливающийся жаром рубец.

– Ай! За что?!

– Извини, мне просто показалось, что ты забыл, о чём спрашивал. Вот я и напомнил.

Я снова разозлился: он ещё и смеётся! Да будь он кем угодно, хоть Богом, хоть Дьяволом, кто разрешил ему издеваться надо мной!

– Никто, – серьёзно сказал Гоша. – Давай, задавай свой вопрос.

Я вспомнил, как сегодня подо мной скрипнула деревянная лестница. Потом как вилы летят почти в лицо. Как верещит курица. Все лицо в вонючей жиже. Ходырь ржет, как конь, Гендос и Гуня подхватывают, Женька плачет за калиткой. И не выдержал.

– Почему… Почему я такой неудачник? Почему я отовсюду падаю, стукаюсь о любой косяк, все роняю и разбиваю? Ведь… Я ведь знаю – я не такой! Не неудачник! Как будто все это сверху на меня падает! И только на меня, а не на других! Почему так?

Гоша понимающе и внимательно посмотрел на меня. Точно искал что-то внутри моей головы.

– Но ты же и сам знаешь ответ, не так ли?

– Нет! – от возмущения я даже задохнулся. – Откуда мне знать?! Я уже несколько лет пытаюсь понять, почему, и не понимаю!

– Неправда, – просто сказал Гоша, – в глубине души ты прекрасно понимаешь, почему. Тебе уже приходила в голову эта мысль.

– Какая? – я ожесточённо перебрал все свои мысли, но не нашёл ту, нужную.

– Хорошо, давай вспоминай, – Гоша продолжал внимательно смотреть на меня и начал загибать пальцы. – Если бы ты сегодня не пошёл в хлев кормить корову, то кто бы там оказался вместо тебя? Если бы вилы упали сегодня не на тебя, то на кого? Если бы ты не наступил на гвоздь, то кто бы наступил? Кто бы испытал твои неудачи на себе, если бы не ты?

– Да кто угодно! – отчаянно выкрикнул я, вспомнив все события сегодняшнего дня. А потом вдруг понял.

– То есть… Мама, папа и Женька?

Гоша промолчал, сияя своими золотистыми глазами.

– Если бы все это не случилось со мной, то случилось бы с мамой и Женькой?

Парень улыбнулся и слегка присвистнул, как будто в предвкушении своего объяснения.

– Вась, я же тебе уже говорил – ты очень интересный человек. Уж не знаю, как так получилось – спрашивай своих родителей, я тут совсем ни при чём, – но у тебя удивительный талант – притягивать к себе неудачи других людей. Знаешь, это как у кого-то с детства прекрасный голос, кто-то отлично танцует, другой умеет складывать слова и писать стихи, третий обладает недюжинной силой воли и становится спортсменом. У всех есть свои таланты. И твой – забирать себе неудачи других людей.

Наверное, у меня стал такой глупый и непонимающий вид, что Гоша кротко вздохнул и пояснил:

– Благодаря твоему таланту люди вокруг тебя просто чуть-чуть счастливее и удачливее, чем обычно. И поверь мне, это дорогого стоит.

Гоша уставился на меня, как будто ожидал от меня какой-то реакции. Но мой мозг снова самостоятельно очистился и отказался выдавать хоть что-нибудь. Поэтому парень опять вздохнул и продолжил:

– Ты, наверное, хочешь спросить: а как же я? В смысле, не я, а ты. Ты берёшь все эти неудачи на себя, и они довольно ощутимо на тебе отражаются. Взять хотя бы, как ты сегодня в лужу упал. Но тебе нужно понять одну простую вещь: там, где ты отделаешься синяком, другой человек может потерять руку или ногу. Или даже голову. Тебе эти неудачи принесут немного хлопот, а вот другим могут принести и смерть. Такая уж твоя природа. У тебя, образно говоря, иммунитет к последствиям твоих неудач.

Гоша чуть подумал и добавил:

– Можешь считать это своей суперспособностью. У вас же супергерои ещё в моде? Ну вот. Это, конечно, не способность летать и не суперсила, но тоже ничего. Ты, супергерой Василий, помогаешь людям так же, как и те мужики в лосинах и цветастых трусах.

Представил, как в цветных трусах, лосинах и красным плащом за спиной ныряю в вонючую лужу, а Тема и его банда вытаскивают меня за красную резинку и снова макают в воду, как чайный пакетик. Даже передернулся.

– Вася, ты понимаешь, о чем я?

Я серьёзно кивнул, потому что на этот раз все понял. Кажется, Гоша был прав. Несколько раз я и вправду задумывался об этом. Но тогда эта мысль ненадолго задержалась в моей голове. Еще бы: что за бред – страдать самому, чтобы другие не страдали? За всех, что ли, страдать? Я же вообще ничего не сделал – почему я тогда крайний? За маму с папой и Женьку еще никуда не шло, а за всех подряд?

Сейчас же, когда все это повторил Гоша… И даже не Гоша, а вроде как сам Бог… Это ведь он сейчас включил в моей груди какую-то лампочку, и мне показалось, что мои руки ничего не весят и что если я взмахну ими, то улечу, как бабочка, куда-нибудь в лес. Тогда, наверное, он прав и я должен его слушать?

– То есть мои неудачи – это моя суперспособность?

– Да, – кивнул Гоша, – теперь ты знаешь – ты, падая со стропил, с крыши, с лестницы, с дерева, в молоко, все это время помогал людям.

Но я думал совсем не об этом. Я думал о завтрашнем дне – как Ходырь обязательно начнёт издеваться надо мной, а я не посмею ему ответить, потому что буду знать – мне все равно прилетит больше, чем ему.

– И вы… ты… говоришь, что я свободен? В смысле, за свою жизнь отвечаю только я?

– Да, – снова кивнул Гоша, – только ты, и никто больше.

– То есть все зависит от моего выбора?

Гоша, кажется, приятно удивился моей сообразительности. Он улыбнулся и без слов кивнул в третий раз.

Я осторожно, в каждый момент ожидая превратиться в соляной столп, спросил, ощущая душу где-то в районе пяток:

– Если я… Если я попрошу Вас… тебя… убрать эту суперспособность… Ты уберёшь?

– Легко, – уверенно сказал Гоша, – щёлкну пальцами, и не будет у тебя суперспособности.

Я почувствовал, как сердце забилось быстрее.

- Мне щёлкнуть? – Гоша выжидательно посмотрел на меня.

Ещё спрашивает! Я быстро кивнул, чтобы он не передумал. Гоша хмыкнул.

– Друг мой Василий! Это очень важный шаг, а ты даже на секунду не включил свой многострадальный мозг, – парень, как заботливая мамаша при непослушном ребёнке, покачал головой. – Ты должен понимать, что за свой свободный выбор ты всегда несёшь ответственность! Я вот несу – каждый день смотрю на то, как вы, мои любимые творения, ненавидите и убиваете друг друга.

– Какую ответственность? – испуганно спросил я. – Уголовную?

В школе нас постоянно пугали: не будете учиться – не поступите в университет – станете уголовниками – сопьетесь – умрете под школьным забором вместе с Ёргичем. Конечно, уголовки боялись все, даже Ходырь.

Гоша хохотнул.

– Нет, балда. Божественную. Мировую. Вселенскую.

– Я… я не понимаю… Извините…

– Хватит уже извиняться! – не выдержал Гоша. – Я же сказал – на ты! На вы со своими учителями общайся. Ты должен понимать: если ты откажешься от своей суперспособности, никто больше не сможет забирать себе неудачи других людей. Ты согласен на это?

Я подумал о маме и Женьке. О папе. А потом о Ходыре. Завтра он точно устроит мне весёлый день. Наверняка растреплет всем, как я мордой приземлился в навозную лужу. И я даже не смогу дать ему сдачи – а вдруг снова приземлюсь в лужу, только уже перед всей школой? В конце концов, вилы падают на меня не каждый день. Проткнутая гвоздём нога быстро зарастает, вон уже сейчас я её почти не чувствую. А Тёма ещё долго трепаться будет – явно дольше, чем рана от ржавого гвоздя.

– Да, – твёрдо сказал я. – Я согласен.

Гоша ещё несколько мгновений побуравил меня взглядом, а потом пожал плечами:

– Хорошо. Твоя жизнь, твоё право. Твоя свобода. Так ты точно согласен?

Я осторожно кивнул и приготовился к светопреставлению, как когда загорелась черемуха.

Гоша поднял руку, соединил безымянный и большой пальцы. Я зажмурился так сильно, что даже мышцы на лице свело. Неужели сейчас произойдет то, о чем я мечтал с восьми лет? Даже дышать было страшно – а вдруг спугну, и Гоша растворится в воздухе? Или я проснусь и пойму, что все это был сон? Пара секунд прошло в жуткой давящей тишине.

Потом раздался осторожный голос Гоши:

– Так ты точно уверен? Ты принимаешь на себя ответственность?

От волнения мышцы на ногах занемели, и я чуть не упал на колени. Он ещё спрашивает?!

– Да! – закричал я, и в оглушительном звуке моего голоса отчётливо раздался короткий громкий щелчок, как будто слившийся с ударом моего сердца.

Ещё один удар. Второй. Третий. Мои ноги и спина все-таки не выдержали, и я упал на колени. И… ничего не случилось!

Может, надо еще немного подождать? Для верности посидел немного на коленях, а потом осторожно открыл сначала правый глаз, потом левый. Вокруг ничего не изменилось: Гоша так же сидел на скамейке, опершись спиной на довольно шелестящую черёмуху, и смотрел вдаль.

И что это было? Мне кто-нибудь объяснит? Сработало? Или пора надевать красные трусы? Так и не дождавшись ни одного слова, я поднялся на ноги. Гоша никак на это не отреагировал. Я подошёл и сел рядом с ним.