Read the book: «Лесные байки»
Лесные байки
Байка первая. Лис
На самом деле, это приключение началось в феврале. Я тогда каталась по лесу одна. Как всегда, ленивые родственнички где-то отлеживали бока.
Накануне прошел снег. Не сильный, идти не мешал, но все хорошо припорошил. В лесу чисто, тихо, светло. Солнце сквозь дымку просвечивает, деревья поскрипывают, пичужки какие-то попискивают.
Я вышла часов в десять, шла неспешно, впереди никого и сзади тоже. Потом, где-то неподалеку от Чайной горки меня обогнал лыжник. Обычный мужичок в синем с красными полосками спортивном костюме. Седенький, усики веселые, глаза сияют. Обогнал, поздоровался. Я еще некоторое время наблюдала его синюю спину впереди, а потом он скрылся из глаз за поворотом.
Иду вперед, жизни радуюсь, фотографирую по пути красоты лесные. Не спешу, одним словом. До дуба дошла (знающие поймут, где это), смотрю, а мужичка того нет! Лыжня одна, ответвлений никаких по пути. По свежему снегу хорошо видно, если б тот лыжник в сторону свернул. Дуб раскидистый передо мной стоит. Лыжня под кривыми ветвями кончается, а в конце лыжни лис сидит. Сияющими глазами на меня смотрит, весёлыми усами шевелит. Я к телефону, чтобы запечатлеть чудо лесное, а лис в сторону только хвостом махнул на прощание.
Байка вторая. Орфей
Вчера продолжение истории.
Вот и март наступил. Снег подтаял, скользит. Погода ясная, морозно. Солнце так сияет, что глазам больно. На ветках льдинки переливаются, дрожат. Лыжи хорошо идут по свежему ледку.
Передо мной два лыжника бегут – женщина и мужчина. Женщину я быстро догнала и обошла, а мужчина вперед укатил, гнаться бесполезно, только синий с красными полосками спортивный костюм за кустами мелькнул. Ну, думаю, тот же самый лыжник-невидимка. Возле Чайной горки, и правда, давешний мужичок обратным ходом идет, мне навстречу скатывается, здоровается вежливо, смотрит весело. Я дальше пошла, опять с остановками, фотографиями. Дошла до полянки с пеньком. Там меня тот же мужичок опять догнал, обогнал и вперед укатил. Захотелось подсмотреть на какую он тайную тропку сворачивает, да так хитро, припустила за ним, чтобы из виду не потерять. Но где уж мне, за таким шустрым угнаться. Однако на сей раз никуда мужичок не подевался. Возле дуба его нашла. Вертится мой мужичок вокруг толстого ствола на лыжах, улыбается лукаво, усиками шевелит. Покрутился и убежал в обратный путь.
Тишина вокруг, сквозь эту тишину ворон в вышине голос подает. Я дуб обняла, постояла немножко. Глаза закрыла, а когда открыла, передо мной олень, словно из морозного инея сотканный. Огромный. Рога белые, копыта белые, паром дышит. Постоял-постоял и растаял, под солнечным лучом, словно призрак. От усталости или с мороза со мной в этом месте часто такие переглюки случаются. Бывает себя вижу словно сверху, как у дуба с закрытыми глазами стою.
Отдохнула и назад поехала, по пути снова тех же мужчину и женщину встретила. Мужичок в третий раз к дубу шел, теперь неспеша, позади женщины.
Еду по лесу, полянки считаю. Их четыре всего до Чайной горки: две маленькие, одна с пеньком и одна большая. Проехала маленькие полянки, проехала полянку с пеньком, большую полянку миновала. Спускаюсь с уклона, радуюсь, что до дома совсем чуть-чуть осталось. Уже впереди сосны и елки расступаются к большому разъезду перед Чайной горкой. Вдруг сзади крик – не то человек кричит, не то птица, не то собака. Палки по снегу скрипят, непонятно, что за звук. Почему-то мне показалось, что меня кто-то нагнал и лыжню просит. Я обернулась, а сзади никого. Плечами пожала, отвернулась, смотрю вперед, а передо мной другое место, другой лес, не тот, что вокруг Чайной горки. Елки, поворот, небольшой уклон, да не тот, с которого я только что ехала. Чуть погодя выбираюсь на поляну с пеньком. которую я уже десять минут как проехала. Как-то не по себе мне стало. Страшненько. Второй раз прошла мимо полянки с пеньком, мимо большой полянки, опять к Чайной горке подбираюсь и опять крик сзади. Ну, думаю, не буду оборачиваться. По третьему кругу ни за что не поеду. Орфей почему-то вспомнился, как он из царства мертвых Эвридику выводил и ему тоже нельзя было оборачиваться. Только про Орфея подумала, моя левая лыжа на веточку налетела, и словно меня кто за ногу схватил, дернул. Упала я, больно. Этих веток – весь лес. Я по ним катаюсь – не замечаю. А тут упала? Полежала, вскочила и как припущу. Честно, очень страшно было. Пока на поле не выбралась – не успокоилась. Лес таким мрачным и чужим показался. Тени кругом длинные, синие, от снега в глазах рябит. И людей, словно нарочно никого. Даже те, двое пропали – женщина и мужичок с усиками в синем с красными полосками лыжном костюме. То мимо меня по лесу круги наворачивал, а то вдруг исчез, словно и не было его.
Вот такая история. До сих пор не по себе как-то. Чудесный наш лес. Волшебный.
Байка третья. Леший
Лес под снежным покровом полон тайн. Только с первого взгляда кажется, что нет ничего особенного в медленном движении ветвей на ветру, в лучах солнца, проникающих сквозь кроны, в черных пятнах теней в ложбинках или в морозных переливах снежинок.
Разве не странно, когда в двадцатиградусный мороз вдруг по-весеннему весело начинают петь птицы? Разве не странно, когда в оттепель на полянках и в чаще – тишина, словно долгожданное тепло никому из лесных обитателей не интересно?
Когда бежишь вперед по лыжне, когда мелькают мимо стволы и сугробы – в сердце только радость бытия, веселье скорости. Ни тени, ни свет в это время не имеют значения. И голоса лесных обитателей не слышны за скрипом лыж и палок. Зато в минуты короткого отдыха лес становится ближе. Он больше никуда не убегает. Он манит, волнует, тревожит. На выпавшем снегу видны следы животных – вон лисица пробежала, заяц проскакал, мышки протопали дорожку или любопытные сороки оставили отпечаток крыльев, при взлете. И вдруг – что за странные тяжелые провалины между кустарника – словно воронки провинчены. До самого прелого листа прошлогоднего, до сухой сосновой хвои. Ни зверь, ни человек такого учудить не мог. Да и зачем бы?
Задумаешься, бывает, всякого себе напридумываешь, а потом в сказки складываешь.
Весенние капели разбудили лешего. Выбрался дядька из теплой землянки, потянулся. Зашумел лес, отозвался и радостно, и тревожно. Радостно от того, что хозяин проснулся, что будет теперь кому лесной народ охранять, отводить глаза всякому люду порченому, с нехорошими делами в чащу зеленую заглядывающему. Тревожно от того, что заспался леший, залежался, по делам своим соскучился. Баловать начнет, безобразничать. По-доброму, по-отечески, а все одно – боязно.
Ветер гудом да шумом прошёлся по верхушкам сосен. Ручейки переливчатыми струйками зазвенели, птицы встрепенулись, заохали, залопотали, засмеялись. Кто научен, трелями рассыпался. Черный дятел приветственную дробь на корявой сосне изобразил.
Леший огляделся. Снега кругом все еще глубокие, непролазные. Солнце днем жарко печет, старается, да разве за раз такой покров морозный растопить? Чуть ночь – корочкой ручейки лесные покрываются, ветви деревьев индевеют и в утренних лучах потом переливаются каплями искрометными.
Снега высокие, ручьи меж ними быстрые, на полянках от теплых стволов пар поднимается, а из трещинок в коре, глядь, букашки глупые повылазили, солнечные ванны принимать.
Нахмурился леший – непорядок так рано таракашкам всяким показываться. Спать им еще до апреля месяца, до первых проталин, до зеленой травы-муравы. Нахмурился, задумался, усмехнулся в бороду мшистую, корявой рукой гусеничку-многоножку со ствола зачерпнул, крутанулся вкруг себя, снежную пыль поднял, слово волшебное молвил. Кинул ту гусеничку-многоножку прочь от себя, гаркнул лихо, и как снежная пыль вокруг осела, наблюдателям лесным – воронам да сорокам-сплетницам – видно стало – стоит под елками та же гусеничка, да раз в сто себя прежней больше. Стоит не двигается, снежком присыпана. А дядька уж за кузнечика веселого принялся. Соскреб с пенька, на палец посадил, дунул – и обернулся тот кузнечик махонький – черным великаном.
Замерли птицы, умолкли. Солнышко весеннее припекает, им бы петь-радоваться, а они лешего испугались, попрятались. Зверюшки попрятались. А леший смеется, звонко так с присвистом. Плечами скрипучими поводит. Понравилось ему баловство.
Лес полон тайн и чудесных превращений. Странные загадки хранит под корягами в тени, в серебряные дали заманивает, да не отпускает.
Стоит только приглядеться, можно увидеть танец лесных духов между ветвей на ветру; в лучах солнца, проникающих сквозь кроны, прелестные лица русалок; в черных пятнах теней в ложбинках, вдруг сверкнут чьи-то лукавые глаза, да раздастся тихий смех; а в морозных переливах снежинок – колдовство.
И тогда становиться совсем не странно, когда в двадцатиградусный мороз вдруг по-весеннему весело поют птиц или в оттепель на полянках и в чаще замолкает все живое. Лес он такой…
Байка четвертая. Лесная быль
Над разрушенной церковью в серую облачную муть взметнулись два черных ворона. Гулкие беспокойные возгласы задрожали в звонком утреннем воздухе. Тишина мгновенно отступила за бревенчатые дома, за колодец-журавель с торчащей в небо высокой жердиной, за подернутый ледком, зеленый пруд.
Вася Постников оступился от неожиданности и провалился по щиколотку в черную жижу весеннего болотца, образовавшегося прямо посреди тропинки. Плечо налетело на могильную оградку, рука нервно впилась в железный прут. За оградкой, на покосившемся деревянном кресте – старая табличка с фамилией, именем и датами.
Взгляд Васи невольно зацепился за надпись, и волосы зашевелились у него на голове. Он зажмурился, чувствуя щекотную истому страха, появившуюся под ребрами за грудиной, и растекшуюся до самых кончиков пальцев. Ему на мгновение показалось, что на табличке написана его собственная фамилия, его имя и отчество. Он немножко постоял, приходя в сознание и пытаясь разумностью логического убеждения внушить себе, что увиденное всего лишь фантазия, что нужно просто открыть глаза и посмотреть снова, но сделать этого никак не мог, парализованный страхом. В конце концов он просто оторвался от оградки, вытащил ногу из грязи и, не оглядываясь на могилу, раздвигая ломкий кустарник, лишенный листьев, побежал вперед, к белеющему впереди древнему храму.
Есть на свете такие уголки, затерянные вдали от больших дорог, словно заколдованные, о которых не надо выдумывать сказки. Там особенная атмосфера, ничем не тронутая с незапамятных времен. Трепет невероятности стелится туманом по земле, веет ветром промеж ветвей деревьев, говорит голосами птиц, весенней капелью и даже светом, льющимся с небес.
Вася Постников, молодой вполне успешный блогер, обожал приключения. Ему достаточно было малости, чтобы впечатлиться и полететь навстречу неизведанному, может быть поэтому, судьба сама подкидывала ему, как подарки, всевозможные чудеса, а может быть он додумывал, допредставлял, а потом рассказывал миру о том, чего на самом деле и не было никогда. Он совершил редкое в современном мире деяние – монетизировал свое увлечение, но в обычной жизни, не в выдуманной, был невероятно одиноким, тем самым грустным одиночеством, которое преследует творческих людей, вынужденных надолго погружаться в создаваемые ими самими иллюзии. Возвращаясь в реальность также, как ныряльщик возвращается на поверхность из глубин прекрасного моря, Вася не понимал, как можно жить среди безрадостности серого мира, общаться и любить. У Васи конечно же были знакомые, приятели, но не было ни одного единомышленника, способного полностью проникнуться его мистическим трепетом, разделить с ним тяготы долгих удивительных путешествий, обсудить на равных испытанные ощущения. Девушки не оставались с ним надолго, чураясь его «безумия», приятели смеялись и разбегались по своим важным ЦНИИ «работать», а не заниматься «фигней».
На этот раз, знакомый электрик, помогавший Васе делать разводку в новой квартире, рассказал про заброшенную в северных лесах за Волгой церковь, где творилась всякая дичь. Электрик свернул к церкви случайно, доверившись навигатору, а потом не знал, как ноги унести. Рассказ поразил Васю. Собственно, именно такие поездки приносили блогеру неплохой заработок, немного удивлявший его «нормальных» приятелей. Недолго думая, он собрался, прыгнул в видавшую виды Шниву и ткнул пальцем на карте нужный пункт.
Шумная трасса уходила севернее, на Киров. Вася свернул с нее налево, километров за семьдесят от Города и понесся на всем газу по пустой, волнистой шоссейке, совсем недавно залитой свежим асфальтом, удивляясь тому, какие замечательные дороги ведут к вожделенным чудесам. Только он так подумал, электронный голос велел ему сворачивать направо, а потом возмущенно сообщил, что маршрут перестроен и надо бы развернуться. Вася просто сдал назад, благо ни одной другой машины нигде не наблюдалось.
Асфальт присутствовал и здесь. Когда-то. В незапамятные времена. Видимо еще древние римляне постарались, завоевывая мир. (Ха-ха. Вася так пошутил сам с собой). Остатки невероятной роскоши то ловились колесами, то нагло бросали в ямы, заставляя Шниву подскакивать и стонать. Васе пришлось умерить нетерпение и сбавить обороты.
Дорога виляла промеж хвойного леса, деревья подступали очень близко, кое-где толстые стволы, снесенные то ли временем, то ли ураганом, валялись кусками по обочинам. Кто-то заботливо убрал их в сторону с проезжей части, причем Вася обратил внимание, что бревна не распилены, а разрублены топором. Тому, кто это сделал пришлось, по всей видимости, хорошенько повозиться. Блогер представил себя раскалывающим дрова такой толщины и у него мгновенно свело судорогой мускулы.
Наконец все трудности были преодолены, счастливый навигатор объявил: «Вы приехали», и впереди проявилось из утренней дымки старое сельское кладбище с покосившимися, черными от времени крестами, заросшее сорным кустарником и вековыми елками. На входе совершенно новая часовенка, крашеная желтой краской. Блогер даже засомневался, туда ли он попал. Электрик ничего не говорил про часовню. Тем не менее езда по колдобинам утомила. Вася проехал по слякотной колее до ближайшего, не успевшего растаять сугроба и остановился. Достал аппаратуру и вышел на волю.
Справа от кладбища, в сторонке, виднелась малюсенькая деревня. Вася подумал и пошел туда, знакомиться с местным населением, дорогу пытать. Дворы можно было по пальцам пересчитать, да пальцы-то еще и остались бы. Дома добротные, окна бликуют стеклами, на дверях замки. Сарайки из свежего теса, крепкие баньки, тоже завинченные замками. Основательные дровяники из кругляша, под раскидистыми навесами. К крылечкам тропки пробиты широкие.
Вася походил промеж строений, ничем, кстати, не огороженных, нашел старую школу с провалившейся крышей – единственное, судя по бесхозному виду, ненужное местным здание. На забитых досками дверях так и было написано – МДОУ №… ШКОЛА ЗАКРЫТО. В проулке притаилась новая Тойота, а рядом с ней поношенный трактор «Беларусь». И ни одного человека. Впечатление такое, словно опустилось на деревню волшебное облако и поглотило всех живущих, оставив на память о них только их жилища и технику.
Вася постукался в окна, попытался поискать хоть где-то отпертые двери, но все без толку. Либо здесь совсем никто не жил, либо ему не пожелали открыть. Тойота наводила на мысли о втором варианте возможностей.
Тучки густо клубились над головой, собирался дождь. Вася повертелся еще чуть-чуть размышляя куда же теперь податься, где искать обещанную паранормальную церковь, и вдруг углядел за кладбищем, в противоположной от деревни стороне, еще два дома под шикарными пихтами. Там, за пихтами и домами белело что-то, вроде еще какое-то строение. Блогер пошел туда и, о чудо, увидел церковь. Она отражалась в талых водах разлившегося пруда и выглядела загадочной и печальной. Стены вековые, крепкие. На окнах решетки. По фасаду у входа – лики святых, навеки впечатанные в камень. Сам пруд, словно стеклянный, ни зыби, ни ряби на чистой поверхности. Сырость и тишина.
И вот тут-то случилась история! Вороны и надпись на могильной табличке!
Вася, на что привычный к разному, неожиданно понял, что так сильно напугало электрика. Поскакал к церкви, не соображая, что в ней может быть еще страшней. Поскакал без дороги, проваливаясь в оставшемся непотаявшем снегу, промачивая ноги.
Свет из окна в центре купола, образовавшегося как раз там, где у церквей обычно торчит маковка на башенке, разгонял внутренний полумрак храма. Обвалившаяся штукатурка. Вместо пола – земля вперемешку с кирпичной крошкой. На месте колокольни – только нижний ярус стен. Рухнувшие деревянные перекрытия поросли мхом, промеж них деревья ветви растопырили. Казалось бы, полное запустение, однако тепло в храме, приветливо. Чисто, прилично и просторно. Нет икон, нет пола и позолоты, нет свечей и духа церковного, но сила осталась. Та самая, намоленная поколениями, ничем не убитая, сохраненная в глине, в древесине, в металле. Вася встал под дырявый купол и всем естеством эту силу принял, как она сквозь него прошла почувствовал, наполняя каждую клеточку, вспенивая кровь. Весь страх, который с ним снаружи сюда пришел, мгновенно растворился в новых ощущениях, умер и забылся, а вместе с тем забылись мелкие страсти, обиды, дурные люди, которые некогда досаждали Васе либо своей глупостью, либо злобой, либо равнодушием. Мир представился ему неожиданно легким и прекрасным, где каждый на своем месте, весел и доволен малостью ли, богатством ли… И он Вася тоже оказался в том прекрасном мире наполненный новым божественным знанием и величием.
Из тьмы передней апсиды, с облупившейся, покореженной временем стены, вдруг хлынуло голубое сияние и светлый образ Христа всплыл под высокий купол.
Вася преисполнился от таких видений, позабыл и о камере, и о необходимости вести репортаж с места невероятных событий. Он протянул Христу руку, готовый устремится в сверкающие выси, но тут в круглом комплювии опять появились два черных ворона, гаркнули призывно, и исчезло видение, и сила отступила.
Вася огляделся. Старый храм, лишенный сияющего волшебства, стал обычной развалиной. Мрачные стены, дырявый купол, глиняный пол. Однако внутри самого Васи не угасло тепло, отданное ему щедрыми небесами.
Он обернулся к выходу, думая покинуть церковь и вдруг увидел солнце и голубые небеса сквозь ржавые решетки на арках оконных проемов. А во входе, вся озаренная яркими лучами, обтекаемая перламутром облаков, стояла девушка в белом пальто. В ее руках оказался фотоаппарат. Она только что снимала самого Васю и, наверное, видела все, что случилось с ним до этого момента. Она улыбалась и глаза у нее горели необыкновенным вдохновением.
– Вы видели! Видели! – воскликнула она, указывая в темноту апсиды, а потом под купол, на черных воронов, – Я сняла это все! Так невероятно! Христос и вороны! А могила за храмом? Представляете? Там написано мое имя и дата смерти!
– Невероятно! – согласился потрясенный Вася.
Его поразила эта девушка так легко и просто принявшая волшебство, даже то, страшное, которое было снаружи.
– И вы не испугались могилы? – удивился он.
– Зачем же? – спросила она, и рассмеялась, – Мне жить еще сто лет! А вам? Наверное, тоже очень и очень долго! Вы так молоды!
Байка пятая. Чайная горка
Много на свете интересного, неведомого. Каждый уголок земли хранит какую-нибудь легенду, тайну, предание. Надо только прислушаться хорошенько, да присмотреться попристальнее.
В нашем лесу есть горка, Чайной называется. Примечательное место, красивое. Туда дорога ведет узкая, волнистая, то подымется, то вниз нырнет. Зимой по такой дороге одно удовольствие на лыжах бежать – вверх-вниз – весело! Под самой горкой деревья расступаются, дорога раскидывается в стороны широкой поляной. Справа ели да сосны, слева сосны да ели. А промеж них березы старые, да дубы корявые. Кустики всякие ягодные. Только те кустики, когда плодами покрываются, лучше стороной обойти. Нехорошие это ягоды, отравные. На горку тропка приметная ведет и чуть погодя обрывается, в чащу упирается. Если знаешь, какой стороной обойти – как раз на нужное место взберешься, а не знаешь – легко заплутаешь.
Горка высокая, просторная, чистая, молоденькими елочками как забором огорожена. Летом да осенью грибов здесь много, брусника по склонам стелется, черничник в низинке, да земляника по овражкам.
Дышится на горке легко, а еще легче в сон клонит. Бывает, устанешь с дороги, на Чайную Горку взберешься, присядешь, к сосне прислонишься и унесет тебя дремота-лодочка в чудесную страну, в видения необыкновенные.
Не простая та горка. Ох не простая!
Горка Чайная – неслучайная, любят у нас говорить.
Откуда название пошло – много споров. Прозаическая версия гласит, что сюда уставшие лыжники ходят отдыхать, чай пить после долгой пробежки. Только слишком уж прозаически получается. И лыжников-то раз два и мимо, причем в прямом смысле. Все мимо горки бегут, никто там не останавливается. Где тот легендарный лыжник, чьим чаем горку нарекли – мне не ведомо.
Зато ходит среди местных легенда, будто бы исполняются на Чайной Горке желания – чаяния. От того она и «чайная». Прийти на Горку в какой-нибудь знаковый день надо, когда в природе что-то меняется. В полнолуние, в новолуние, в день затмения. Весна ли с летом сближаются, зима ли с весной. На летнее солнцестояние и в самый темный декабрьский день тоже можно. Для каждого дня свой обряд, свои слова и просьбы тоже разные. Одно неизменно, чтобы желание исполнилось, надо чаем из душистых луговых трав лесную деву-хранительницу угостить-задобрить. Та дева незримо обитает на Чайной Горке, дары принимает, небесные и земные покровы поднимает, тайные замки отворяет, просящему самый короткий путь к его чаяниям открывает, указывает.
Да не ко всем дева ласкова. Если не понравится ей подношение или может человек дурной попадется, так что пахнет от него черным злодейством или кислым лицедейством муторно – рассердиться может. Тогда только держись – беги пока цел, пока ноги носят, пока не заблудила, не запутала тебя мавка-хранительница.
Вот такая сказка, а может и не сказка вовсе. Кто меня разберет, где я придумала, а где в прозрачных струях ручьев быль подсмотрела?
А о Деве лесной история особая, романтическая есть. Я когда слушала все на свете позабыла. Да больно уж длинная история. В другой раз поведаю.
Байка шестая. Легенда об Улангерьской сосне
Кончилась зима, завершились лыжные приключения, но не прошла моя тяга к маленьким путешествиям в неизведанное. Можно бы на велосипед, да далеко ли на нем уедешь? Теперь по ровным дорогам, по сухой земле, за рулем самое замечательное дело. Кати, куда душа зовет. Рассказывай истории!
А верить или не верить – дело каждого!
Наш северный Нижегородский край хранит множество сказаний. О чудесном озере Светлояре, бережно стерегущем тайну невидимого града Китежа, о темном Нестияре, схоронившем в черных водах то ли еще один город, то ли святой монастырь, об Улангерьской сосне, исполняющей желания. Глубоко в незапамятные времена уходят корнями те легенды. Вырастают из древних верований, из языческих традиций, из настоящих трагедий, погубивших селения и народы. Из уст в уста передаются предания, обрастают, словно мхом деревья, невероятными деталями, подробностями, изменяются, подстраиваясь под обстоятельства, под людей и доходит до нас лишь крупица той правды, которая однажды свершилась и запомнилась кому-то. Да ведь есть она, крупица! А значит и правда есть в сказаниях.
Сохранена та правда в старообрядческих книжицах; подробно и пламенно выписана пером Мельникова-Печерского; а кто-то поныне видит и слышит необыкновенное, да сам были рассказывает. Довелось и мне прикоснуться к чудесному, побывать в волшебном месте, где струится между холмов светлая речка Козленец, где каждый шаг по древней земле в душе дрожью отзывается.
Стоит Улангерьский скит не так чтобы далеко от проезжих путей. Совсем даже наоборот. Добраться сюда очень просто. Дорога хорошая, ровная под колеса стелится, так и хочется лететь по ней вихрем без мыслей, с музыкой бойкой. С трассы поворот, еще поворот, еще один на дорожку похуже, и вот уже впереди мосток деревянный, бревнышками через речку накиданный, да кое-как приколоченный.
На колесах через такой мосток перебраться конечно можно, да скит-то вот уж, на холме, черными развалинами темнеет. Кругом вода высокая. Разлился Козленец, вспенился, по лугам бежит, по горочкам, шумит, звенит, через ложбинки перебирается. Послушала я немножко, как быстрые струи друг с другом пересмеиваются и дальше пошла, мимо домов разваленных, пожженных, в руинах лежащих.
Было здесь когда-то большое поселение, две обители, мужская и женская. Домов, как сообщают источники, этак двенадцать, а то и двадцать. Правда – и сейчас много домов вокруг, но ни один не сохранился. У которого стена стоит, у которого труба торчит, а у иных и того нету, несколько бревнышек да досочек, а промеж них трава-мурава да кустики колючие. Веет над старым скитом запустением и унынием. Текла здесь жизнь, да сгинула.
А вот дальше… На горушке домик – крепенький. Банька рядом без трубы, видно по-черному топится. Дорожка к домику вытоптана, на крылечке прибрано, окошки приветливо стеклышками посверкивают… И нет никого. Тихо кругом, словно не люди тут живут, а призраки.
Я пошла мимо домика к заветному месту. Над разлившимся Козленцем, над овражками сосна растет. Вот правду говорят – всем соснам она сосна – красавица. В ширину необъятная, хочешь обнять – не получится. Облака за крону цепляются, и в ней белыми клочьями так и висят. Кора гладкая, шелковистая, словно дорогой шелк, словно бархат. Щекой прижмешься – теплая. Ствол вибрирует, гудит, смолой терпко пахнет. Сила от него непомерная идет. Поначалу даже как-то боязно прикасаться – вдруг оттолкнет, вдруг не примет.
Легенда про эту сосну есть. Все ее один у другого переписывают, а я не стану. Свою расскажу. Ту самую легенду, которую ненароком подсмотрела, почувствовала, в сердце приняла. Что это было? Сон ли, наваждение?
Девушка ко мне поднялась из низины, из весеннего пара, встала чуть поодаль, напротив, взглянула большими карими глазами, серьезно, без улыбки, но вроде, приветливо. Словно сказать, что-то хочет, но не может. Платье в талой воде зеленым отражается. Прозрачный образ в воздухе колышется, перемещается по воле ветра. Сквозь него видно облака, останки черных домов, дальние перелески. Лес обступил нас с одной стороны, с другой просторы широкие расстелились.
Где-то далеко, мне показалось, вдруг зазвучала музыка. Тихо-тихо. Женский хор, многоголосье. Песня, словно жалоба. Я стояла, прижавшись к сосне, слушала, смотрела, не могла пошевелиться. Внутри дрожало изумление и зарождающийся ужас. Мне бы бежать без оглядки, но ни двинуться, ни шагу ступить стало невозможно. Она словно приворожила меня, заколдовала. Всего несколько секунд стояла рядом, а потом вдруг исчезла, растворилась в сумерках, только пальцем погрозила зачем-то. Мой мозг принялся подбрасывать реалистичные подсказки, пытаясь искать логику там, где ее не могло быть. Думала, что может это настоящий человек был, кто-то из домушки рядом, кому не слишком приятно, когда кто-то по его земле разгуливает. Может я со свежего воздуха сквозь людей видеть стала?
Смеркалось. Хор все продолжал звучать, позволяя надеяться, что хотя бы он настоящий, не приглючившийся. Я оторвалась от сосны и назад пошла. К мосточку, к дороге. Шла быстро, наконец-то обретя способность двигаться. Натыкалась по пути на кочки, ветки, заросшие мхом, пни, с рыжими наростами, проваливалась в калужины.
Перед самым мостом под ноги мне вдруг кувшин глиняный выкатился и тихий неведомый голос на ухо несколько странных фраз прошептал. Я наклонилась, нисколько не задумываясь, кувшин подняла, в рюкзак спрятала, как голос мне повелел, вместо него на землю хлеб положила, чудесному месту дань отдала, к сосне обернулась, прощения попросила, поблагодарила за подношение и быстрее на ту сторона моста перебежала. Хор мгновенно умолк, словно его и не было. Тишина вокруг воцарилась, только звон реки под бревнами, только шуршание ветра в хвое.
Молва разносит, будто сосна-великан желания исполняет. Свято верю – правда это. Исполняет. Много веков она здесь небо подпирает, много видела. Не раз ее погубить пытались, люди недобрые, звери лесные, ветры вольные, грозы раскатистые. А она стоит, ничего ее не берет. Свой покой бережет, силой своей великой себя и округу охраняет. Нельзя к ней с худыми мыслями. Нельзя здесь печалиться, нельзя боль свою приносить, а того больше – нельзя о дурном просить. Рассердиться и накажет непременно. Я приехала полюбопытствовать, с просьбами мирскими к дереву чудесному обратиться, да не подумала сердце очистить. Чуть не поплатилась.
А о чем мне голос поведал, о том промолчу. Те слова для меня.
Байка седьмая. Дорога в Никуда
Оглушающий гудок поезда заставил Васю Постникова зажать уши, а Маринку вскрикнуть и побледнеть. Ни отпрыгнуть, ни убежать оба уже не успевали. Проклятый тоннель зажал с обеих сторон. Поезд несся навстречу, взрывая щебенку, разбивая в осколки лужи. За ним вихрем летели прошлогодние листья и белый бумажный мусор, скопившийся в тоннеле за годы бесхозяйственности. Поезд несся, ослепляя прожектором и сигналил без конца. Желтые колеса стучали по камням, как по рельсам, круглая дуга выжигала искры из несуществующих проводов.
Белое пальто Маринки, подобно крыльям птицы, распахнулось от ветра, мгновенно завихрившегося в узком пространстве. Васе показалось, что девушка сейчас взлетит под влажный потолок. Но она – вот ненормальная – схватилась за фотоаппарат и снимала, снимала без конца. Сам он ни взлететь, ни снимать не мог, его тянуло к земле от осязаемо-болезненного ужаса, огнем вспахавшего нутро. Вася бухнулся на бетонный пол, поперек узких ложбинок, оставшихся от истлевших шпал, закричал Маринке, чтобы тоже ложилась, потянул ее вниз за белое птичье крыло…
А все так увлекательно начиналось! Утром в «телегу» пришел очередной посыл от тетки Машули из Котельников. Котельники – серьезный поселочек в сорока километрах от Города. Дома добротные, школа, детский сад, магазины разные – продуктовые, одежные, строительные – обувной даже – плохонький, зато свой. Лес рядом и речка. Грибы, ягоды, прогулки на свежем воздухе.
Тетка недавно купила в Котельниках дачу и, не далее, как три недели назад, Вася лично вселил ее туда с мешками и котами на весенне-летнее жительство. Машуля, регулярно отчитывалась Васе о своем пребывании в Котельниках. Например, описывала речку, куда местные повадились спускать всякие нечистоты; свалку в лесу, заботливо спрятанную за кустиками; церковь, сверкающую новыми куполами за железным забором с надписью: «Осторожно, злая собака». Тетка порывалась пару раз заглянуть в храм божий в непраздничный день, но за забором ее в самом деле каждый раз встречала собака, и оскал той собаки был явно не из самых добрых.
Сегодняшнее послание выбивалось из серии обычных настолько, что Вася подхватился и позвонил Маринке. Уже через полчаса, оба мчались по трассе навстречу новому восхитительному приключению.
А с теткой было так – соседка позвала ее за сморчками. Что со сморчками делать дальше – жарить ли, варить, может мариновать – Машуля понятия не имела, однако сельская жизнь обязывала соответствовать. Она пошла, прихватив корзиночку повместительнее, как посоветовала все та же соседка. Дорога, по которой двигались женщины к вожделенным сморчкам подозрительно чернела хорошим асфальтом и стелилась ровно, словно стрела, промеж полей. По обочинам березки, фонари на крепких столбах, провода провисшие, но целые. Такая дорога вряд ли могла привести к сморчкам, скорее в другое селение. Тетка не спрашивала, думая, что может быть наступит момент, когда надо будет свернуть с дороги в сторону. Километра черед полтора или чуть больше, дорога внезапно оборвалась слякотью. Никакого селения впереди не наблюдалось, только опять березы вперемешку с осинами. Справа беспокойной голубой гладью разлилось озеро, слева – просторный лужок, посреди которого одиноко торчала дверь вникуда.
Соседка мановением руки указала на дверь и важно изрекла:
-Там! – словно посылала в волшебный портал за грань реальности.
Сморщенные желтоватые грибы в самом деле росли повсюду – в сухой траве вокруг «портала», под осинами, под березами. Женщины принялись сшибать их один за другим, класть в плетеные ивовые корзинки и неожиданно вышли ко входу в шахту. Тетка именно так охарактеризовала Васе увиденное – шахта. Внизу гулко отдавалось эхо, слышалось пыхтение и лязг техники, как показалось изумленной тетке.
Соседка на вопросы о шахте пожала плечами, сказала, что главное не ходить вниз. Может поездом задавить. Ответ еще больше изумил тетку. Поезд под землей – это что-то из области Москвы или Питера, ну может быть немножко Нижнего Новгорода. В деревнях отродясь поезда под землю не загоняли, тем более что ближайшую станцию Машуля прекрасно знала. Находилась эта станция южнее, за пять километров от Котельников. Может быть торфоразработки? Но торф, регулярно горевший летом на высохших болотах, давно перестали добывать в таких масштабах, для которых потребовалось бы гонять в шахты поезда.
Соседка не знала зачем под землей поезд, она никогда не интересовалась данной темой. Ну поезд и поезд. Ходит себе и ходит. А куда и зачем – не ее дело.
Машуля написала Васе, предложила ему разобраться с поездом и с шахтой. Он же любит всякие непонятности!
Вася в самом деле любил, если непонятно, таинственно, а особенно, если зрелищно, и можно потом всему свету показать волнительную историю. Потому-то поспешил на зов Машули, прихватив с собой замечательную, бесстрашную, веселую Маринку, однажды, в старой заброшенной церкви, подаренную ему судьбой – видимо за долготерпение.
Тетка подробно описала маршрут, сама еще раз к шахте идти отказалась. Не понравилось ей там. И набранные вокруг «портала» сморчки потихоньку от соседки закопала в леске…
До нужного места Вася с Маринкой добрались без особых проблем, правда, дорога, ведущая к шахте, оказалась при въезде перевалена высоченным земляным валом, о чем тетка то ли позабыла упомянуть, то ли Вася по своей привычке ошибаться опять что-то перепутал. Пришлось вал объезжать по болотистому лужку, под двуногим электрическим столбом, с риском поцарапать синие, недавно подновленные бока старенькой Шнивы или завязнуть в грязи. Обошлось. Зато дальше, действительно, ехать было приятно и просто. В городе дороги хуже делают.
Асфальт оборвался в луже. «Портал» – разрушенная стена какого-то древнего строения, с пустым дверным проемом, – торчал слева. Справа, над зыбкой озерной гладью носились чайки, криками тревожа безлюдное спокойствие окружающего мира.
Маринка вдруг стала какой-то значительной и устремленной. Озорная веселость пропала из ее больших серых глаз, движения замедлились, сделались плавными и невероятно женственными. Озеро примагничивало ее взгляд. Она неспеша достала фотоаппарат, принялась снимать птиц, бликующее в воде солнце, светящееся весеннее небо с медленными, ослепительно-белыми облаками.
0:26
Вася залюбовался ею, подошел, обнял сзади за тонкую талию, поцеловал в шею под забранными в тяжелый, высокий хвост соломенными волосами. Он сам не понял, как посмел. Маринка до сих пор оставалась просто другом, спутницей, вдохновительницей. К ней возвышенной, невероятно привлекательной, словно примчавшейся из другой вселенной, и приблизиться-то было странно. Вася подумал: «Сейчас оттолкнет»! А Маринка прижалась к нему спиной, откинулась головой на крепкое плечо, опустила фотоаппарат.
-Там лебеди, смотри! – прошептала она, указывая рукой на озеро, – Как мы, обнимаются.
-Как мы! – отозвался потрясенный Вася.
Вот она оказывается какая, Маринка, – теплая и земная. Почему он думал, что не может ей понравится? Зеркало выдавало вполне сносную картинку, когда Вася туда смотрелся – в меру рослый, широкоплечий, вихрастый парень с грустным взглядом одиночки.
-Ты замечательный! – выдала девушка, сверкнула на Васю озорным взглядом, вывернулась, взлохматила длинные, черные кудри у него на голове, одарила вкусным поцелуем в губы.
Из частого молодого осинника, окружившего озеро, на молодых людей вдруг выскочил серый, с ржавыми подпалинами заяц, ткнулся Васе в ноги, ошалел от ужаса и, сверкнув на прощание черными глазами-бусинами, зигзагами понесся через дорогу к «порталу». Маринка рассмеялась, помахала зайцу вослед рукой. Вася отмер, вдруг вспомнил зачем они сюда приехали, засуетился, отстранился, принялся расчехлять камеру…
Шахта располагалась сразу за «порталом». Широкое жерло распахнулось перед изумленными молодыми людьми, едва они нырнули за бетонный остов, за свежие молодые кустики, распустившие ранние, дымчатые почки навстречу теплому, весеннему солнышку. Дорога без рельсов и шпал, но сохранившая следы и того, и другого уходила вниз, под бетонный купол, крепко присыпанный-замаскированный землей. Сверху наросла трава, пробивались первые, яркие цветки Мать-и-мачехи. На получившийся искусственный холм очень хотелось взобраться, что, для начала, Вася с Маринкой и сделали, приберегая самое интересное, – путешествие в недра земли – напоследок. Сверху открывался неплохой обзор на сухую луговину перед входом в шахту, где единственным ярким пятном выделялась синяя Шнива; на ослепительное озеро, слитое с горизонтом; на прозрачный лиственный лесок, куда уводила грязная тропинка, берущая начало у асфальта.
-Удивительное место! – воскликнула Маринка, по своему обыкновению восторженно, – А главное, пусто как! Почему людям не любопытно, что твориться у них под носом? Шахта! Поезд! До ужаса же, как интересно, а все стороной ходят.
-Может привыкли? – предположил Вася, – Или боятся?
Оба поснимали виды, аккуратненько спустились с верхотуры и торжественно, взявшись за руки, приблизились ко входу в неизвестность. Вошли, огляделись. Прислушались. Влажные стены и высокий потолок, в следах старой краски, убегали далеко вперед в темноту. То, что можно было разглядеть, не походило на шахту, скорее на заброшенную ветку метро. Может в словах соседки Машули и в самом деле была крупица истины, когда она поминала поезд? На каменистой почве явственно проступали поперечные ложбинки от шпал, куски ржавых рельсин валялись в глубоких просторных нишах. На стенах остались крепления от прожекторов, гнилые, оборванные провода, поломанные механизмы подъемных дверей.
Пошли вперед. Маринка стала светить фонариком, а Вася пытался записывать на камеру все подряд, перемежая съемку медленным обстоятельным рассказом. Его голос звучал жутковато в пустом гулком пространстве и то, что он придумывал, про появляющийся из недр земли советский паровоз, про исчезающих в окрестностях грибников и ягодников, про голоса из другого мира, тоже звучало жутко. Девушка поначалу неслышно посмеивалась над Васиной манерой общения со зрителями, а потом притихла, проникнувшись атмосферой. Перекатистое таинственное эхо, отдаваясь от стен, шепталось сзади, поджидало спереди, бормотало из ниоткуда, тихо и загадочно.
Неожиданно рядом послышалось некое шевеление. Вася примолк, от пронзившей его мгновенной тревожности, но в свете фонаря проявился обыкновенный растрепанный мальчишка. Невысокий, худенький. Он шустро скакнул к Маринке, уставился на нее испуганными глазами-бусинами.
-Уходи отсюда! – сказал мальчишка странное, обращаясь к ней одной, как будто Васи вообще не существовало рядом, – Тебе тут нельзя.
-Ты чего это? – удивился Вася, попытался ухватить мальчишку, но тот метнулся к стене и пропал. Совсем пропал. Словно сгустившаяся вокруг лучей света тьма поглотила его, или гулкие стены вобрали в давно окаменевший бетон его щуплое тельце.
Вася почувствовал некое неприятное, разрастающееся беспокойство. Он ожидал, что Маринка какой-нибудь веселой шуткой разрядит обстановку. Объяснит случившееся просто и легко, как умела только она. Девушка часто шутила, и вообще, всегда казалась позитивно настроенной. Однако в этот раз промолчала. Взглянув ей в глаза, Вася поразился той серьезности, с которой она смотрела прямо перед собой, мимо него, Васи, мимо стен, мимо ярких лучей фонариков, мимо всего… И молчала.
Вася тоже попытался увидеть что-то в непроницаемом мраке, ощутимо обволакивающем, вязком, душно пахнущем какими-то болотными растениями и плесенью, но ничего не увидел. Зато слух уловил слабый металлический лязг, потом ритмичный быстрый перестук где-то очень далеко.
-Уйдем? – тихо, нервно спросил он, пугаясь очень сильно чего-то непонятного, непроявившегося, но неотвратимо накатывающего за кадром реальности, – Здесь как-то слишком неуютно.
Маринка вдруг подняла фотоаппарат и стала снимать темноту.
-Гляди! Гляди скорее! – воскликнула она, – Снимай же!
Вася не сразу понял, что она имеет в виду, но потом…
Свет!
Яркий свет, родившись неясной искрой в конце тоннеля, вдруг стал расти, приближаться, а вместе с тем росли и приближались звуки, которые до того были едва различимы. Потом ударил гудок, заставляя отозваться болезненным звоном барабанные перепонки, и великолепный, сверкающий поезд вырвался из мрака, понесся на Васю с Маринкой с неотвратимостью судьбы. По стенам вослед за поездом и впереди него, побежала, зажигаясь, волна прожекторов. Шлейф из желтых листьев и мусора спиралями взвихрился вдоль серых с красным вагонов.
Вася упал, попытался уронить на пол Маринку, но вдруг понял, что ее больше нет рядом, а под потолок взвилась большая белая птица, похожая на лебедя.
Поезд налетел на Васю. Обезумевший от ужаса блогер уже приготовился умирать, когда внезапно, столкнувшись с живым телом, состав зашипел, пошел помехами, пыхнул и пропал без следа, как давешний мальчишка… Как Маринка!
Вася побыстрее поднялся, стряхнул грязь с коленей, подобрал отлетевшую к стене камеру, фонарик… Огляделся. Его сотрясала крупная дрожь.
Удивительная метаморфоза! Тоннель оказался не так уж длинен, полон обыкновенного солнечного света, пробивающегося в щели между разошедшимися бетонными блоками. Полон воздуха и влажной весенней сырости, скопившейся в прозрачных лужах на каменистом полу. От луж кверху, к зиявшим солнечным щелям, поднимался разноцветный пар. Залетный ветер шевелил прошлогодние листья и мусор на полу.
Вася пробежался по тоннелю из конца в конец в напрасных поисках Маринки, вышел с одной стороны, потом с обратной; взобрался на купол, поросший цветами Мать-и-мачехи. Долго кричал, искал, не понимал ничего и, наконец, в отчаянии и бесполезности уселся на вершине между желтых цветов.
Синяя Шнива торчала справа от Васи, удивляя яркостью и нелепостью своего присутствия среди коричневой травы. Тянулся к небу, к раннему теплу прозрачный березовый осинник, тальник распушил желтые сережки. Бликовало озеро, над ним летали, смеялись над горем Васи чайки. Три большие белые птицы выплыли из-за зеленеющего островка посреди водного простора совсем близко к берегу и к дороге. Лебеди. Вася тупо смотрел, как пара лебедей тянет друг к другу изящные шеи. «Обнимаются» – так сказала Маринка недавно.
Маринка, которой больше нигде нет и уже не будет.
Третий лебедь взвился с озера в воздух, широко раскинув прекрасные крылья. Подлетел к Васе, сделал над ним круг, низко-низко, тут же взмыл в густую синюю высь и растворился в солнечном луче, между белых, ослепительных облаков.
Байка восьмая. Бочкари
-Провел анализ всего что есть в Интернете по заброшенной деревне Бочкари. Вывод – легенда про то, что она проклята, выдумана жителями единственного жилого дома, имеющегося в деревне. Этих самых жителей сильно достали любители приключений и артефактов. Отогнать непрошеных гостей любой ценой – вот цель легенды.
Миша важно прошелся по комнате, считая проблему исчерпанной. Теперь-то точно никто не захочет тащиться на край географии, в болотистое захолустье, чтобы посмотреть на безликие развалины каких-то коровников и бань, наверняка лишенные вожделенных призраков. Не то чтобы он совсем не верил в сверхъестественное, но что-то его на этот раз оттормаживало, да и погодка, честно говоря, стояла кислая.
Однако Миша не учел целеустремленности любимых женщин. Сестры состроили мрачные лица и заявили, что поездку никто отменять не намеревался и раз решили ехать в Бочкари – надо ехать в Бочкари! А призраки явятся сами, куда их вызовут. Дочери-школьницы тыкали пальцами в фотографии, которыми пестрели любительские статьи в Интернете и утверждали, что гробы никто из заброшки не убирал, вот же они, гробы, стоят! Как вообще можно не съездить и не посмотреть на такие восхитительные гробы?
Как будто эти самые гробы были неотделимы от пейзажа Бочкарей, как Стоунхендж от Солсберийской равнины!
Племянница подступила к Мише великолепной грудью и заявила, что выводы сделает сама, когда увидит и почувствует. Нечего анализировать чужую писанину. У нее был свой интерес. Она пахала 24/7 в Москве, в кой-то веке вырвалась на выходные к родным. Ей хотелось движухи и перемещений, все равно какой и куда, с призраками или без. И, если теперь Бочкари отпадут, а родственники зависнут на грядках, это же катастрофа, и жизнь насмарку!
Миша переглянулся с Мужем Старшей сестры, молчаливо ожидающим в сторонке, чья возьмет. Этому самому Мужу очень хотелось под теплое одеялко с баночкой пивка, а не в неведомое далеко за насморком.
-Мы едем! – уверенно заявила Жена Миши, заметив переглядки, подхватила пакет с пирожками в одну руку, разноцветного белого с сиреневым Шпица в другую, и ринулась к великолепному, красному «Китайцу», припаркованному в палисаднике.
Остальные женщины тоже похватали кто рюкзаки, кто котомки, и направленным шагом покинули теплые комнаты, где вкусно пахло вчерашними щами и холодным шашлычком.
-Эх! – сказал Миша и пошел за всеми.
-Эх! – поддержал его Муж старшей Сестры.
Рассортировались по трем машинам, проверили еще раз комплектность пирожков, бутербродов, термосов с душистым чаем, выкинули прочь баночки с пивом – на алкоголь в дороге табу. Женщин усадили за руль и двинулись навстречу тайне. Заслуженный «Немец» впереди, механический «Наполеончик» посередине» и роботизированный «Китаец» замыкающим.
Кругом распускался, одевался листвой майский холодный лес, просторные поля стелились по краям дороги коричневыми и зелеными квадратами, мимо окон проносились сонные деревни, прикрытые утренними сизыми облаками. Постепенно, пока продвигались к цели, небо очищалось, тучи поднимались выше, белели и, наконец расходились, пропуская в синие небесные окошки теплые солнечные лучи, от которых сразу становилось радостнее внутри.
В арьергардном «Китайце», наполнясь нежданным солнышком, Миша тоже чуточку повеселел, вместе с Женой и детьми взялся втихую от остальных путешествующих пожирать припасенные пирожки. Тем временем, «Немец» и «Наполеон», свернув на пустынное, гладкое Городецкое шоссе обрадованно сверкнули зеркалами, изобразили антраша немытыми боками и понеслись, выбивая пыль из-под «копыт» с такой скоростью, что пирожки, у пытающихся поспеть за ними в «Китайце» пошли обратным ходом.
В панике Миша принялся сигналить, умоляя сбавить обороты хотя бы до 120, иначе как же быть с пирожками, а особенно с роботом, злобно фыркающем на хозяев из бортового компьютера и требующим более неспешной езды.
Притормозили в угоду жующим. Однако некоторое время спустя, позабыли об обещании и опять ломанулись вперед с реактивной скоростью. Женщины за рулем – это вообще особая магия. Они то несутся так, что кажется автомобиль сейчас обратится в самолет, то позорно плетутся за какой-нибудь говновозкой, опасаясь встречки, хотя эту встречку в бинокль не разглядеть; то сломя голову бросаются под откос по малопроходимой тропе, то в страхе замирают над лужей, которую спокойно перейдет мышь, не замочив хвостика. Именно так и протекал весь путь до вожделенных Бочкарей. Неслись, тормозили, закрыв глаза обгоняли, поворачивали на полном ходу, неожиданно пугались и прятались за трактор от неведомых опасностей. Мише и его семейству пришлось отложить пирожки до лучших времен, а то только начинаешь наслаждаться – глядь, «Наполеон» с «Ветераном» уже далеко впереди и надо догонять.
Долго ли, коротко ли кавалькада жаждущих острых ощущений родственников передвигалась по ухоженной трассе, хорошая дорога неожиданно взяла да закончилась. Совсем. Грунтовка на повороте, со следами древнего асфальта, встретила путешественников неласковой усмешкой. Особенно впечатлил хлипкий дощатый мост над узенькой речкой, настеленный лет этак сорок назад.
Миша походил вокруг моста, посоветовался с навигатором, почесал затылок, чувствуя холодок опасности в солнечном сплетении и желание немедленно поворотить назад. Шпиц, выпрыгнув из машины, бегал вокруг его ног просительно заглядывая в глаза и тявкая – нервничал и просился домой. Мост, как предлог сбежать, никого не убедил, тогда Миша, взглянув в умоляющие глаза Шпица, пошел на хитрость, заявив, что вообще-то нужная деревня находится десятью километрами дальше и сворачивать в эти дебри не было никакой необходимости. У всех остальных навигаторы отказали напрочь, Интернет ловился жалкими урывками, поэтому, делать нечего, поверили Мише и развернулись. Снова под колесами приятно зашуршал ровный асфальт. Снова вместо унылых гримас и сомнений на лицах возникли радостные улыбки. Ненадолго. Километра через полтора проснувшийся навигатор «Ветерана» выдал обновленную информацию. Оказывается, деревня все-таки ждала под сенью темного леса, сомкнувшегося над дорогой, за видавшим виды мостом, грозившим рухнуть в шуструю речку Мичу.
Миша обреченно вздохнул. Стало быть, не судьба. А чего не судьба сам не понял. Только ему почему-то показалось, что неспроста прояснившееся было небо опять пошло тучами. Неспроста лесные тени чернее на той, темной стороне, за мостом, чем на этой, приветливой. Неспроста стихший было ветер поднялся опять, едва машины в отчаянном порыве перескочили хлипкую преграду.
Муж старшей Сестры, снова выдал глубокомысленное «Эх», на женскую целеустремленность, странноцветный Шпиц печально тявкнул перед эпическим перелетом на другую сторону реки. Прекрасные же путешественницы жаждали погружения в неизведанное. Эта жажда, щекотала у них под ложечкой, заставляла сбиваться дыхание. Любые трудности казались им пустяками, а страхи вместо того, чтобы отпугивать притягивали. Барышни проигнорировали Мишины предостережения и продолжили двигаться вперед, невзирая на сложности разного рода, которые то и дело встречались на пути.
Шатающийся мост, например, мог пропустить туда и спокойно провалиться обратно, но женщины проигнорировали такую «чудесную» возможность. За мостом, обманчиво ровная грунтовка стала периодически прерываться глубокими грязевыми озерами. Автомобили уходили по самые дверцы в черную жижу, черпали носом воду, с трудом выпрыгивали на поверхность. Потом пришлось оттаскивать в сторону деревья, перепрыгивать бревнышки поменьше, продираться сквозь кусты. Километра через два с половиной после продвижения таким необыкновенным способом, машины, как три разноцветных котенка из сказки Сутеева, побывавшие в саже, в муке и в пруду, вылезли на очередной пригорок одинаково леопардового цвета с оттенком побежалости.
С отчаянием взирая на недавно отмытого «Китайца» Миша отказался ехать дальше. На сей раз – о чудо – с ним согласились абсолютно все. Впереди поджидала даже не очередная лужа, а настоящее бескрайнее море, форсировать которое никому не хотелось.
Миша подумал, что теперь-то точно – назад, но не тут-то было.
-Пешком, по бережку! – заявила Племянница, уверенно хлопнула дверцей маминого «Ветерана», вставила руки в карманы и первой пошла вперед по грязной колее в черные, густые тени, ощутимо пульсирующие под вековыми елями и в глубоких оврагах.
За племянницей резво побежали Дочери-школьницы, весело щебеча о мертвецах и гробах. Сестры и Жена, полные сладкого предвкушения, перед необыкновенным приключением, затарились чайком и печеньками, чтобы приключение прошло вкуснее, и поспешили следом за девочками, пачкая белые кросы в липкой глине. Грустный Шпиц потрусил по травке, опасливо оглядываясь на хозяев и обреченно пофыркивая.
-«А по краям дороги мертвые с косами стоят. И тишина!» – прокомментировал происходящее Муж старшей Сестры цитатой из старого фильма, аккуратненько перебираясь туда, где травка была посуше и поплотнее.
Миша опять попытался остановить уходящих. Его все сильнее пугали мрачные тени, и тягучая неприятная атмосфера, наполненная ледяным ветром опасности. Он изо всех сил стал призывать вернуться, пугая реальными призраками, которые, ему показалось, вдруг явственно встали перед ним из темных низин, сверкая пустыми глазницами. Но разве можно напугать призраками тех, кто именно за ними сюда и приехал?
Тропа вилась по старой, размытой дождями и недавним разливом колее, под сенью низко нависших, колючих ветвей, по сырым, болотистым луговинам. Приходилось выбирать места посуше, прыгать с кочки на кочку, обходить канавки, лежащие стволы и колючки. По пути встретились следы жизнедеятельности кабана, свежие промятины от копыт лося в глинистой земле и, наконец, огромный след мохнатой медвежьей лапы.
-Пустяки, – и на этот раз отмахнулись Сестры от Мишиных страшилок, – Собаки прошли!
Если бы собаки!
Чистый ручей с каменистым дном, а за ним широкая речка перегородили дорогу, но опять никого не остановили. Племянница просто сняла ботинки, закатала штаны и, невзирая на майский холод, перешла обе преграды вброд. Муж старшей сестры обреченно вздохнул, философски взирая на неизбежность, и вообще не разуваясь переместился на другую сторону с таким видом, словно и не по воде шел, а посуху. Остальные кое-как попрыгали через ручей, реку преодолели по бревну, перекинутому давним ураганом. Вскоре на пригорке показалась деревня – несколько черных домов, разрушенных временем и ветрами. Проваленные крыши, покосившиеся сараи без дверей, приземистые, замшелые баньки. Чуть в стороне от единственной улицы возвышались порталом в никуда, покосившиеся воротца, наверное, когда-то приветливо распахивающие двери гостям, а сейчас одинокие и никчемные.
Миша притормозил перед речкой невольно залюбовавшись, забывшись. Достал телефон и принялся фотографировать все подряд. Пейзажи с пригорка неожиданно открылись потрясающие. Старые яблони и черемухи буйно цвели, купая ветви в прозрачной воде. Желтые одуванчики убегали в тенистые березовые рощи. Древние липы и ели величественно возвышались в окружении молодняка на крутом овражистом берегу. Старые дома выглядели живописно в буйном зеленом царстве и цветущих черемухах.
Родственники уходили все дальше от Миши, аукаясь, подшучивая друг над другом. Их разноцветные спины какое-то время мелькали на фоне погнивших заборов и стен, между стволами деревьев и кустарниками, а потом пропали из виду насовсем. Радостные голоса стихли, поглощенные расстоянием и тайной.
Это был последний раз, когда Миша видел своих. Сестры растворились в сизом облаке, выползшем из старого, заросшего сада; лицо Жены мелькнуло между цветными, хорошо сохранившимися ставнями, провалившегося посередине дома и скрылось; Дочери убежали догонять собачку под горку и не вернулись. Племянница села на гранитный валун передохнуть. Миша только на миг отвлекся, а когда обернулся, с валуна взлетела большая серая птица, похожая на сову. Муж сестры прислонился к сосне и слился с нею, став неотличимым от ствола.
Потом, по прошествии времени, Миша корил себя за то, что сразу не бросился следом за всеми, за то, что долго впечатлялся красотами и позабыл об осторожности. Когда он бросил телефон в карман и двинулся туда, где последний раз слышался женский смех, ему еще казалось, что ничего не поменялось, что он быстро нагонит своих и снова примется по привычке ворчать, звать назад и получать отказы, но не тут-то было. Как ни быстро он шел, как ни внимательно смотрел, он никого больше не видел и не слышал. Нигде!
Он нашел синий рюкзак одной из Сестер на поломанной табуретке у провалившейся в землю избушке. Немного подальше, у того самого камня, с которого взлетала птица, валялся огненный шарф Племянницы. Зеленая шлейка Шпица висела на ветке распускающейся липы, кожаная куртка Жены валялась рядом на траве, а чуть подальше, ровным рядком стояли ботиночки Дочек.
Мишу эти ботиночки особенно впечатлили. Потерять шарф, рюкзак, куртку и даже шлейку – еще куда ни шло, но ботиночки надо специально снимать и выстраивать в ряд. Зачем?
Неужели его просто пугают любимые родственнички?
Думать так было спокойнее, но сколько Миша ни звал, ни искал, никто не отзывался и не находился. Пытался звонить, но телефон не ловил. Ни сети, ни Интернета. А время шло! Миша обежал всю деревню несколько раз. Сунулся в лес, в рощу, прочесал запущенные сады, полные белого цветения, подвалы и чердаки разрушенных домов, даже на маленькое деревенское кладбище сходил. Бесполезно. Рискнул вернуться к машинам, брошенным за два километра от деревни. Машины стояли на пригорке пустые и равнодушные к Мишиным поискам и к его отчаянию.
Вечерело. Миша прислонился к грязному «Китайцу» размышляя что же теперь делать. Ему стало по-настоящему страшно. Просто ждать? Может побалуются и вернутся? А если никто не балуется и что-то на самом деле случилось? Если видения, которые он наблюдал и принял за игру воображения, были не видениями вовсе?
На пригорок въехала старенькая черная «Шнива», остановилась в непосредственной близости от Миши и от бескрайнего моря-лужи. Высокий, стройный молодой человек выбрался наружу, вытащил зачехленную камеру и фотоаппарат. Черные взлохмаченные волосы лезли ему в лицо, он откидывал их и хмурился.
Заметив Мишу возле «Китайца», молодой человек подошел, поздоровался. Его черные глаза, смотрели внимательно и печально.
-Вася, – представился он приятным баритоном.
Миша тоже представился и неожиданно, без всякого перехода, рассказал этому совершенно чужому, но необыкновенно располагающему человеку о пропавших родственниках и своих бесполезных поисках.
Вася слушал, не перебивая. Его явно не просто заинтересовала ситуация, он проникся настолько, что несколько раз просил повторить некоторые детали. Особенно внимательно отнесся к взлетающей с камня птице и воротам без дверей.
-Зайца не было? – зачем-то спросил он.
-Нет, не было зайца, – удивился Миша.
-А грязного мальчишки, тоже не было?
-Нет! И мальчишку не видел, – Миша недоумевал, – Вы знаете что-то?
Вася вздохнул, тряхнул волосами.
-Они не вернутся, – печально изрек он, – Они никогда не вернуться. Но можно хотя бы попытаться понять, что произошло, чтобы такого не повторилось с другими.
