Read the book: «Честно и грязно»
Эпиграф:
***
Благодарность — способность признать:
Я хотел именно этой грязи.
И в каждой шлюхе ласкать
Её неприкрытые связи.
И в каждом поэте блуждать
От хулиганства до веры,
Когда меня тянет блевать
Над унитазом белым,
И я, как в молитве над ним
Уснул в туалете бара.
И дух открывает дверь, —
Ему нужен мой бумажник.
Красиво и честно признать
Свои забродившие чувства,
И маркером кафель марать,
В сортире любви искусства. 
Рилс 1. Тело здесь и сейчас.
Маленький член — не парься
«У тебя маленький член,
Не парься — у меня тоже»
Сказал мне кто-то, к паху руку клоня.
На обветренной нежной коже
Горели фиалковые глаза.
Я подумал, что очень люблю женщин,
И когда кто-то старается похожим на них стать,
Я возбуждаюсь от этого странного сходства,
И хочу… прямо на улице взять.
Эту чужую мечту, эту женщину я здесь вижу,
Как пошлую башню ржавую в лучах дня
Видят вечером главным символом Парижа,
И магия светит влюбленным, когда проливается тьма.
«Ты похож на мою первую любовь, милый», -
Повторила, сигарету в губах крутя,
И какая-то странная, грубая женская сила
Была в этом флирте, и нежно рука ждала.
«Я — поэт. И также себя построил
Из искусственных и силиконовых крыл,
Потому что поверил когда-то, настроил,
Что меня не полюбят лишь тем, кто я был».
Я сказал и пошел в тишину, и добавил:
«Но теперь надо мною иная темнеет звезда».
И огнями квартала серебряный город плавил
Её нежную грудь, где рождалась любовь и слеза
Тело помнит, пока разум молчит
Кажется, забыть легче,
Чем отпустить.
Одно требует времени,
Другое — милости.
И глядя на сигаретный ожог,
Мало кто скажет: «я не хотел бы изменить этого».
И видя шрам от зубов,
Ещё меньше людей не зайдутся брезгливостью.
И когда на скорости сто сорок
Ты срезаешь бетонный столб,
Появляется пару новых пятен на коже,
И ты бы хотел не садиться пьяным за руль.
Но забыть легче,
Чем отпустить.
И лишь тело помнит,
Пока разум молчит.
«Ни за что»
Пришел к другой — моложе и румяней,
И грудь её вздымается волной.
Но первый жар приветственных касаний
Проходит, будто в августе запой.
«Хочу найти для счастья человека»
— вдруг откровения завела со мной.
«Ты в отношениях?» — «Нет». — «А в чём помеха?»
«Я пробовала, только он не мой.
Мне на него ка будто было похуй.
Когда я возвращалася домой,
То думала, что мне совсем не плохо.
Но стоило ему узнать порой:
Где я была? — Спросить, ну хоть немного,
И вроде в этом ничего и нет…
Но я вдруг в мыслях отвечаю строго:
Иди ты нахуй, ёбаный лошпет».
И смех её, и мягкий, и румяный.
Мы - потные на белой простыне.
На тумбочке купюры, словно раны
Блестят оплатной красотой во мне.
«А я когда-то знаешь ведь, любила».
Я прерываю быстро — «дай ещё».
И после в дым из айкоса-кадила,
«Вот ты любила, а скажи — за что?»
«Да ни за что, а просто так, в порыве…
Хотелось мне всё быть ему родной:
Готовить, шить, и чтоб меня хвалили…
Мы не стеснялись нас… ты всё? Постой…
И заходи ещё! Оставь хороший отзыв».
Улыбка наготы. И женская рука.
И твой едва услышанный в ней отзвук,
О, Ангелина, тайна и судьба.
Съемная однушка прошлого
Иногда она вспоминала бывшего, когда советовала что-то или после жаркой ночи.
А я советовал ей отпустить прошлое, как окурок, пламенем сточенный.
Она отучила меня курить.
Я сам… но, пожалуй, её хитрости.
Я брожу по нашей старой квартире, в том же районе центра - съемная дешевая однушка.
И гляжу на её раскиданные вещи, на бутылку вина, блевотину на подушке.
Кривые заплаты стенных панелей, которые мы клеили когда-то, уже выцветают,
И не удивительно — всё растворяется под солнцем.
Когда я пил и боялся публиковать стихи — она поддерживала и любила.
Но когда смелость взять своё — победила,
Когда ночи без сна и сотни страниц полетели в интернет,
Когда прошел актерские курсы и записался на бокс, когда родилась сила…
«Я тебя боюсь». «Ты должен оставить это».
Открываю пустой холодильник.
Жизнь продолжается. Вот и кот у меня на коленях мурчит — помнит.
И она в психушке после попытки… а на столе цветы от кого-то,
Но я не задаю лишних вопросов.
Я решил помочь — и это так просто.
Хотя всё уже в прошлом.
Спаси, Господи, и эти бедра
Белые стены монастыря.
И под ними прекрасные девы
На фоне пруда, фотографируя себя,
Смеются и клонятся, в платьях белых.
И бедра их, загорелые, как плоды,
Гладкие, взывающие к глубоко живому,
У меня вызывают сладкие спазмы любви,
Будто запах мокрой листвы или высокие горы…
И обрыв, где спускается ниже спины…
И когда чуть расставят в этих игрищах ноги.
Вот краснеют листья от этой осенней игры,
И под ругань подруг рябина плоды уронит.
Здесь когда-то в черных одеждах монах
Прогонял от пруда в летний зной молодых послушниц,
И запомнили стены, тот ласковый страх,
Перед женской природой, греховной стужи.
Да, я дарю стихи. И чё?
Я дарю стихи шлюхе.
Она себя так назвала
И мне стало больно,
Будто от оплеухи.
Пергамент и чернила.
Выводил буквы пером покраси́вее
Одной темной ночью.
И, знаете, в них что-то скрыто.
Она закончила институт на художницу.
И после траха, запыхавшись на диване,
Я сказал: «Покажи свои работы»,
И увидел стыд в глазах эскортницы.
