Read the book: «Последний свидетель»

Часть I. Дело

Глава 1. Первый снег

Снег пошёл в ночь на седьмое ноября — как всегда, вовремя, будто по расписанию.

Григорий Ярцев стоял у окна своей квартиры на втором этаже и смотрел, как белые хлопья ложатся на пустую площадь. Внизу, у райкома, рабочие вешали флаги — красные полотнища с белыми буквами, которые он знал наизусть. Завтра — праздник. Демонстрация. Речи. Всё как надо.

Ему было пятьдесят восемь. Он работал следователем районной прокуратуры тридцать лет. Двадцать из них — с грузом, который он нёс молча.

Квартира была маленькой — две комнаты, кухня, окно на площадь. Жена умерла пять лет назад. Дочь жила в Ленинграде, звонила редко. Ярцев жил один — с книгами, с папками, которые иногда приносил домой, и с тишиной, которая с каждым годом становилась всё гуще.

Он не спал. В такие ночи он никогда не спал — смотрел в окно, пил чай, думал о том, что прошлое не отпускает. Двадцать лет назад он подписал приговор человеку, которого считал виновным. Теперь он знал, что ошибся. И это знание было с ним каждую ночь — как снег за окном, как тишина в квартире, как чай, который остывал в кружке.

В дверь позвонили в шесть утра.

Ярцев вздрогнул. В шесть утра не звонят просто так. В шесть утра звонят только по делу.

Он открыл. На пороге стоял молодой милиционер — лейтенант Костя Ремизов, с которым Ярцев иногда играл в шахматы в дежурке. Костя был бледным, с красными глазами — как будто не спал всю ночь.

— Григорий Петрович? — сказал он. — Извините. Там это... девочка пропала.

Ярцев почувствовал, как что-то внутри сжалось — знакомо, тяжело, как будто кто-то наступил на горло.

— Какая девочка?

— Смирнова. Наташа. Девять лет. Ушла из дома вчера вечером — и не вернулась.

— Где искали?

— Везде. Лес обошли. Речку. Заброшенные дома. — Костя помолчал. — Ничего.

— Родители?

— Мать в истерике. Отец пьёт.

Ярцев посмотрел на него. Двадцать лет назад он слышал те же слова — только тогда девочку звали Оля Верещагина, и он был моложе, и думал, что справится.

— Поехали, — сказал он.

Машина ехала по пустым улицам. Снег усилился — дворники не справлялись, и Ярцев смотрел, как белые хлопья бьются о стекло.

— Когда её видели последней? — спросил он.

— Вчера в половине седьмого. Подруга, Таня Крылова, сказала, что Наташа ушла от неё домой. Домой не пришла.

— Кто-нибудь ещё видел?

— Соседка. Говорит, видела девочку у забора. Одна шла.

— Одна?

— Одна.

Ярцев молчал. Он смотрел на снег и думал о том, что двадцать лет назад всё было так же. Оля Верещагина ушла от подруги. Одна. И не вернулась.

Дом Смирновых стоял на окраине — деревянный, покосившийся, с забитым окном на веранде. Забор был старый, с провалившимися досками. Во дворе — сарай, поленница, качели, которые скрипели на ветру.

Мать сидела на кухне и плакала. Её звали Валентина. Тридцать четыре года, усталое лицо, руки в муке — как будто она пекла что-то, когда всё случилось, и с тех пор не могла остановиться.

— Она пошла к подруге, — говорила Валентина, вытирая слёзы. — В шесть. Сказала: «Мам, я на полчаса». И всё. Больше не вернулась.

— Кто подруга?

— Танька Крылова. С соседней улицы.

— Она видела Наташу?

— Видела. Наташа ушла от неё в половине седьмого. Сказала, что идёт домой.

— Домой она не пришла?

— Нет. — Валентина снова заплакала. — Я ждала. До восьми. До девяти. Потом пошла к Таньке. Танька сказала, что Наташа ушла. Я пошла по улице. Кричала. Никто не отозвался.

Ярцев записал всё в блокнот — старый, потрёпанный, с загнутыми уголками.

— У Наташи были враги? Кто-то, кто мог её обидеть?

— Никого. Она была тихая. Хорошая девочка. — Валентина подняла глаза. — Она никогда никуда не уходила. Никогда. Она боялась темноты.

— А отец?

Валентина помолчала.

— Он пьёт. Но он её не обижал. Он её любил.

Ярцев кивнул. Он слышал это раньше — много раз. «Он её любил». А потом находил тело в овраге.

Он вышел на улицу. Снег усилился. Костя стоял у машины и курил.

— Что дальше, Григорий Петрович?

Ярцев посмотрел на лес за домами — тёмный, густой, с просветами, которые казались дырами.

— Собаку. Кинолога. Оцепление. Всё как всегда.

Он сказал «как всегда» — и почувствовал, как это слово режет горло.

Кинолог приехал через час. Собака — немецкая овчарка, старая, с умными глазами — обнюхала двор, веранду, качели. Потом рванулась к лесу.

— Она взяла след, — сказал кинолог. — Идём.

Ярцев шёл за собакой. Снег заметал следы, но собака не теряла. Она вела к оврагу — тому самому оврагу, где двадцать лет назад нашли Олю Верещагину.

Ярцев чувствовал, как что-то внутри сжимается. Он знал этот путь. Он знал, куда они идут.

Тело нашли через два дня.

В лесу, в овраге, за старым карьером. Девочка лежала на спине, руки раскинуты, глаза закрыты. На шее — след от верёвки. Тонкой, пеньковой.

Ярцев стоял над телом и смотрел.

Он видел это раньше. Двадцать лет назад. Точно так же — девочка, девять лет, овраг, верёвка. Только тогда её звали Оля Верещагина.

Тогда он нашёл убийцу за неделю.

Тогда он подписал приговор.

Тогда он был уверен.