Read the book: «Царство селевкидов. Величайшее наследие Александра Македонского»

Name: Царство селевкидов. Величайшее наследие Александра Македонского
Author: Edwyn Robert Bevan
ISBN: 978-5-227-10204-1

Edwyn Robert Bevan

Font::

EDWYN ROBERT BEVAN

THE HOUSE OF SELEUCUS

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

* * *

Книга первая

Антиох III Великий. Мраморный бюст, Лувр

Глава 1
Эллинизм на Востоке

Часто мы слышим расхожую фразу – «неизменный Восток». Но тем не менее ничто так не поражает мыслящего путешественника на Востоке, как контраст между настоящим и намного более великим прошлым, следы которого мы видим на каждом шагу. Кажется, что ты ступаешь по огромному кладбищу. Везде гробницы – могилы в одиноких холмах, где уже нет живущих, могилы не только людей, но и целых городов – или же встречаются и непогребенные города, останки которых одиноко торчат над землей, словно кости позабытого скелета. Рядом с убогими городками, хижинами кочевников, заброшенными полями наших дней – остатки имперской роскоши, дворцов и храмов, театров и колоннад, следы бесчисленных людей. Этот древний мир так окончательно погиб и умер, а современность кажется такой чуждой, что путешественник уже готов задаться вопросом: может быть, тот мир уже никак не связан с нынешним, может, то, другое племя отрезано от тех людей, что он видит сейчас, каким-то всеразрушающим потопом. Однако именно своеобразие этих чувств, которые должны охватывать европейского путешественника при виде всего этого, заставляет его понять, что существует некая более близкая связь между ним и некоторыми из этих обрывков древности – более близкая, нежели между ним и живыми людьми в этой стране. Руины, на которые он смотрит, не являются отражением какого-то странного и загадочного ума, как у египтян или жителей древней Мексики: это знакомые классические формы, к которым взгляд его привык уже в родной стране; в его сознании они связываются с цивилизацией, из которой родилась его собственная. Что же они делают здесь, среди людей, которым дух, вырастивший и сформировавший все это, абсолютно неведом? Европейский путешественник, наверное, начнет догадываться, что история, которая скрывается за этими памятниками, представляет особый интерес для него лично. Часть этой истории – труд, свершенный династией Селевкидов в бурную переходную эпоху на сцене мира две тысячи лет назад, – и должна прояснить данная книга.

Дом Селевкидов особенно интересен не характерами самих царей. Интересны обстоятельства, в которых они оказались. Все эти цари были (со всех сторон и во всех отношениях) царями греческими, но сферой их империи стала Азия. Они оказались призваны руководить процессом, посредством которого эллинизм проник в чуждый мир, приходя в контакт с другими традициями, изменяя их и изменяясь при этом сам. И этот процесс зависел от них. Действительно, способность к экспансии была заключена в самом эллинизме, но эта экспансия едва ли смогла бы зайти далеко, если только политическая сила не оказалась бы в подходящих руках. Фактически она продолжала действовать и в странах, которые попали под власть варваров. Оказалось, что, сохраняя свою власть, селевкидская династия обеспечивала прогресс эллинизма. Тот интерес, с которым мы следим за борьбой Селевкидов за расширение своей империи, и в конце концов – за существование, обусловлен не тем, что цари руководствовались какими-то особенно благородными мотивами, или тем, что все это происходило каким-то исключительным образом, но тем, что, как мы знаем, за всем этим стояли гораздо более широкие проблемы. Мы видим, что, когда династия рушилась, люди, не принадлежавшие к эллинистической культуре, – персы, армяне, арабы, иудеи – рванулись во все концы, чтобы снова захватить то, что завоевали Александр и Селевк. Их остановил только Рим, в котором эллинизм нашел себе нового защитника. Каким бы слабым и неорганизованным ни был дом Селевкидов в свои последние дни, он продолжал удерживать эти позиции, пока Рим не оказался готов принять наследие Александра.

Но что же мы имеем в виду под эллинизмом?

Характеристикой, на которую в основном указывали сами греки и которая отличала их от варваров, была свобода. Греки говорили, что варвары – или, во всяком случае, азиаты – по природе своей были рабами. Это было гордым заявлением. И оно основано на реальных фактах. Но оно не было абсолютной истиной. Свобода существовала и до греков – точно так же, как до них существовала и цивилизация. Но и та и другая существовали только по отдельности. Достижением греков было то, что они объединили свободу и цивилизацию воедино.

Мы, как и греки, с готовностью говорим общие слова про «азиатов» и «восточных людей», когда имеем в виду их рабскую покорность, их терпеливость, их сдержанность. Но при этом мы забываем и о другом элементе на Востоке, который во многих отношениях представляет собой прямую противоположность этих характеристик. Еще до того, как люди сформировали те большие группы населения, которые являются существенным атрибутом цивилизации, они жили небольшими группами или племенами, и после того, как сформировались эти большие группы, племенная система в горах и пустынях продолжала существовать, как и раньше. Мы и сегодня можем видеть на Востоке множество народов, которые еще не вышли из этой стадии.

В первобытных племенах люди свободны. И причина этого вполне ясна. Чем меньше группа людей, тем большую роль играет в ней отдельный человек. Там, где вся община может встретиться для обсуждения вопроса, общее мнение является четко выраженным и обязательным для всех. Из-за постоянных войн между отдельными кланами все мужчины с юности становятся воинами. Вместе с тем цивилизация распространяется с каждым расширением круга общения, со всем, что сливает вместе изолированные племенные группы, которые объединяются в более обширное сообщество. Потеря свободы – это цена, которую нужно платить за цивилизацию.

Именно на больших наносных равнинах, где мало естественных преград и плодородная почва облегчает людям жизнь, – вдоль Нила и Евфрата – люди впервые объединились в более крупные единицы, обменяв свою старую неспокойную свободную жизнь на мир и труд с повиновением законам общего хозяина. Египтяне и вавилоняне достигли стадии цивилизации и деспотизма уже на самой заре истории. Однако в случае других обществ сохранились свидетельства о переходном периоде. Пример великих царей, которые правили на Ниле и Евфрате, стал целью для амбиций сильных людей среди соседних племен. Военная мощь, которая основывается на объединении множества людей под властью одного человека, показала племенам пользу объединения. Более мелкие царства появились в других землях; их дворы копировали Мемфис и Вавилон, только в меньших масштабах.

Переходный момент мы можем ясно видеть в случае Израиля. Здесь перед нами вырисовывается картина, когда преимущества племенной и монархической системы сознательно взвешиваются на народном собрании. С одной стороны, концентрация власти обещает порядок и военную эффективность, которые приносят много выгоды: «Пусть царь будет над нами, и мы будем, как прочие народы; будет судить нас царь наш, и ходить пред нами, и вести войны наши»¹. С другой стороны, от народа требуются жертвы: люди будут вынуждены поддерживать суды, платить дань как личной службой, так и своей собственностью, – фактически это все потеря свободы.

В то время как эллинизм достиг полного развития, Восток, каким его знали греки, был объединен под властью великого царя Ирана. Иранская империя поглотила предшествующие семитскую и египетскую империи, и на огромной территории, которой правил в V в. до н. э. персидский царь, он превосходил любого властителя, которого только до этого видел свет. Грекам казалось, что он достиг вершины человеческого величия. Тем не менее для иранцев монархия была чем-то сравнительно новым. На памяти людей было то время, когда персы были еще на племенной стадии. Старая племенная организация в Иране не прекратила своего существования; она просто ушла в тень перед той господствующей властью, которой достиг дом Ахеменидов: их завоевания за границами Ирана дали им абсолютную власть над огромным населением. Традиция, которую воспроизводит Геродот, все еще говорит о начале царской власти в Иране. Основные черты этой истории, возможно, правдивы: амбиции, возникшие у мидийца Дейока, после того, как его народ освободился из-под ига Ассирии; то, как мидийцы устали от внутренних конфликтов и поэтому были вынуждены примириться с общим подчинением одному великому человеку; то странное нововведение, когда мидиец окружил себя помпой и соответствующими атрибутами, подражая ниневийскому двору. После того как лже-Смердис был повержен, главы персидских кланов, как уверяет нас Геродот², даже серьезно обсуждали вопрос, не нужно ли вообще отменить царскую власть и выбрать форму общественного устройства, более совместимую с древними обычаями, при которой племенные вожди или племенные собрания стали бы правящей силой.

Итак, до появления эллинизма в качестве альтернативы грубой свободе первобытных племен мир, судя по всему, мог предложить только непрогрессивный деспотизм. Некоторые народы, например египтяне и вавилоняне, подчинялись царям тысячелетиями. И во все это время не было никакого прогресса. Конечно, было движение: династические перевороты, завоевания чужеземными племенами, изменения моды в одежде, искусстве, религии, но прогресса не было. Если что-то было – то это был упадок. Между царем и его подданными были отношения хозяина и раба. Царские чиновники назначались царем, отвечали перед ним, а не перед народом. Под его командованием находилась армия, которая давала ему исключительную материальную власть. От народа он прежде всего требовал двух вещей, и у народа, в свою очередь, были два основных требования к нему. Во-первых, он выбирал из них людей себе на службу и, во-вторых, забирал себе столько их собственности, сколько считал нужным. А в ответ они требовали от него прежде всего мира с соседями – поскольку один он со своей армией мог отразить чужеземных захватчиков или дикие племена холмов и пустынь, и, во-вторых, мира внутреннего, который он обеспечивал, будучи сам или через своих представителей судьей их распрей.

Именно при этих обстоятельствах развился характер, который мы теперь именуем «восточным». Землепашцу или купцу никогда и в голову не приходило, что действия правительства каким-либо образом касаются его: он был лишь единицей в огромном объединении, которое связывало только подчинение одной внешней власти; для него, в то время пока цари отправлялись на войну, было достаточно обеспечить себя и своих детей в этой жизни или убедиться, что все будет благополучно в следующей, и предоставить жизни идти своим чередом. Не приходится удивляться тому, что его не интересовал мир за пределами его собственных забот – телесных нужд и религии. Возможно, ему приходилось подчиняться любым насилиям и вымогательствам, которым считали нужным подвергать его царь или же его прислужники; он не мог защититься иначе, как спрятавшись, и его смелость была смелостью человека не деятельного, но терпеливого и исключительно скрытного. Он стал тем «восточным человеком», которого мы знаем.

Затем с появлением эллинизма двадцать пять столетий назад в мире возникло нечто новое. Греки не были теперь ограничены выбором между племенной грубостью или культурным деспотизмом. Они перешли из племенной стадии к форме общественного устройства, которая не была ни тем ни другим, – к городу-государству. Греки, конечно, не были первыми, кто разработал понятие города-государства: их предшественниками явились сирийские семиты. До того как мир узнал об Афинах и Спарте, слава Тира и Сидона разнеслась по всему Средиземноморью. Но лишь тогда, когда город-государство объединился с особыми дарованиями эллинов, появилась новая и удивительная форма культуры.

Племя, среди которого город-государство принес свои плоды, не селилось на богатых равнинах, как те, на которых располагались более древние цивилизации. Оно было разбито на сотню фрагментов и рассеяно среди горных долин и по островам. Естественные преграды, как правило, мешали этим группам объединяться, в то время как море, которое разливалось везде длинными проливами и бухтами, приглашало греков к общению и предпринимательству. При таких обстоятельствах первоначальные племенные деревни сгруппировывались в центры, которые превратились в города. При старой племенной системе было бы невозможно столь близкое сотрудничество таких больших групп людей, как это предполагается в городе-государстве. Однако именно это и было необходимым условием для выработки такой жизни, которую мы именуем цивилизованной. В то же время город не был слишком большим, чтобы общий голос его граждан не мог найти совместного выражения. Настоящий инстинкт привел греческие республики к тому, чтобы прежде всего заботиться о своей независимости и упорно отвергать все ограничения, из-за которых их отдельный суверенитет приносился в жертву в каком-то более крупном объединении.

Эллинизм – именно так удобнее всего можно назвать эту культуру – был продуктом греческого города-государства. Здесь неуместно будет обсуждать, насколько это было обусловлено естественными способностями греков и насколько – формой политического объединения, при которой они жили. Достаточно будет обозначить истинную связь между формой греческого государства и характеристиками, благодаря которым эллинизм отличался от всех остальных цивилизаций до него.

В эллинизме мы можем увидеть нравственную и интеллектуальную сторону: он предполагал определенный тип характера, а также и определенный склад идей. Именно первое имел в виду грек, когда говорил о себе как о свободном человеке, в отличие от варвара. Власть, которой он повиновался, была не внешней. Он вырастал с осознанием того, что является членом свободного государства – государства, в котором он имел индивидуальную ценность и свою долю в суверенитете. Это давало ему самоуважение, чуждое для восточных людей: грек улыбался, когда видел, как они ползут на четвереньках, простираясь перед тронами своих государей. Это давало ему энергию воли, силу инициативы, невозможную для объединения этих порабощенных толп. Это давало его речи прямоту и простоту, которая презирала придворные обиняки и преувеличения. Это давало его манерам поразительную естественность и отсутствие скованности.

Но он был членом государства. Свобода не означала для него ничего похожего на освобождение индивидуума от обязанностей перед обществом и контроля со стороны общества. Над жизнью греческого гражданина господствовал его долг перед государством. Государство предъявляло свои права на его тело и дух и осуществляло свои права не столько с помощью внешних наград и наказаний, сколько насаждая в его душе свои идеалы, питая чувство чести и чувство долга. Коррупция и продажность всегда были правилом в правительствах, живших по восточному образцу. Представление о государстве как о предмете искренней преданности, как о чем-то управляющем основной массой граждан и тайным течением их жизни было тем новым, что появилось в греческих республиках. Именно это давало силу законам и энергию публичным дебатам. Именно это, наряду с их личной смелостью, заставляло воинов-граждан радостно повиноваться и дружно умирать на своем месте. Легко указать на отклонения от этого идеала у общественных деятелей Древней Греции: даже у Мильтиада, Фемистокла и Демосфена руки не всегда были чисты. Но никто не станет утверждать, что нравственные качества, которые обычно производило свободное государство, были повсеместно распространены среди греков или полностью отсутствовали среди варваров. Дело было в степени. Без более высокого стандарта общественной честности, более четкого чувства общественного долга, чем могло показать восточное государство, свободные учреждения Греции не продержались бы и месяца.

Эллинистический характер обрел отдельное существование, только когда греки привлекли внимание более древних народов, как сила, с которой необходимо было считаться. Цари стали осознавать, что появилось уникальное племя воинов, которое они могли использовать. Фактически первым очевидным следствием объединения независимости и дисциплины у греков, настолько, насколько это влияло на остальной мир, было то, что они стали превосходить людей других народов в военном отношении. На самой заре греческой истории, в VII в. до н. э., фараон Нехо использовал греческих наемников и в качестве признательности за их службу (возможно, на том самом поле, где пал иудейский царь Иосия) посвятил свои доспехи в греческий храм³. Брат поэта Алкея⁴ добился славы в армии вавилонского царя. При позднейших египетских царях корпус греческих наемников ценился гораздо больше, чем местные ополчения. Персидские завоевания, которые распространились по Западной Азии во второй половине VI в. до н. э. и в начале V, остановились на греческой земле, и армии Великого Царя откатились назад, потерпев сокрушительное поражение. К концу века персы, как и египтяне, стали полагаться в основном на греческих наемников. Превосходство греков открыто показали Десять тысяч и кампании Агесилая. С этого времени стало очевидно, что если эллинское племя сможет сосредоточить свои силы в политическом союзе, то оно сможет править миром⁵.

Помимо определенного склада характера, греки представляли и новый интеллектуальный тип. Воображение греков, возможно, не было богаче, их чувства не были обострены более, чем у других народов, – мы можем, например, сказать, что в религиозном чувстве грек стоял позади восточного человека; однако воображение и чувства греков более строго регулировались. Греки сделали значительный прогресс в том, чтобы увидеть мир вокруг них таким, каким он был в действительности. Грек хотел понять мир как рациональное целое. Отличительные характеристики, свойственные всем проявлениям его разума, в политике, в философии, в искусстве, – это его способность к критике, его рационализм, или, говоря другими словами, его склонность к тому, чтобы мерить вещи меркой разума и реальности. Грек был гораздо более осмотрителен, нежели восточный человек, проверяя свои впечатления. Он не всегда мог считать традиционное мнение или обычай чем-то само собой разумеющимся и оставаться удовлетворенным фразами вроде «так было с самого начала» или «так поступали наши отцы». Его ум был более свободен от тирании обычая, и он мог больше подчиняться руководству истины.

И здесь опять-таки мы можем видеть влияние политического окружения. В деспотизме нет ничего, что могло бы ускорить мысль; требуется нерассуждающее повиновение; принципы управления заключены в сердце царя. В греческом городе было совершенно иначе. В демократиях граждане особенно привыкли к тому, что всю жизнь перед ними на собраниях излагаются разные способы ведения политики; они слушают речи в судах и следят за аргументами противоположных сторон. То, что казалось истинным, тут же подвергается сомнению и признается ошибочным. Учреждения оправдывались или осуждались на основании широких принципов Красоты или Пользы. Греки жили в атмосфере дебатов; рыночная площадь была настоящим гимнастическим залом, где разрабатывались способности к критике. Сам Платон мог представить процесс рассуждения только в форме диалога.

При этих обстоятельствах, несмотря на естественное почтение к общепринятым обычаям и верованиям, несмотря на противостояние более консервативных натур – ворчание этой оппозиции мы слышим во всей греческой литературе, – критическая способность задействовалась все больше и больше. Она проникла во все сферы деятельности, как неизбежный принцип прогресса. Именно прогресса в противоположность застою, поскольку она проверяла устоявшиеся принципы; прогресса в противоположность беспорядочному движению, поскольку она регулировала ход нововведений. Государство, в котором действует эта способность, показывает свойства живого организма – постоянно изменяется, приспосабливаясь к окружающей среде.

Критическая способность, разум – в одной из своих граней проявляется как чувство пропорциональности; чувство пропорциональности в политике, «здравый смысл», взвешенные суждения; чувство пропорциональности в поведении, которое отличает то, что подобает данному человеку в данной ситуации; чувство пропорциональности в искусстве, которое устраняет лишнее и должным образом подчиняет все детали целому. Насколько важным этот аспект критической способности был для греков, показывает сам их язык: разум и пропорция выражаются одним словом. «Эллины, – как говорит Полибий, – в основном отличаются от других людей именно в том отношении, что они всегда оценивают всех по достоинству»⁶. Μηδὴν ἄγαν, «ничего слишком» – самое характерное высказывание для эллинской мудрости.

Итак, мы пришли к тому, что отличительным качеством эллинского ума являлся рационализм: с одной стороны, это понимание реального мира, а с другой – чувство пропорциональности. Насколько это правдиво для сферы искусства, литературы или пластики, не нужно объяснять никому, кто знаком с тем или другим. Мы можем оценить тот прыжок вперед в истории человечества, который сделали греки между XXV и XX столетием до нашего времени, если сравним аттическую трагедию с заунывными словесами Авесты или остатками египетской литературы, обнаруженными в храмах и гробницах. Или же если противопоставим Парфенон, единую мысль в камне, единый живой организм, изысканно уравновешенный во всех своих частях, и тупые груды египетских построек, механически-однообразные, впечатляющие своим объемом, поверхностным орнаментом и неописуемым очарованием нильского ландшафта.

Но какими бы замечательными ни были достижения греков в сфере искусства, еще более значим был для человечества тот импульс, который они придали науке. При них более яркий свет пролился на все отношения человеческой жизни и явления природы. Они подвергли человека и мир более систематическому исследованию, они мыслили о вещах более методично, более здраво, чем кто-либо до них. При этом они ввели в обращение множество новых идей, новых критериев суждения, воплощенных в философских системах, в текучих теориях, в простом языке улицы. Системы философии, разумеется, как системы были временными, неадекватными и полными шероховатостей; каждую из них человечество в конечном счете отвергло; однако многие из идей, составлявших их плоть, многое из их, так сказать, строительных материалов выжило, поскольку имело непреходящую ценность, и стало доступным позже для построения более разумных систем. И во-вторых, помимо нескольких вечно значимых идей, которые представляли собой законченный продукт греческого метода исследований, греки передали миру сам этот метод. Сегодня мы можем видеть, что и этот метод в той форме, в которой разработали его греки, был столь же несовершенен, как и результат, который он давал. Тем не менее это был прогресс по сравнению с тем, что было раньше. Грек был далеко позади современного научного исследователя в своем понимании средств, с помощью которых можно было заставить Природу выдать свои секреты, однако он уже пришел к более справедливому понятию о логическом рассуждении, он более трезво обращался с данными, чем это могло делать человечество в предшествующую эпоху. И каким бы несовершенным ни был его метод, он содержал в себе способы собственного усовершенствования. Люди, начав думать в правильном направлении, должны были продолжать этот процесс дальше и дальше. Потенциальные возможности эллинизма были огромны; обещал он еще больше.

Мы попытались объяснить, что именно имеем в виду под эллинизмом, чтобы представить в более ясном свете то, что отличало цивилизацию, появившуюся в городах-республиках греков между X и IV вв. до н. э., от всего того, что знал доселе мир. Остается рассмотреть вопрос, какова же была судьба этой цивилизации с того момента, как она появилась в мире. Она была развита городом-государством в силу определенных качеств, которыми обладала эта форма ассоциации людей и которых не было у восточного деспотизма, – сравнительно ограниченных размеров, внутренней свободы и обычая вести свободные дискуссии. Однако к IV в. до н. э. стало очевидно, что эти же самые свойства таили в себе серьезные недостатки. Ожесточение партийной борьбы в этих свободных государствах зачастую доходило до ужасной степени и вело к страшным жестокостям. Почти повсюду энергия греческого племени рассеивалась в постоянных раздорах. Сама способность к критике начинала действовать разрушительно на те учреждения, что породили ее. Несовершенства небольшого государства проявлялись все более и более, и тем не менее малые размеры казались необходимыми для свободы. Кроме того, теперь греки страдали из-за своей отсталости в вопросах религии. Иудеи при падении своего государства оставались все же в присутствии Бога живого, который требовал их преданности; греческая же религия была настолько повреждена игрой критики, что при разложении гражданской морали у греков не осталось адекватной религиозной традиции, на которую они могли бы опереться.

Опять-таки, разделение греческого племени на множество маленьких государств, хотя и породило несравненных воинов, помешало формированию великой военной державы. Тщетно идеалисты говорили с высоких трибун о совместной атаке всех греков на великую варварскую империю, которая соседствовала с ними с Востока. Персидский царь мог не опасаться всерьез греческих государств; каждое из них было вполне готово получить от него золото, чтобы использовать его против своих соперников, а их страшных воинов он сам массово нанимал в свои собственные армии.

Именно единением огромных сил под властью одного была сильна восточная монархия. Мог ли эллинизм устранить недостатки, вызванные разъединением, заключив некий союз с монархическим принципом? Изменили ли бы греки сами себе, если бы поступили так? Какую цену пришлось бы заплатить за мирскую власть? С этими проблемами в весьма конкретной форме столкнулись греческие политики, когда в IV в. до н. э. на сцене появилась новая сила – Македония.

Македония была монархическим государством, но не того же разряда, что Персидская империя или империи, предшествовавшие Персидской. Она принадлежала скорее к тем государствам, которые лишь наполовину вышли из племенной стадии. «Героическая» монархия подобного толка существовала и в самой Греции, как мы видим по гомеровским поэмам. Возможно, еще больше оно напоминало старое персидское царство – такое, каким оно было, когда Кир «вышел как победоносный и чтобы победить»⁷. Основная часть населения состояла из энергичных крестьян, которые все еще сохраняли грубые добродетели, порожденные племенной свободой, и выказывали по отношению к самому царю открытую и независимую манеру держаться. Царь был лишь главой одного из великих семейств, того, которое прежние вожди сделали более мощным и почитаемым, нежели остальные. Другие знатные дома, главы которых некогда сами были царьками, – каждый в своей горной области – теперь образовали наследственную знать, окружавшую и до некоторой степени контролировавшую трон. Однако эта сравнительная независимость не препятствовала выгоде (с военной точки зрения), которая проистекала из концентрации власти в одних руках. Если царь решал идти на войну, он мог созвать все ополчение своего царства, и его народ был обязан повиноваться призыву. Аристократы являлись на войну верхом, и их именовали «спутниками» (ἑταῖροι) царя; пеших крестьян – его «пешими спутниками» (πεζέταιροι)⁸. Могучие македонские копейщики считали своего царя не только наследственным вождем, но и хорошим товарищем; и именно осознание этого, как нам кажется, заставляло их с большей гордостью и радостью верно следовать за ним в его постоянных походах по иллирийским и фракийским холмам.

Царь Македонии Филипп II, сделав свое царство самой могущественной державой Балканского полуострова, предстал перед эллинами как их главнокомандующий в борьбе против варваров. Было много факторов, благодаря которым эллины могли принять его в этом качестве, не теряя лицо. Во-первых, хотя македонцы не считались формально эллинами, возможно, они были их близкими родичами – более отсталая ветвь того же родового древа. Во-вторых, сам эллинизм уже глубоко проник в Македонию. Хотя для возникновения эллинизма требовался определенный набор политических условий, значительная часть эллинизма – комплекс идей, литературных и художественных вкусов, – появившись однажды, могла быть передана людям, которые сами не жили в тех же условиях, что и греки. Итак, мы видим, что к IV в. до н. э. эллинизм уже оказывал влияние за пределами собственных границ. Финикийцы на Кипре, например, а также ликийцы и карийцы были отчасти эллинизированы. Но ни в одной стране эллинская культура не господствовала больше, чем в соседней Македонии. Правящий дом претендовал на чисто греческое происхождение и возводил свой род к древним царям Аргоса. Двор был местом, куда стекались греческие ученые, философы, художники и искатели приключений. Мы помним, что Еврипид закончил свои дни при царе Архелае. Филипп, который часть своей юности провел в качестве заложника в Фивах, был очень хорошо знаком с греческим языком и литературой. Человек, в котором мудрость греков достигла своих вершин, был нанят, дабы обучать его сына. Собственные идеи Александра происходили из героической поэзии Греции. Знать в целом подражала двору; можно предполагать, что они в общем и целом понимали греческий. За небольшими исключениями, и их имена были чисто греческими.

Должны ли эллины принять условия Филиппа – конфедерацию под господством македонцев против варварского мира? В большинстве греческих государств на этот вопрос – ключевой вопрос дня – отвечали «да» или «нет» с яростью и партийной риторикой. Ответ «нет» нашел свое бессмертное воплощение в устах Демосфена. Однако история решила в пользу «да». Филипп, предлагавший эти условия, обладал властью принуждения.

Итак, эллинизм вошел в совершенно новую главу своей истории. С одной стороны, независимое существование государств, обусловивших его рост, было обречено; с другой стороны – появилась гигантская военная мощь, вдохновленная эллинскими идеями. Распад македонской империи после смерти Александра действительно дал греческой независимости передышку дома и подверг опасности подъем греческой культуры на заново завоеванных территориях. Однако в течение длительного времени правящими силами на Балканском полуострове, в Малой Азии, Египте, Вавилонии, Иране, в стране, где течет Инд, – во всех тех странах, которые принадлежали к арийской и семитской цивилизациям, – оставались монархические дворы, греческие по своему языку и образу мыслей.

Затем, когда греческие династии начали сходить на нет, когда корона, как кажется, уже собиралась вернуться в руки варваров, Рим, истинный наследник Александра, сам переняв всю умственную и художественную культуру, которой он обладал, от греков, выступил на сцену, дабы поддержать господство греческой цивилизации на Востоке. Индия, безусловно, была потеряна для эллинизма, как и Иран, но на другой стороне Евфрата его власть триумфально возобновилась. Однако эллинизму пришлось заплатить за это свою цену. Закон древней истории был неумолим: большое государство должно быть государством монархическим. Рим, став мировой державой, превратился в монархию.

Итак, это вторая глава в истории эллинизма: его распространяли и поддерживали цари-деспоты, сначала македонские, а затем и римские. Результат был таков, какого можно было ожидать. Во-первых, эллинизм распространился далеко за пределы своих первоначальных границ: сосуд был разбит, и долгое время таившийся эликсир излился на окружающие народы. С другой стороны, внутреннее развитие эллинизма остановилось. Смерть не пришла сразу. Только когда страны Средиземноморья оказались объединены под единым правлением Рима, греческие государства потеряли всякую независимость в своих действиях. Научные исследования под покровительством царей значительно продвинулись вперед за несколько столетий после Александра, теперь, когда македонское и римское завоевания открыли новое поле деятельности для духа исследования, который развился среди эллинов до того, как их покорили. Но после Аристотеля философия уже не достигала новых высот: труд более поздних школ в основном популяризировал идеи, которые уже были достигнуты немногими. Литература и искусство после начала македонской империи стали приходить в упадок: и то и другое отныне воплощало только упорный труд и воспроизводило произведения более свободной эпохи, за исключением нескольких более поздних цветков (например, художественные школы Родоса и Пергама), в которых текли старые соки – пока не высохли. Учеба – старательная, механическая, лишенная прогресса – заняла место творчества. Что же касается нравственной стороны эллинизма, то мы видим, что гражданский патриотизм в значительной степени сохранялся еще долго как в старых греческих городах, так и в новых, которые возникли по всему Востоку. Там, где патриотизм уже не мог принимать форму управления и защиты города как суверенного государства, он все еще мог тратить деньги и труд на работы во благо основной массы граждан или для того, чтобы город стал прекрасен на вид. Руины греческих построек, рассеянные по всей Малой Азии, в основном принадлежат римским временам. Сами Афины выглядели при Адриане более блистательно, чем при Перикле. Но даже этот поздний патриотизм постепенно вымер.

Не только сам монархический принцип был неблагоприятен для развития греческой культуры. Монархия начинала все больше и больше походить на деспотические государства прежнего мира, которые она заменила. Мы знаем, как быстро Александр принял одеяние и образ персидского царя. Первых римских императоров сдерживали традиции Республики, но они постепенно устарели, и двор Диоклетиана или Константина уже ничем не отличался от того типа, который мы видим на Востоке.

Именно в ранней фазе этой второй главы эллинской истории мы можем наблюдать карьеру династии Селевкидов. Бо́льшая часть империи Александра некоторое время находилась под властью Селевка и его потомков, и именно эта часть заключала в себе места, где располагались все древние цивилизации, за исключением египетской. Именно под эгидой дома Селевка эллинизм в III в. до н. э. укоренился во всех странах от Средиземноморья до Памира. Мы везде видим эллинскую цивилизацию, все еще воплощенную в форме городов-государств, но городов-государств подчиненных, спорящих с двумя противоположными принципами – монархии и варварства, однако вынужденных вступить в компромисс с первым из них, дабы спастись от второго. Мы видим, что династия, воплощающая эллинизм, становится все более слабой и пустой, пока римляне, отражая армянское вторжение из Сирии, не находят в живых лишь ее тень. Наконец, в организации и учреждениях Римской империи мы видим многое, что было заимствовано из эллинистических государств, существовавших раньше.

Мы попытались определить значение селевкидской эпохи, показав место, которое она занимает в древней истории. Однако нам мало чем помогло бы, если бы мы остановились здесь и не задались вопросом: в каком отношении развитие древней истории в целом находится к современному миру, частью которого мы являемся? Тот эллинизм, который так важен для древней истории, развивавшийся в городах-республиках Греции, распространенный Александром, поддержанный Селевкидами и Римом, связанный с падением Римской империи, – что же стало с ним в протекшие с тех пор века?

Ни одно противопоставление не встречается сейчас чаще в устах широкой публики, чем противопоставление Востока и Запада, европейского и восточного духа. Мы знаем о превосходстве, материальном господстве европейской цивилизации. Однако, когда мы начинаем анализировать это отличие «европейского», когда мы говорим, каковы именно те качества, в которых западное контрастирует с восточным, – оказывается, что это именно то, что отличало древний эллинизм от Востока той эпохи. С нравственной точки зрения гражданин современного европейского государства – как и гражданин греческого города – сознает, что принимает участие в управлении, что он отличается от восточного человека более высокой политической моралью (более высокой – несмотря на все ее недостатки), более мужественной самодостаточностью и большей силой инициативы. С интеллектуальной точки зрения именно критический дух лежит в основе его политического чувства, его завоеваний в сфере науки, его трезвой и мощной литературы, всех его представлений, проверенных на практике, его силы связной мысли. И откуда же современный европеец получил все эти качества? Их нравственная часть в большой степени произрастает из того же источника, как и в случае с греками – из политической свободы; интеллектуальная их часть – прямое наследие греков. То, что мы именуем западным духом наших дней – на самом деле воплощенный эллинизм.

Наша привычка говорить о «восточных» и «западных» людях, как будто бы это были две породы человека, отличительные качества которых происходят от их географического положения, как правило, скрывает от нас реальные факты. На самом деле Запад не всегда был «западным». До того как возникла эллинская культура, племенная система в Европе бытовала неведомо сколько веков и не было никакой разницы с племенной системой в том виде, в котором она существовала и продолжает существовать в Азии. Тогда на Востоке тенденции, которые способствовали более крупным объединениям, привели к монархии, как единственному принципу, на котором могли быть основаны такие объединения. Азия могла предъявить свои свободные племена и деспотические царства как единственные два типа ассоциации людей. Народы Южной Европы, судя по всему, на некоторое время избежали этой дилеммы и установили третий тип. Этот третий тип действительно просуществовал некоторое время и породил эллинский дух; однако в конце концов город-государство оказался слишком маленьким. Наконец этим народам пришлось принять монархию. И результат в Европе оказался тем же самым, что и в Азии. До взлета эллинизма Европа напоминала Азию свободных племен; при поздней Римской империи она напоминала ту Азию, которую широкая публика обычно связывает с термином «восточный», Азию деспотических монархий. Тип характера, произведенный монархией, на обоих континентах оказался одинаков. В Греции и Италии при Константине наблюдались тот же недостаток души, оригинальности, политических интересов; интересы людей были поглощены повседневными делами и теологическими спорами.

Результат на Западе оказался тот же самый – лишь с одной важной деталью, которую мы не учли. Бесплодный, застывший, замерший в пределах старой литературы, сохранился продукт эллинистической мысли – он остался, как сухое семя умершего растения, которое еще может вновь прорасти в благоприятной почве. С вторжением северных народов, которое начало Средние века, Европа снова вернулась к временам, подобным тем, что были до эллинизма; опять воцарилась грубая свобода сражающихся племен, и из этих королевств возникли – достаточно близкие к племенному строю, чтобы сохранить его добродетели, – царства, напоминавшие Македонское. И во всем этом хаосе тщательно подпитывались семена древней культуры; они даже в какой-то небольшой степени приносили свои плоды в нескольких господствующих умах. Затем настал процесс, который мы именуем Возрождением, зерно снова возродилось к жизни – то зерно, которое могло расти и расцветать только в почве свободы. Проблема, неразрешимая для Древнего мира, – как организовать государство, свободное и цивилизованное, которое было бы больше города, – была решена с помощью системы представительства и с изобретением печати, чрезвычайно облегчившим передачу мысли, и еще полнее в последние времена – благодаря вышедшим на сцену новым силам пара и электричества.

Люди Ренессанса подхватили мысль греков там, где греки бросили ее. Старая литература уже не была чем-то, что надо было по-попугайски заучивать: она стала семенем, из которого возникли другие литературы, другие философии и науки, более широкие и более зрелые, чем античные, но в зародыше своем одинаковые. «Все мы греки», – справедливо сказал Шелли. Ренессанс произошел четыре или пять веков назад: всего лишь столько времени «западный» дух работал в своем новом воплощении, и он достиг заметных результатов. Мы еще не видим, во что он перерастет.

Есть одна, особая сфера деятельности западной цивилизации со времен Ренессанса, которая делает особенно интересной историю македонских царей на Востоке, – распространение господства европейцев на Востоке сегодняшнем. Следствием малых размеров древнего свободного государства стало то, что оно не могло состязаться с великими монархиями мира в военной мощи. Однако эти ограничения были устранены, и в результате государства с западной культурой достигли неизмеримого уровня военного превосходства. Это одна из главных черт современной истории. Итак, вместо того, чтобы внутреннее развитие и внешнее распространение рациональной культуры исключали друг друга, во все эти века они шли бок о бок. Свободные государства смогли, не нарушая собственной свободы, привести под свою власть более отсталые расы земли. Сегодня огромная часть Востока находится под прямым правлением европейцев; возможно, уже скоро это случится с ним всем (если только он не сможет ассимилировать господствующую цивилизацию, как, судя по всему, сделали японцы).

Мы можем с полным правом сказать, что работа, которую делают европейские нации, и прежде всего Англия, на Востоке, – это тот же труд, который был начат Македонией и Римом и разрушен набегами варваров в Средние века. Цивилизация, которая погибла в Индии с исчезновением греческих царей, вернулась в лице британского чиновника. Каков же будет результат? Перед нами разворачивается небывало интересный эксперимент. Те, кто предсказывает его исход какими-то легкими общими словами про вечные различия Востока и Запада, недостаточно размышляли над историей Востока и Запада. У эллинизма пока было еще очень мало времени, чтобы показать, на что он способен.

Каков бы ни был исход, англичан должны особенно интересовать эти западные цари, которые правили Азией двадцать веков назад. И наши дни связывает с тем временем не только преемственность эллинской культуры. Эллинизм снова жив, как мы уже сказали, в цивилизации современной Европы, но эллинизм – не единственный воодушевляющий принцип этой цивилизации. Наша религия пришла к нам с Сиона. Израиль занимает столь же уникальное положение в мировой истории, как и Греция. Именно при македонских царях на Востоке двадцать столетий назад эллинизм впервые вошел в контакт с Израилем, при Птолемеях этот контакт был более или менее дружеским, при Селевкидах он был далек от дружеского – и это закончилось диким взрывом, потрясшим саму основу власти Селевкидов. Это была чрезвычайно значимая в истории человечества встреча – первая встреча двух принципов, которым в сочетании было суждено достичь столь многого. Земли, над которыми правил дом Селевка, земли, на которые он распространил греческую речь и культуру, были теми самыми землями, где впервые расцвела Христова вера; в его царской столице впервые было произнесено слово «христианин». Антиохия стала колыбелью первой церкви язычников.

Глава 2
Природная среда

Западная Азия – вся та группа стран, которые при последнем обороте колеса Фортуны в 323 г. до н. э. попали в руки македонских вождей и они могли делать с ними что хотели, – была местом, где произошло множество историй, поразительных и чрезвычайно значимых для рода человеческого еще до того, как македонцы впервые узнали о ней, и ей было суждено быть почвой для еще более удивительных и важных историй. Она отмечена определенными общими чертами, которые отличают ее от Европы, как отдельный мир, – чертами, которые в значительной степени формируют и определяют происходящие там события, и самая основная из этих черт (хотя она и может показаться совершенно неинтересной) – это в целом низкий уровень осадков. Атмосфера здесь особенно суха.

Последствия этой особенности могут быть очень далеко идущими. Во-первых, большие участки земли либо абсолютно неплодородны – это просто раскаленный солнцем камень и песок – или же могут питать только людей, бродящих со своими стадами по большой территории. Но в то же время эту землю пересекают горные цепи с высокими вершинами, которые перехватывают текучий пар с моря, и он катится по горным склонам в виде рек. Лишь в соседстве с горами и вдоль морского берега оседлое население может сеять и пожинать плоды – или же там, где реки, рожденные в горах, достаточно сильны, чтобы уносить свои воды далеко в пустыню, так что люди, живущие на их берегах, способны восполнить недостаток дождевой воды посредством ирригации. В этой борьбе с пустыней многие реки Западной Азии в конечном счете проигрывают и гибнут, не достигнув моря.

Если взглянуть на карту Европы, можно увидеть, что отмеченные там различные области представляют собой доступные со всех сторон пространства, однако на карте империи Александра лишь часть каждой провинции имеет значение. Остальное – пустошь: гладкая пустыня или пустынные горы. Горы, хотя они и перехватывают, и хранят дождь, сами в верхних своих областях всегда бесплодны, и только их нижние склоны и подножия дают средства к жизни цивилизованному населению – населению, которому нужно больше, чем грубым горным племенам с их примитивными жилищами. Отрезки территории между горой и пустыней, берега великих рек, низкие холмы у моря – все это линии цивилизации (фактической или потенциальной) в Западной Азии. Следствие этих условий таково, что через всю историю Западной Азии красной нитью проходит вечное различие между цивилизованными земледельцами равнин и низких холмов и дикими народами гор и пустынь. Великие монархии, которые возникли здесь, редко могли осуществлять свою власть за пределами обрабатываемой земли; горы и пустыня – это другой мир, где они в лучшем случае могут ступать очень осторожно. А для монархических оседлых народов их ближайшие соседи из этого непокорного мира были постоянной угрозой. Это была область хаоса, из которой, как только плотина чуть ослабнет, могли хлынуть орды разорителей. Даже в самые лучшие времена она мешала управлению, предлагая убежище и человеческие ресурсы для всех врагов порядка. Между царскими правительствами и свободными племенами была вековая вражда. Обычной политикой азиатских монархий было просто охранять основные пути сообщения. Такая политика со всей очевидностью следует из того, что цивилизованные поселения были ограничены упомянутыми узкими полосками территории, что основные дороги самой природой ограничены некоторыми определенными линиями. Задачей, стоявшей перед этими правительствами, было не удерживать огромную непрерывную территорию; все было проще – нужно было удерживать эти пути. Важно помнить это в связи с быстрыми завоеваниями – такими, как у Александра. Завоевать Ахеменидскую империю не значило фактически оккупировать всю область в пределах ее крайних границ (на решение такой задачи потребовалось бы больше времени, чем вся жизнь человека) – но завоевать ее земледельческие области и удерживать соединявшие их дороги.

В этом вечном состязании между цивилизованным правительством и свободными детьми гор и пустынь границы, которые разделяли тех и других, естественно, передвигались. Иногда область, которая могла бы (если на нее потратить достаточно усилий) поддерживать цивилизацию, оказывалась наводнена кочевниками и полностью переходила под их контроль. Так произошло с большей частью страны по нижнему течению Евфрата: некогда многонаселенная, усыпанная цветущими городами, а теперь, при жалком управлении турок, – всего лишь пастбище бедуинов. С другой стороны, иногда и цивилизованному правительству удавалось продвинуться дальше в пустыню, выше в горы – или путем завоевания, или же (чаще) поскольку сильные люди в этих племенах основывали свои монархии, подражая монархиям в долинах. Именно так дело обстояло с персами, которые на заре истории были горными кланами, но при этом обитали в достаточно плодородных долинах.

Однако полное подчинение гор и пустынь было за пределами возможностей любой азиатской монархии. Если великие дороги удавалось защитить от мародеров, то казалось уже, что сделано достаточно. И даже этого ахеменидскому правительству, которое предшествовало Александру, не удалось полностью добиться. С выходом на сцену Александра начал свою работу новый дух – более живой, более бодрый, и прежде всего – более последовательный, чем в любой азиатской монархии. Александр не собирался мириться с тем, что свободные племена бросают вызов его правлению. По долгому опыту общения с иллирийцами и фракийцами македонцы знали обычаи таких народов. Ибо горные племена Азии не слишком отличались от горцев Европы; и те и другие были народами, которые остались на той же стадии варварства, когда жители низин перешли к цивилизации. Весьма значимо то, что Александр, при первом своем появлении в Азии, отправился в карательный поход против писидийцев и племен Антибана⁹. Когда хузии (уксии) чуть позже прибегли к вечному шантажу, они, получив резкий удар, поняли, что обычаи Александра отличаются от обычаев персидского царя¹⁰. Племена пустынь также почувствовали его руку. Он фактически нанес несколько спасительных ударов по скифам центральноазиатских степей; в 323 г. до н. э. он готовился разобраться с бедуинами. Возможно, его политика предусматривала окончательное подчинение гор и пустынь; но к моменту его кончины эта работа была лишь начата, а завершение ее должно было занять целые века.

Когда настанет день снова установить европейское правление в Западной Азии, станет ясно, смогут ли его действия, несравненно более могущественные, чем у любой азиатской монархии, покончить со старыми вольностями гор и пустынь. Созданное наукой оружие уже преображает Ближний Восток. Мы столько слышим о разложении оттоманской и персидской монархий, а их могущество по сравнению с другими государствами так упало, что мы едва ли сознаем, что никогда раньше они не были настолько консолидированы внутренне, что центральное правительство могло бы сделать свою власть всеобщей по всей империи. Некоторые из окраинных провинций империи Александра уже снова оказались под властью европейцев; британские и русские администраторы разбираются с проблемами горных и пустынных племен: с афридиями пограничных холмов и степными киргизами. Однако вместо сариссы и лука, с которыми приходилось работать Александру, у его современных наследников есть винтовки и горные батареи, и кто знает – возможно, прогрессивная наука сможет вложить им в руки еще более эффективные орудия господства?

От рассмотрения общих характеристик Западной Азии теперь мы должны перейти к некоторому очерку ее расположения. Огромное плато Центральной Азии с запада граничит с отдельным маленьким плато – Ирана, а с ним на западе соседствует третье, еще более маленькое плато, Анатолийское (Малая Азия). Два последних относятся к политической системе Западной Азии. Все эти плато имеют некоторые общие черты. В центре каждого находятся пустыни или в лучшем случае степь, и каждое окружено горными цепями. Между Центральноазиатским и Иранским плато находится горный массив, ядром которого является Памир и ответвления которого – от Гиндукуша до Сулеймановых гор – развернулись, как веер, по Восточному Ирану, стране, которая примерно соответствует современному эмирату Афганистан. Иранское плато опять-таки отделено от Малой Азии горным массивом Армении. Есть в Западной Азии и четвертое плато – Аравийский полуостров; но он, хотя и находился не вне пределов империи Александра (как он ее в идеале себе представлял), лежал вне фактических владений Александра и его наследников и, следовательно, вне сферы наших интересов в этой книге. Все стороны Анатолийского плато спускаются вниз к морю, за исключением стороны, обращенной к Армении. Напротив, Иранское плато ограничено водой только с южной стороны и вдоль части северной, где его край выходит на Каспий. Северо-западный угол Иранского плато смешивается с «альпийской» частью Армении, которая связывает его с Анатолией; по большей части восточной стороны его обрамляет также «альпийская» зона Восточного Ирана (Афганистана), связывающая Иран с Центральной Азией. Во всех других местах плато спускается вниз, к плоской пустыне: на северо-восточном краю – к пустыням Каспийского и Азовского бассейнов (Туркестан), по юго-западному краю – к пустыне, которая в разных своих частях называется по-разному – сирийской, месопотамской и северно-аравийской, но мы, поскольку она лежит в сфере влияния арабов-бедуинов, будем называть просто Аравийской пустыней; и, наконец, на юго-восточном своем крае оно выходит на песчаные дюны Белуджистана. Между пустынями, которые занимают такую значительную часть внутреннего пространства плато, и пустынями морей, которые простираются вне их, проходят пояса горных областей, которые составляют края плато. Анатолийское плато сравнительно невелико, и никакая его часть не находится вне досягаемости дождевых туч (центральная его область неплодородна не из-за нехватки воды), но далее к востоку его пограничные горы и два промежуточных горных массива (Армения и Памир) вместе с длинной грядой гор, которые выступают из Армении между Аравийской пустыней и восточным краем Средиземноморья (составляющим Сирию), – вот эти различные горы и холмы перехватывают всю влагу, что способствует тому, что с обеих сторон у гор образуется несколько плодородных участков. Часть этой влаги протекает внутрь плато, питая какую-то растительность на внутренних склонах и в расщелинах пограничных горных цепей, но, поскольку поверхность гор, обращенная к морю, естественно, получает большую часть влаги, великие реки Ближнего Востока текут не вовнутрь, но наружу, к морю.

Из рек к западу от Ирана самые мощные те две, что берут свое начало в горах Армении и текут через Аравийскую пустыню к Персидскому заливу. Если бы не Тигр и Евфрат, все пространство между Сирией и Ираном было бы одной огромной пустыней. Однако эти реки для Аравийской пустыни стали тем, чем стал Нил для Ливийской; они несут с собой зеленый пояс плодородия и способны поддерживать жизнь в наследовавших друг другу городах. Тигр течет более прямо на юго-восток, параллельно (и не очень далеко от) горным цепям, которые ограничивают Иран; по дороге его пополняют воды, которые эти горы сливают со своих склонов. Оба истока Евфрата текут на запад; потом, как одна река, он поворачивает, входит в Аравийскую пустыню и пересекает ее по диагонали. В одном месте – примерно в 350 милях от устья – он почти смешивается со своим собратом-рекой с Востока. От Багдада на Тигре до Евфрата всего лишь 25 миль. Но потом они снова расходятся и впадают в море (в древности) отдельными устьями; теперь же обе реки действительно соединяются у Курны. Узкая полоска земли между реками в области Багдада отмечает перемену в характере всей страны. К северу от нее страна между двумя реками является пустыней – частью великой Аравийской пустыни, которая раскинулась от Сирии до пределов Ирана, – лишь непосредственное побережье рек оказывается обитаемым. К югу от нее в древности реки были связаны целой сетью каналов, оживлявших землю – темные речные наносы – и дававших ей необыкновенное плодородие. Это была Вавилония, плоская, изобильная страна, как Египетская дельта, страна пшеничных полей и садов, ив и пальм. Это была самая богатая страна на Ближнем Востоке, место рождения его древнейшей цивилизации, естественное средоточие жизни.

Итак, азиатская часть империи Александра, с которой практически совпадала империя Селевка в тот момент, когда она достигала наибольших размеров, распадалась на несколько четко очерченных областей:

1) «Страна за Тавром», то есть Анатолийский полуостров (Малая Азия) без Киликии¹¹.

2) Сирия и близко связанные с ней Киликия на западе и Месопотамия на востоке, то есть страна арамеев.

3) Низины вокруг Евфрата и Тигра, место расположения древней ассиро-вавилонской цивилизации, наряду с Сузианой (Элам).

4) Иран.

5) Индийские провинции, охватывавшие значительную часть Пенджаба.

Рассказав о ряде событий, которые привели к практическому завоеванию всего наследия Александра Селевком, я намереваюсь в первую очередь проследить историю его наследников до кончины Селевка III – лишь в той мере, в которой она касается первой из упомянутых выше областей – Малой Азии; затем взять каждую из остальных областей по очереди и посмотреть, что можно узнать о жизни каждой из них при этих эллинистических царях.

Глава 3
Пердикка

Трудно было бы назвать какой-либо другой период в истории продолжительностью в десять лет, помимо царствования Александра, когда столь огромная перемена произошла на таком большом пространстве Земли – изменение, которое до такой степени переменило бы положение вещей. Внезапно пышность величайшей из когда-либо известных империй была сметена прочь. И сила, занявшая ее место, руководилась идеями совершенно новыми для большой части человечества, идеями, которые до сих пор имели хождение лишь в крошечных эллинских республиках. Весною 323 г. до н. э. весь порядок вещей от Адриатики до самых гор Центральной Азии и пыльных равнин Пенджаба основывался на воле одного человека, одного мозга, вскормленного эллинской мыслью. Затем рука Божия, словно проводя какой-то фантастический эксперимент, устранила этого человека. Кто в тот момент мог бы предсказать, каков будет исход? (Май или июнь 323 г. до н. э.)

Хозяина больше не было, но инструмент, с помощью которого он работал, новая сила, которую он выковал, – македонская армия все еще оставалась непревзойденной. Пока было всего лишь нужно завладеть ею, чтобы править миром. Македонские вожди собрали общий совет рядом с телом умершего царя. Для них всех те перспективы, которые открывал этот внезапный поворот дела, должно быть, казались в то время смутными и странными; их посещали лишь авантюристические надежды и туманные амбиции. Вопросом, требовавшим немедленного внимания, было то, кого поставить во главе империи. Это должна была быть особа из царского дома – в этом все были согласны. Однако царский дом не предлагал блестящего выбора: Филипп Арридей, полоумный сын великого Филиппа от жены-фессалийки; все еще не родившийся сын Александра и иранской принцессы Роксаны (если это оказался бы сын) и Геракл, сын Александра и персиянки Барсины, мальчик, которому было около трех лет. Кандидатуру последнего серьезно пока не предлагали, поскольку, очевидно, считали его незаконным¹². Никто из того огромного населения, над которым предстояло править новому царю, не имел никакого голоса в выборе правителя. Македонцы разбили свой лагерь на вавилонских равнинах; это были люди, которые за одиннадцать лет до того ничего не знали вне узких границ своей собственной земли, а теперь они выбирали царя для половины мира столь же безраздельно, как если бы это был только царь македонцев, как в прежние времена. Немедленно возникли раздоры. Кавалерия, как говорят наши источники, решилась ждать сына, которого, как надеялись, должна была родить Роксана; пехота была настроена поставить Филиппа Арридея. Это различение кавалерии и пехоты было не только лишь военным, но и социальным. Точно так же, как средневековый рыцарь находился на более высокой ступени общества, нежели пехотинец, так и мелкие аристократы Македонии следовали за царем в качестве воинов, его «товарищей» (гетайры); обычные пехотинцы набирались из крестьянства. Есть указания на то, что прежде всего узко мыслящие и откровенные македонские копейщики, менее, нежели стоявший над ними класс, открытые либеральным влияниям и большим идеям, почувствовали некоторое отчуждение после бесконечных маршей Александра и тех восточных атрибутов, которыми он себя окружил. Образцом царя для них был все еще царь Филипп; они не хотели бы видеть, чтобы сына их старого хозяина обошли в пользу полуварвара, все еще лишь вероятного наследника Александра. Более того, они ничего бы не выиграли (в отличие от многих аристократов) от раскола империи, и они подозревали, что предложение подождать до родов Роксаны скрывало план вообще лишить империю своего главы. Только тогда, когда дело дошло почти до кровопролития, диспут разрешился посредством компромисса. Филипп Арридей и сын Роксаны должны были править совместно. Пердикка, член старого правящего дома македонской области Орестида, главный из всех вождей, собравшихся в Вавилоне, должен был стать регентом.

Было и много других великих князей и полководцев в царстве – в Вавилонии, в Македонии, в провинциях, которых смерть Александра навела на новые мысли. Удержится ли империя и, если так, каково будет их положение в ней? Развалится ли она на куски и, если так, на что каждый из них сможет наложить руки? За соглашением между кавалерией и пехотой последовало распределение сатрапий. Не говоря уже о возможности добиться большего, никакой заметный человек не мог чувствовать себя в безопасности в грядущие времена, не располагая какой-либо собственной силой. И ни одна сила не могла быть прочно основанной, если бы она не обладала территориальной поддержкой – базой для боевых действий и источником дохода. Именно такие соображения заставили теперь многих из великих вождей, чьи должности доселе были чисто военными, желать управления какой-либо провинцией. Первым, кто ясно увидел, чего требуют новые условия (как говорят нам наши авторы), был Птолемей, сын Лага, самый хладнокровный и рассудительный из полководцев Александра. Именно он, как свидетельствуют они, первым предложил перераспределение сатрапий и завоевал расположение регента, представив это решение как бывшее в интересах последнего, дабы устранить возможных соперников на некоторое расстояние от себя. В любом случае как база, которую можно было защищать и как источник дохода, ни одна сатрапия не могла быть выбрана более мудро, чем та, которую он выделил для себя, – Египет, огражденный безводными пустынями и практически лишенными гаваней берегами, и в то же самое время исключительно богатый, выходивший на Средиземноморье и предназначенный для того, чтобы превратиться в один из величайших торговых путей мира. Однако по большей части новый план был подтверждением статус-кво: единственными новыми назначениями, которые мы должны здесь отметить, были назначение Евмена, греческого секретаря Александра, в Каппадокию, Пифона, сына Кратея, – в Мидию и Лисимаха во Фракию.

Среди заметных фигур великого собрания в Вавилоне тем самым летом 323 г. был один, кто в этой книге заслуживает нашего особого внимания, – могучий юный офицер хорошего македонского происхождения, примерно одного возраста с умершим царем, который завоевал себе честь при Александре, как и его отец Антиох до него – при Филиппе. Звали этого молодого человека Селевком. Он сопровождал царя, когда тот первый раз вступил в Азию в 334 г. до н. э. В индийской кампании 326 г. до н. э. он получил один из верховных командных постов. Его служба (оставшаяся для нас незасвидетельствованной) среди холмов Афганистана и Бухары, несомненно, показала острому взгляду Александра большие способности подчиненного. Он был командиром царских гипаспистов и состоял в штабе царя. При пересечении Гидаспа в одном корабле были Александр, Птолемей, Пердикка, Лисимах и Селевк – очень значимый момент, если вспомнить позднейшую историю этих пяти людей, – и в битве с царем из династии Пауравов, последовавшей за этим, Селевк сражался во главе своего подразделения¹³.

В следующий раз мы слышим о нем два года спустя (324 до н. э.) во время великого брачного праздника в Сузе, когда Александр, вернувшись из Индии, взял в жены дочь Дария и сделал так, чтобы все его полководцы женились на иранских царевнах¹⁴. Невеста, которая досталась на долю Селевка, показывает, насколько высокое место командир гипаспистов занимал в кругу царя. Среди наиболее ожесточенных противников наступления Александра были два великих князя дальнего Ирана – Спитамен и Оксиарт. Когда Александр захватил горную крепость Оксиарта, в его руки попала семья этого вождя. Тогда Оксиарт заключил мир. Его союзник Спитамен уже погиб. Дочь Оксиарта, Роксана, была главной царицей Александра; дочь Спитамена, Апама, в Сузах была выдана за Селевка.

Как любопытный факт уже было отмечено, что из восьми или девяти персидских царевен, упомянутых в связи с этим, только две фигурируют в более поздних источниках¹⁵. Одним из этих исключений, однако, является Апама. Нет никаких сомнений, что ее брак с Селевком не был фиктивным. Она стала матерью его наследника, и ее муж, согласно Аппиану, основал три города, которые носили ее имя¹⁶. Династия Селевкидов, один из корней которой был в Македонии, другим уходила в древние роды Восточного Ирана.

Селевк не был одним из главных деятелей в событиях следующих десяти лет. Но среди фигур второго плана он играл роль, которая снова и снова останавливает на себе наше внимание. Даже если бы это было не так, все равно было бы необходимо сделать общий обзор хода этих событий, чтобы понять ситуацию, когда настало время Селевку выступить на первый план в качестве главного героя. Первое, что сразу обращает на себя наше внимание, когда мы читаем историков этой эпохи, – то, что история мира, как кажется, превратилась в историю македонской армии и ее вождей. Но уже в 323 г. до н. э. два эпизода показывают, что господство македонской армии должно было сократиться и что элементы старого мира, которые она заменила, возможно, преуспеют в том, чтобы вернуть себе свое место. Империя Александра подавила старый варварский Восток; подавила она и старую свободную Элладу. При кончине царя первый еще не шевельнулся; не было никаких непосредственных попыток со стороны восточных народов стряхнуть иго македонцев. Однако как на Востоке, так и на Западе эллины считали, что они вернули себе прежнюю свободу. В самой Греции Афины призвали города к оружию и началась Ламийская война, или же, как греки сами называли ее, Эллинская война. На Дальнем Востоке эллины, которых Александр массово переместил в Бактрию, решились повторить подвиг Ксенофонта и пойти домой через Азию. Большой их отряд, более 20 000 пехотинцев и 3000 всадников, бежал. Оба этих движения македонские вожди пока были способны подавить. Афины и их союзники были раздавлены в следующем году (322 до н. э.) Антипатром и Кратеем. Бактрийских греков встретил Пифон, новый сатрап Мидии, и уничтожил их по приказанию регента¹⁷. Один мятеж македонцам подавить не удалось – на Родосе, который, узнав о смерти Александра, изгнал македонский гарнизон¹⁸ и начал свою жизнь, как независимое греческое государство, которое могло на равных говорить с македонскими правителями мира.

Компромисс, к которому пришли всадники и пехотинцы, начал действовать. В должное время Роксана родила сына – Александра, царя с материнской утробы. Однако вскоре начались проблемы. Быстро стало ясно, что господство Пердикки было чем-то большим, чем согласны были терпеть другие македонские вожди. Не прошло и полутора лет со дня смерти Александра, как в его царстве образовались две враждующие партии. С одной стороны, Пердикка, представлявший центральную власть; простачок и младенец, которых именовали царями, были под его охраной. Олимпиада, мать Александра, поддерживала его всеми силами своего влияния. Дело царского дома фактически было связано с делом Пердикки. Против него объединилась большая часть других македонских вождей. Душою оппозиции был Антигон, сатрап Фригии, однако партия включала в себя и Антипатра, старого полководца Филиппа, который командовал в Македонии с тех пор, как оттуда отбыл Александр, и только что подавил восстание греческих государств; она также включала Кратея, одного из наиболее популярных у македонских воинов вождей, а также Птолемея, сатрапа Египта. Вожди открыто не противостояли власти царей – одному лишь Пердикке; их действия тем не менее фактически были направлены против любой центральной власти. Даже среди тех, кто оставался на стороне регента, было много таких, чьи сердца, как показали дальнейшие события, принадлежали оппозиции. Из великих людей царства только один, помимо Пердикки, был серьезен в защите царского дела – Эвмен из Кардии, главный секретарь Александра, который получил сатрапию Каппадокия. Его вызывающее неприязнь положение как грека среди македонских аристократов делало весьма маловероятными его шансы в схватке полководцев; для него все зависело от поддержания власти царей.

В 321 г. до н. э. противостояние вылилось в открытую войну. Поводом для нее, по крайней мере со стороны Антигона, был его отказ повиноваться призыву регента, за которым последовало бегство в Македонию, где Антипатр и Кратей открыто поддержали его ссору с ним. Что касается Птолемея, casus belli стал захват им тела Александра – фетиша, который давал огромный престиж тому, кто обладал им. Антигон, Антипатр и Кратей перешли в наступление, перебравшись из Македонии в Малую Азию; Птолемей остался защищать свои позиции в Египте. Чтобы подавить этот двойной мятеж, регент разделил свои войска. Эвмена оставили в Малой Азии, чтобы он выгнал захватчиков. Сам Пердикка с царями отправился на Египет. Тех македонских вождей, что все еще повиновались ему, но были слишком могущественны, чтобы считаться безобидными, он оставил рядом с собой под наблюдением. Ведь политику отсылания возможных конкурентов на безопасное расстояние он уже испытал!

И Селевк, которого мы в последний раз видели как юношу с блестящим будущим в Вавилоне, – на чьей стороне он был во время этих первых лет анархии, последовавших за кончиной Александра? В договоре, который предоставил столь многим его собратьям-вождям часть завоеванных земель, он провинции не получил. Вместо этого ему дали высокую командную должность в имперской армии под командованием регента¹⁹. Едва ли, если бы он сам этого желал, он не смог бы заполучить себе провинцию, как и все остальные. Лисимах, который получил Фракию, возможно, был и младше его. Многие действующие сатрапы не были достаточно значимыми персонами, чтобы не уступить, если бы такой юноша, как Селевк, стал настаивать на своих требованиях. Должно быть, тот командный пост, который он получил, казался ему более выгодным, чем управление провинцией. Безусловно, это была бы более блестящая должность, если бы власть царей и регента могла удержаться. Да, теперь все ясно: его планы подразумевали продолжение империи, он связал свою дальнейшую судьбу с судьбой регента, и он упустил свой шанс в договоре 323 г. до н. э.

Но это было уже два года назад, и, если он тогда не показал того же умного предвосхищения событий, как Птолемей, с тех пор он многому научился. Селевк сопровождал регента в экспедиции против Египта. Возможно, он был среди тех, кого Пердикка считал опасными. Пифон, сатрап Мидии, тоже туда отправился, и Антиген, командир «серебряных щитов», македонской пешей гвардии. Кампания эта оказалась наглядным уроком, причем совсем не таким, как хотелось бы регенту. Для Селевка ясно выявился контраст между его собственным положением – ведь он был связан своей должностью и обречен на постоянное подчинение центральной власти – и положением Птолемея, который продемонстрировал свои способности на умно выбранном и умно подготовленном участке и смог удержать свою независимость против всех атак. Три раза Пердикка пытался пересечь рукав Нила, который отделял Египет от пустыни, каждый раз с огромными потерями. Вскоре его армия была полностью деморализована; множество воинов переходили к Птолемею; те, кто так не поступал, косо смотрели на своего вождя. В таком затруднительном положении Пердикка потерял контроль над собой. Его отношения с македонскими вождями, которых он собрал вокруг себя, обострились. Это была последняя соломинка. Македонские вожди, которых оттолкнуло поведение регента, видя, что его дело проиграно, быстро согласились положить конец этой невозможной ситуации. Пифон, сатрап Мидии, и примерно еще сотня офицеров подняли открытый бунт. Селевк принял сторону победителей. И свой выбор он сопроводил безжалостно энергичными действиями. Он сам повел отряд офицеров кавалерии, которые вломились в палатку регента. К ним присоединились телохранители²⁰, и их командир Антиген сам нанес Пердикке первый удар²¹. Затем масса нападающих кинулись на него и завершили дело²². Армия немедленно примирилась с Птолемеем и вернулась с царями, дабы соединиться с Антипатром и Антигоном, которые шли с севера. Пифон и другой вождь по имени Арридей приняли командование армией и опеку над царями.

Популярный полководец Кратей, который оставил Македонию вместе с Антипатром, ушел из жизни. Его отряд потерпел удивительное поражение от рук Эвмена, и сам он погиб (май 321 до н. э.). Однако эта победа Эвмена не сделала его достаточно сильным, чтобы задержать Антипатра, который пересек Малую Азию посуху, или Антигона, который двигался вдоль берегов морем. Антипатр обнаружил армию (это была армия Пердикки), расквартированную у Трипарадиса в Северной Сирии²³.

Македонская пехота все еще была в раздраженном и подозрительном настроении. Роль ее в убийстве Пердикки, как кажется, в основном была пассивной; аристократы и всадники действовали через голову пехотинцев. И хотя они примирились с изменением командования, они не могли не чувствовать, что в чем-то предводители их обманули. Они охотно ответили на призыв Эвридики, амбициозной супруги Филиппа Арридея, когда она начала жаловаться, что Пифон покушается на права их кумира – бедного недоумка-царя. Пифону и Арридею удалось до некоторой степени усмирить их, отказавшись от регентства; они продолжали осуществлять свои права лишь до появления Антипатра, которого вслед за тем армия выбрала регентом вместо них. Антипатр, великий представитель старых дней Филиппа, должен был все наладить.

Но теперь, когда появился Антипатр, результат был тот, что он также поссорился с македонскими воинами. Дело было в деньгах, которые обещал Александр и которые Антипатр то ли не хотел, то ли не мог выплатить немедленно. Эвридика и сторонники Пердикки довели воинов до бешенства. Армия стояла лагерем на берегах реки. С другой стороны были войска, которые Антипатр привел с собой из Македонии. На верность этих новых рекрутов можно было полагаться вполне, однако большая армия, включавшая в себя ветеранов, завоевавших мир, которая выбрала царей и считала себя суверенной властительницей империи, подняла открытый бунт. Когда Антипатр перебрался через реку, чтобы побеседовать с воинами, его встретили камнями. Двое мужчин противостояли взбешенной толпе и спасли Антипатра. Один из них, как и сам Антипатр, был полководцем времен Филиппа – Антигон, сатрап Фригии, другой принадлежал уже новому поколению и предстал во всем блеске юности и военного престижа – Селевк, командир конницы. У них обоих было достаточно влияния, чтобы отвлечь внимание озлобленной толпы, пока Антипатр бежал по мосту к своему собственному лагерю. Здесь к нему присоединились офицеры конницы, и перед лицом объединенной воли своих наследственных вождей пехоте с неохотой пришлось утихомириться и подчиниться²⁴. Приход Антипатра к регентству принес с собой (как и вступление в эту должность Пердикки) перетасовку должностей в империи. Функции, которые были объединены в лице Пердикки, разделили между Антипатром, ставшим опекуном царей, и Антигоном, принявшим должность главнокомандующего всеми македонскими войсками в Азии с задачей подавить Эвмена и остаток старой роялистской партии. Антигон, конечно, продолжал владеть своей старой сатрапией во Фригии, к которой теперь добавилось его новое военное командование. Различные изменения в то же самое время были сделаны и в отношении других сатрапий. Ценность территориальной базы стала еще более очевидна теперь, чем была три года назад. Пифон отправился обратно в Мидию; Арридей получил Геллеспонтскую Фригию. Для Селевка договор в Трипарадисе вернул шанс, который он упустил при договоре в Вавилоне. Роль, которую он сыграл в спасении жизни Антипатра, поставила его в сильную позицию. Возможно, теперь было уже немного сатрапий, в которых ему могло бы быть отказано, если бы он попросил. Его выбор теперь показывает, как он изучил пример Птолемея. Отдав свое командование гетайрами Кассандру, сыну Антипатра, он стал править провинцией, которая из всех частей империи имела больше всего общего с Египтом, – провинцией Вавилония.

Ввиду огромной важности Вавилонии среди других провинций сначала кажется удивительным, что после кончины Александра она досталась не кому-то из великих вождей. Она была отдана некоему Архонту из Пеллы²⁵. Объясняется это, безусловно, тем, что Вавилон должен был быть штаб-квартирой правительства регента, и Пердикка не хотел иметь непосредственно рядом с собой слишком могущественного правителя. Сатрап Вавилонии должен был быть всего лишь подчиненным даже в своей собственной столице. Архонт не радовался этим обстоятельствам, как мы можем судить из того факта, что через два года он оказался в оппозиции Пердикке (или же Пердикка, во всяком случае, считал его оппозиционером). Регент – находившийся тогда в Киликии по дороге из Малой Азии в Египет – послал одного из своих офицеров, которым он доверял, Докима, чтобы тот заменил Архонта; бывший сатрап должен был стать просто собирателем дани с провинции. Архонт попытался удержать свою сатрапию военной силой. Однако к эмиссару регента присоединилась часть населения провинции, и в последовавшей стычке Архонт пал, смертельно раненный. После этого Вавилон принял Докима с распростертыми объятиями; тот удерживал его для Пердикки, покуда несколько месяцев спустя ситуация внезапно не изменилась. Регент лежал, истекая кровью из множества ран, на берегу Нила, и оппозиция восторжествовала. Нельзя было ожидать, что Доким останется на своей должности. Вавилонию вожди в Трипарадисе передали Селевку²⁶.

Что после этого произошло между Докимом и Селевком, мы не знаем²⁷. В следующем году Селевк владел Вавилоном, а Доким с другими сторонниками покойного регента скрылся в холмах Писидии²⁸. Положение сатрапа Вавилонии приобрело дополнительную важность после новых назначений. Теперь его уже не затмевал имперский двор. Два вождя, унаследовавшие власть Пердикки, располагались один в Македонии, а другой – в Келенах (Фригия). Селевк теперь стал хозяином наследства Навуходоносора. На тех же террасах, где тремя столетиями раньше бродил Навуходоносор и говорил: «Это ли не величественный Вавилон, который построил я в дом царства силою моего могущества и в славу моего величия!» (Дан., 4: 27), теперь ходил, как господин, юный македонец и смотрел на тот же самый Вавилон, простиравшийся перед ним на юг, как на свои владения.

Глава 4
События на Востоке, 321–316 гг. до н. э

Вавилония, у которой было столько общего с Египтом, отличалась от него одним, как к своей выгоде, так и невыгоде – своим центральным положением. Через Евфрат и Северную Сирию она соприкасалась со Средиземноморьем и Западом, в то время как несколько дней пути через долину отделяли Тигр на востоке от горной гряды, за которой вздымалось Иранское плато – Иран, где облик мира и обычаи людей так отличались от тех, что господствовали при реках вавилонских. Если человек хотел править всей империей Александра, то Вавилон был лучшим местом для правительства, чем Египет; если же, с другой стороны, правитель Вавилонии был недостаточно силен, чтобы надеяться на большее, чем просто независимость, он, конечно, должен был бы больше ввязаться в дела своих соседей, чем правитель Египта. Селевк должен был с тревогой следить за ходом событий в землях вокруг Средиземноморья, где, как казалось, восходила звезда Антигона, и в Иране, где македонские вожди, македонские и греческие армии все еще были сомнительным элементом.

Среди восточных сатрапов были два вождя первой величины: Пифон и Певкест. Оба принадлежали к внутреннему кругу из восьми соматофилаков, которые находились ближе всего к покойному царю. Эти двое людей были ключевыми персонажами в тот момент в Иране.

Пифон, сын Кратея из Алкомен в Эордее²⁹, получил сатрапию в Мидии при разделе в Вавилоне после кончины Александра. Ни у кого из тех, кто отправился в свои провинции, сердце не было настолько полно грандиозных прожектов; никто быстрее него не осознал перспектив для амбиций отдельной личности при новом положении вещей. Его провинция была самой важной в Иране. В Экбатанах располагалась столица первого иранского царства. При Ахеменидах они все еще продолжали быть одной из великих столиц империи, летней резиденцией персидских царей. Мидия считалась богатейшей из всех иранских провинций, как показывает цифра, в которую оценил ее Дарий³⁰. Ее горные равнины были прекрасными пастбищами; они питали неисчислимые табуны коней – лучших в мире. На ее холмах поселились отважные племена, предки современных курдов, у которых правитель Мидии мог получить огромные ресурсы бойцов³¹. Для амбициозного человека владение Мидией открывало широкие возможности.

Правитель, восседавший в золотом дворце Экбатан, уже пользовался неким первенством среди сатрапов Ирана. Превратить это первенство в абсолютное господство над Ираном и отсюда ступить – куда? на трон Александра? – такие мысли, наверное, витали в уме Пифона. Первая возможность пришла к нему вскоре после смерти Александра во время восстания греков, размещенных на Дальнем Востоке. Регент Пердикка не только поручил Пифону подавить мятеж, но и послал большие подкрепления его войскам, и он получил полномочия обращаться к другим сатрапам Ирана за военной помощью. Именно тогда у Пифона появился план переманить взбунтовавшихся греков под свои знамена – этот план рухнул только благодаря хитрости регента, который передал мятежников македонцам как военную добычу³².

С тех пор регент, судя по всему, счел разумным удерживать Пифона в своей собственной свите; такая перемена в положении Пифона объясняет то, что в 321 г. до н. э. он перебежал к Птолемею³³. После убийства Пердикки Пифон становится сорегентом империи вместе с Арридеем. Затем, после раздела в Трипарадисе, когда Селевк отправился, дабы принять власть над Вавилонией, Пифон вернулся в Мидию, дополнительно повысив свой престиж.

Другим великим сатрапом Востока был Певкест из Мизы в Македонии. Пока он не стал восьмым из семи соматофилаков, Певкест нес перед Александром священный щит, взятый из храма Афины в Трое³⁴, и прикрывал собой Александра при штурме города маллов (современный Мултан). И свою сатрапию, Персиду, он получил от самого Александра: это была страна племени, правившего среди иранцев, с Пасаргадами, колыбелью дома Ахеменидов, и Персеполем, царским городом. Певкест от души принял участие в осуществлении столь дорогой сердцу Александра идеи – объединить македонскую и персидскую аристократию. Своей одеждой, языком, поведением он делал все, чтобы показать людям в провинции, что он один из них³⁵. На момент кончины Александра его власть уже вполне укоренилась.

Амбиции Пифона были таковы, что он не мог ждать, когда плод созреет. Внезапно разлетелась весть, что он захватил прилегающую провинцию Парфия. Он устранил Филиппа, сатрапа, назначенного в Трипарадисе, и заменил его собственным братом Евдамом. Все прочие сатрапы почувствовали, что их владения находятся под угрозой, и быстро договорились об отражении агрессии Пифона. Движение против Пифона дало Певкесту возможность обеспечить себе лидерство, потому что среди них не было другой столь же значимой персоны. Так он и поступил, и его охотно признали вождем. Армии Ирана вторглись в Парфию под его командованием и выгнали Пифона из его провинции³⁶.

Пифон сначала ушел в Мидию, но и там он не мог чувствовать себя в безопасности. Теперь он появился с каким-то числом спутников в Вавилоне и обратился к Селевку, дабы объединиться с ним и разделить выгоду от этого. Положение было затруднительное. Интересы Селевка требовали, чтобы он держался подальше от этой смуты, пока не консолидирует свою власть. Однако в Вавилоне сделать это было нелегко. Он мог отказаться от предложения Пифона, однако на горизонте маячили новые затруднения. Проблемы на Западе должны были слиться с иранскими проблемами.

Кончина Пердикки оставила его партию, роялистскую, которая выступала за то, чтобы империя оставалась единым целым под центральной властью царского дома, очевидно, обреченной на гибель. Эвмен, который в любом случае был единственным выжившим ее защитником, остался изолированным в Малой Азии. И в следующем году после договора в Трипарадисе Антигон с величайшим успехом провел войну с Эвменом и запер его в каппадокийской крепости Нора (320 до н. э.). Затем неожиданно перспективы роялистской партии улучшились. В 319 г. до н. э. скончался регент Антипатр. Он завещал свою великую должность вождю по имени Полиперхонт. Именно эта передача высшей власти возродила роялистское дело: во-первых, Антигон теперь повел настолько мастерскую и независимую политику в Малой Азии, что многие, кто поддерживал его из-за страха перед Пердиккой, стали не меньше бояться Антигона. Например, Арридей, сатрап Геллеспонтской Фригии, и Клит, сатрап Лидии, скоро стали его врагами и тем самым – союзниками Эвмена и роялистами. Во-вторых, сын Антипатра, Кассандр, должен был занять место своего отца и ожесточенно противостоял новому регенту. Он объединился с Антигоном. Вследствие этого Полиперхонт был вынужден заключить союз с царицей-матерью Олимпиадой, чью власть поддерживали роялисты. Роялисты уже не были преследуемыми изгнанниками: на их стороне был регент империи.

Результат этих перемен вскоре увидели в Малой Азии. Осада Норы была снята; Эвмен снова был признан высшей властью в Македонии главнокомандующим Азией, и избранный корпус македонских ветеранов, «серебряные щиты», которым командовали Антигон и Тевтам, поступил под его командование. Он также по царскому указу захватил сокровища, которые были перевезены из Суз в Киинды в Киликии. В 318 г. до н. э. он оказался в Финикии и готовил флот, который должен был преследовать сторонников Антигона с моря.

Однако новые надежды роялистов были разрушены неблагоприятным событием – тем, что Антигон уничтожил флот Клита в Боспоре. Это совершенно нарушило планы Эвмена и даже сделало непрочным его положение в Финикии между Антигоном и Птолемеем. Однако этот поразительный человек, которого ни одна катастрофа не могла заставить полностью исчерпать свои ресурсы, обратил свой взгляд к другой области, где он мог нанести значимый удар. Он увидел, что положение в Иране, которое было создано конфедерацией против Пифона, можно повернуть к его выгоде. Союзные сатрапы фактически отождествили свои интересы с интересами роялистской партии. Мелкие вожди знали, что потеряют гораздо меньше, если будут до какой-то степени подчинены центральной власти, чем если их зверски проглотит Антигон или Пифон. Соответственно, примерно к моменту битвы в Парфии Эвмен двинулся к востоку и пересек Евфрат – очевидно, безо всякого сопротивления. Амфимах, сатрап Месопотамии, был его союзником³⁷. Зимние квартиры (318–317 до н. э.) Эвмена разместились в пределах сатрапии Селевка, в некоторых деревнях, которые именовались «деревнями карийцев» (Καρῶν κώμαι)³⁸. Вот что сталось с надеждами Селевка держаться подальше от всяческих схваток!

В Вавилонии не было сил, которые Селевк осмелился бы противопоставить «серебряным щитам» под командованием Эвмена. Эвмен провел зиму в этих деревнях безо всякого беспокойства и призвал через вестников Селевка и Пифона прийти на помощь царям. Эти вожди все еще считали, что союз с Эвменом, презренным греком, невозможен, и отказались видеть в нем представителя царей. Однако послания, которые он отослал союзным сатрапам, встретили благожелательный прием. Его послание нашло объединенную армию, которая разбила Пифона, все еще нераспущенной. Эвмен решил, что окрестности Сузы станут местом, где весною он встретится со своими войсками.

Агенты Селевка и Пифона тщетно пытались зимой поколебать верность «серебряных щитов», и весной (317 до н. э.) армия Эвмена двинулась в путь. Селевк скоро узнал, что тот разбил лагерь на берегах Тигра лишь в 34 милях от Вавилона. Фактически Эвмен приблизился к Вавилону больше, чем позволяла безопасность. Он уже истощил страну между двумя реками и мог найти припасы, лишь перебравшись на восточную сторону Тигра. И здесь, столь близко к столице, Селевк вполне мог сделать переход через реку практически неосуществимым. Но Селевк, со своей стороны, совершенно не хотел, чтобы враждебная армия, к тому же включавшая в себя «серебряные щиты», находилась у него под дверью. Заблокировать продвижение армии было для него столь же опасно, как позволить ей продвигаться дальше, в Сузиану. Все было бы хорошо, если бы только он мог убедить «серебряные щиты» дезертировать, и в таком безвыходном положении он отчаянно уцепился за эту призрачную надежду. Он послал посольство на кораблях, которые Александр построил в Вавилоне как раз перед своей кончиной, чтобы они сделали эту последнюю попытку; но «серебряные щиты» остались верны Эвмену. Тогда агенты Селевка попробовали более убедительный метод принуждения. Они открыли древний канал, который уже занесло илом, и лагерь Эвмена затопило. Эвмен оказался в тяжелом положении. На следующий день его войска, значительно превосходившие посланные Селевком силы, захватили плоскодонки, в которых прибыли последние, и большей части армии удалось пересечь реку. На следующий день местный житель показал ему, как можно осушить воду, и, когда командиры Селевка увидели, что он начал это делать, они перестали оказывать какое-либо сопротивление переправе.

Селевк никогда (если картина, приведенная выше, верна) не жаждал задержать его, но альтернативой было только позволить Эвмену и сатрапам объединиться. Объединенная сила, безусловно, могла его раздавить. Чтобы встретить эту опасность, Селевк был вынужден обратиться к Антигону.

Сам Антигон уже находился в Месопотамии, преследуя Эвмена, когда его нашли вестники Селевка. Фактически он перезимовал там, надеясь, что, когда весна позволит продолжать боевые операции, он сможет встретиться с Эвменом до того, как тот объединится с сатрапами. Для этого было уже слишком поздно, и он был вынужден на некоторое время оставаться без движения в Месопотамии, набирая новых рекрутов для грядущей кампании. Летом 317 г. до н. э. он наконец прибыл в Вавилон и составил план совместных с Селевком и Пифоном операций. Каждый предоставил свои контингенты. Затем вся армия с тремя полководцами пересекла Тигр, и началась новая фаза великой войны диадохов.

В наши задачи не входит следовать за всеми их передвижениями. Сатрап Вавилонии уже на ранней стадии прекратил действовать совместно с основной армией. Первой целью Антигона стали Сузы, и до них он добрался беспрепятственно. Однако союзные сатрапы оставили там гарнизон, который должен был удерживать крепость и хранить сокровищницу. Антигон, уже принявший высшую власть, предписал Селевку присоединить сатрапию Сузиана к своей и оставил ему подразделение, чтобы подавить войска в крепости, пока он сам идет на Мидию. Ксенофил, командир гарнизона, видимо, не был настроен сопротивляться особенно ожесточенно. В любом случае мы видим, что год спустя он продолжал занимать свой пост хранителя сокровищницы, но теперь он уже стал подчиненным Селевка.

В течение года с того дня, как Антигон перебрался через Тигр, взаимная ревность сатрапов и предательство «серебряных щитов» привели Эвмена в руки его врагов. Антигон казнил его. Таким образом, роялистская партия в Азии была уничтожена. Антигон теперь господствовал во всей стране от Средиземноморья до Центральной Азии. Тогда македонские аристократы, которые с таким недовольством шли за Эвменом, поняли, что с его исчезновением основная опора их защиты рухнула.

Эвдам (не брат Пифона, а убийца царя Пора), человек, чьи 120 слонов придавали ему вес среди союзных сатрапов, был среди первых, кто погиб по слову Антигона. Антигон, один из командиров «серебряных щитов», ставший сатрапом Сузианы в Трипарадисе, был сожжен заживо. Но новый господин Азии не терпел не только своих недавних конкурентов. С ними, если они не могли причинить ему особых неприятностей в будущем, он еще мог договориться. Обречены были не те, кто сражался за дело царей, а те, у кого была какая-то власть или престиж, которые могли бы угрожать новой монархии.

Например, не осталось места в мире одновременно для Антигона и Пифона. Зимой (317/316 до н. э.) Антигон разместил свои войска в Мидии, и Пифон быстро занялся секретной работой среди них. Антигон не осмелился открыто атаковать предполагаемого союзника. Поэтому он заманил его на «дружеские» переговоры и затем немедленно приказал казнить его. Чтобы владение Мидией не позволило кому бы то ни было строить те же планы, что и Пифон, Антигон установил над ней двойную власть (по системе Александра), назначив местного сатрапа и одновременно македонца, который должен был командовать войсками.

Захватив слитки драгоценных металлов в сокровищницах Экбатаны и содрав с дворца серебряную черепицу³⁹, Антигон перебрался в Персиду. Здесь, в доме ахеменидских царей, он решил заново распределить восточные сатрапии. Пока сын Александра был жив, он не решился принять титул царя, но фактически он был царем Азии, и местные жители принимали его с царскими почестями. Действительно, для него было бы опасно злоупотреблять своей властью в более далеких провинциях, куда его оружие никогда не приближалось и чьи сатрапы – как македонцы, так и местные жители – пользовались любовью своих подданных. Сатрап Арии был заменен протеже Антигона. Амфимаха, сатрапа Месопотамии, который присоединился к Эвмену, заменил некто Блитор⁴⁰. Более отдаленным провинциям было разрешено сохранить свое правительство.

Теперь, когда уже не было Пифона, Певкест остался самым опасным соперником Антигона на Востоке; осталось разобраться с ним. Судя по всему, пребывание Антигона в Персиде дало ему понять, насколько велика была популярность Певкеста среди его местных подданных и насколько тревожащей была его сила. Антигон объявил о его смещении. Это немедленно подняло целую бурю. У одного персидского аристократа достало смелости сказать Антигону в лицо, что персы не будут слушаться никого другого. Анитигон велел казнить этого человека, но он счел разумным не использовать никакого насилия против Певкеста. Напротив, он решил выманить его из страны заманчивыми обещаниями. Может быть, Певкест ему и поверил; может быть, он думал, что наиболее безопасно для него будет согласиться со всем, что предложит Антигон. В любом случае с этого момента он бесследно исчезает со страниц истории. Вместо него Персидой стал править сильной рукой правитель, назначенный Антигоном.

Теперь пришло время Антигону обратить свое внимание на Запад. Он отправился туда через Сузиану. Перебравшись через Паситигр, он встретился с Ксенофилом, хранителем города Сузы. Ксенофил объяснил, что Селевк, правитель страны, приказал ему предоставить царские сокровища в распоряжение Антигона. И теперь Антигон наложил руки на сказочные сокровища «дворца Шушан». Вьющаяся виноградная гроздь из золота, которая столь же занимала воображение греков, как воображение наших отцов – украшенный павлинами трон Великих Моголов, стала его собственностью. Когда он ушел из Суз, 5000 талантов, которые он привез из Экбатаны, превратились в 25 000.

Селевк был последним оставшимся к востоку от Евфрата правителем, которого Антигон мог считать своим соперником. Сатрап Вавилонии усвоил уроки, которые преподали ему судьбы Пифона и Певкеста. Должно быть, он горько ощущал на себе различие между своим положением и положением Птолемея в Египте. Он сделал все, что было в его силах, чтобы не вмешивать свою провинцию в военные столкновения, и теперь он должен был задать себе вопрос, удастся ли ему удержать ее вообще. Удерживать Вавилонию военной силой против Антигона было невозможно. Его единственным шансом было примириться с завоевателем, и если бы ему это не удалось, то Селевку оставалось только выйти из игры и спасать свою жизнь в надежде дождаться более счастливых времен.

Армия Антигона с огромным обозом из телег и верблюдов, которые везли добычу с Востока, двинулась из Суз на Вавилон. Но отправлению в путь предшествовала зловещая перемена в настроении Антигона. Провинцию Сузиана, которую в тяжелой военной ситуации он передал Селевку, он снова забрал у него и передал местному правителю. Селевк принял в Вавилоне Антигона и его войска со всеми любезностями и роскошными развлечениями, какие только могли погасить его подозрения. Но он был начеку, ожидая малейшего знака враждебности со стороны Антигона, дабы избежать судьбы Пифона. Долго ждать ему не пришлось. Антигон, заявив, что какой-то его поступок был-де нарушением порядка, попросил его отчитаться за свое управление. Селевк не мог согласиться с таким требованием, не отказавшись полностью от всех притязаний на независимость. Он затянул эту дискуссию на несколько дней, и, пока Антигон, несомненно, ожидал чего-то такого, что могло бы стать удобным предлогом для ареста, Селевк внезапно исчез. Он скакал, спасая свою жизнь, с пятьюдесятью всадниками в Египет – единственное безопасное место; Птолемея считали человеком великодушным. Возможно, он вспомнил о том, что тот самый человек, от которого он теперь бежал, сам таким же образом бежал от Пердикки.

Глава 5
Селевк завоевывает Восток

Прошло семь лет с кончины Александра, и Селевк после всех этих лет оказался лишенным земли беглецом. В общем и целом эти годы сделали все положение намного более простым. Старый царский дом Македонии стал практически пренебрежимой величиной, хотя мальчик Александр был все еще жив и его называли царем. Ибо на Западе 316 и 317 гг. до н. э. также завершили судьбу царского дома. Во-первых, вследствие катастрофического сражения на Боспоре в 317 г. до н. э. Греция по большей части была вырвана из рук регента Полиперхонта Кассандром. Затем раскололась и сама роялистская партия – что ввиду двойной царской власти было вполне естественно. Цари – мальчик и простофиля – были пустым местом, однако Олимпиада, бабушка маленького Александра, и Эвридика, супруга Филиппа, ожесточенно противостояли друг другу. Регент принял участие в планах Олимпиады, и в 317 г. до н. э. и Филипп, и Эвридика были уничтожены. Номинальное правление теперь оказалось в руках одного Александра. До конца 317 г. до н. э. Кассандр напал на саму Македонию. Убийство Филиппа и Эвридики сделало саму страну враждебной Олимпиаде и Полиперхонту. Когда наступила зима, регент был скован войсками Кассандра в Азоре, а Кассандр осаждал царское семейство в Пидне. Весной 316 г. до н. э. Пидна пала. Царь попал в руки Кассандра. Вскоре он стал хозяином Македонии, а Олимпиада была казнена.

Ситуация упростилась не только из-за подавления царского дома. В ходе борьбы македонских вождей осталось четверо – наиболее приспособленные или самые удачливые. Остальные или ушли со сцены, как Пердикка и Эвмен, Пифон или Певкест, или согласились остаться в подчиненном положении по отношению к одному из четверых, как новые сатрапы на Востоке под властью Антигона и Селевк под властью Птолемея. И из этих четырех Антигон занимал положение, затмевавшее всех остальных. Его власть простиралась над всей Азией от Средиземноморья до Хорасана, в то время как из остальных трех Птолемей владел только Египтом и Северной Сирией, Кассандр имел только что укоренившуюся и ненадежную власть над Македонией, а Лисимах поддерживал свою независимость в полуварварской стране Фракии.

Произошла любопытная перемена в положении Антигона: теперь он оказался практически наследником Пердикки. Пока принцип одного центрального правительства в империи означал, что над ним будет какой-то властитель, амбиция ставила его среди противников этой власти; когда его амбиции поднялись выше, они сделали его теперь защитником этого принципа – с той только разницей, что теперь это центральное правительство было его собственным. Соответственно, вскоре он оказался в состоянии войны со своими старыми союзниками и заключил союзы с множеством старых врагов, остатками роялистской партии. История следующих четырнадцати лет (315–301 до н. э.) – это история долгого сражения Антигона за Македонию.

До того как Антигон вернулся на Запад в 315 г. до н. э., Птолемей, Кассандр и Лисимах решились на совместные действия. Наши источники утверждают, что значительную роль в создании этого альянса сыграл Селевк, но другим трем вождям, возможно, почти не нужно было объяснять, что надо остерегаться Антигона⁴¹. Их посланники встретились с Антигоном весной 315 г. до н. э. в Северной Сирии и изложили ему требования, которые они выставляли как его союзники в последней войне против роялистов. Среди этих требований были разделение завоеванной территории в Азии, восстановление власти Селевка в Вавилонии и возвращение ему захваченных сокровищ. Антигон с презрением отверг эти требования. Затем обе стороны стали готовиться к битве. Народы Азии увидели свидетельство решительности своего монарха по всем большим дорогам: через определенные интервалы были устроены станции для быстрого сообщения, на вершинах сделали маяки⁴².

Война с Антигоном, по крайней мере в том, что касалось Селевка, распадается на две фазы. В первой (315–312 до н. э.) Селевк был просто подчиненным, «одним из князей» Птолемея⁴³, как описывает его книга Даниила. Мы слышим, что он командовал флотом Птолемея, который в 315 г. до н. э. угрожал побережью Ионии, в то время как Антигон решился стать хозяином морей в качестве предварительной меры перед нападением на Македонию⁴⁴. Вскоре Селевк оказался на Кипре вместе с братом Птолемея Менелаем, сражаясь со сторонниками Антигона на этом острове⁴⁵. В следующем году (314 до н. э.)⁴⁶ он опять оказался в Эгейском море. Эти операции, составлявшие часть плана кампании, в которой Селевк не был главнокомандующим, мы далее обсуждать не будем.

Затем пришел 312 г. до н. э. – великий год Селевка, начальный пункт его эры, которая была установлена царями из его династии на Востоке и все еще использовалась как «греческий год» долгое время после того, как династия Селевкидов перестала существовать. Весной этого года Антигон был в Малой Азии, считая, что путь на Европу по меньшей мере открыт. Чтобы уберечься от атаки из Египта с фланга, его сын Деметрий – блестящий и распущенный человек, к карьере которого можно особенно удачно применить банальное сравнение с метеором, – остался с армией, чтобы удерживать Киликию и Сирию. Южная Сирия (Палестина), так же как и Северная, в тот момент была занята войсками Антигона; войска Птолемея были изгнаны в 315 г. до н. э., в самом начале войны. На совете у Птолемея было решено, что настало время для наступления. Селевк, согласно нашим источникам, был основным сторонником этой меры⁴⁷. Большая армия под предводительством Птолемея и Селевка двинулась через пустыню на Палестину. На пороге этой страны, близ Газы, их встретил Деметрий. Произошло решительное сражение – одна из великих битв этого времени. Деметрий был полностью разбит. Тогда Сирия была потеряна для Антигона. Его поход на Македонию был остановлен; ему пришлось перестраивать весь свой план действий. Это был самый серьезный удар, который был нанесен Антигону с начала войны.

Но в конечном счете последствия этой битвы оказались более значимыми, чем ее непосредственный исход. Теперь у Селевка появился шанс, и он мгновенно им воспользовался. Непосредственно после битвы он получил от Птолемея, который благоприятно отнесся к его предприятию, отряд из 800 пехотинцев и 200 всадников, и с ними он отправился отвоевывать свою старую провинцию – Вавилонию. Небольшой отряд пошел по дороге, которая пересекала Евфрат в Северной Сирии. Даже для возвращения одной провинции эта сила, казалось, была смехотворно мала. О спутниках Селевка нам рассказывают, что по дороге у них появились дурные предчувствия. Они стали сравнивать себя с огромной силой, против которой собрались сражаться. Но Селевка было не запугать. История этих судьбоносных дней – так, как она была изложена автором, за которым следовал Диодор, история, рассказанная тем, кто смотрел на нее в свете последующих триумфов, – окружена неким пророческим ореолом. Селевк был уверен в своей судьбе. Он напомнил своим спутникам о падении Персидской державы перед лицом Александра, превосходившего персов знаниями. На самом деле он был прав, понимая, на сколь шатких основаниях покоятся монархии (таких Восток видел очень много), которые удерживаются лишь военной силой, не скрепленные цементом нации. Рассказчик далее заставляет Селевка поддерживать отвагу своих спутников с помощью оракула Дидимского Аполлона, приветствовавшего его как царя, и видения Александра. «Он также изложил им, что все, что люди почитают и чем восхищаются, достигнуто трудами и опасностями»⁴⁸. В этом случае некоторые идеализированные черты вполне оправданы. Действительно, именно в таком виде эти дни запечатлелись в памяти людей.

Отряд Селевка перебрался через Евфрат и оказался в Месопотамии; он появился под Каррами – старым городом на большой дороге между Сирией и Вавилоном, где была расположена колония македонских воинов. Некоторые из них были готовы немедленно присоединиться к командиру с такой репутацией, как у Селевка, а остальных было недостаточно много, чтобы они могли успешно сопротивляться. С такими подкреплениями Селевк пересек всю Месопотамию и вошел в Вавилонию. Надежды, которые он питал, – что труд, совершенный им в прошедшие четыре года, все еще дарил ему расположение народа – не были тщетны. Сатрап, назначенный Антигоном, Пифон, сын Агенора, был с Деметрием в Газе и пал на поле боя⁴⁹. Местные жители стекались под знамена своего старого правителя. Один из македонских управителей перешел на его сторону с более чем 1000 человек. Сторонников Антигона смело это народное движение; они затворились под командованием некоего Дифила в одном из дворцов-цитаделей Вавилона. Тут они все еще удерживали в качестве заложников тех, кто были приверженцами Селевка и составляли его свиту во время его правления⁵⁰. Однако Селевк атаковал и захватил дворец и спас всех, кто был на его стороне.

Именно этот момент цари-Селевкиды считали датой рождения их империи.

Селевк снова стал править в Вавилоне. Но при этом он должен был ожидать, что его положению вскоре будет брошен вызов; и он серьезно занялся тем, чтобы сформировать силы обоих родов войск и утвердить свое влияние среди местных жителей и обитавших здесь македонцев. Антигон был лично занят на Западе, но он оставил командование всеми восточными провинциями в руках сатрапа Мидии Никанора, который наследовал мидийцу Оронтобату⁵¹. Вскоре Никанор отправился в Вавилон с внушительным отрядом, набранным в различных областях Ирана: там было более 10 000 пехотинцев и 7000 всадников. Селевк мог противопоставить ему лишь 3000 пехотинцев и 400 всадников. Однако этот недостаток он восполнял мобильностью: Селевк пересек Тигр до того, как туда добрался Никанор, захватил его полностью врасплох и обратил в бегство. Эвагр, сатрап Персиды, был одним из павших в этой схватке. Армия Никанора целиком перешла к Селевку. Самому Никанору едва удалось спастись в пустыню с горсткой приверженцев; так он добрался до своей сатрапии.

В результате этого сражения Восток немедленно открылся для Селевка. Теперь стало очевидно, насколько призрачным фактически было господство Антигона на Востоке. Греческие и македонские гарнизоны, посредством которых назначенные им правители удерживали Мидию, Персиду, Сузиану и Вавилон, были вполне готовы, если это казалось выгодным, перейти с его службы на службу Селевку. Местные жители, несомненно, с сожалением вспоминали старых правителей, которых забрал у них Антигон. Сатрапов дальних провинций он на деле так никогда и не покорил⁵². Селевк, видимо, практически немедленно аннексировал Сузиану, а возможно, и Персиду, чей сатрап погиб. Затем он пошел на саму Мидию, дабы напасть на Никанора в его собственной провинции.

Между тем на Западе Антигон, которому битва при Газе послужила предупреждением, решился уже не оставлять Птолемея в покое. Он снова занял Палестину и в качестве предварительной меры перед вторжением в Египет попытался покорить набатейских арабов, которые контролировали путь через пустыню (311 до н. э.). Не слишком в этом преуспев, он едва сумел с ними договориться, когда к нему пришло сообщение от Никанора, которое объяснило, в каком отчаянном положении находятся дела на Западе. Антигон, даже рискуя потерять Восток, практически не мог выделить войска сколько-нибудь надолго ввиду того, сколь сложной была ситуация на Западе. Но он решился попробовать, чего можно достичь одним внезапным ударом по центру власти Селевка. Антигон передал 15 000 пехотинцев и 4000 всадников Деметрию, приказав ему совершить набег на Вавилонию, вернуть провинцию и возвращаться как можно скорее. Деметрий собрал этот отряд в Дамаске и быстро двинулся на Вавилонию через Месопотамию⁵³.

Селевк оставил в Вавилоне командующим на время своего отсутствия офицера по имени Патрокл: несомненно, это тот же человек, о котором позднее мы слышим как о главном советнике царя и исследователе Центральной Азии. Патрокл узнал, что Деметрий идет на него из Месопотамии. Патрокл понимал, что его войско слишком мало, чтобы рисковать и вступать в сражение. Но в любом случае он хотел спасти армию от поражения или от перехода на сторону врага и приказал значительной части своего отряда найти убежище в пустынях к западу от Евфрата или в болотах на берегу Сузианы; сам он с небольшим подразделением двигался по провинции, наблюдая за врагом. В то же самое время он постоянно информировал Селевка, находившегося в Мидии, о том, что происходило.

Деметрий нашел Вавилон эвакуированным, если не считать двух царских дворцов, стоявших лицом друг к другу на двух берегах реки. Из них один он захватил и разграбил, но другой держался несколько дней, а отведенное ему время подходило к концу. Деметрий вынужден был вернуться с неполным результатом, однако он оставил одного из своих друзей с четвертью своих войск продолжать осаду и удерживать провинцию. Перед уходом он разграбил страну – этот акт только повредил его собственному делу, так что, как говорит Плутарх, «этим походом Деметрий лишь укрепил власть Селевка»⁵⁴.

Вторжение Деметрия было просто временным перерывом в завоевании Селевком Востока. Никанор не мог сопротивляться ему в Мидии. Аппиан пишет, что Селевк «убил сатрапа Никатора (sic) в сражении»⁵⁵. Может быть, Аппиан имел в виду битву на Тигре, когда Никанор был побежден и бежал; или же, конечно же, Никанор мог снова дать ему сражение в Мидии с оставшимися у него войсками и погиб.

Древние авторы позволяют нам до этого момента достаточно полно следовать за движением Селевка, сына Антиоха, к имперской власти. Если бы у нас были сведения, теперь мы должны были бы рассказать, как фактически формировалась восточная империя с полнотой, соответствующей ее важности. Однако соблюдение этих пропорций в рассказе невозможно для историка дома Селевкидов. Он должен воспринимать информацию так, как он ее получил, и не всегда моменты, которые он больше всего хотел бы знать, освещаются для него капризной удачей сохранившихся у нас свидетельств. Он вынужден потратить целую страницу на инцидент, который, согласно его относительной важности, можно было бы описать в одном предложении, дабы его труд был полным; о развитии событий, которому он хотел бы посвятить целую главу, он может получить информации только настолько, чтобы хватило на одно предложение. В этот момент перед нами как раз пример такого бессилия историка. После возвращения Деметрия в Вавилон в 311 г. до н. э. Селевк снова стал хозяином своей провинции, и в следующие девять лет (311–302 до н. э.) он утвердил свою верховную власть в Иране, а также в долине Евфрата, или, иными словами, над всей восточной частью империи до Яксарта и Инда. Этот голый факт – практически все, что можно извлечь из документов.

Только война с Антигоном на западе снова выводит Селевка, как царя Востока, в поле нашего зрения. Здесь в 302 г. до н. э. ситуация была практически такой же, как Селевк оставил ее в 312 г. до н. э. Самым важным изменением было полное истребление древней царской семьи Македонии по мужской линии. Мальчик Александр был убит Кассандром в 311 г. до н. э., а Геракл, незаконнорожденный сын великого Александра, – Полиперхонтом в 309-м. Кассандр мог претендовать на то, что наследует эти права по линии своей жены Фессалоники, которая была сестрой Александра Великого. В 306 г. до н. э. Антигон принял титул царя⁵⁶. В следующем году другие династы – Птолемей, Кассандр, Лисимах и Селевк – последовали за ним. Селевк уже был «царем» для своих местных подданных. Теперь македонцы и греки, допущенные пред лицо царя, видели, что он надел льняную повязку – диадему, которая у древних персидских царей была символом царской власти, и официальные греческие документы именуют его царем Селевком⁵⁷.

Мы можем здесь остановиться, дабы отметить, что у титула царя не было территориального значения. Эти цари никогда не называли себя царями Египта или царями Азии. Если так их называют историки, то это только для того, чтобы было удобно различать их. Титул передавал, скорее, личные отношения к македонскому народу. В идеале существовала единая македонская империя – точно так же, как в Средние века была одна Римская империя⁵⁸. Однако титул македонского царя носили совместно или параллельно многие вожди, точно так же, как титул римского императора носили противостоявшие друг другу западные и византийские правители⁵⁹. Практически, конечно, каждый из правителей должен был мириться с тем, что другие являются царями в пределах определенной территории, сферы их деятельности. Однако их связь с этой сферой никогда не была столь же близкой и существенной, как у короля Англии или Франции с его территорией. Птолемей и Селевкиды до конца оставались македонскими царями, которым пришлось править в Египте и в Азии.

Однако в материальном плане ситуация на Западе мало изменилась с 312 г. до н. э. Антигон все еще прочно держался в Малой Азии и Сирии. Однако его попытки расширить сферу своего влияния были малоудачными. Он вырвал Кипр у Птолемея, и ему удалось осуществлять непрочное влияние на Грецию, но это было самое большее, что ему удалось сделать. И во время осады Родоса Деметрием в 305–304 гг. до н. э. война между Антигоном и другими династами, судя по всему, еще продолжала тянуться.

Однако сам тот факт, что власть Антигона за Евфратом заменилась властью Селевка, сам по себе имел судьбоносное значение. Антигон понес огромные утраты в ресурсах, и у него в тылу возникла четвертая независимая власть. Если он не мог наступать против троих своих врагов, то против четверых он не мог удерживать даже свои собственные позиции.

После неудачной попытки завоевания Родоса он в 304 г. до н. э. снова обратился против Кассандра в Греции. Во время отвлекавших его событий последних трех лет его власть над Грецией была практически утрачена. Кассандр и его союзник, бывший регент Полиперхонт, который теперь превратился во что-то вроде кондотьера, восстановили свое влияние практически повсюду, кроме Афин; и Афины находились под огромным давлением. Теперь Деметрий вернулся в Грецию, и в следующем году (303 до н. э.) в ходе победоносной кампании он смел с поля боя войска врагов. Государства Греции были объединены в федерацию под руководством Антигона и Деметрия против Кассандра.

Такие победы были бесполезны. Их непосредственным результатом было возрождение активности союза Кассандра, Лисимаха и Птолемея, к которому теперь добавилась сила Селевка. Пока Деметрий завоевывал Грецию, Антигон продолжал занимать оборонительную позицию в Северной Сирии. В этом центральном регионе дороги, которые вели в Малую Азию из Египта и из Вавилонии, сходились, что давало Антигону равные возможности для того, чтобы наблюдать за Птолемеем и Селевком. Однако весной 302 г. до н. э. союз против него начал действовать. Лисимах пришел из Фракии и, объединив силы с Кассандром, захватил западную часть Малой Азии. Когда Антигон пошел против него, он просто удалился, заняв укрепленную позицию на берегу близ Гераклеи, и был готов встретить врага. В то же самое время Антигону пришлось оставить у себя за спиной дороги на Иран и Египет без адекватной защиты. В такой ситуации было бесполезным то, что Деметрий оказывал сильное давление на Кассандра в Фессалии. Антигон был вынужден отозвать его обратно в Азию и отпустить Грецию.

В ходе всех этих событий летом 302 г. до н. э. Селевк шел из Пенджаба, продолжая продвигаться на запад на огромные расстояния, отделяющие Индию от средиземноморских земель. Когда наступила зима 302/01 г. до н. э., он достиг Каппадокии и разместил здесь свои войска на зимних квартирах⁶⁰. Его сила достигала 20 000 пехотинцев, 12 000 всадников и конных лучников (последние, несомненно, происходили из Центральной Азии), 480 слонов, которых он привел прямо из Пенджаба, и более 100 колесниц с серпами. С ним был его сын Антиох, которому тогда исполнилось двадцать два или двадцать три года.

Весной 301 г. до н. э. он снова двинулся вперед по центральной дороге через Малую Азию. Антигону не удалось помешать ему объединиться с Лисимахом и у Ипса, который лежал на большой дороге⁶¹, ему пришлось встретиться с объединенными армиями обоих царей. Плутарх дает нам рассказ о битве с различными красочными деталями. Как он рассказывает нам, ей предшествовали знамения, предрекавшие катастрофу для Антигона. В ходе битвы Деметрий, командовавший цветом кавалерии своего отца, столкнулся с юным царевичем Антиохом и после блестящей дуэли обратил противников в бегство. Однако его преследование зашло слишком далеко. Это испортило победу. Слоны Селевка бросились между ним и фалангой Антигона. Силы Селевка и Лисимаха окружили эту мощную, но непослушную массу людей, угрожая атакой, но фактически пытаясь напугать войска Антигона и заставить их дезертировать. Большой отряд действительно перешел на сторону победителя. Остальные бежали. Затем отряд копейщиков надавил на то место, где размещался сам Антигон. Кто-то привлек к ним его внимание: «Царь, они метят в тебя!» Старик остался спокоен: «Какая же еще может быть у них цель? Но Деметрий подоспеет на выручку». До конца он верил, что его сын уже рядом, и продолжал смотреть на горизонт. Затем копья поразили его, и он пал, пронзенный со множеством ран. Только Форак из Лариссы остался рядом с телом⁶².

Глава 6
От Ипса до смерти Селевка

Битва при Ипсе стала одним из ключевых моментов периода после Александра. Азиатская империя Антигона, которая была очень значимым фактором в истории последних пятнадцати лет, была уничтожена навсегда. Дом Антигона все еще существовал в лице Деметрия, который после катастрофы в сражении при Ипсе бежал в Эфес. На морях его власть была несломленной, и во многих местах в Леванте все еще держались его гарнизоны – на Кипре, в Кавне, Тире и Сидоне. Однако на данный момент другие дома практически устранили дом Антигона со сцены. «После битвы цари-победители расчленили всю державу Антигона и Деметрия, словно некое огромное тело, и, поделивши части между собою, присоединяли новые провинции к прежним своим владениям»⁶³. Больше всего в территориальном плане выиграли Селевк и Лисимах. Селевк теперь смог аннексировать Сирию, а Лисимах – значительную часть территории, которой в Малой Азии правил Антигон; мы не можем сказать, где именно была проведена новая граница⁶⁴. Киликию уступили Плистарху, брату Кассандра.

Был один территориальный спор, который после раздела при Ипсе перешел к последующим поколениям, – вопрос, возникший между династиями Селевка и Птолемея по поводу владения Келесирией – страной, которую мы зовем Палестиной. Птолемей долгое время хотел завладеть Сирией к югу от Ливана; в ходе войны с Антигоном он много раз захватывал эту страну и вновь терял ее. Когда союз трех царей был обновлен в 302 г. до н. э., Птолемей выговорил для себя эту территорию как свою долю в добыче, и с этим согласились другие. В то самое время, когда Лисимах напал на Антигона в Малой Азии, Птолемей вторгся и оккупировал Палестину. Затем после какого-то ложного сообщения о том, что Лисимах разбит, Птолемей поторопился уйти оттуда. Именно из-за этого действия и возник спор. Селевк – и, очевидно, два других царя, чьи войска сражались при Ипсе, считали, что уход Птолемея стал предательством общего дела и что его претензии на Палестину по первоначальному соглашению перестали действовать. С другой стороны, Птолемей считал, что они все еще действительны. Когда Селевк снова пересек Тавр после Ипса, чтобы захватить свои новые сирийские провинции, он обнаружил, что Птолемей снова занял Палестину. Селевк мог получить эту страну только с помощью превосходящей силы. Однако он чувствовал, что его сковывают нормы приличия: он не мог применить силу к Птолемею – не только как к старому союзнику, но и как к человеку, которому он был обязан своим собственным взлетом. Он удовлетворился негодующим протестом. Он объявил Птолемею, «что ради дружбы теперь не будет предпринимать активных действий», но что он «должен позже подумать о том, как относиться к другу, который захватил больше, чем ему полагалось».

Фактически Селевк вследствие битвы при Ипсе, можно сказать, занял место Антигона, точно так же, как Антигон занял место Пердикки. Селевк теперь занимал положение, затмевавшее позицию всех других вождей. И соответственно, как в 315 г. до н. э. Антигон оказался в оппозиции к своим прежним союзникам и объединился со старыми врагами, так же получилось и с Селевком. Его соседи Лисимах и Птолемей объединились. Лисимах взял в жены Арсиною, дочь Птолемея. Со своей стороны Селевк стал делать различные предложения скитальцу Деметрию. Он попросил руки Стратоники, его дочери от Филы, дочери Антипатра. Самого Деметрия пригласили в Сирию.

Это предложение показалось Деметрию «неожиданной удачей». Он немедленно отплыл в Сирию со Стратоникой. По дороге Деметрий разорил Киликию, провинцию Плистарха, и унес 1200 талантов из Кинд – это были остатки сокровищ Ахеменидов. Деметрий, Фила и Стратоника были приняты Селевком в прибрежном городе Росс. «Эта встреча от начала до конца была поистине царской, свободной от коварства и взаимных подозрений. Сначала Селевк давал Деметрию пир в своем шатре, посреди лагеря, потом Деметрий принимал Селевка на огромном судне с тринадцатью рядами весел. Были тут и совещания, и досужие беседы, и увеселения, тянувшиеся иной раз целый день; наконец, забрав Стратонику, Селевк торжественно отбыл в Антиохию»⁶⁵. О новом союзе объявили греческим городам, которые занимал Деметрий, послы, посланные во имя обоих царей⁶⁶.

Когда его положение улучшилось, Деметрий начал замышлять новые набеги. Он занял Киликию; Плистарху, очевидно, пришлось уйти, чтобы пожаловаться своему брату царю Кассандру. Селевк, видимо, предвидел такой поворот событий, поскольку вскоре мы видим, что он пользуется любезностью Птолемея (его отношения с ним, несмотря на вопрос с Келесирией, все еще оставались дружескими), дабы добиться помолвки Деметрия с одной из дочерей Птолемея. Однако новые амбиции Деметрия показали, что дом Антигона еще не был уничтожен, и это в некоторой степени восстановило общее противостояние четырех царей и старого врага. Между Селевком и Деметрием произошел разрыв. Его непосредственной причиной было требование Селевка, чтобы Деметрий продал ему Киликию. Когда Деметрий отказался, Селевк в более угрожающих выражениях потребовал Тир и Сидон, которые все еще удерживали гарнизоны Деметрия. Он получил гордый ответ: даже если бы Деметрию пришлось пережить еще десять тысяч других битв при Ипсе, он не хотел бы, чтобы Селевк стал его зятем из корыстных соображений, и гарнизоны в обоих городах были усилены. Вскоре Деметрий оставил Восток, чтобы восстановить свое положение на другом берегу Эгейского моря.

Годы после Ипса были, несомненно, плодотворными в плане внутреннего развития империи Селевка. Селевк, чьей резиденцией теперь стала Антиохия – новый город, который он построил на Оронте вместо Антигонии, – мог теперь наблюдать и за Востоком, и за Западом и консолидировать свою власть во всех обширных областях, которыми он теперь стал править. Но опять-таки все свидетельства этого погибли. Только одна административная мера упомянута в наших источниках – раздел империи на восточную и западную часть: столица первой находилась в Вавилонии, в новом городе Селевкии-на-Тигре. Здесь сын Селевка и бактрийки Апамы стал наместником царя во владениях за Евфратом⁶⁷.

Однако упоминанием об этой мере мы обязаны не ее исторической важности, но тем, что она была связана с сентиментальной историей с оттенком инцеста, которые так нравились грекам в поздние времена. Аппиан рассказывает эту историю значительно подробнее, чем любую часть истории Селевка и его наследников. Вкратце, князь Антиох влюбился в свою юную мачеху Стратонику и молча страдал. Однако, когда придворный врач Эрасистрат обнаружил природу его болезни и открыл ее царю, Селевк с отеческой любовью, которую, как считали, можно было ставить в пример, решил передать свою супругу сыну. Далее, он решился в то же самое время передать ему и восточную часть империи. Созвали собрание всех рангов македонских войск в Антиохии, и царь объявил им о помолвке Антиоха и Стратоники и о назначении их царем и царицей Востока. Чтобы устранить любые подозрения насчет этого союза как отвратительного для морали греков, Селевк следовал закону государственной власти, который Геродот приписывает царским судьям Камбиса⁶⁸, – тому, что царь выше закона: «Приказ царя делает всякое действие законным» (примерно в 293 до н. э.)⁶⁹.

Связь с историей такого рода послужила тому, что эта великая политическая мера была спасена от забвения. В других отношениях история Селевка после Ипса освещается для нас лишь личностью Деметрия, человека-метеора. В 297–296 гг. до н. э. умер Кассандр, не оставив после себя сильного наследника. Его старший сын Филипп умер через год после отца; затем царская власть в Македонии разделилась; два других сына, Антипатр и Александр, правили вместе; их дергала за ниточки мать, Фессалоника, дочь великого Филиппа. В этой ситуации у Деметрия появился шанс. Он снова стал постепенно овладевать греческими городами. Дети Кассандра были не в том положении, чтобы помешать его наступлению. Вскоре в доме Кассандра начались открытые конфликты. Антипатр убил свою мать – последнюю представительницу старой царской династии, – и двое братьев стали бороться друг с другом. Деметрий ворвался в этот хаос и захватил македонский трон (293 до н. э.).

Определенно некоторая ирония истории заключается в том, что цель, которую тщетно и так долго преследовал Антигон Одноглазый со всеми ресурсами правителя Азии, была достигнута его сыном уже после того, как погибла азиатская империя. Однако трон Деметрия стоял отнюдь не прочно. Другие три царя, обеспокоенные этим «воскрешением» дома Антигона, снова объединились против него. Лисимах уже изгнал войска Деметрия из нескольких прибрежных городов Малой Азии, где они держались после Ипса; Птолемей снова завоевал Кипр. Три царя сделали своим орудием Пирра из Эпира. Он и Лисимах одновременно вторглись в Македонию, в то время как суда Птолемея рассеялись вдоль побережья Греции. Может быть, в то же самое время Селевк занял Киликию.

Деметрий, поскольку его войска дезертировали, вынужден был оставить Македонию, и страна была разделена между Лисимахом и Пирром (287 до н. э.). В течение некоторого времени после этого Деметрий вмешивался в мутную политику Центральной Греции, где все еще были действующие войска, которые ему подчинялись, и вскоре он собрал достаточные силы, чтобы беспокоить Афины. Однако это был слишком узкий театр для его амбиций, и Пирр переиграл Деметрия. Тогда тот снова обратил свой взор к Востоку. С армией из 11 000 пеших воинов и отрядом всадников он высадился в Малой Азии. Деметрий добился некоторого успеха. Даже пали Сарды. Поток дезертиров в Карии и Лидии начал обращаться в его пользу. Однако Агафокл, сын Лисимаха, приблизился с войсками, которые должны были восстановить равновесие. Деметрий отправился внутрь страны. У него появился дерзкий план вторгнуться в Иран. Может быть, он рассчитывал на услуги своей дочери, которая была правящей царицей в этой стране. Самой большой трудностью в этом плане было в принципе добраться до Ирана. Это было трудно по двум причинам: наемники в то время всегда ожесточенно возражали против экспедиций в нехоженые места, откуда было трудно возвращаться с добычей и где не было возможности перейти на службу к кому-то еще; кроме того, Агафокл преследовал Деметрия по пятам, так что тот даже не мог запастись провиантом. Вскоре в его лагере начался голод. Затем он потерял часть своих людей во время переправы через реку Лик⁷⁰. Потом начались болезни. Его армия из-за всего этого сократилась на 8000 человек.

Именно в этой ситуации он решился войти в царство Селевка и предаться на милость бывшего союзника. Он перебрался через Тавр в Киликию и вошел в Тарс. Но он старался показать, что пришел не как враг. Поля, через которые он проходил, оставались нетронутыми, и из Тарса он написал письмо с обращением к Селевку в Сирии. Селевк, судя по всему, был человеком добродушным, и даже помимо этого его возраст благоприятствовал актам показного великодушия. Он немедленно написал приказы своим полководцам в Киликию, чтобы они снабдили Деметрия всем, что подобает царственной особе, а его голодающие войска – провизией.

Но тогда послышался другой голос – голос Патрокла, главного советника царя. Он весьма убедительно объяснил Селевку, насколько опасно позволять человеку с амбициями и способностями Деметрия поселиться в его царстве. Его аргументы подействовали на Селевка, и первоначальные намерения царя полностью изменились. Он лично отправился в Киликию во главе большого войска, чтобы довершить уничтожение Деметрия.

Для Деметрия такое внезапное изменение политики Селевка было весьма неприятно. Он нашел себе убежище среди отрогов Тавра и оттуда послал новые призывы. Может быть, ему можно стать мелким князьком какого-нибудь свободного горного народа? Он обещал удовольствоваться таким королевством. В любом случае он умолял Селевка позволить ему оставить себе его войска там, где они были зимой (286/85 до н. э.), и не выдавливать его обратно – в когти беспощадного врага, Лисимаха.

Но Селевк все еще находился под влиянием Патрокла. Он дал Деметрию разрешение занять зимние квартиры на два зимних месяца (если ему будет угодно) в Катаонии, горной стране, прилегавшей к Каппадокии, при том условии, что он пошлет своих главных друзей в качестве заложников. Затем он стал перекрывать перевалы Амана – точно так же, как Агафокл перевалы Тавра, – так что Деметрий оказался в ловушке в Киликии и у него не было выхода ни в Малую Азию, ни в Сирию. Но теперь Деметрий начал действовать ожесточенно, точно загнанный в угол зверь. Он начал опустошать поля, которые доселе щадил. Он побеждал отряды Селевка, в том числе и колесницы с серпами. Он захватывал перевалы, выбивая людей Селевка с баррикад.

С этими ударами настроение его последователей поднялось. Их рассказы вызвали обеспокоенность при дворах других царей. В те дни, когда власть можно было быстро завоевать и так же быстро потерять, было неумно недооценивать важность любых успехов, а престиж Деметрия Полиоркета был огромен. Лисимах послал Селевку предложение помощи. Однако Селевк сомневался, кого ему следует бояться больше – Деметрия или Лисимаха. Он отклонил предложение. В то же время он не очень хотел и вступать в сражение с отчаявшимся Деметрием.

В этот критический момент Деметрий заболел. С этого момента его игра была проиграна. Когда через сорок дней он пришел в себя, его армия рассеялась. Многие воины теперь оказались в армии Селевка. С немногими, которые остались у него, можно было еще некоторое время вести партизанскую войну. Даже в этой крайней ситуации его гений все еще обеспечивал ему вспышки триумфа. Когда полководцы Селевка думали, что он собирается разграбить долины Киликии, он внезапно рванулся через Аман и оказался на богатых долинах Сирии, распространяя хаос до самой Киррестики, где Селевк тщательно насаждал новую цивилизацию. Сам Селевк привел войска, чтобы стереть ее с лица земли. Его лагерь едва избежал внезапной ночной атаки, а на следующий день Деметрию удалось добиться частичного успеха на одном из флангов. Однако если Деметрий был отважен, то столь же отважным мог быть и Селевк. Он понимал, в чем слабость Деметрия. С отвагой, достойной старого товарища Александра Македонского, он снял шлем и, защищая голову только легким щитом, поскакал к вражескому строю и сам громким голосом пригласил их сдаться. Эти слова как громом поразили воинов. С одобрительными возгласами маленький отряд Деметрия приветствовал Селевка как царя. Деметрий бежал с горсткой приверженцев. Единственное, чего он хотел, – добраться до Эгейского моря. Он надеялся, что его друзья все еще владеют гаванью Кавн. До ночи он укрывался в соседних лесах, чтобы снова перейти Аман в темноте. Однако, когда его отряд подобрался близко к перевалам, они увидели, что те озарены огнями пикетов Селевка. Было уже поздно. Деметрий потерпел окончательное поражение. Маленький отряд стал еще меньше. Всю ночь Деметрий бесцельно бродил по лесам. На следующий день его наконец убедили сдаться Селевку.

И снова первым побуждением Селевка было показать свое великодушие. Когда он принял посланника Деметрия, царь воскликнул, что это к нему удача была щедра, сохранив Деметрия живым до этой минуты и дав ему возможность добавить к другим поводам для славы случай выказать человечность и доброту. Его дворецким было приказано воздвигнуть царскую палатку, чтобы принять павшего царя. Он выбрал в качестве своего посланника, чтобы передать ответ Деметрию, человека из своей свиты, Аполлонида, который некогда был близким другом Деметрия. Настроение царя передалось и всему двору. Придворные, сначала по двое и по трое, затем во множестве, поспешили к Деметрию, чуть ли не наталкиваясь друг на друга, чтобы поспеть раньше. Они посчитали, что в будущем для пребывания при дворе Селевка будет очень выгодно заручиться фавором Деметрия.

Селевк не ожидал такой суматохи. Она его встревожила. Селевк стал прислушиваться к врагам Деметрия. Царь фактически стал бояться, что в его собственном доме эта магнетическая личность сможет его заменить. И снова его великодушный порыв погас: царь передумал. Аполлонид едва успел добраться до Деметрия и приятным разговором разогнать его горькое настроение, обрисовав картину того, как собирается поступить с ним Селевк; в этом же уверяли его и прибывавшие толпами придворные, – как они оказались окруженными тысячами воинов, пеших и конных. Деметрий действительно стал пленником.

Он никогда лично не встретился с Селевком. Деметрия отвезли в Херсонес Сирийский: это были влажные, цветущие долины в среднем течении Оронта, где строился новый город Апамея, и здесь были царские парки, переполненные всеми видами дичи. Здесь, под надежной охраной, он был совершенно свободен охотиться и пить. Ни одна из материальных потребностей для его удобства и достойной жизни не была забыта. Он мог держать при себе любых друзей, которые хотели этого. Иногда к нему присоединялись и придворные. Они приносили любезные послания от Селевка. Антиоха и Стратонику ожидали в Антиохии, и, когда они приедут (всегда говорили – когда они приедут), Деметрия должны были освободить. Фактически Селевк мог хотеть держать при себе Деметрия, как молнию, которую, если бы пришла в том нужда, он мог бы бросить в мир.

В 285 г. до н. э. Лисимаху удалось выгнать Пирра из его части Македонии и аннексировать Фессалию. Империя Александра теперь превратилась в три царства под властью трех выживших из того великого поколения – Селевка, Лисимаха и Птолемея. Из них троих наиболее господствующее положение занимал Селевк. Именно о нем в народе ходила история, как он надел на себя диадему Александра. Как писал Арриан: «Что из тех, кто принял власть после Александра, Селевк был самым крупным человеком, что он обладал наиболее царственным образом мыслей и правил обширнейшей после Александра страной – это, по-моему, не подлежит сомнению»⁷¹. Теперь же его престиж поднялся еще выше после пленения Деметрия, тем, что он удерживал бывшего царя Македонии, представителя великого дома Антигона, в плену.

Однако положение Лисимаха в то время казалось едва ли менее внушительным. Он был царем Македонии, в первоначальном доме правящей нации. Его владения простирались от Киликийских Ворот к западу по долинам Малой Азии по греческим городам побережья, Вифинии, Фракии, Македонии, Фессалии до ущелья Фермопил. Примирятся ли эти цари с существующим трехчастным делением?

Вполне возможно, что Селевк в любом случае питал надежду сделать всю империю своею. Деметрий для него был орудием, посредством которого можно было напасть на правящего царя Македонии с некоторой демонстрацией «законности». Лисимах вполне осознавал эту опасность. Он отправил к Селевку посла, предложив 2000 талантов, если тот казнит Деметрия. Селевк отверг это предложение с показным негодованием: «Не только нарушить доверие, но и совершить такое гнусное дело по отношению к человеку, связанному с его собственным домом!» Затем он написал Антиоху в Мидию, объявляя о своем решении восстановить Деметрия на македонском троне. Антиох должен был молить, чтобы того выпустили, поскольку Селевк хотел, чтобы этот акт великодушия пошел на пользу его сыну.

Каковы бы ни были реальные намерения Селевка по отношению к пленнику, возможность казнить его вскоре пропала. Деметрий хотел утопить горечь и скуку плена в дикой распущенности. За два года он допился до смерти (283 до н. э.).

Селевк, даже со всем, чего он уже добился, наверное, все еще считал, что ему далеко до овладения всей империей. Династиям Лисимаха и Птолемея хватало наследников. Агафокл, сын Лисимаха, стал выдающимся командиром и сам охотился за Деметрием, перевалив через Тавр. У Птолемея, помимо старшего сына Птолемея, прозванного Керавном, было и много других сыновей, достигших взрослого возраста.

А теперь Судьба, казалось, стала творить чудеса ради Селевка и заставлять его врагов уничтожать свою собственную защиту. Произошла цепь событий, которая началась с того, что старый Птолемей отрекся не в пользу старшего сына Керавна, а сына от Береники, того Птолемея, которого позднейшие поколения прозвали Филадельфом (конец 285 до н. э.). Керавн немедленно бежал и нашел прием при дворе Лисимаха. Однако Лисимах пригрел на груди змею. Вскоре при его дворе начались подковерные интриги, и Птолемею Керавну удалось пробудить у Лисимаха подозрения против его собственного сына. Агафокл был уничтожен по приказу отца, и началась резня его приверженцев. У этого преступного деяния было два результата. Во-первых, как только выяснилась правда и имя Агафокла было очищено от клеветы, Птолемею Керавну снова пришлось бежать, и на этот раз он явился к Селевку. Судьба безо всяких усилий со стороны Селевка привела к нему в руки человека, притязавшего по праву рождения на египетский трон. Во-вторых, убийство Агафокла подняло против Лисимаха множество врагов в его собственном царстве. Иго отца никогда не было легким, но сын Агафокл пользовался всеобщей любовью, и теперь все связанные с ним надежды рухнули. Города-государства в пределах владений Лисимаха начали оставлять его. Остаток партии Агафокла, его жена и дети нашли убежище у Селевка. Армия была полностью недовольна, и командиры постоянно перебегали в Сирию. Даже сын Лисимаха Александр последовал за этим течением. Сотни голосов взывали к Селевку, чтобы он взял оружие против тирана. Судьба открыла ему путь в царство Лисимаха.

Селевк действительно почувствовал, что время пришло. Мир, уставший от долгих конфликтов, снова увидел – через сорок лет после смерти великого завоевателя, – как два оставшихся в живых его спутника, теперь уже старики⁷², вступают в завершающую борьбу за его наследство. Из-за опасности из Азии Лисимах снова стал искать союзников в Египте. Его дочь Арсиноя была выдана за юного царя Птолемея. Однако Египет, видимо, остался верен своей репутации «трости надломленной»⁷³. Мы не слышим, чтобы оттуда Лисимаху пришла хоть какая-то помощь.

Театром войны стала Малая Азия. О передвижениях войск нам ничего не известно. Предшествовали ли решительному сражению или следовали за ним захват Сард Селевком⁷⁴, Котиэя в Фригии Александром, сыном Лисимаха⁷⁵ – мы не знаем. Само место этого сражения точно не известно; удобнее будет назвать его, следуя Евсевию⁷⁶, битвой при Корупедионе, долине Кор, но где эта долина, мы сказать не можем⁷⁷. Однако результат сражения нам известен. Лисимах пал. Беженец из Гераклеи, бывший на службе у Селевка, нанес ему смертельный удар своим копьем. Вдова Агафокла хотела, чтобы победитель оставил тело непогребенным, однако ее смягчил Александр, получивший разрешение унести его (весна 281 до н. э.). Гробница Лисимаха многие века была хорошо видна между городками Пактия и Кардия на Херсонесе.

Селевк видел, как погиб его последний соперник. Несомненно, фактическое овладение царством Лисимаха должно было потребовать много времени. Размещенные по всему царству гарнизоны, правительства в различных городах могли не принять победителя немедленно. Но у Лисимаха не было наследника, способного оказать серьезное сопротивление. И во многих местах одной новости о сражении при Корупедионе было достаточно, чтобы опрокинуть существующий режим. События в Эфесе, возможно, показывают, что могло происходить во многих городах. Здесь проживала Арсиноя, царица, супруга Лисимаха, когда пришли новости о битве. Весь город немедленно взбунтовался, приверженцы Селевка (οἱ σελευκίζοντες) захватили управление, и Арсиное едва удалось спастись, переодевшись. Уже потому, что он сверг западного царя, Селевк считал Запад своим. Итак, мечта, которая была побудительным мотивом во всех войнах последних сорока лет, – мечта, преследуя которую погибли Пердикка, Эвмен и Антигон, – наконец осуществилась! Все царство Александра от Греции до Центральной Азии и Индии оказалось в руках Селевка, за исключением одного лишь Египта, и претендент на египетский трон по естественному праву находился у него на содержании. Что касается Египта, то он мог сделать притязания Птолемея Керавна достаточным предлогом для вмешательства, и действительно нам говорят, что он собирался завершить свою работу, поступив именно так.

И теперь, когда Селевк достиг вершины своих стремлений, сердце его обратилось к земле, где он родился. Может быть, это было потому, что его величие, как последнего из равных ему, было таким одиноким, что его привлекали мысли о прошлом; может быть, в его старом доме были еще лица, которые он мог узнать. Говорят даже, что он собирался отказаться от всего своего азиатского царства на остаток своих дней, оставив себе лишь царство своего народа. Он «с воодушевлением» (ἠπείγετο), как говорит Павсаний, отправился в Македонию. Однако Судьба, которая дала ему так много, отказала в этом последнем желании. Его положение не оставляло места для какой-либо мелкой независимой державы. Эта мысль, естественно, была неприятна человеку, питавшему такие амбиции, как Птолемей Керавн. Керавн был человеком, в котором не имелось и следа ни человечности, ни благодарности. Он видел, что это огромное средоточие власти покоилось пока на одном шатком основании – личности самого Селевка. Если убрать его, то все здание должно было рухнуть, и у мелких людишек снова появится шанс урвать себе кусок. Вывод был очевиден. Керавн снова вернулся к старым интригам; его заговоры разрослись по всей армии царя.

Селевк пересек Геллеспонт и перебрался в Европу (лето 28 до н. э.). Основная часть его войска сопровождала его и была расквартирована в Лисимахии. В каком-то месте неподалеку от города, рядом с дорогой, находилась куча необработанных камней. Традиция именовала ее Аргосом и утверждала, что это алтарь, воздвигнутый давным-давно аргонавтами или же войском Агамемнона. Проезжая мимо, старый царь заинтересовался этой историей. Он повернул своего коня, чтобы посмотреть на Аргос. Лишь несколько придворных последовало за ним. Одним из них был Птолемей. Пока Селевк осматривал памятник и слушал легенду о давних героических днях, Птолемей подошел сзади и убил его. Затем убийца вскочил на коня и поскакал в лагерь под Лисимахией.

Глава 7
Проблемы Малой Азии

ВСТУПЛЕНИЕ НА ПРЕСТОЛ АНТИОХА I

Убийство Селевка осуществило надежды Птолемея Керавна и вернуло хаос. Снова империя, которая уже готова была обрести единство, оказалась без головы. Действительно, в отличие от Александра, Селевк оставил полностью взрослого наследника, но к тому времени, когда курьеры, проскакав по Азии, рассказали об этом в Вавилоне, за наследство уже схватились другие руки. Армия была потеряна. Когда Птолемей внезапно появился в лагере под Лисимахией с диадемой на голове, в сопровождении царской гвардии, основная масса войска была полностью застигнута врасплох. Птолемей хорошо подготовил почву. Он уже привлек на свою сторону многих офицеров. Армия, ошеломленная, лишенная командира, примирилась со свершившимся фактом. Она предоставила себя в распоряжение убийцы.

Антиох, сын Селевка, обнаружил, что вместо того, чтобы мирно вступить в свое великое наследство, он мог только ожесточенной борьбой надеяться собрать царство из осколков. Многие факторы говорили в пользу царевича, на долю которого выпала эта задача. Во-первых, он прочно удерживал восточные провинции. Его мать, как можно вспомнить, принадлежала к иранскому племени, и эти народы, естественно, должны были держаться царя, который по крови наполовину был одним из них. Возможно, через его мать многие знатные особы Ирана были его родичами. Фактически в качестве соправителя отца последние двенадцать лет (293–281 до н. э.) он пребывал на Востоке; и это должно было не только утвердить то влияние, которым он был обязан своему рождению, но и близко познакомить Антиоха с местными условиями. Это также подготовило его к практике государственного управления. Опять-таки, он имел и определенный военный опыт. В битве при Ипсе он, юноша, которому тогда было чуть больше двадцати, померялся силами с самим Деметрием Полиоркетом; и он не мог пробыть правителем Ирана в течение двенадцати лет, не будучи вынужденным сражаться с непослушными племенами, которые делали горы и пустыни опасными для путешественников. Затем он владел Вавилонией, самой богатой провинцией империи. Возможно, в этом конфликте его материальные средства были больше, чем у любого другого правителя (может быть, за исключением Птолемея в Египте).

Таковы были выгодные для него моменты на Востоке, но они были у него и на Западе. Для греческих государств на побережье Селевк явился освободителем от тирании Лисимаха; их сердца были преданы его дому. В любом случае они могли были быть склонны в большей степени благоприятствовать тому правлению, которое все еще было «в перспективе», чем тому, которое они уже хорошо узнали. Вскоре мы рассмотрим (насколько нам это известно), как именно они действовали в этот момент.

Все эти обстоятельства в конечном счете должны были работать на Антиоха, но они не уравновешивали текущих неудобств его положения. Во-первых, его застали врасплох далеко от места действия; с самого начала он был выбит из колеи. Во-вторых, дезертирство значительной части имперской армии на какое-то время заставило его отчаянно нуждаться в людях. Однако он быстро нанес удар, поторопившись на Запад, и так началась первая из всех войн за восстановление империи Селевка.

Для нас на эту борьбу опустилось темное облако. История в основном забыла о ней. Мы видим лишь туманные проблески армий, которые проходили по всей Западной Азии, и осознаем всю смуту, которую принесли с собой начавшиеся войны. Однако мы можем понять, насколько массивной была задача, которую принял на себя дом Селевка, – удержать под одним скипетром, против всех сил, ударявших по нему снаружи, сил, которые были мощнее всех, когда-либо нападавших на империю Ахеменидов до прихода Александра, против всех элементов разрушения, точивших его изнутри, огромное здание, построенное Селевком Никатором. Это был сизифов труд. Империя, великолепное создание человеческого гения, не имела природной жизненной силы. Ее история с того момента, когда она перестала чувствовать над собой руку основателя, – это история упадка. Это был «больной человек» с самого рождения. Создание империи заняло несколько славных лет правления Селевка Никатора, ее распад – последующие два с четвертью века. Частично восстанавливавшаяся снова и снова, она почти немедленно переживала новое разрушение. Реставрации становятся все менее и менее полными. Однако она совершила великий труд, распространяя и защищая эллинизм на Востоке до прихода Рима.

Естественные расколы империи, трещины, которые при любом ослаблении центральной власти так легко могли превратиться в зияющие пропасти, следовали географическим границам. От Северной Сирии западные провинции были отрезаны линией Тавра; на востоке пустыня отделяла ее от мест, где развивалась ассиро-вавилонская цивилизация, и за ними снова горная стена Загроса ограждала Иран. Удерживать эти географически раздельные единицы из одной базы стало постоянной проблемой. Долгая борьба за каждую из них имеет более или менее отдельную историю. В последующих главах мы планируем проследить историю борьбы за Малую Азию – транставрский вопрос, если можно использовать современное выражение, – до вступления на престол Антиоха III, царя, при котором он был наконец решен (281–223 до н. э.).

МАЛАЯ АЗИЯ

Удобнее будет называть регион, о котором здесь пойдет речь, Малой Азией, хотя это его название вошло в употребление только многие годы спустя после того, как Селевкиды ушли со сцены⁷⁸. Для них это всегда была «страна за Тавром» или «по эту сторону Тавра» – в зависимости от точки зрения говорящего⁷⁹. Длинный полуостров, омываемый Черным, Эгейским и Кипрским морями, Малая Азия образовывала один из главных регионов античного мира с собственной физической географией, этнографией и историей. Внешне это нечто вроде миниатюрного Ирана. И тот и другая – нагорья, связанные с запада и востока соответственно с горными цепями Армении. В обоих центральная пустынная зона окружена холмистой местностью, которая питает реки. Но есть и одна существенная разница. На противоположном от Армении конце Иранское нагорье заперто негостеприимным миром Центральной Азии, в то время как Малая Азия с западной стороны спускается к приветливому Эгейскому морю, переходя в ряд теплых, влажных долин и богатых наносных равнин. По своему размеру она не соответствует Ирану, но, хотя по сравнению со своим огромным соседом Малая Азия кажется на карте совсем ничтожной, этот угол империи вызывал интерес эллинистических правителей так, как никогда не удавалось Ирану. Во-первых, он образовывал мост между Азией и их родиной; их сердца всегда были обращены к западу. Во-вторых, для грека он был полон исторических воспоминаний; именно Азию знали их отцы, когда Иран был еще неведомым миром; ее названия были знакомы греку с детства: Илион, Сарды, Гордий; все эти места занимали большое место в греческих преданиях, как престолы древних варварских княжеств и место, где разворачивались войны героев. И наконец, эллинизм уже прочно укоренился там; греческое влияние достигло ее наиболее цивилизованных племен – карийцев и ликийцев; ее западный берег был столь же греческим, как сам Пелопоннес: его занимал целый ряд греческих городов, которые мало чем уступали Афинам богатством, культурой и древней славой.

В течение долгой истории, важной частью которой она была, Малая Азия никогда не была в политическом или национальном отношении единым целым. Не существовало малоазиатского народа. С глубокой древности бродячие племена со всех концов стремились туда, еще больше запутывая ее пеструю племенную смесь. Она задавала этнографам – как древним, так и современным – загадку, в которой было свое очарование: ее никогда нельзя было разрешить. Господствующие ее языки, судя по всему, принадлежали к арийской семье; есть серьезные основания полагать, что племена северо-западного региона Малой Азии – фригийцы, мисийцы и вифинцы – были родственны фракийцам на европейском берегу. Никогда не было азиатского царства или империи, такого как египетское или ассирийское и иранское. Возможно, если бы у династии Мермнадов в Лидии было время, она могла бы создать такую империю. Однако она преждевременно столкнулась с растущей мощью Персии и была разбита. С тех пор над всей Малой Азией с ее беспорядочным смешением народов, языков и религий воцарилось господство одного чужеземного племени – иранского Великого Царя.

ПРАВЛЕНИЕ ПЕРСОВ

Местные племена

Однако персидской власти в Малой Азии приходилось много работать, чтобы удержаться на плаву. Она столкнулась с тремя большими трудностями. Одну из них представляли местные племена. Фактически персидское покорение Малой Азии оказалось весьма неполным, согласно нашим стандартам в этом отношении. Как и с остальной частью империи, власть центрального правительства никогда не отходила далеко от больших дорог. Горные племена продолжали вести свой старый образ жизни и повиновались своим наследственным вождям, иногда лишь будучи вынужденными давать людей или дань Великому Царю. Степень их независимости колебалась согласно обстоятельствам текущего момента, энергии соседнего сатрапа и их собственной возможности к сопротивлению. Иногда правительство пыталось «спасти лицо» и свой карман, признав местного князька сатрапом империи в обмен на надлежащие выплаты дани. Однако такое положение вещей было, как мы уже говорили выше, вполне обычно для азиатских империй.

Восточная и северная части страны за Тавром персам были известны как Катпатука, название, которое греки превратили в Каппадокию. Регион, который так именовали, охватывал восточный отрезок бесплодных центральных нагорий и пояс горных районов, одетых в леса, усеянных реками, который находится между этими горами и Черным морем. Его изначальные обитатели принадлежали ко всевозможным ветвям разных племен. В древние дни Ассирии двумя великими племенами здесь были Мешех и Тубал из нашей Библии, и остатки их все еще удерживали свои позиции в этой стране против тех, кто пришел позже; грекам они были известны как мосхи и тибарены. Под властью персов чужеродная иранская аристократия, как священническая, так и мирская, обосновалась и стала господствовать по крайней мере над наиболее близкой частью Каппадокии: эти великие «бароны» и «прелаты» обитали в своих замках и укрепленных городках среди подчиненных им народов, подобно норманнам в Англии⁸⁰. По отношению к этим пришельцам старые жители занимали место крепостных: они обрабатывали свои участки, рубили дрова и носили воду поколение за поколением⁸¹. Мы никогда не слышим о каком-либо мятеже среди каппадокийских крестьян. Фактически все сообщения персидского двора с побережьем Эгейского моря через Киликийские Ворота должны были проходить через Каппадокийское плато, а одна или другая из дорог, проходивших через них, всегда была одной из основных артерий империи⁸². Но в более отдаленных частях провинции, среди гор и вдоль северного берега положение вещей было совсем иным. Здесь правительство Великого Царя было лишь призраком, если не меньше. Даже в той части Тавра, которая смотрела на Киликию, в катаонских нагорьях, были кланы, которые не знали никаких законов, кроме своих собственных⁸³. Вдоль черноморского побережья греческие писатели опять-таки дают нам перечень независимых племен⁸⁴. Ксенофонт, когда проходил там в 400 г. до н. э., оказался совершенно вне сферы персидского влияния. У устья Галиса прибрежное население становилось по преимуществу пафлагонским, и к западу от Галиса Пафлагония как таковая доходила до Парфения⁸⁵.

Пафлагонцы были варварами того же типа, что и их соседи, но они все же сделали шаг в направлении национального единства. К востоку от Галиса в 400 г. до н. э. был лишь хаос мелких племен, каждое из которых следовало своей собственной воле, но среди пафлагонцев уже появились сильные люди, которым удалось сколотить из них нечто вроде единого целого. Даже как военной силой пафлагонским княжеством не следовало пренебрегать; они предоставляли прекрасный тип варварской кавалерии⁸⁶. Их вождь Корил открыто пренебрегал приказами Великого Царя⁸⁷. Официально он был, как это обычно делалось, признан сатрапом царя⁸⁸; при дворе говорили, что над пафлагонцами нет персидского сатрапа по милости царя, ибо они присоединились к Киру по собственной воле⁸⁹.

Отис, наследник Корила, был столь же упрям (393 до н. э.)⁹⁰. Примерно пятнадцать лет спустя (около 378 до н. э.)⁹¹ пафлагонский князь Тий (Туис) был захвачен необыкновенно способным сатрапом Каппадокии Датамом, и на какое-то время в Пафлагонии слово царя все же стало законом⁹². Важность этой страны для персидского правительства проистекала в основном из того, что по ее территории проходила торговая дорога, которая выходила на Черное море у греческого города Синоп – великого рынка северного берега. Независимая Пафлагония отсекала персов от этих врат в свое царство. И после пленения Тия страна, по крайней мере до некоторой степени, осталась в руках персидских сатрапов. Датам осадил сам Синоп около 369 г. до н. э.⁹³ и завоевал Амис⁹⁴. Обнаружены монеты синопского типа, на которых начертано его имя по-гречески⁹⁵. Другие, того же типа, но, очевидно, несколько более поздние, несут на себе официальным арамейским шрифтом имя, которое, как кажется, должно выглядеть как ‘Абд-сусин (עבדססנ). Считается, что эти монеты были отчеканены наследником Датама, возможно, его сыном, которого Непот называет Сисином⁹⁶. Другие, также синопские, имеют на себе имя Ариорат (Ариарат)⁹⁷. Последний, несомненно, тот самый Ариарат, который по приходу Александра был назначен в северную и горную часть каппадокийской провинции далее к востоку. Его замок, судя по всему, находился в Газиуре в долине Ириды⁹⁸, и он чеканил монеты с фигурой и именем местного Ваала (Ба‘ал-Газир)⁹⁹. Насколько Ариарат был независим от центрального правительства – вопрос спорный; в любом случае он был иранским князем, и его присутствие в Пафлагонии и Северной Каппадокии показывает, что в эти регионы уже в последние дни ахеменидской империи проникла если не власть Великого Царя, то в любом случае – персидское влияние. С политической точки зрения пафлагонцы, видимо, не находились под властью Ариарата в 336 г. до н. э. Они снова прекратили платить дань¹⁰⁰ и как независимая нация посылали послов Александру¹⁰¹.

За Пафлагонией, в северо-западном углу полуострова, темные сосновые леса и горные пастбища, находившиеся над входом в Черное море, удерживали два родственных племени, которые были известны грекам как фины и вифинцы. Иногда о них говорят, называя их вторым из этих имен, как о едином народе. Они были фракийскими иммигрантами с противоположного берега, и у них были те же характеристики, что и у их европейских кузенов, – дикая смелость и яростное самозабвение в безумии религии и войны. Страх перед ними мешал грекам устраивать поселения на их берегу от Калхедона до Гераклеи, и горе было моряку, который вынужден был сойти там на берег!¹⁰² Греки, со своей стороны, прибегали, когда могли, к страшным репрессиям. В 416 г. до н. э. калхедонцы заручились помощью Византия, наняли фракийских купцов, чтобы переиграть вифинцев в их собственной игре, и совершили набег на их страну, который запомнили надолго из-за жестокостей, которыми он был отмечен¹⁰³.

Вифинцы, как и пафлагонцы, нашли себе вождей, которые могли собрать под единым руководством те стихийные силы, которые существуют в грубых и неукрощенных племенах. Во второй половине V в. до н. э. вождь по имени Дидалс, судя по всему, занимал в Вифинии примерно то же положение, что и Корил в Пафлагонии. В 435 г. до н. э. город Астак в Пропонтиде был заново основан как колония Афин¹⁰⁴. По своему положению он вполне мог бы занять ведущее место в прибрежной торговле, но до того времени эти выгоды нейтрализовались хроническими военными действиями, которые он был вынужден вести со своими соседями-вифинцами. Город падал все ниже и ниже. Однако после своего нового основания он быстро достиг нового процветания. И в основном это было вызвано (как нам дают понять) разумной политикой Дидалса, который примерно в то время прибрал к рукам своих диких соотечественников и увидел, что для него выгодно защищать греческие города на берегу. Вифиния стала осознавать себя как новорожденное государство и понимать, как извлечь из этого пользу¹⁰⁵. Насколько далеко простирались успехи Дидалса в том, чтобы привести вифинцев под свою единую власть, мы не знаем; есть свидетельства о раздоре между племенами в 409 г. до н. э.¹⁰⁶ Однако Дидалс основал династию, которая во все времена служила ядром национального царства. И его дому повезло больше, чем соседнему, пафлагонскому. Силу последнего персидский повелитель смог сломить, однако Дидалс и его наследники оказались ему не по зубам. Вифинцы были постоянной помехой для сатрапа Геллеспонтской Фригии, к зоне власти которого они номинально принадлежали. Хотя Фарнабаз мог объединиться с ними для противостояния общему врагу, такому как десять тысяч воинов Ксенофонта¹⁰⁷, он, как правило, считал их царство враждебной территорией, которую он был рад увидеть разоренной¹⁰⁸. Династия Дидалса пережила все превратности судьбы ахеменидской империи; она пережила и саму империю, и в последнем веке до Рождества Христова, когда все лицо мира изменилось и миром стали владеть державы, о которых Дидалс никогда и не слыхал, его династия все еще продолжала править – пережиток древних времен у Боспора.

Мы уже видели, что вся горная страна на севере Малой Азии от Фасиса до Боспора была регионом, над которым не властна была мощь Великого Царя. Только время от времени, благодаря трудам Датама, Персидская держава могла в каком-то месте пробиться через эту стену и выйти к Черному морю. Но и на юге полуострова дела обстояли так же плохо. И здесь персидское государство было отрезано от моря длинной горной цепью, которую оно никогда не могло одолеть, – горами, которые лежали слева от дороги, проходившей через Киликийские Ворота на запад. Здесь жили отважные племена разбойников, чья этническая принадлежность может быть неясной, но их общий характер и образ жизни были такими же, как и у других горцев Малой Азии. Они не только удерживали свою страну против натиска имперских армий, но и делали большие царские дороги небезопасными¹⁰⁹. Ликаонцы, которые обитали в части гор, находившейся ближе всего к Киликийским Воротам, в 401 г. до н. э. даже спустились на центральную равнину и предприняли нечто вроде постоянной оккупации страны¹¹⁰. Имена, которые греческие авторы дают этим горным племенам и многим их территориям, столь же непрочны и неопределенны, как и взаимоотношения самих этих племен и их границ. В IV в. до н. э. вошло в употребление неизвестное Геродоту название, охватывавшее всех горцев между прибрежными племенами и внутренним плато, – писидийцы (Ксенофонт, Эфор, Феопомп). Название, которым именовал жителей этого региона Геродот, – милии – теперь было ограничено только теми, кто жил в самой западной его части, «хинтерланде» Ликии, области Милите, которая иногда считалась идентичной, а иногда – включающей другую знакомую Геродоту область – Кабалиду¹¹¹. Опять-таки народ этой страны вдоль побережья между горной Киликией и Ликией, где горы оставляют лишь полоску плоской земли шириной в несколько миль между собой и морем, люди, которых греки всегда называли памфилийцами, на самом деле были просто писидийцами, несколько цивилизовавшимися посредством контакта с внешним миром и эллинами¹¹².

К западу от памфилийцев горы собираются в единую массу, которая образует полукруглую формацию шириной 180 миль, выдающуюся в море. Нагорье этого полуострова – то есть регион, которые греки называли Милитой, – закрыто от наших знаний во времена до Александра тьмой варварства. Оно плавно переходило в писидийские холмы, и жившие суровой жизнью горцы, которые бродили по ним, – солимы – жили и умирали, несомненно, почти так же, как их соседи писидийцы и памфилийцы. Но вдоль морского побережья этого полуострова и в трех речных долинах – Ксанфа, Мира и Лимира, которые идут вверх от берега, обитал древний народ ликийцев¹¹³. В них мы видим тип, значительно отличавшийся от грубых горцев, с которыми мы до сих пор имели дело. Ликийцы, какого бы туманного происхождения они ни были, по своему характеру были близки и эллинам. Было бы отступлением от нашей темы обсуждать, какую роль они сыграли в героической эпохе греческих легенд – те таинственные люди, которые простодушным отцам эллинов казались племенем волшебников, способных заставлять огромные камни танцевать, собираясь в волшебные дворцы, и которых, однако, свет исторической эпохи показывает нам столь примитивными, что они продолжали считать свою родословную по материнской линии. Во времена Персидской империи ликийцы все еще не создали развитую федеральную республику, описание которой мы находим у Страбона. Они были распределены под властью нескольких мелких князьков, имена которых все еще можно прочесть на их монетах. Такое положение вещей должно было вызывать значительные внутренние трения. И действительно, мы видим попытки со стороны одного династа вытеснить других и сделаться вождем всей нации. Такую попытку предпринял сын Гарпага (его имя стерто), который поставил стелу в Ксанфе: «С помощью Афины он взял многие цитадели, захватчик городов, и отдал часть своего царства своим родичам»¹¹⁴.

Царь Перикл, захвативший Тельмесс (около 370 до н. э.), как кажется, на какое-то время почти преуспел в этой задаче¹¹⁵. Однако все эти попытки потерпели наудачу перед лицом внутреннего сопротивления или нападения извне. В то же самое время, несмотря на внутреннюю раздробленность, среди ликийцев, видимо, существовало какое-то рудиментарное осознание национального единства¹¹⁶. Символ, который, как полагают, связан с Аполлоном Ксанфским, встречается на всех видах ликийских монет, и, видимо, можно считать, что вокруг центрального храма солнечного бога образовалось нечто вроде священной амфиктионии¹¹⁷.

На внутреннюю жизнь Ликии в персидский период оказывали влияние два основных внешних фактора – иранское и эллинское влияние. Конечно, невозможно выделить то или другое из немногих остатков, которые мы теперь можем обнаружить. Иранское влияние видно в одеждах ликийских князей, как они фигурируют на памятниках, и в именах (Гарпаг, Артембас, Митрапат), которые носят некоторые из них. Эллинское влияние, с другой стороны, просматривается в имени царя Перикла и в свидетельствах памятников: некоторые из них, такие как монумент Нереид, являются работой аттических мастеров, а другие показывают стиль, сочетающий местные и греческие элементы.

Между завоеванием Малой Азии персами и приходом Александра мы можем выделить четыре фазы ликийской истории. Первая – это подчинение власти Ахеменидов. Сопротивление ликийцев в самом начале было самозабвенно-героическим: одно отчаянное сражение против значительно превосходящих сил, а затем самоуничтожение целого народа Ксанфа, за исключением восьмидесяти семей, которые в то время случайно оказались в отлучке¹¹⁸. После этого им пришлось платить дань в сокровищницу Великого Царя и отдавать своих юношей в персидскую армию. Вторая фаза начинается с операций Кимона в Малой Азии (466 до н. э.), посредством которых персидское господство в этих регионах было подорвано. Теперь Ликия сбросила персидское иго и вошла в лигу, в которой председательствовали Афины¹¹⁹. Сколько продолжалась эта фаза, точно неизвестно. В 446 г. ликийцы все еще платили дань Афинам¹²⁰; в 430 г. началась третья фаза: на ликийцев, как на недружественный народ, совершил набеги афинский флотоводец Мелисандр¹²¹. Насколько ликийцы в этой третьей фазе снова подпали под влияние персов, насколько им удалось получить независимость как от Персии, так и от Афин – решить невозможно. В 380 г. оратор Исократ заявил (довольно неточно), что над Ликией никогда не было персидского владыки¹²². Именно в этот период мы видим попытки сына Гарпага и царя Перикла собрать Ликию под своей властью. Эта третья фаза завершается тем, что ликийцы (возможно, под руководством Перикла) вместе с сатрапами приняли участие в большом мятеже против дома Ахеменидов. Мавсол, карийский династ, который предал конфедерацию, получил от персидского царя приказ добавить Ликию к его владениям. Это ему сделать удалось, и четвертой фазой стала аннексия Карией¹²³.

В IV в. до н. э. карийцы находились в полузависимости от персидского царя. Ими управляла династия местных князей, которые, однако, были признаны сатрапами империи. Верность этих князей ахеменидскому царю колебалась; Мавсол сначала присоединился к мятежу сатрапов, потом, в 362 г. до н. э., дезертировал. Однако карийцы уже не были племенем сражающихся варваров, которых можно было два или три века назад отличить от греческих наемников по большим гребням. Именно на их побережье находились некоторые из блистательных греческих городов – Милет и Галикарнас, – и старые карийские города внутри материка более или менее сами приняли характер греческих. Они, вполне возможно, образовали федерацию, религиозным центром которой был храм Зевса Хрисаора. И все эти карийские города, судя по всему, питали эллинские надежды на автономию; иго своих собственных князей они считали весьма тяжким, и Мавсол жил в паутине заговоров¹²⁴. Однако и князь, и народ были открыты влиянию эллинизма. Декреты города Миласы написаны по-гречески; Мавсол, которому удалось распространить свою власть на греческие города побережья и сделать своей столицей Галикарнас, был погребен в Мавзолее, спланированном и украшенном Скопасом и другими величайшими греческими скульпторами¹²⁵.

Отрезанное варварскими народами как от северного, так и от южного побережья Малой Азии, правление персидского царя ограничивалось полоской земли, проходившей по внутренней части полуострова. Каппадокийское плато, две фригийские провинции и Лидия – вот единственные территории, где выполнялись приказы из Вавилона, и даже здесь были области, такие как мисийские холмы, куда власть персов проникнуть не могла¹²⁶. Помимо каппадокийских крепостных, лишь лидийцы и фригийцы, ставшие теперь племенем мирных скотоводов, рассеянных по бедным деревенькам¹²⁷, хотя их имя некогда было величайшим среди народов этой страны, – только они были полностью раздавлены завоеванием Ахеменидов. Но хотя власть царя простиралась и на Лидию, его господство над западным берегом было непрочным и ограниченным. Здесь его власть встретила не варварские племена, но препятствие во многих отношениях более страшное.

Азиатские греки

Вторая трудность, с которой постоянно сталкивались персидские правители в Малой Азии, состояла в том, что значительная часть побережий была занята греческими городами. Это был фактор, который сам по себе создавал проблему для любой державы, надеявшейся править Азией. При любых обстоятельствах эти эллины, с их врожденной ненавистью ко всему, что сдерживало суверенную автономию каждого города-государства, с их застарелой убежденностью в превосходстве собственной культуры, должны были встать колом в горле азиатской монархии. Однако, предоставленные самим себе, эти города можно было прижать рукой столь длинной и могущественной, как у царя. Здесь, однако, в игру вступало обстоятельство, которое опасно усложнило проблему. По ту сторону моря и на промежуточных островах свободные греки устроили свои мореходные республики. Так что, с одной стороны, у азиатских греков за спиной были родичи, к которым они могли обратиться, с другой стороны, свободные греки видели, что для них всегда открыта дверь в любой момент, когда они захотят начать атаку. Удерживать берег против союза греков, которые на нем жили, и греков, которые приходили туда извне, – бойцов лучших, чем любые, которых мог призвать любой азиатский монарх, – очевидно, было невозможно. В безумии Ксеркса, когда он собрался раздавить европейскую Грецию, была своя система: это был способ самозащиты. Именно на это указывают события, последовавшие за великой катастрофой. В дни владычества Афин в V в. до н. э. персидскому царю пришлось даже примириться с унижением: ему не позволяли посылать свои войска в пределах определенного расстояния от его собственного берега, а также военные корабли к западу от Боспора или Хелидонского мыса¹²⁸.

Затем войны Афин и Спарты подали царю мысль: ведь есть более удобный способ изолировать азиатских греков – разыгрывать карту одного греческого государства против другого. И грубый эгоизм Спарты, наконец, помог этому плану осуществиться. После Анталкидова мира (387–386 до н. э.) персы вернули себе владение западным берегом Малой Азии, и он продолжал оставаться под их властью невозбранно до прихода Александра.

Мы очень мало знаем о положении греческих государств под властью Ахеменидов, о том, насколько нормальному функционированию каждого политического организма мешала верховная власть. В общем и целом, города, скорее всего, не чувствовали себя хуже под властью персов, чем под гегемонией спартанцев или даже афинян. Во всех случаях два основных бремени были теми же самыми: необходимость платить дань и то, что у них был размещен военный гарнизон. Тяжесть, с которой на греков давила рука царя, должна была сильно отличаться от города к городу или даже в одном и том же городе в разные моменты. Некоторые города, такие как Кизик, судя по всему, поддерживали свою независимость, и Анталкидов мир этому не помешал. Другие время от времени сбрасывали иго на более длительные или краткие периоды¹²⁹. Если город удерживался военной силой, гарнизон, видимо, по большей части состоял не из восточных людей, а из греческих наемников¹³⁰. То тут, то там у нас есть указания на то, что власть царя доходила и до внутренней администрации. Так, город Иас, даруя ateleia, вынужден был ограничить ее предоставление теми налогами, которые мог контролировать город¹³¹. В Миласе, судя по всему, право присуждать к смертной казни было оставлено за царем¹³². Однако и Миласа, и Иас были под властью карийского династа, который действовал как сатрап царя. Несомненно, часто персидскому правительству казалось достаточным оставлять у власти тиранов и олигархов, предоставляя им свободу во внутреннем управлении до тех пор, пока они исправно высылали дань¹³³. Когда мы задаемся вопросом, процветали ли вообще города или же нет в эпоху до Александра, данные у нас противоречивы. Исократ рисует их положение в самых черных тонах: «А ведь несчастья этих людей не ограничиваются уплатой подати и необходимостью видеть свои Акрополи в руках врагов. Кроме этих общих бед, они еще и сами подвергаются оскорблениям, более мучительным, чем у нас покупные рабы: ведь никто из нас не истязает так своих рабов, как варвары наказывают свободных людей»¹³⁴. Такое описание у Исократа нельзя воспринимать слишком буквально, но, по крайней мере, из него можно сделать вывод, что правление персов давало повод к определенному недовольству. Вместе с тем у нас есть свидетельства того, что жизнь в греческих городах Азии становилась все более полной и богатой, – это их монеты, их литературная и художественная деятельность и великие творения, начало которых восходит к этому периоду¹³⁵.

Провинциальная знать

Горные племена и греческие города ограничивали персидскую власть в Малой Азии. Был и третий элемент, который угрожал не господству иранской расы, а гегемонии дома Ахеменидов. Этим элементом было недовольство иранской аристократии в Малой Азии своим господином. Начиная с первых дней персидского господства вавилонскому двору было трудно полностью контролировать своих собственных сатрапов в Малой Азии. Сатрапы были почти в положении царьков. Если правительство хотело сместить могущественного правителя провинции, оно должно было действовать деликатно – как показывает история Ороэта¹³⁶. Тиссаферна застали врасплох и предательски убили¹³⁷. Сатрапы нанимали войска и сами начинали войны – иногда друг с другом; они чеканили собственную монету.

Помимо провинциальных сатрапов было определенное число иранских семейств, которые разместились в своих поместьях – не только в Каппадокии, но и по западному побережью. Например, Ксенофонт рассказывает нам о персе Азидате, у которого был замок близ Пергама¹³⁸, и об Итабелии, который пришел к нему на помощь; возможно, это еще один персидский князь, живший неподалеку. Семейство Фарнабаза было близко связано с Геллеспонтской Фригией; к этому дому принадлежали все сатрапы этой страны¹³⁹, и сын Ариобарзана (сатрап с 387 по 362 до н. э.), Митридат, который сам никогда сатрапом не был, правил небольшим княжеством, включавшим греческий город Киус¹⁴⁰. Достаточно упомянуть о частых мятежах, чтобы показать, насколько опасной для царя могла быть эта провинциальная аристократия.

МАКЕДОНСКОЕ ЗАВОЕВАНИЕ

Итак, они – местные племена, греческие города и иранская знать – были тремя элементами, составлявшими проблему Малой Азии, когда дом Ахеменидов был на взлете. Но к тому времени, когда Малая Азия попала в руки Селевкидов, о которых у нас пойдет речь, в одном отношении условия существенно изменились. За пятьдесят лет до этого иранцы уступили место греческим господам. Это изменение по-разному повлияло на различные элементы в верхах правительства. Одним непосредственным его результатом было то, что проживавшая в Малой Азии иранская знать, как класс, отличный как от императорского дома, так и от местных племен, исчезла. Некоторые из них присоединились к свите одного или другого македонского аристократа – как Митридат, правитель Киуса, к Антигону¹⁴¹; другие же, как сын этого Митридата, старались бежать от чужеземного ига, занимая холмистые местности и образовывая княжества среди местных племен – княжества того же рода, что мы уже видели в Вифинии и Пафлагонии, с одной лишь разницей – что при их дворах в отдаленных долинах продолжала жить явно иранская традиция. Итак, когда мы говорим о проблеме существования местных племен под греческим господством, в эти «местные» племена мы включаем и иранские династии, а не только династии чисто местного происхождения.

Тем не менее существовали еще три элемента, составлявшие затаврскую проблему, ибо трудности, с которыми столкнулся двор Ахеменидов при поддержании должной степени контроля над своими иранскими подданными, были не большими, чем трудности греко-македонского двора, который пытался из отдаленного центра управлять своими греческими вассалами. Теперь нужно рассмотреть, как к тому времени, когда Селевк пришел к власти, с этими тремя элементами справлялись новые правители мира.

Местные племена

Как мы уже видели, из местных племен некоторые были полностью подчинены персами, другие – не полностью, а третьи остались свободными. В какой мере на первых из них (лидийцев, фригийцев и жителей Южной Каппадокии) повлияла смена хозяина, нам очень трудно сказать. Фригийцам на северо-западе Александр повелел «платить ту же дань, что они платили Дарию»¹⁴². При Антигоне их положение, видимо, было исключительно выгодным, а может быть, они считали правление Антигона золотым веком, только оглядываясь назад из последующих смутных времен¹⁴³. Карийцев оставили под властью их древней династии, которую представляла царица Ада, – возможно, лишь временно, ибо к моменту кончины Александра династия перестала существовать. Неподчиненные племена, с другой стороны, вполне могли почувствовать, что вожжи теперь держит другая рука. Греческий правитель не мог переносить старые небрежные методы управления, ленивые компромиссы, которые являются характерной чертой азиатских монархий. Александр, видимо, решил раз и навсегда положить конец бурной независимости горцев, которые делали ненадежными царские дороги. Проезжая по Малой Азии, он нашел время – хотя в уме у него были и другие, более великие дела – совершить зимнее путешествие в холмы за Ликией, в область Милиады¹⁴⁴, дабы уничтожить крепость писидийцев, которая беспокоила Фазелиду¹⁴⁵, пробиться через сердце писидийской страны и штурмовать Сагаласс. Год спустя он перешел через Тавр, чтобы никогда не вернуться. Однако подчинение Малой Азии систематически продолжали его полководцы. Особого успеха в этом они не добились. Калант, сатрап Геллеспонтской Фригии, отправил тщательно экипированное войско в вифинскую землю, однако его одолел Бас, внук Дидалса¹⁴⁶. Балакр, сатрап Киликии, погиб в попытке покорить писидийские крепости Ларанду и Исауру¹⁴⁷.

При кончине Александра в 323 г. до н. э. значительную часть Малой Азии следовало еще считать непокоренной. Северные области едва ли сталкивались с македонским оружием¹⁴⁸. В 333 г. Александр, спеша на встречу с Дарием, был вынужден удовольствоваться формальным выражением подчинения, которое выказали ему в Гордии посланцы от вождей Пафлагонии. Насколько неполным было это подчинение, очевидно из того факта, что они откровенно потребовали, чтобы ни одно подразделение имперских войск не пересекало их границы¹⁴⁹. Далее к востоку, в долине Ириды, иранский князь Ариарат продолжал без всяких препятствий собирать огромную силу из воинов, которых предоставляли ему отважные горные племена. К 323 г. в его распоряжении оказалась армия из 30 000 пехотинцев и 15 000 всадников¹⁵⁰.

К югу племена Тавра оставались все такими же независимыми, пока не удавалось сохранить постоянный контроль над дорогой, которую открыл Александр по пути к Сагалассу. Термесс, великая крепость Западной Писидии, господствовала над дорогой между Пергой и внутренней частью страны и оставалась непокоренной – как ее и оставил Александр¹⁵¹. Селга, соперничающий писидийский город, заключила договор с Александром, однако при этом было ясно оговорено, что город готов примириться с его требованиями как друг, а не как подданный¹⁵². Еще дальше к западу, в холмах за Ликией, области, именуемые Милиадой и Кабалидой, лежали, несколько мы можем судить, за пределами досягаемости македонского оружия. Кибира с ее смешанным – лидийским и писидийским – населением, возможно, уже была мощным горным государством под управлением местных вождей. Полутора столетиями спустя ее деревни простирались от родосской Переи и ликийских долин до пределов Термесса, и она могла выставить на поле брани армию в 30 000 пехотинцев и 2000 всадников¹⁵³.

К востоку от Селги холмы до самых Киликийских Ворот были, насколько нам известно, нетронутой областью. Фактически невозможно проследить какой-либо прогресс в подчинении Малой Азии от даты прибытия Александра до даты его кончины. Царь, занятый дальними походами, вряд ли мог найти время, чтобы начать работу по консолидации своих владений. Поскольку планы дальних завоеваний после его смерти были оставлены, это дало регенту Пердикке возможность разобраться с упущениями в быстрой работе Александра. В течение года после смерти Александра Пердикка вместе с царями Малой Азии поддержал Евмена, на которого, как сатрапа Каппадокии и Пафлагонии, была возложена задача покорить Ариарата и все остальные местные династии. Пердикка и Евмен вместе с имперской армией продвинулись в Северную Каппадокию. Тщетно Ариарат бросил против них своих местных рекрутов. Он проиграл два сражения, и он сам, и его дом оказались в руках македонцев. Пердикка обошелся с ними с той же жестокой строгостью, как взяли себе за правило поступать азиатские цари с мятежниками. Старый князь, которому теперь было восемьдесят два, был распят, а вся его семья уничтожена. Евмен немедленно принял меры по организации провинции¹⁵⁴.

Решив вопрос с северной частью Малой Азии, регент немедленно перешел к тому, чтобы разобраться с горцами юга. Ларанда была взята штурмом, а ее население уничтожено. Далее была осаждена Исавра. Тогда свирепые племена, которые занимали ее, повели себя с тем же присутствием духа, которое отличало в других случаях народы Тавра: они сами подожгли город и погибли в одном пожаре со своими стариками, женами и детьми¹⁵⁵.

В этот момент казалось, что новые правители действительно встали на правильный путь, чтобы довести свою империю в Малой Азии до логического завершения, удовлетворительного для греческой мысли. Едва ли следует сомневаться в том, что это было бы сделано, если бы греческая империя осталась единой, как это сделал позднее Рим. Однако с кончиной Пердикки единая греко-македонская держава перестала существовать. Энергия аристократии завоевателей почти целиком ушла на борьбу друг с другом. Действительно, Малая Азия как единое целое попала под власть одного вождя – Антигона; там даже находился и центр его правления. После повторного завоевания Вавилона и Ирана Селевком было похоже на то, что из всего этого хаоса может возникнуть отдельное царство Малой Азии под державой династии Антигона – как Египетское царство под властью династии Птолемеев. Но хотя Малая Азия и была личным владением Антигона, он был слишком занят своими македонскими соперниками, чтобы распространять – или даже поддерживать – власть греков внутри страны.

На севере завоевание Писидии, судя по всему, остановилось с кончиной Пердикки. Антигон вынужден был отправиться туда в 319–318 гг. до н. э., но явился он отнюдь не для покорения писидийцев. Было уже отмечено, что для азиатских монархов неудобство от наличия непокоренных территорий в пределах их границ проистекало не только из-за набегов свободных племен, но и из того факта, что у любого, кто противостоял центральному правительству, под рукой были эти постоянные враги центрального правительства, к которым он мог обратиться за укрытием и поддержкой. Сторонники Пердикки, которые после его смерти оказались слабым меньшинством, объединились с разрушительными элементами в царстве Антигона. Алкет, брат регента, давно уже начал, имея в виду такого рода непредвиденные обстоятельства, завоевывать популярность среди писидийцев. Молодые люди, которые спустились с холмов, чтобы вступить в македонскую армию¹⁵⁶, вернулись домой, чтобы сообщить, какого доброго друга нашли они в этом великом вожде. И теперь, когда пришла беда, писидийцы приняли Алкета и его спутников с распростертыми объятиями. Именно ради преследования своих македонских соперников Антигон вторгся с огромным войском в писидийские холмы. Когда старейшины Термесса передали ему Алкета за спиной у молодежи, которая до последнего стояла за своего друга, Антигон ушел довольным. Он не пытался покорить сам Термесс или организовать что-то вроде постоянной колонизации страны. Вся его энергия была направлена на великую войну¹⁵⁷.

На севере меры по отношению к местным племенам точно так же были нерешительными. Наследие Дидалса все еще было в сильных руках: Зипойт¹⁵⁸, сын и наследник того Баса, который побил полководца Александра¹⁵⁹, сам воспользовался смутным временем, чтобы сойти с вифинских холмов и обрушиться на греческие города. В 315 г. до н. э. он осаждал Астак и Калхедон. Птолемей, полководец Антигона, прошел этим путем и вынудил его отказаться от своей попытки. Однако для покорения Вифинии еще не настало время. Птолемей был вынужден заключить какую-то сделку с вифинским князем, которая подразумевала союз¹⁶⁰. Политика компромисса по отношению к неэллинским элементам в Азии, которой отмечено правление Антигона, заметна и в другом случае – с Митридатом. Этот персидский аристократ, которого наградило, сделав его правителем Киуса, правительство Ахеменидов за то, что в 362–361 гг. до н. э. он предал своего отца, был лишен своих владений Александром. Митридат после кончины Александра становился приверженцем любого македонского вождя, чья звезда, казалось, тогда восходила. Какое-то время он сражался вместе с Эвменом¹⁶¹. Антигон – может быть, награждая его за неверность Эвмену – вернул ему его прежнюю власть над Киусом в 309–308 гг.: он фактически отдал греческий город в руки варварского деспота. Сын старого интригана, Митридат-младший, стал закадычным другом Деметрия. Антигон вырастил династию, которой суждено было сыграть главную роль в отвоевании Малой Азии для иранцев у европейцев и вынести на своих плечах последнюю битву против Рима – последнюю битву той войны, которую варвары вели в Малой Азии в течение семи столетий.

Как только дела Антигона начали идти неважно, Митридат вернулся к своим старым играм в предательство. Антигон поймал его на том, что он пытался договориться с Кассандром. Тогда он решил раздавить змеиное гнездо и разобраться с отцом и сыном одновременно. Старый Митридат был казнен в своем собственном владении, однако младший получил предупреждение от Деметрия и бежал¹⁶². Он скрылся в горах Пафлагонии и утвердился в Кимиате под склонами Олгассия (современный Ылгаз-Даг)¹⁶³. Затем он начал пробиваться к востоку по долине Амния (ныне Гекырмак) по Галису, через долину Ириды (современное Ешильырмак), увлекая за собой племена холмов.

Примерно в то же время власть македонцев пошатнулась и в другом месте. Ариарат, сын или племянник старого князя¹⁶⁴, которого распял Пердикка в 322 г., нашел убежище у Ардоата, царька из Армении. Теперь (в 302 или 301) он появился на сцене с отрядом армян и напал на Аминту, полководца Антигона в Каппадокии. Ариарат, возможно, действовал в сговоре с Селевком и другими союзными царями, которые собирали свои войска вокруг Антигона. Аминта был убит, и македонские гарнизоны изгнаны¹⁶⁵. Северную часть Каппадокии, долину Ириды, где старый Ариарат был когда-то силен, младший так и не занял или вскоре оставил, поскольку через несколько лет, как мы уже видели, она перешла под власть Митридата. Княжество, которое Ариарат II выкроил для себя, лежало скорее южнее, фактически внутри той провинции, которую старый Ариарат (если верить Диодору) считал своею, но при этом покрывая какую-то – мы точно не знаем какую – часть позднейшего царства Каппадокия.

Вся эта страна, которая теперь подпала под власть двух персов, была организована за двадцать лет до того Евменом как македонская провинция. Однако после быстрого македонского завоевания Востока чаша весов уже склонилась на другую сторону: отвоевывая себе обратно эту страну, варвары начали длительный процесс, продолжавшийся два с половиной века.

С разделом после Ипса (301 до н. э.) Малая Азия перестала быть частью единого царства. Теперь впервые Селевк столкнулся с проблемами туземцев. Действительно, вифинцы на северо-западе, которые внушали тем более опасений, чем два новоиспеченных каппадокийских княжества, поскольку они уже вынесли удар македонского оружия, попали в долю Лисимаха где-то между битвой при Ипсе (301) и Корупедионе (281). Лисимаху, в свою очередь, пришлось разбираться с ними до того, как они привлекли внимание Селевка или его родичей. Он осознавал важность покорения этого мятежного уголка; Лисимах взялся за это дело, сознавая всю серьезность этой цели. Вифинии все еще было суждено быть гробницей славы полководцев: Зипойт вел своих соплеменников так же талантливо, как и его дед Бас. Только общий очерк событий дан нам в нескольких словах, выписанных из сочинений Мемнона¹⁶⁶. Лисимах послал свой отряд: он был побежден, а командир его убит. Он посылает еще одну армию: ее Зипойт «далеко отогнал от родного царства». Тогда Лисимах лично повел армию против него: он также потерпел поражение¹⁶⁷. Это все, что нам известно. Действительно ли Лисимах, будучи отбитым, согласился с независимостью вифинцев, или же он готовился возобновить атаку, когда его правление закончилось, – мы не знаем. Представляется, что в 297 г. Зипойт принял титул царя¹⁶⁸. Определенно он завоевал право на это. Его династия, которая доказала свою способность удержать свои владения под давлением со стороны персов и македонцев в течение ста лет, заслуживала того, чтобы принять царские регалии.

О том, находилась ли область, лежавшая к северу, которую теперь завоевывал Митридат, в сфере влияния Лисимаха или Селевка, нет никаких данных¹⁶⁹. Возможно, теперь не имеет особого значения, как выглядела в этом случае официальная карта, поскольку ни у одного из царей, видимо, не было времени, чтобы послать войска в эту дальнюю область или помешать Митридату в его трудах. Именно в Южной Каппадокии Селевк оказался к моменту раздела, и ему пришлось иметь дело с непобежденными племенами. Два скудных свидетельства указывают на его деятельность в этом направлении. Одно – это пассаж у Плиния, где он цитирует Исидора: Исидор говорил, что царь Селевк уничтожил свирепые племена (ferocissimas gentes) ариэнэев и капреатов в области «между Киликией, Каппадокией, Катаонией и Арменией», где в память об их подавлении он основал город Апамея Дамея¹⁷⁰. Этот регион географы пока не смогли отождествить. В другом пассаже¹⁷¹ говорится о гибели каких-то войск Селевка под командованием Диодора (очевидно, после Корупедиона) в Каппадокии. Был ли командующим победоносной армией Ариарат и вообще какими были отношения между Селевком и Ариаратом, сведений у нас нет. Остается лишь факт: династии Ариарата позволили прочно владеть этой частью Каппадокии, а ту часть, которую смог захватить Селевк, теперь стали называть особенным образом – Каппадокия Селевкида, чтобы отличить ее от регионов, которыми владели два персидских князя¹⁷².

После уничтожения Лисимаха вся Малая Азия снова оказалась (по крайней мере теоретически, с точки зрения македонских правителей) под властью одного господина. Селевку теперь следовало определить свои отношения с самым западным из этих трех местных княжеств – Вифинским. Ему надо было признать царя Зипойта или объявить его врагом царства и принять соответствующие меры. Он выбрал последнее, как и обязан был сделать любой правитель, надеявшийся завершить македонское завоевание Азии¹⁷³. Из последующих военных действий историк Гераклеи упоминает только о набеге Зипойта на этот город, как на союзный Селевку, – набеге, в котором, как хвалится историк, он наконец получил достойный отпор. И с Митридатом Селевку тоже надо было бы вскоре разобраться – если бы жизнь Селевка продлилась дольше. На момент кончины последнего мир уже начал признавать Митридата в качестве силы, противодействовавшей греческому царю в Азии. Жители Гераклеи начали переговоры с ним, порвав с Селевком¹⁷⁴. Ни Зипойт, ни Митридат еще не почувствовали на себе власть Селевка, когда все его планы были оборваны рукою убийцы.

Итак, в результате пятидесяти лет македонского правления Малая Азия, вопреки ожиданиям, не оказалась под властью одного сильного и организованного правительства. По сравнению с тем положением вещей, которое было при Персидской империи, никакого заметного прогресса в этом направлении не произошло. Действительно, греческие цари принесли с собой лучшие идеалы; Александр и Пердикка начали сглаживать старые барьеры, но с момента развала империи эти идеалы оставались нереализованными вследствие длительной междоусобной борьбы македонских князей. Поэтому теперь, в 281 г. до н. э., вифинцы и писидийцы все еще не подчинялись контролю извне; старые непокоренные регионы по обеим сторонам великих дорог оставались непокоренными, и северные племена причерноморских областей были не только свободными, но под предводительством своих иранских вождей превратились во внушавшие страх государства. У греческой власти еще не было шансов: сначала она была ограничена в своем движении вперед преждевременной смертью Александра, затем – длительной борьбой между соперниками, затем, когда наконец казалось, что империя стала единой при Селевке, снова ткань ее расползлась, и проблема варварских народов Малой Азии снова встала в своем прежнем виде перед любым, кто теперь хотел бы взять на себя бремя власти над империей.

Греческие города

Теперь мы рассмотрим, как смена режима с персидского на македонский подействовала на греческие города. Они, очевидно, в высочайшей степени были заинтересованы в таком повороте дел, когда варварского царя сменил бы греческий. Самые голубые мечты энтузиастов панэллинского дела, таких как Исократ, казалось, становились реальностью. На самом деле с самого начала в том положении, в котором эти новые правители теперь оказались, было нечто в корне фальшивое и несообразное. Они заявляли, что являются защитниками эллинского дела; им суждено было быть верховными правителями. Эти два понятия были совершенно несовместимы. Великий и ключевой вопрос эллинской политики – независимость многих городов одновременно – нельзя было решить честным образом. «Автономия эллинов» стала уже довольно лицемерной фразой и предметом торговли: ни один грек не мог честно предлагать ее как абсолютный принцип. Даже те, кто нарушал ее на практике, были готовы взывать к этой «автономии», как к чему-то священному, возражая своим противникам: спартанцы против афинян и афиняне против спартанцев; сами персы были вынуждены провозгласить ее при Анталкидовом мире. Автономия азиатских греков, понимавшаяся как их освобождение от ига варваров, была видимой причиной того, что Александр поднял свой меч против Дария. Но, став господином Азии, эллин не меньше, чем сам персидский царь, хотел стать хозяином в собственном доме.

Чтобы понять всю трудность той ситуации, мы должны вспомнить, насколько искренним и серьезным было желание Александра и его наследников сдержать свое слово перед греками. Ими двигало множество соображений. Во-первых, речь шла о материальной выгоде. Города-государства – хотя ни одно из них и не могло, в конечном счете, само по себе справиться с такими силами, какие были в руках великих македонских царей, – ни в коем случае не превратились в ничтожества, с которыми можно было не считаться. У них все еще было гражданское ополчение, как на земле, так и на море, которым они могли воспользоваться. В городских сокровищницах все еще были деньги, на которые можно было нанимать наемников. Действительно было важно, на какую чашу весов бросят свои силы Кизик или Родос. Такие города даже и в одиночку могли оказать серьезное сопротивление. И их важность, конечно, значительно возросла при разделе македонской империи. Даже небольшая прибавка сил у одного или другого претендента играла важную роль. Доброго имени среди эллинов, благодаря которому города стали бы доброжелательными союзниками, стоило добиваться.

И было необходимо завоевать не только города, как политические единицы. Князья, у которых не было больше власти у себя на родине, в Македонии и которые не могли больше призывать свежее ополчение соотечественников-македонцев, чтобы возместить военные потери, такие правители, как Антигон, Птолемей и Селевк, значительно больше стали зависеть от того, чтобы привлекать под свои знамена неверный класс искателей приключений, которые кишели в греческом мире и ставили свой меч на службу тому, кого хотели. Добрая слава среди греков имела огромное значение¹⁷⁵.

Однако помимо таких соображений материальной выгоды добрая репутация среди греков для македонских правителей казалась чем-то таким, что имело независимую ценность. Для них действительно важно было общественное мнение в Греции. Какими бы они ни были практичными, амбициозными и жестокими, эллинские цари все-таки не были чужды приступам сентиментальности. Им нужна была слава. А слава – это когда о тебе говорят в Афинах!¹⁷⁶ Единственная литература, в которой они были начитанны, – греческая. Великие мужи прошлого, классические примеры человеческой славы – именно об этих людях они читали еще мальчиками в своих греческих учебниках. Достижения македонского оружия, казалось, теряли половину своего ореола славы, если их не канонизировало греческое перо. И так перед нами разворачивается странное зрелище: греки, после того как власть их республик увяла и древний дух рассеялся, зачаровали новых властителей мира, как позднее они очаровали римлян своей литературой, культурой и именами, которые они унаследовали от своего несравненного прошлого. Почтительная лесть, которую греки в те дни дарили с такой легкой расточительностью, все еще была значима для их завоевателей. Те, кто владел материальной властью, косвенно почитали более тонкую деятельность ума.

Интерес и гордость македонского династа были не менее в том, чтобы считаться защитником эллинизма, чем в том, чтобы быть великим царем. Но как быть и тем и другим одновременно – вот в чем проблема! Царь мог многое сделать для эллинов: он мог защитить их от варварского ига; он мог дарить великолепные подарки греческим городам и греческим храмам; он мог держать выдающихся людей – философов, кондотьеров, литераторов – у себя при дворе; он мог покровительствовать наукам, поэзии и искусству, но действительно позволить греческим городам в пределах своих владений быть отдельными силами с волей, независимой от центральной власти, было, конечно, нельзя. Искренне признать эту невозможность было бы против практики политиков в любой период истории. Обманывать мир – может быть, обманывать и самих себя – полумерами и впечатляющими заявлениями – вот легкий путь. Они могли продолжать говорить об автономии эллинов и объяснять эту фразу так, как предписывали примеры Афин и Спарты. Для человека, получившего греческое образование, было бы не совсем удобно чувствовать себя «поработителем» греческих городов. Македонским правителям на самом деле очень хотелось бы, чтобы греческие города добровольно приняли бы их диктатуру как постоянные союзники. Вот каков был идеал. И поскольку осуществиться в жизни он не мог, естественным для политика ходом было не провозглашать его во всеуслышание, но притвориться, что то, чего они желают, – истина, сохранять внешние формы и быть великодушными на словах. Филипп и Александр всегда старались завуалировать тот грубый факт, что они завоевали европейскую Грецию, изображая себя главнокомандующими, которых-де избрала федерация эллинских городов. Отношения эллинских государств (европейских и азиатских) с македонским царем были всегда с официальной точки зрения союзом¹⁷⁷, а не подчинением.

Первая кампания 334 г. до н. э. поставила Александра на место Великого Царя в областях, которые держали азиатские греки. Теперь надо было посмотреть, как же будет выглядеть их «автономия» на деле. В любом случае есть некая мера вмешательства во внутренние дела городов, которой, как кажется, требуют интересы самой автономии. Контроль иностранных держав – эллинских и варварских – в прошлом, как мы уже видели, не принимал форму одного лишь давления извне. Он работал так: партию внутри города, которая благоприятствовала этой державе, приводили к власти. Падение иностранной державы, таким образом, не освобождало немедленно и ipso facto угнетенную партию. Тирании и олигархии, которые в эти города посадило персидское правительство, остались на своих местах и когда власть Великого Царя исчезла. Поэтому первым для освободителя делом стало свержение существующих правительств во многих городах и установление на их месте демократий. Поступая так, он мог справедливо утверждать, что действует в пользу великому принципу автономии, а не во вред ему. В то же самое время, ввиду действительных примеров такого изменения конституции, осуществленного внешней силой, которые дает нам история времен и до, и после Александра, можно видеть, как эта практика превращается в лицемерие: как легко правитель может использовать ту самую меру, которой он якобы утверждает автономию в городе, чтобы привязать этот самый город более прочно к себе. Каждый греческий город оказался разделен: «Подобного рода государство неизбежно не будет единым, а в нем как бы будут два государства: одно – государство бедняков, другое – богачей. Хотя они и будут населять одну и ту же местность, однако станут вечно злоумышлять друг против друга»¹⁷⁸. Действительно, можно было считать, что автономия заключается в господстве демоса, а не олигархов, но на самом деле это была лишь борьба одной фракции против другой, клики людей, чье влияние проистекало из их способности привлечь на свою сторону голоса народа, и другой – партии тех, чье влияние основывалось на знатном происхождении или богатстве. Неизбежно, если одна из этих партий обращалась за помощью к внешней силе, противоположная партия становилась на сторону врагов этой силы. Любая иностранная держава могла представить партию, дружественную ей, как истинную душу города. Неудивительно, что автономия эллинов, поскольку ей можно было найти такое полезное применение, была буквально у всех на устах – не только у городских политиков, но и у иностранных властителей¹⁷⁹.

Греческие города Малой Азии в том виде, в котором нашел их Александр, находились под властью тиранов и олигархов, действовавших в интересах Персии. Таким образом, его первым шагом стало установить везде демократию¹⁸⁰. Он осторожно контролировал эти новые правительства. В письме на Хиос он приказал, чтобы город выбрал номографов, которые составили бы улучшенный кодекс законов, но их работа должна была быть представлена царю, чтобы он одобрил ее¹⁸¹. Итак, в каком же отношении этот обновленный город должен был стоять к правителю Азии? Было три основных пути, согласно идеям греков, которыми было можно нарушить автономию города: потребовав от него дань, введя туда гарнизон и когда повеления высшей власти вмешивались в дела конституции или администрации¹⁸². Насколько в этих отношениях сохранялась автономия греческих городов Азии при Александре и его первых наследниках?

Во-первых, об уплате дани. Об Александре особо сказано, что он во многих случаях отменил дань, которую город выплачивал персидскому царю¹⁸³. Это он, очевидно, считал существенной частью своего труда по освобождению. В Эфесе он повелел, чтобы дань, которую платили варварам, отныне выплачивалась в сокровищницу местного храма Артемиды¹⁸⁴. С другой стороны, Аспенду он приказал платить дань македонцам¹⁸⁵. Однако случай с Аспендом был исключительным: его нужно было особо наказать. И даже здесь сказано, что наложение дани было не постоянным, но лишь на определенное число лет¹⁸⁶. Очевидно, это было лишь исключение, подтверждавшее правило.

Однако было бы слишком просто, если бы мы из факта отмены дани сделали бы вывод, что с городов никаких денег не требовали. Демонстративный акт великодушия в истории нередко прикрывал старую беду новым обличьем. Город, который уже не был обязан платить налог в качестве подданного, мог быть вынужден выплатить изрядную сумму как союзник. Насколько это было действительно так при самом Александре и его наследниках – мы точно сказать не можем. В случае с Аспендом, очевидно, такая реквизиция имела место – потребовали пятьдесят талантов и лошадей, которые содержал в городе персидский двор, что и спровоцировало ссору с Александром. Освобожденному Хиосу приказали за счет города предоставить имперскому флоту контингент из двадцати трирем, снабженных командой, и снабжать временный гарнизон¹⁸⁷. Рескрипт Александра, относящийся к Приене, особым образом прощает городу «контрибуцию» (σύνταξις)¹⁸⁸. Деньги, которые внесла Митилена, Александр вернул: это был признак особого благодеяния¹⁸⁹. И после смерти Александра мы видим, как Антипатр потребовал, чтобы города внесли свой вклад в войну¹⁹⁰, и города посчитали этот приказ неприятным бременем. Антигон говорит о больших расходах своих союзников в войне против Кассандра и Птолемея¹⁹¹.

Второй из трех упомянутых выше способов, которым могла быть нарушена автономия города, – это размещение в нем гарнизона. Действительно, это немедленно сводило все атрибуты свободного города к комедии. Это было одно из самых ненавистных воплощений грубой силы. Мы, конечно, можем верить в то, что Александр не хотел бы выставлять в нелепом свете свои собственные действия как освободителя так открыто. Лишь временно, или там, где владение города в важном месте находилось под угрозой со стороны внешних врагов, или если были какие-то признаки враждебности со стороны населения, Александр позволял себе оставить македонский гарнизон в эллинском городе. Например, в Митилене в то время, когда персидский флот в 333 г. до н. э. еще господствовал в Эгейском море, мы находим контингент наемников, которые были посланы Александром «во исполнение союзного договора»¹⁹². На Хиосе новый демократический режим, подразумевавший возвращение изгнанников, выполнялся под наблюдением гарнизона. Пока все не утряслось, гарнизон должен был оставаться в городе¹⁹³. И мы можем предположить, что пример Хиоса был типичным и что революции, проведенные Александром в греческих городах, в других местах также предполагали такую временную оккупацию имперскими войсками. Например, в Приене случайное упоминание показывает наличие гарнизона¹⁹⁴. Родос был обременен гарнизоном на момент смерти Александра¹⁹⁵.

Но даже если город пользовался свободой от налогов и в нем не было гарнизона, невозможно, чтобы его дела не привлекли внимание правителей данного региона или чтобы, когда они его привлекли, город продолжал бы действовать бесконтрольно. Действительно, при Александре представители царской власти в провинциях самого царства, сатрапы, не получили никакой регулярной власти в греческих городах, за исключением таких особых случаев, как в Аспенде¹⁹⁶. Однако самого царя постоянно побуждали вмешаться: «царские рескрипты»¹⁹⁷, как грубые реалии, должны были вторгаться в мечту о независимости. Даже при самом учреждении свободы и демократии в Эфесе (334 до н. э.) Александр повелел, как потратить те деньги, которые раньше взимались как дань двору, и он был вынужден личным вмешательством сдержать яростные излишества восстановленных во власти демократов¹⁹⁸, показав с самого начала всем, у кого были глаза, насколько пустой при таких обстоятельствах является претензия на независимость. До конца своего правления он опубликовал знаменитый олимпийский эдикт, повелевая городам в греческом мире везде вернуть своих изгнанников¹⁹⁹. Это значило вмешаться в жизненную суть всех городов – опрокинуть власть городского правительства в его самой интимной сфере, в глазах всего мира свести к нулю сам принцип автономии. Таким образом, грубо обнажился реальный факт македонской власти, который был прикрыт столькими пристойными политическими выдумками.

Однако, несмотря на все эти расхождения с совершенным идеалом автономии, у греческих городов Азии с устранением персидского ярма началась более богатая и энергичная жизнь. Сам царь стал их усердным покровителем во всех сферах, которые не нарушали его авторитета, и начались общественные работы в более широких масштабах, чем позволяли бы ресурсы отдельных городов. В Клазоменах тот остров, на который жители перенесли свой город из страха перед персами, Александр связал с большой землей перешейком²⁰⁰ длиной в четверть мили²⁰¹. Однако соседний мыс Мимас с городом Эрифры он решил сделать островом – операция, которая поставила бы Эрифры в более выгодное положение для прибрежной торговли; к несчастью, эта работа после ее начала оказалась неосуществимой²⁰². Характер Александра был таков, что он был особенно чувствителен к историческим или легендарным ассоциациям, и царь обращал свой особый интерес к местам, освященным великим прошлым. В Малой Азии он не стал размещать в варварских регионах новые греческие города, как он сделал на более дальнем Востоке²⁰³, но уделил большое внимание старым городам на греческом побережье. Превыше всего его воображение было воспламенено идеей сделать гомеровский Илион снова великим и блистательным. Он уже нашел на кургане близ побережья (современный Гиссарлык) старый храм Афины, вокруг которого сгрудился небольшой городок или деревня, заселенная людьми, говорившими по-гречески. Деревня претендовала на то, что является той самой Троей из эпоса²⁰⁴. Здесь простодушный путешественник мог лицезреть алтарь Зевса Геркея, у подножия которого был убит Приам, и щиты, побитые в Троянской войне, которые висели на стенах храма. С такой легендой храм долго пользовался престижем среди греков. Ксеркс, проходя этим путем, принес тут жертву с большой торжественностью²⁰⁵. Греческие полководцы также последовали его примеру²⁰⁶. Храм, согласно Страбону, внешне был маленьким и жалким²⁰⁷; перед ним валялась статуя филэллина Ариобарзана²⁰⁸. Александр не мог не посетить это историческое место и не принести жертвы, когда он впервые вступил в Азию²⁰⁹. После Граника он снова приехал сюда и обогатил храм несколькими новыми вкладами. Он заявил, что отныне Илион уже не деревня, но эллинский город с полными правами; и, чтобы факты соответствовали его желаниям, он повелел царским чиновникам создать некую основу для города, построив здания соответствующего масштаба. И снова после уничтожения Персидской державы Александр пишет в Илион с новыми обещаниями того, что он хочет сделать для города и храма²¹⁰. Его внезапная смерть оставила ему время лишь на великолепные намерения. Среди официальных документов, которые были обнародованы после его кончины, был проект превратить храм Афины в Илионе в нечто превосходящее чудеса Египта и Вавилона²¹¹.

Распространить привилегии греческих храмов, внести свой вклад в их расширение, украшение и поддержание в рабочем состоянии, наполнить их сокровищницы драгоценными сосудами – все это не только демонстрировало благочестие, но и было для царя, у которого было больше ресурсов, чем у любого частного лица, возможностью продемонстрировать свою полезность греческим городам, не теряя достоинства короны. Почести, оказанные городскому храму, касались не только чести, но и карманов горожан. Престиж и блеск городского храма привлекали молящихся и посетителей: благодаря им праздники были многолюдны, торговля росла и в город текли деньги²¹². Все эти мотивы подвигали Александра к тому, чтобы посвятить себя прославлению эллинских храмов и привлечь внимание греков к своим действиям. Согласно истории, которую рассказывает Страбон (основываясь на Артемидоре), Александр предложил эфесцам взять на себя все расходы по реставрации храма, былые и текущие (он сгорел в день рождения Александра)²¹³, если он сможет написать свое имя как посвятивший новое строение, – условие, на которое эфесцы пойти не могли²¹⁴. Надпись, найденная в Приене, является свидетельством как щедрости Александра к храму Афины Полиады в этом городе, так и того, что горожане оказались более сговорчивыми, чем эфесцы, – ибо Александр фигурирует тут как единственный посвятитель²¹⁵.

Под солнцем благодеяний нового Великого Царя, с ростом торговли после македонского завоевания греческие города Азии ждал новый расцвет. Праздники, которые являлись такой важной частью жизни греческого горожанина и отражали материальное благосостояние, стали отмечаться с новым рвением. Великий религиозный союз двенадцати ионийских городов во времена персидского владычества сократился до союза всего лишь девяти городов, и им пришлось перенести свое собрание и праздник из Панониона на мысе Микале в более безопасное убежище в Эфесе²¹⁶. При Александре старый порядок был восстановлен. Знаменитый алтарь Дидименского Аполлона в Бранхидах в области Милета, молчаливый и заброшенный в период власти персов, был восстановлен в своей прежней славе и снова изрекал пророчества, прославляя эллинского царя²¹⁷. О том, в каком свете видели Александра, свидетельствует поклонение ему, сохранявшееся в Ионийском союзе вплоть до римских времен²¹⁸.

Развал империи не был для городов безусловным благом. Если, с одной стороны, он открыл путь к свободе, если Родос теперь мог изгнать свой гарнизон²¹⁹, а Кизик бросил вызов сатрапу Гелле-спонтской Фригии²²⁰, с другой стороны, он втянул греческие города в постоянную войну и сделал их уязвимыми перед вторжением того или иного из соперничавших властителей. Они уже не стояли лицом к лицу с неодолимой мощью единой империи; но державы низшего порядка в ходе борьбы друг с другом гораздо меньше были склонны щадить их чувства, нежели всемогущий царь-отец. Знаком того, что в Малой Азии воцарились новые порядки, стала попытка, предпринятая в 319 г. до н. э. Арридеем, сатрапом Геллеспонтской Фригии, навязать Кизику свой гарнизон. Теперь впервые²²¹ македонский вождь сделал частью своей политики введение гарнизона в греческий город без всякого предшествующего конфликта. Однако угроза со стороны Антигона, видимо, не оставила Арридею другого выбора. Примерно в то же время Клит поступил так же в Лидии, и греческие города, из которых персидские гарнизоны были изгнаны пятнадцатью годами раньше македонским освободителем, теперь увидели, что их место занимают македонские гарнизоны²²².

Этот шаг со стороны двух сатрапов, даже если он и был продиктован стратегическими причинами, принес большую политическую выгоду сатрапу Фригии. Он действительно решил быть верховным властителем Малой Азии и теперь смог преследовать свои амбиции как защитник автономии эллинов. Антигон незамедлительно принял эту роль перед всем миром и с этого времени тщательно старался отличить свою политику этой блестящей особенностью от политики своих врагов. Клит едва ли успел захватить ионийские города, как Антигон явился как их освободитель и вырвал великий город Эфес у тех, кто владел им. Сатрап Лидии уже оставил свою провинцию и ушел в Македонию. Антигон повел себя так же по отношению к Арридею. Он немедленно после осады Кизика послал посольство, чтобы прочесть ему лекцию о правах эллинских городов, и вскоре подкрепил свои слова силой²²³. К следующему году (318 до н. э.) он уже вторгся в сатрапию и загнал Арридея в город Киус²²⁴. Греческие города Пропонтиды – Византий, Калхедон, Кизик – считали его своим другом и были готовы помочь ему. Его морская победа над Клитом на Босфоре обеспечила ему обладание провинцией Геллеспонт. Мы не знаем, что сталось с Арридеем.

Греческие города, над которыми Антигон теперь распростер свое покровительство как повелитель Азии, были, однако, уязвимы перед атаками со стороны его врагов с моря. Асандр, сатрап Карии, с которым у Антигона не было еще времени разобраться, к 315 г. до н. э., когда Антигон вернулся с Востока, бросил свои войска в Северную Каппадокию и осадил Амис²²⁵. Тогда, когда началась великая война между Антигоном и другими вождями, греческие города вдоль всего побережья Малой Азии несли бремя набегов враждебных войск. То, что в тот момент симпатии эллинов в Азии лежали на стороне Антигона, ясно из того, что Родос позволил ему строить корабли в своих гаванях²²⁶. Но они оказались в опасном положении. Силам Антигона приходилось быстро передвигаться вдоль побережья и по островам, чтобы отогнать врагов, нападавших на них. Амис и Эрифры получили помощь в 315 г.²²⁷, Лемнос в 314 г.²²⁸ Даже греческие города на европейском побережье Черного моря оказались в сфере интересов Антигона. В 313 г. он попытался послать войска на помощь Каллатию, который изгнал гарнизон Лисимаха и «завладел автономией»²²⁹. В тот же год Антигон довел до конца свою атаку на сатрапа Карии. Асандр, как Арридей и Клит, ввел гарнизоны в греческие города своей провинции. Об их освобождении громко говорится в манифестах Антигона. Его полководцы появились перед Милетом, призвали граждан к свободе и выгнали гарнизон из цитадели. Траллы тоже были захвачены (неизвестно, был ли там гарнизон, или просто там правили приверженцы Асандра). Кавн также был взят, хотя гарнизон держался в одной из двух цитаделей. Иас был вынужден заявить о своей приверженности делу Антигона²³⁰. Книд вскоре после этого фигурирует как дружественное Антигону государство²³¹.

В то время Родос быстро расцветал, заняв положение первостепенной державы: его характер греческой республики выделял Родос как защитника греческой свободы, и теперь Родос формально признал Антигона защитником священного дела и заключил с ним договор, по которому дал ему десять кораблей «ради освобождения эллинов»²³². Когда в 311 г. до н. э. в великой войне была временная пауза, особая статья в мирном договоре предполагала автономию эллинов. Теперь все македонские династы заявляют о своей приверженности этому принципу; все еще было возможно интерпретировать его так, что это не помешало бы, а помогло их эгоистическим планам²³³.

Недавно было обнаружено письмо (или значительная часть его)²³⁴, где Антигон объявляет городу Скепсис, как одному из своих союзников, о заключении мира. Главная его забота – продемонстрировать, что в ходе всех этих переговоров свобода греков была для него на первом месте. Дабы обеспечить приверженность этому принципу Кассандра и Птолемея, он поступился своими собственными, существенными для него интересами. Он не хотел, чтобы что-либо стояло на пути соглашения, которое поставило бы свободу греков на прочное основание. Греков, как мы видим, он старательно трактует как союзников: ожидается, что каждое государство само по себе примет клятву, которую принесли македонские вожди в качестве глав каждой из федераций принципу эллинской автономии и другим условиям мира. Зачастую История впоследствии с иронией смотрит на государственные документы. Не прошло и десяти лет, как жители Скепсиса были изгнаны из собственных домов декретом того же Антигона с тем, чтобы они стали частью нового города, который он воздвиг во славу себе самому.

Сам Антигон не смог избежать размещения гарнизонов в некоторых городах²³⁵. Например, в Кавне после того, как ему удалось покорить враждебный гарнизон, он счел необходимым разместить в обеих цитаделях собственные гарнизоны²³⁶. Следствием этого, конечно, было то, что он дал своим врагам нечто вроде рычага – как раньше дали ему Арридей и Клит. Теперь Птолемей (309) явился на берегу Малой Азии под видом освободителя. Он отобрал у Антигона Фаселиду и Кавн²³⁷. Галикарнас был осажден, но к этому городу вовремя подоспел Деметрий, чтобы спасти его²³⁸. В следующем году (308) Минд и Кос оказываются во власти Птолемея, и, пройдя через острова, он изгоняет с Андроса гарнизон Антигона²³⁹.

Растущее охлаждение между Антигоном и Родосом отмечено тем, что в 306 г. до н. э. Родос отказался отречься от своего нейтралитета, поддержав Деметрия в его атаке на Птолемея²⁴⁰. В следующем (305) году произошло нападение на сам Родос, где Антигон откровенно выбросил на помойку все заявления, которые он делал годами. Великолепная оборона Родоса обеспечила мир, в условиях которого было открыто сказано, что город должен быть автономным, что в нем не должно быть гарнизона и он должен управлять своими собственными доходами²⁴¹.

Переписка Антигона с гражданами Теоса примерно в 304–303 гг. до н. э.²⁴², сохраненная для нас в камне²⁴³, любопытным образом освещает его действия по отношению к греческим городам. Речь шла о синойкизме Лебедоса и Теоса. Эти времена были неблагоприятны для большого количества маленьких городов, и меньшие старались слиться друг с другом или быть поглощенными большими общинами. Этот процесс, который мог быть спонтанным (как в случае с Родосом), Антигон начал намеренно подталкивать, как мы увидим в Троаде. Лебедос был случаем, когда миграция жителей казалась вполне уместной. Маленький город, расположенный между Эфесом и Теосом, видимо, не мог держаться самостоятельно²⁴⁴. Переселение жителей в Теос могло казаться выгодным как им самим, так и большому городу, число жителей которого приросло бы. Однако такой шаг подразумевал ряд практических трудностей. Должны ли новоприбывшие строить дома рядом с существующим городом Теос, или же теперь, когда население выросло, следует перестроить город и протянуть его далее к полуострову?²⁴⁵ Как между тем следует разместить людей из Лебедоса? Что станет с общественными обязательствами, которые заключил Лебедос? Как следует рассудить существующие между двумя городами споры? До этого у каждого города были свои законы, и по какому закону должны теперь жить эти объединившиеся люди? Антигон вынес свое решение по этому и подобным вопросам. Однако в документе мало что показывает, действительно ли синойкизм происходит по его команде: дает ли он на это свой приказ как монарх, или же он просто действует как арбитр по вопросам, которые добровольно представили ему города. Для греческих городов того времени было вполне в порядке вещей выносить свои споры на суд нейтральной державы. Естественно, они вполне могли избрать для этого греческого царя, с которым теперь они граничили, не предполагая при этом, что он владеет какими-либо суверенными правами над ними самими. Его вмешательство во внутренние дела как добровольно избранного арбитра должно было носить совершенно иной характер, нежели вмешательство высокомерного властителя. Антигон в данном документе говорит мало такого, что предполагало бы в нем властителя. Только однажды проглядывает неприглядная реальность. Александр приказал хиосцам предоставить ему свою новую конституцию для одобрения. Антигон полагает, что необходимо осуществлять такой же контроль. «Далее, вы пошлете нам, – пишет он, – те законы, по поводу которых вы пришли к соглашению, и укажете те, что были введены номофетами, и те, что были составлены другими гражданами, дабы, если окажется, что какие-то люди вносят законы, которые не являются желательными, но совсем напротив, мы могли бы обратить на них наше осуждение и наказание»²⁴⁶. Это отнюдь не речь просто третейского судьи!

Таковы были отношения, насколько мы теперь можем судить, между Антигоном и старыми греческими городами Малой Азии. Однако наряду со старыми городами при Антигоне стали появляться новые греческие города, которые создавали эллинские цари. У нас нет никаких свидетельств основания каких-либо новых греческих городов в области к северу от Тавра до того времени, как эта область попала под власть Антигона. Два города, прославленные в позднейшие времена, считали Антигона своим основателем. Один из них возник на плодородной равнине на восточной границе Асканийского озера, на дороге между Фригией, где располагалось правительство, и Босфором. Он мог считать себя по самой своей форме городом нового времени: его план представлял собой правильный квадрат. Каждая сторона городской стены была четыре стадии в длину с вратами в середине, улицы пересекались под точными углами и были вычерчены так правильно, что с камня в центральном гимнасии можно было увидеть городские ворота – все четыре²⁴⁷. Другой город должен был стать морским портом Троады. Это был случай синойкизма. Население небольших городов в округе переселили насильственно в новый город – Ларисса, Колоны, Хриса, Гамаксит, Кебрена, Неандрия и Скепсис, таким образом, были поглощены²⁴⁸. Таковы были два города, обязанные своим существованием Антигону Одноглазому. Оба он со своим неизобретательным эгоизмом назвал Антигониями; однако каждому суждено было прославиться под другим именем.

Третий город, заложенный Антигоном, должен был быть скорее возрождением старого города, чем основанием нового. Название Смирна еще за четыреста лет до этого перестало обозначать живой город: лишь группа деревень отмечала то место, которое некогда было главным портом этого берега²⁴⁹. Важность Смирны рано поставила ее под удар со стороны лидийских царей²⁵⁰. Когда пришли персы, от Смирны осталось лишь несколько древних храмов, такие как храм Немесиды²⁵¹, и несколько беспорядочно разбросанных деревенек. Однако слава старой Смирны жила в песнях греков, и теперь, при Антигоне, новая Смирна начала подниматься в двух милях от старого места на южной стороне бухты²⁵², построенная по модной схеме, с правильными улицами, которые пересекались строго под прямыми углами. Так эта Смирна начала свою вторую жизнь, которой суждено было быть долгой. По иронии судьбы этот город, который, казалось бы, погиб раньше других, пережил всех своих соперников и все еще носит свое древнее имя, господствуя над берегом, когда Эфес и Милет уже забыты.

Через два года после снятия осады с Родоса господство Антигона в Малой Азии начало разрушаться (302 до н. э.). Над греческими городами легла тень новой личности. Лисимах, сатрап Фракии с 323 г., теперь, как и другие династы, именовавший себя царем, переправился в Азию. Приняли его в разных городах по-разному. Из тех городов, что были под властью Антигона, невозможно в каждом случае сказать, определялись ли действия города его гарнизоном – или же страхом либо истинной преданностью. Сам Лисимах действительно не тратил много времени на греческие города: целью его было ударить по центру власти его соперника во Фригии; он стремился внутрь страны, оставив своего подчиненного, Препелая, чтобы тот разобрался с городами. Лично он посетил лишь те, что лежали у него на пути, – Лампсак и Парий, которые добровольно присоединились к нему, Сигей, который пришлось покорять силой, и Абидос, осаду которого он начал, но не продолжил. В Сигей он ввел гарнизон. Из греческих городов, к которым подходил Препелай, Адрамиттий он покорил по пути, Эфес запугал так, что город починился, Теос и Колофон также объявили о своей покорности – видимо чувствуя свою слабость; Эритры и Клазомены, в которые полководцы Антигона послали войска по морю, держались²⁵³. В Эфесе в любом случае Препелай разместил гарнизон. Этот гарнизон был через несколько месяцев изгнан Деметрием, который ввел туда свой. Когда Деметрий отправился на Геллеспонт, Лампсак и Парий опять переметнулись на другую сторону²⁵⁴. Между тем Лисимах ушел на север и привязал к себе личными узами Гераклею, женившись на Аместриде, которая правила этим городом, как вдова почившего тирана²⁵⁵. Все эти годы Гераклея представляла собой особый случай среди греческих городов Азии. Здесь старая династия тиранов – реликт дней Ахеменидов – все еще продолжала существовать. Причиной тому был тиран Дионисий, у которого оказалось достаточно здравого смысла, чтобы укрепиться в городе, опираясь на доброжелательное отношение подданных; с помощью достойной восхищения дипломатии ему удалось сохранять добрые отношения со следовавшими друг за другом македонскими правителями. Его союз с Антигоном был особенно близким и был скреплен браком между двумя семьями. После его кончины, которая произошла тогда, когда Антигон все еще правил Азией, последний продолжал защищать его вдову, которая теперь правила Гераклеей в качестве регента при своих маленьких сыновьях.

Аместрида была замечательной женщиной, личность которой все еще связывала настоящее с исчезнувшим прошлым. Она была племянницей последнего Великого Царя Персии и провела первые годы своей жизни в царском гареме. После того как Персидская империя была разрушена Александром, она стала супругой македонского вождя Кратера. После смерти Александра Кратер передал ее Дионисию. Теперь, управляя уже некоторое время греческим городом, она получила третьего мужа – Лисимаха²⁵⁶.

Раздел после Ипса утвердил Лисимаха во владении западом Малой Азии. Некоторые греческие города действительно некоторое время оставались в руках Деметрия, прежде всего Эфес, самый важный из всех. Надпись²⁵⁷ говорит о прибытии в этот город посланника, посланного Деметрием и Селевком совместно, чтобы объявить об их примирении (около 299 до н. э.). Эфес, естественно, в этом официальном документе фигурирует как независимое государство, принимающее послов иностранных держав. Ни одним словом не упомянуто, что гарнизон, состоявший в основном из пиратов, все это время определял политику города, как это, видимо, было на самом деле. Однако к 294 г. все или большинство этих городов оказались в руках Лисимаха²⁵⁸: в Эфесе его полководец Лик перекупил пиратского предводителя Андрона²⁵⁹. В 287–286 гг. Деметрий был принят в Милете Эвридикой, отвергнутой супругой Птолемея. Неясно, чьи силы – Деметрия или Птолемея – владели в этот момент Милетом. Возможно, другие города после Ипса перешли в руки Птолемея²⁶⁰.

Появление Деметрия в Малой Азии в 287–286 гг. до н. э. привело к тому, что он вернул в свои руки некоторые города, «некоторые присоединились к нему добровольно, другие уступили силе»²⁶¹. Какие это были города – нам не говорят, но на следующий год Кавн все еще находился в руках его войск²⁶², и поэтому он либо никогда не был потерян, либо Деметрий его вернул. Это, конечно, было лишь временным непорядком во владениях Лисимаха: вскоре города были вынуждены вернуться к своему прежнему «союзу»²⁶³.

Есть доказательства того, что рука Лисимаха тяжелее легла на греков, чем рука Антигона. Возможно, не случайно, что теперь надпись²⁶⁴ в первый раз показывает нам, что над городами Ионии появился управитель, назначенный македонским царем. В письме в Приену Лисимах говорит о том, что он «послал в город приказ, чтобы тот повиновался его стратегу»²⁶⁵. В Лемносе, как говорят нам, афинские колонисты обнаружили, что Лисимах решил сыграть роль хозяина особенно неприятным образом²⁶⁶. У нас есть примеры его автократических замашек. Город Астак был стерт с лица земли²⁶⁷. Эфес он решил заменить новым городом Арсиноей²⁶⁸, который назвал в честь своей последней жены, дочери Птолемея, и построить его на более удобном месте, поближе к морю. Когда граждане стали возражать против того, что по капризу царя их гонят из старых домов, Лисимах в дождливый день перекрыл сливы, и город затопило. Это вынудило горожан переселяться. Чтобы увеличить новый город, Лебедос²⁶⁹ и Колофон были лишены своего населения и превращены в деревни. Колофонцы с трогательной отвагой дали битву войскам царя, и их чувства были увековечены в жалобе местного поэта по имени Феникс. Новый город Лисимаха процветал, однако он все еще оставался Эфесом и никогда по-настоящему не стал Арсиноей²⁷⁰. С другой стороны, жителям Скепсиса, которых Антигон скопом переселил в новый город в Троаде, Лисимах позволил вернуться на прежнее место²⁷¹.

В Гераклее он повел себя особенно причудливо. Аместрида, после того как прожила с ним некоторое время, увидев, что он хочет вступить в новый брак с Арсиноей, решила оставить его в Сардах и вернуться назад в Гераклею, дабы управлять городом. Когда ее сыновья, Клеарх и Оксатр, достигли достаточного возраста, чтобы принять бразды правления, ее полная приключений жизнь пришла к трагическому концу: ее отправили в море в лодке, которая была специально приготовлена так, чтобы она утонула. Юноши были не только порочны, но и глупы: они вызвали недовольство граждан своим тираническим поведением и, таким образом, потеряли все преимущества перед македонскими правителями, которые заработал Дионисий. Теперь Лисимах вмешался среди всеобщего одобрения народа, приговорил к смерти двух жалких преступников и восстановил долгожданную демократию. Горожане смогли поздравить себя с тем, что наконец-то завоевали свободу. Однако рано они радовались. Вскоре Лисимах-«освободитель» последовал примеру древних персидских времен, передав город в качестве брачного дара царице Арсиное. Так что теперь гераклеоты увидели, что бывших тиранов заметил управляющий царицы, Гераклид – вряд ли это было изменение к лучшему²⁷².

Деятельность Лисимаха как строителя городов оставила продолжительный след в стране азиатских греков. Про Эфес мы уже рассказали. Хотя для городов, которые основывались с чистого листа, Лисимах не находил времени, вместо этого он доводил до конца то, что начали другие. Так произошло с тремя новыми городами Антигона – двумя Антигониями и Смирной. Ко всем ним Лисимах приложил руку. Имя двух первых, которые должны были увековечивать славу Антигона, поменяли. Лисимах, создавший уже Лисимахию на Херсонесе, к счастью, не считал, что нужно с унылым однообразием называть все свои города одинаково. Антигонию на Асканийском озере он назвал в честь своей бывшей жены, Никеи, дочери Антипатра²⁷³: именно Никея или Ника дала свое название Никейскому Символу веры. Другую Антигонию переименовали в Александрию в честь старого хозяина и ее называли Александрией Троадой или просто Троадой, чтобы отличать от всех других Александрий²⁷⁴.

Древнее имя Смирны менять не стали²⁷⁵. В случае Илиона Лисимах также постарался осуществить некоторые благие намерения Александра. Теперь город получил храм, более достойный его славы, хотя и не совсем такой, как планировал Александр, и стену длиной в сорок стадиев (около 4 2/З мили). Население города возросло с помощью синойкизма окружающих деревень²⁷⁶. В III в. до н. э. новый Илион стал достаточно важным местом – конечно, не как политическая сила, а как центр религиозного союза²⁷⁷.

Убийство Агафокла настроило греческие города против Лисимаха: они начали открыто обращаться за помощью к Селевку²⁷⁸. Таким образом, дом Селевка получил огромную выгоду, ибо впервые он появился перед греческими городами²⁷⁹ в облике освободителя. Селевкиды начали свою деятельность при благоприятных обстоятельствах. Как великая держава Востока, Селевкиды уже показали свою симпатию к интересам эллинского мира, в особенности к культу Аполлона, от которого Селевк якобы происходил²⁸⁰. Храм Аполлона в Бранхидах был одним из великих храмов панэллинского значения, таких как Дельфы или Делос. Работа по его реставрации после персидской тирании теперь успешно продвигалась²⁸¹. Добрый эллин, будь он царем или частным человеком, мог чувствовать, что этот храм имеет право на его вклад и приношения. Селевк задолго до того, как он обрел какую-либо политическую связь с Милетом, показал себя усердным благодетелем как города, так и связанного с ним храма. Став хозяином Ирана, он послал в Бранхиды из Экбатаны бронзовое изображение Аполлона работы Канаха, которое увезли некогда персы²⁸². Надпись из Милета²⁸³ представляет Антиоха (еще при жизни его отца): он обещает построить стою в городе; от сдачи ее в аренду должен поступать постоянный доход для покрытия храмовых расходов²⁸⁴. Милет, как мы уже видели, находился все еще вне сферы влияния Лисимаха в 287–286 гг. до н. э. и мог так никогда не подпасть под его власть.

Аполлон Дельфийский почитался и в доме Селевка. Стратоника, судя по всему, особенно показала себя щедрой последовательницей этого божества. Храмовые записи показывают, что подарки поступали как от нее, так и от Селевка²⁸⁵.

Самому Селевку оставалось всего семь месяцев – от битвы при Корупедии до его кончины – за которые он мог разобраться со всеми вопросами, встававшими в отношениях греческих городов на азиатском побережье и силы, правившей внутренней частью страны. За семь месяцев ему удалось сделать немного: он лишь успел разобраться в ситуации, и даже об этом немногом почти все свидетельства исчезли. Кажется, что он, во всяком случае, быстро обратился к вопросу о греческих городах и послал «управителей» (διοικηταί) в различные области, чтобы они доложили ему о положении дел. Так, по крайней мере, как говорит нам гераклейский историк, он поступил с северными городами²⁸⁶. Только его сообщение проливает лучик света на тьму этих семи месяцев. Представителем царя, назначенным, чтобы посетить города Геллеспонтской Фригии и северного берега, стал некий Афродисий. Он, как и следовало, прибыл в Гераклею. В этом городе – и, как мы можем предполагать, в большинстве других – падение Лисимаха уже вызвало чувства, благоприятствовавшие делу Селевка. Как только новости о битве при Корупедионе достигли Гераклеи, народ восстал, чтобы стряхнуть ненавистное иго царицы. Депутация явилась к ее управителю Гераклиду, сообщив ему, что люди решились вернуть себе свободу, и предложила ему обойтись с ним любезно, если он спокойно уедет. Гераклит неправильно оценил свое положение, разъярился и начал приказывать вывести людей, чтобы казнить их. В городе все еще был гарнизон, который мог подавить волнения. Однако этому гарнизону, к несчастью, не заплатили, и они увидели, что для них будет полезнее договориться с горожанами: таким образом, они приобрели бы свободу для города и средства для себя самих. Гераклид сам оказался под стражей. Стены крепости, которая так долго принуждала город к повиновению, были сровнены с землей. Был выбран народный предводитель, и к Селевку послали посольство. Это посольство уже уехало, когда в городе появился Афродисий. Все, казалось бы, обещало прекрасные отношения между Гераклеей и царем, особенно потому, что они уже вели ту битву, которую центральное правительство вело против вифинца Зипойта. По какой-то непонятной нам причине Афродисий рассорился с жителями Гераклеи. Он вернулся к Селевку с докладом, неблагоприятным в отношении одной лишь Гераклеи – из всех городов, которые он посетил. Послы гераклеотов все еще были у царя, и в результате доклада Афродисия произошел злополучный разрыв между городом и династией Селевка. Царь начал с высокомерных слов. Смелый гражданин в ответ на это бросил резкий ответ: «Селевк, Геракл сильнее»²⁸⁷. Его дорийский диалект был таким грубым, что Селевк его даже не понял: он недовольно вытаращился на него, а потом отвернулся.

Когда новости о том, что царь отвернулся от Гераклеи, дошли до города, они вызвали переворот в политике. Теперь сформировалась лига, враждебная правящему дому. В нее вошли Гераклея, родственные ей города Византий и Халкедон и – что имело более зловещие последствия – персидский князь Митридат. Враждебность между греками и варварами была одним из обстоятельств, которые были очень выгодны для греческой династии, которая хотела владеть этими прибрежными областями, где два элемента входили в контакт. Неловкость в отношениях с греческими городами могла, как мы видим, превратить эту враждебность в союз. Города этой лиги представляют, однако, в данном случае исключение. Что касается других городов севера, то Афродисий, как мы уже видели, не мог сказать о них ничего дурного, и греки Малой Азии, судя по всему, в этот момент смотрели на дом Селевка с чувством благодарности и надежды.

Итак, глядя на историю греческих городов Азии в целом – с падения Персидской империи до того момента, как Антиох был призван, дабы получить свое наследство, мы должны признать, что результат того, что власть перешла из рук иранцев в руки эллинов, вряд ли был таким, как предсказал Исократ. Те, кто еще помнил мечты и уверения предшествующего периода, те, чья юность прошла под знаком «Панегирика» и «Письма к Филиппу», должны были чувствовать определенное разочарование теперь, когда уже почти полстолетия прошло с зари Граника. Неужели в конце концов эллинская цивилизация должна была завершиться монархией?! Автономия городов, казалось, была так же мало застрахована от таких князей, как Лисимах, как и от Артаксеркса или Дария. «Повиноваться наместнику царя» – жестокие слова, которые города все еще вынуждены были слышать. То, что городам пришлось иметь дело с царями, чья грубая сила превосходила их собственную, то, что дела этого мира управлялись не законодателями или теоретиками, а превосходящей силой, то, что городам пришлось признать, что их права только терпят, то, что хотя власть царей над городами и не признавалась в политической теории, но при этом действия царей не сдерживалась никакими формами конституции, а единственно их собственными решениями, – все это были факты, которые должен был осознавать любой, кто попытался бы копнуть вглубь.

Вместе с тем было бы неверно отрицать, что греки получили огромную пользу от македонского завоевания. Если власть, под которой они оказались, была не менее автократической, чем персидская, она была гораздо более снисходительна. Если цепи с греков и не сняли, они в любом случае оказались мило позолочены, а для таких чувствительных людей, как эллины, сам тот факт, что их самолюбие щадят, уже наполовину уменьшал оскорбление. Если думать о некоторых фактах и было неприятно, то царское правительство помогало всем их спрятать: оно называло города своими «союзниками», а деньги, которые они должны были платить, – вкладом в общее дело. Таким образом, уменьшалось то оскорбление морали и чувствам, которое наносило старое правление варваров; в материальной сфере выигрыш городов был гораздо более бесспорным. Мы, видимо, можем предположить три главных аспекта, в которых правление македонских вождей оказалось благотворным. Во-первых, они показали себя, как мы уже видели, достаточно готовыми к тому, чтобы использовать свои богатства ради блага городов, чтобы украшать святилища и финансировать общественные работы. Во-вторых, они были естественными защитниками городов против варваров, а варвары, как мы уже видели, все еще оставались опасностью во многих областях Малой Азии. И наконец, если ссоры разных македонских династий привлекали разные города в качестве союзников того или другого дома, то установление власти одной династии мешало в пределах сферы ее господства разрушительным стычкам городов друг с другом. Была одна господствующая над всеми власть, решениями которой регулировались отношения между городами. В качестве компенсации за ущерб, нанесенный самоуважению и амбициям городов их подчинением, им предоставляли в определенной степени мир и расширенные ресурсы²⁸⁸.

Если сопоставить эти выгоды и нанесенный ущерб, то правление македонских династий должно было, видимо, вызывать у греков весьма смешанные чувства: настроение определенного гражданина, обстоятельства текущего момента, видимо, заставляли его выглядеть по-разному, согласно тому, падал ли свет на его полезную или неприятную сторону. Были многие зажиточные люди, чьи материальные интересы процветали и которых мало волновало то, что разрушаются чьи-то идеалы: прежде всего они хотели поддержания установленного порядка. Были и другие, чьи души были воспламенены фразами ораторов и кого ничто не могло утешить в сознании того, что суверенные права родного города нарушены. Нужно понимать, что такие чувства никуда не исчезали: они всегда присутствовали и готовы были вспыхнуть, как только их усиливало какое-то ощутимое оскорбление или какое-то общее недовольство, и они прорывались в виде старой, слепой борьбы за свободу. Однако, как правило, стоявший перед городами выбор был не между македонским правлением и абстрактной и полной независимостью, но между одним македонским правителем и другим. Царь, способный к дипломатии, мог получить всю пользу, которую ему приносила ненависть горожан к другому, а чтобы спастись от давящего ярма, греческие города могли добровольно принять другое, более удобное. В любом случае они были достаточно многоречивы в своем изъявлении лояльности к множеству своих хозяев. Сколько в этих излияниях было искренности – мы можем только догадываться, взвешивая обстоятельства в каждом отдельном случае.

Именно в этот период началась общая в греческом мире практика, которая ярко выделяется в последней стадии классического язычества, – воздавание явно божественных почестей выдающимся людям даже при их жизни. Александр уже до своей кончины получил от множества греческих городов почести, которые отличали его как бога²⁸⁹, и города были готовы вести себя точно так же по отношению к его преемникам. Обычные внешние признаки культа – теменос и алтарь, изображение, жертвоприношения и игры – были даны городом Скепсис Антигону в 310 г. до н. э.²⁹⁰, и не менее возвышенные почести были предоставлены Антигону и Деметрию Афинами в 307 г. до н. э.²⁹¹ Лисимаха при жизни почитали те города, которые находились в сфере его влияния²⁹². Птолемея и Селевка почитали как до, так и после кончины²⁹³.

Администрация провинций

Мы увидели, как две из тех трудностей, с которыми старое правление персов встречалось в Малой Азии, – проблема местных племен и проблема греческих городов – предстали перед Антиохом в 281 г. до н. э., когда он был вынужден утверждать авторитет своей династии в стране к северу от Тавра. Третья проблема, с которой столкнулся дом Ахеменидов, – контроль над своими собственными служителями – у дома Селевка тоже должна была возникнуть, если он захотел бы править Малой Азией из центра, находившегося вне ее. Александр, если бы прожил дольше – или его династия, если бы он оставил потомство, при котором империя могла бы оставаться единой, – несомненно, в свое время тоже столкнулся бы с такой трудностью; действительно, мы можем сказать, что развал империи после смерти Александра был не чем иным, как столкновением с этой проблемой, которая полностью разрушила центральное правительство. В 281 г. Антиох, внук македонского командира и иранский князь, приложил свою руку к задаче, которая оказалась слишком сложной для Царя Царей.

Глава 8
Антиох I (Сотер)

РАННИЕ ГОДЫ

Ход событий в Малой Азии, последовавший за гибелью Селевка, в основном скрыт от нас. Мы не должны представлять себе, что из-за преступления Птолемея Керавна и дезертирства армии в Лисимахии власть дома Селевка на Западе была немедленно уничтожена. Когда новости о катастрофе шли от города к городу, во многих местах население все еще считало, что для него лучше всего будет быть частью владений восточного царя, а гарнизоны решали, что останутся верными сыну своего старого владыки. Даже в Европе, в течение небольшого времени после Корупедиона, дом Селевка начал фактически осуществлять свое господство. Найдены серебряные монеты с именем царя Селевка и со штампом города Каллатиды (современная Мангалия в Румынии)²⁹⁴. И после кончины Селевка в некоторых областях Европы чеканились монеты с именем царя Антиоха: на некоторых из них в центре македонского щита был изображен якорь – декларация того, что трон Филиппа и Александра теперь принадлежит дому Селевкидов²⁹⁵. Новость о случившемся должна была во многих местах вызвать неуверенность по поводу того, кто же теперь правит миром. Видимо, от того, как именно власти в каждом городе, как каждый кондотьер, управлявший крепостью, каждый горный вождь читали знаки времени, и зависело, кто из различных претендентов будет в эти дни смуты признан хозяином²⁹⁶.

Птолемей Керавн, собрав армию и флот в Лисимахии, действительно находился в выгодной точке для удара по Македонии. Но Керавн уселся на «погибельное место»²⁹⁷. Его преступление вызвало во всем греческом мире нравственное негодование против него. Антиох был обязан не только личными интересами, но и сыновним благочестием объявить ему войну. Его претензии на Македонию делали его врагом как Антигона Гоната, так и Пирра, царя Эпира. Его брат в Египте теперь мог тревожиться за собственную безопасность и присоединиться к его врагам. Последнюю опасность Керавну удалось предотвратить: он дал александрийскому двору знать, что безусловно отказывается от всех притязаний на Египет, и тем самым обеспечил нейтральность своего брата²⁹⁸. Однако нападение Антигона и Антиоха он все-таки должен был отразить. Вскоре два царя, судя по всему, пришли к взаимопониманию. Были и другие обстоятельства, помимо общей вражды к Керавну, которые способствовали сближению Антигонида и Селевкида. Дом Антигона был спасен от унижения после Ипса именно Селевком: Деметрий, будучи в плену, получил, во всяком случае, княжеское содержание и безопасность на всю жизнь; Стратоника, супруга Антиоха, была сестрой Антигона Гоната.

Антигон находился ближе к месту действия, чем его зять, и мог нанести первый удар. Новость о том, что случилось в Лисимахии, заставила его поторопиться на север с морскими и сухопутными войсками, чтобы занять Македонию до Керавна. Флот, созданный Лисимахом, включавший и контингент из Гераклеи²⁹⁹, перешел к Керавну вместе с армией, и его он теперь противопоставил кораблям Антигона. Бой для Керавна закончился победой – этот результат историк Гераклеи приписывает в основном храбрости гераклеотов³⁰⁰. После этого поражения Антигон ушел опять в Центральную Грецию, и Македония была оставлена без защиты.

Все опоры власти Селевкидов в Европе были отрезаны от помощи дезертирством войск при Лисимахии. Птолемею Керавну удалось занять Македонию; хотя если правы те нумизматы, которые считают, что монеты с именем царя Антиоха – европейского происхождения, то этот процесс должен был быть постепенным, и приверженцы дома Селевка, видимо, какое-то время еще держались в разных местах. Мы не знаем, какие меры принял селевкидский двор в первые дни правления Антиоха, чтобы обеспечить свои интересы к северу от Тавра, и как велись военные действия против нового македонского царя. Говорят, что, услышав об убийстве отца, Антиох поторопился на запад, и произошла какая-то война между Птолемеем Керавном и Антиохом³⁰¹. Сам Антиох еще не пересек Тавр; его задержала необходимость подавить мятеж в Сирии³⁰².

Что произошло в Малой Азии в тех городах, которые за несколько месяцев до того приветствовали Селевка как освободителя, источники не говорят. Из того немногого, что мы знаем, можно предположить, что многие в этот кризисный период объявили себя приверженцами дома Селевка и его популярность все еще была велика. Афинские колонисты на Лемносе воздвигали храмы Антиоху, как и его отцу³⁰³. Если рассказ илионцев о том, что случилось много лет спустя, достоверен, то они при новости о вступлении Антиоха на престол немедленно начали совершать за него жертвоприношения и возносить молитвы³⁰⁴. Однако лучшее свидетельство того, что перспективы дома Селевка в тот период в Малой Азии казались хорошими, – то, что Филетер из Пергама теперь счел, что для него выгодно обеспечить лояльность Селевкидов.

Этот Филетер был уроженцем маленького греческого города Тиоса или Тиэя³⁰⁵. По одному рассказу (может быть, это позднейшая придворная сплетня), его мать была пафлагонской флейтисткой³⁰⁶. На каких-то многолюдных похоронах, куда его взяли еще младенцем, его придавили прямо на руках у няньки, и он стал импотентом³⁰⁷. Несмотря на его состояние, его способности обеспечили Филетеру карьеру. Он впервые вмешался в большую политику в качестве друга Докима, который занимал выдающееся место среди македонских вождей второго ряда, будучи сначала подчиненным Пердикки, потом – Антигона и, наконец, Лисимаха³⁰⁸. Филетер сопровождал своего друга в его переездах от одного лагеря к другому. Лисимах счел его полезным орудием своих планов. Его сделали хранителем сокровищницы, которую Лисимах разместил на укрепленном холме Пергама. Во время раздоров в семействе Лисимаха Филетер принял сторону Агафокла, а после убийства Агафокла он уже не чувствовал себя в безопасности от мстительной ненависти со стороны царицы Арсинои. Он был среди тех, кто призвал Селевка: Антиоха уверили в том, что хранитель сокровищницы и сама сокровищница Пергама в распоряжении царя³⁰⁹. А теперь, когда дому Селевка был нанесен страшный удар в самый момент его триумфа, Филетер, который всегда умел разглядеть, на чьей стороне победа, все еще считал себя другом Селевкидов. Он выпросил тело Селевка у его убийцы. Птолемей заломил высокую цену, но Филетер знал: иногда нужно и запустить руку в сокровищницу Пергама. Он приобрел тело, сам проследил за кремацией и послал пепел царя Антиоху³¹⁰. Можно быть уверенным, что любая партия, к которой присоединится Филетер, могла найти себе множество других приверженцев в Малой Азии.

Действительно, мы можем предполагать, что на тот момент дело Селевка в Малой Азии могло полагаться скорее на добровольную лояльность или дальновидные опасения князей и народов, нежели на грубую силу. Антиох, возможно, был обязан собрать все свои силы, чтобы сражаться за свое существование в Сирии. Только «после многих войн», как пишет Мемнон, он «с трудом и в уменьшенном виде вернул царство своего отца»³¹¹. Но как только он смог себе это позволить, царь послал войско, чтобы утвердить свою власть в стране за Тавром. Насколько он был заинтересован в этом регионе, показывает то, кого именно он назначил туда своим представителем – Патрокла. Лишь на мгновение этот выдающийся деятель появляется в Малой Азии, чтобы снова исчезнуть во тьме, которая окутывает этот период. Блуждающий свет снова падает на вифинский берег. Подчиненный Патрокла, некто Гермоген из Аспенда, здесь командует отрядом, с помощью которого он пытается снова привести бунтующие греческие города к верности дому Селевка. Гераклея после своего разрыва с Селевком усилилась, позволив своим изгнанникам примириться с правящей фракцией и вернуться домой. Но теперь, в присутствии такого орудия принуждения, как армия, Гераклея решила постараться выиграть время. Быстро договорившись с Гермогеном, Гераклея спасла свои поля. Более страшный враг греческого царя был уже близко – это был вифинский вождь, и против него Гермоген теперь и обратил свое оружие. Сражение между войсками царя и его старым вифинским врагом – событие, которого жаждали гераклейцы, обещая Гермогену свою дружбу³¹².

Вид того, как македонские армии бегут по долинам от варваров, стал в Вифинии почти привычным. И это случилось снова, прежде чем Зипойт – теперь уже старик, которому было за семьдесят, – покинул поле своих побед. Вифинцы напали на Гермогена, когда он меньше всего этого ожидал. Репутация его была уничтожена так же, как и репутация его предшественников. Гермоген считал для себя позором жить дальше и решил, по крайней мере, умереть храбрецом³¹³. Зипойт мог претендовать на величие, которое простиралось далее просто военных побед. Он осознавал ценность жизни, требовавшей более содержательного окружения, чем горная деревушка: он хотел сравниться с греческими царями, как строитель городов. До своей кончины он основал Зипойтий под горой Липред³¹⁴.

Военные действия между силами Антиоха и Птолемея продолжались недолго. Каждому из царей слишком сильно угрожали до́ма, чтобы они не желали установить определенный modus vivendi. Они пришли к какому-то соглашению, которое должно было установить определенную границу между сферой, где должна была господствовать Македония, и сферой влияния Селевкидов³¹⁵.

Возможно, в тот момент можно было надеяться на то, что для селевкидской Азии настало время мира. Опасности, окружавшие Антиоха при его восшествии на престол, казалось, начали рассеиваться. Если дом Селевкидов мог ограничить свои претензии Азией, то он вполне мог не бояться помех со стороны соперников. Птолемей Керавн, которому они оставили Македонию, был очень занят в этой стране, добивая то, что осталось от дома Лисимаха, и защищаясь от соседей-варваров; его брат в Египте нападать не собирался; Антигон, хотя его и остановили в Центральной Греции, уравновешивал баланс сил против дома Птолемея, и, наконец, Пирр, царь Эпира, к счастью, обратил свои мысли к Западу и ушел со сцены, чтобы броситься с головой в приключения по ту сторону Адриатики. Его собратья цари, дабы избавиться от него, были рады помочь Пирру, предоставляя ему корабли, людей и слонов; Антиох же³¹⁶, которому нужны были все войска, которые он только мог собрать после дезертирства великой армии, чтобы удержать свои широко раскинувшиеся владения, послал ему деньги.

И наконец, когда у границ воцарился мир, дом Селевка мог обратиться к той задаче, для которой у греческих царей никогда еще не было времени, – задаче подчинения непокорных элементов внутри своих владений. Теперь всю мощь великой империи они могли обратить на таких самозваных царей, как Зипойт и Митридат, и показать беспокойным городам, что на самом деле значит автономия.

Мы не знаем, до или после заключения мира Патрокл захватил Малую Азию, а Гермоген потерпел сокрушительное поражение. Возможно, именно после этого сам Антиох в сопровождении своей супруги пересек Тавр³¹⁷.

Присутствие царя, возможно, значительно способствовало тому, чтобы покончить с анархией, преобладавшей в Малой Азии с тех пор, как погиб Селевк, и дать его сторонникам в большинстве мест уверенное преимущество. Принести мир в эллинские города и восстановить власть в своем доме было двойной целью, которую, как Антиох дал понять своим подданным, он ставил перед собой. Чтобы ее достичь, он должен был увериться в преданности войск, которые в рассеянных гарнизонах удерживали основные стратегические точки, но которых неловкое обращение легко могло заставить продать свою службу другому хозяину. Антиох – если в выражениях, использовавшихся жителями Илиона в почетной надписи, есть какая-то доля правды – умело и успешно разобрался с ситуацией³¹⁸. Однако его успех не распространялся на самый проблемный регион его царства – Вифинию.

Антиох прибыл в Малую Азию, полный решимости отомстить за Гермогена и предпринять все усилия, чтобы утвердить господство македонского оружия. Зипойт, опасный вождь, скончался в преклонном возрасте, а его дом разрывали противоречия. Старший сын Никомед запомнился как «палач» своих братьев³¹⁹. Но один из этих братьев, которого, как и отца, звали Зипойт, смог спастись от резни и стать хозяином Тинийской части владения своего отца. Казалось, для македонского правительства это была прекрасная возможность вмешаться. Однако Никомед, каким бы он ни был варваром, унаследовал силу воли и ум своего отца. Оказавшись в затруднительном положении, он смело перевернул политику своей династии и предложил Гераклее заключить союз против селевкидского царя. Гераклея, которая уже пыталась договориться с одним варварским царем, с охотой прислушалась к предложениям вифинца. Никомед теперь стал членом антиселевкидского союза, и даже его главою.

Чтобы обеспечить достижение своих целей, Никомед поступил хитро: он уступил Гераклее тот регион, которым владел его брат. Это, конечно, немедленно вызвало конфликт между жителями Гераклеи и Зипойтом; произошла кровавая битва. Город получил все, что хотел (как говорит Мемнон), но Зипойт, судя по всему, продолжал владеть частью Вифинии.

Гераклея использовала этот момент³²⁰, когда македонское правительство находилось в сложном положении, а его вифинские соседи были расколоты, дабы расширить свою власть. Гераклейцы начали приобретать места, которые раньше находились под властью их города, но теперь вышли из-под нее, – Тиос, Киер, Амастриду. Не сказано, в чьи руки они попали, за исключением последней: городом правил какой-то Эвмен. Обычно считается, что этот человек был братом или племянником Филетера из Пергама, чей родной Тиос был одним из городов, вовлеченных в синойкизм Амастриды. Вскоре Тиос снова откололся и стал существовать отдельно³²¹. В чьей власти теперь были Тиос и Киер, имели ли они своих собственных тиранов или повиновались Никомеду – мы не знаем; обычно считают, что имело место второе. В любом случае сейчас Гераклее удалось вернуть эти города, однако Эвмен, который, видимо, почему-то имел зуб против гераклейцев (может быть, он, как и Филетер, был сторонником Селевкидов?), отказался продавать Амастриду на каких бы то ни было условиях. Когда гераклейцы попробовали действовать силой, он предпочел передать город Ариобарзану, сыну царя Митридата³²².

Антиох не тратил времени зря, объявив войну северной лиге. Селевкидский флот появился вблизи Босфора, однако отряд жителей Гераклеи совершил против него маневр, и решительный результат достигнут не был. Однако теперь возникли и новые осложнения. Отчуждение между Антиохом и Антигоном, который лишь недавно был его союзником против Птолемея, дошло до открытой войны. Антигон немедленно соединил силы с северной лигой. В Северо-Западной Азии велось много военных действий, рассказа о которых до нас не дошло³²³.

Однако эта фаза оказалась непродолжительной. Антигон быстро помирился со своим зятем и оставил лигу бороться с ним своими силами³²⁴.

ГАЛЛЫ

Но в Европе игра политиков и царей уже смешалась в результате катаклизма, который прокатился по древним городам и потопил старые раздоры и амбиции в общем ужасе. Древняя средиземноморская цивилизация всю жизнь существовала на краю великой опасности: возможно, между моментами, когда беда появлялась опять, она забывала о ней, но, в конце концов, от нее она и погибла. Время от времени леса и болота Центральной Европы выбрасывали туда свои хаотичные, бурлящие народы. Они проходили – чужаки с дикими глазами, бормотавшие какую-то тарабарщину, – по чужой для них земле, бывшей для них всего лишь местом, которое можно поглотить и разрушить. Такая беда случилась с греками несколькими веками раньше, когда киммерийцы и треры напали на Малую Азию и оставили по себе память в элегиях Каллина. Веком раньше беда пришла в Италию, когда галлы чуть не раздавили растущий город на берегах Тибра и не уничтожили его полностью. Это были орды галлов, или, как греки их называли, галатов: теперь они обрушились на юг, на Балканы. Птолемей Керавн получил «награду» за то, что захватил македонский трон: ему пришлось первым принять на себя тяжкий удар этого вторжения. Меньше чем через год после его кровавого дела голова Керавна оказалась на кончике галльского копья³²⁵ (весна 280 до н. э.). Тем летом галлы захватили практически всю Македонию. С зимой волна отступила, оставив после себя полосу разорения. Греческий мир, затаив дыхание, ждал следующего года. Хотя ему и не угрожали непосредственно, селевкидский царь разделял общее беспокойство. Если даже отбросить эгоистические мотивы, освобождение Эллады было делом, в котором любому греческому царю лестно было блеснуть. Антиох послал свой контингент, чтобы он принял участие в обороне³²⁶. Вторжение пришло с ужасной силой (279). Греки собрали свои силы в Фермопилах. На дороге через гору Эта были размещены пятьсот воинов Антиоха. В какой-то момент галлы направили свою атаку именно сюда, и этот контингент отличился, отбив нападение, потеряв при этом, однако, своего командующего Телесарха. Потом варварам удалось захватить позиции греков на перевале, по которому некогда прошел Ксеркс, и Центральная Греция была сокрушена. Однако на сей раз защитники победили. В Дельфах греческие войска нанесли этой орде сокрушительное поражение; разбитые остатки галлов удалились. Греция была освобождена³²⁷.

Несомненно, двор Селевкидов следил за этой войной с беспокойством. Пока галлы не пересекали море, однако они уже подошли на опасное расстояние. Отряд под командованием Леоннория и Лутария отбился от остального войска до вторжения в Грецию и повернул на восток. Они прошли через Фракию, требуя дани на своем пути. Галлы пробились на Босфор и вторглись на территорию Византия. Тщетно Гераклея и другие союзники Византия посылали ему помощь. Но узкая полоска моря, видимо, оказалась непроходимым препятствием. У галлов не было лодок и навыков для их изготовления, и жители Византия оказались предоставлять им какое-либо содействие. Дальше галлы попробовали перебраться через пролив на другом конце Пропонтиды – Геллеспонт. Они хитростью заняли Лисимахию и захватили Херсонес. Однако здесь селевкидский управитель Антипатр следил за ними с азиатского берега и не соглашался предоставить им возможность пройти без условий. Тогда значительная часть галльской орды вернулась на Босфор под командованием Леоннория; часть осталась с Лутарием противостоять Антипатру³²⁸.

Именно в этот момент Антигон оставил северную лигу, которая все еще конфликтовала с Антиохом. Возможно, обеим сторонам пришло в голову, что этих жутких дикарей можно нанять и использовать против врага. Антипатр начал с ними какие-то переговоры, однако не смог добиться прочной сделки. Никомеду, когда Леоннорий вернулся на Босфор, повезло больше. Галльский вождь согласился заключить договор: в нем он соглашался безусловно повиноваться приказам Никомеда и сделаться орудием лиги³²⁹. Его отряды немедленно перевезли через Босфор. Между тем Лутарий также захватил несколько судов, в которых прибыли агенты Антипатра. С ними за несколько дней он перевез своих спутников через Геллеспонт – хотел этого Антипатр или нет – и, повернув на север, снова присоединился к Леоннорию. Обитатели Малой Азии вскоре с ужасом узнали, что галаты уже на их земле (278–277 до н. э.)³³⁰.

С такими опасными союзниками лига прежде всего обратилась против Зипойта, у которого, возможно, было какое-то соглашение с селевкидским двором. Область вифинов была предана мечу и грабежу. Галаты унесли все, что можно было сдвинуть с места³³¹. Но вскоре они вышли из-под контроля Никомеда и оставили далеко позади разрушенные долины Вифинии. Они не знали ни хозяина, ни закона вне своей орды и поворачивали направо и налево всюду, где вид цветущих земель или деревень провоцировал их аппетиты. Никто не мог чувствовать себя в безопасности; никто не знал, не предстанет ли перед ними однажды жуткое зрелище – могучие воины с севера на знакомых полях.

Образ галата, таким, как его увидели азиатские греки, предстает перед нами в описаниях и во фрагментах их искусства. Мы видим огромные, мощные тела, иногда нагие, иногда одетые в странные одежды – многоцветные рубашки и штаны; на одном плече брошью заколот плед, ожерелья и браслеты из золота, соломенные волосы намазаны жиром, так что стоят торчком на голове, как щетина сатира; огромные щиты, которыми воин мог прикрыть все тело, мечи длиной с греческое копье, пики с широкими железными наконечниками, шире, чем греческий меч. Нам говорят, что у них были мощные голоса, что они громко хвалились и делали странные жесты; о том, что они кидались в битву с нерассуждающим безумием и поэтому, казалось, потеряли чувствительность к ранам; о том, что они безудержно любили вино, и о каких-то безымянных ужасах в их лагерях³³².

Именно в таком облике дети Севера явились двадцать два века назад цивилизованному – то есть эллинскому – миру. Для людей Средиземноморья они казались воплощением грубой, безмозглой силы, которая своей мощью могла на какое-то время одолеть более высокие человеческие качества, но которую «твердая и уверенная доблесть», а также дисциплинированный разум, свойственный характеру эллина³³³, должны были в конце концов раздавить или использовать как орудие для своих собственных целей. С одной стороны, как казалось, была просто грубая сила, с другой – ум, и только им одним можно было эффективно направлять силу. Но что, если эти северные расы, в которых кипела телесная жизненная сила, однажды научатся у южан мыслить? Возможно, двадцать два века назад этот вопрос никому не приходил в голову.

Отряд галатов, который попал в Азию, насчитывал, как рассказывают, всего 20 000 человек, и среди них только половина были воинами³³⁴. Однако сам ужас, который внушало их имя, заставлял подкашиваться ноги у живших в этой стране людей. Их подвижность, умение ускользать от врага и разрушения, которые они причиняли, делали их похожими на рой шершней, который вдруг обрушился на эти земли³³⁵. О том, как пострадали от них местные крестьяне, мы ничего не знаем. Лишь следы то тут, то там – несколько слов на истертом камне или история, записанная долгое время спустя из уст людей писателями, которых интересовали такие вещи, – хранят какую-то память о муках, которые пережили греческие города. Надпись³³⁶ говорит нам о том, что Эритры платили дань Леоннорию. В Милете была легенда о том, как галаты захватили женщин, которые собрались за стенами города на праздник Фесмофорий, увели всех, кто не мог уплатить запрошенный выкуп³³⁷, и как семь милетских дев покончили с собой, чтобы избежать позора³³⁸. Сохранились несколько строк поэтессы Аниты из Тегеи³³⁹, вроде бы являющиеся эпитафией трем милетским девам, которые прославились этим. В Эфесе об эфесской девушке рассказывают такую же историю, как о Тарпее в Риме³⁴⁰. В Келенах был рассказ о том, что, когда галаты осаждали город, его речной бог Марсий поднял против них потоп, а воздух наполнился таинственными звуками флейт: варвары вынуждены были отступить³⁴¹. В Фемисонии местная история была связана с соседней пещерой. Геракл, Аполлон и Гермес во сне явились магистратам и открыли им, что пещера должна стать местом, где от галатского ужаса спрячется все население³⁴². Хотя, скорее всего, в этих легендах много выдумки, они, по крайней мере, показывают нам, что в воображении народа отпечаталось жуткое воспоминание об этих днях ужаса.

На весь вопрос о стране за Тавром, так, как он вставал перед домом Селевка, ощутимо повлияло появление этого нового элемента. Прибытие галатов стало началом новой фазы. До этого мы видели, что власть греков, такая, какой ее воплощали последовательно Александр, Антигон, Лисимах и дом Селевка, всегда обещала эффективно править страной, но ее снова и снова побеждали какие-то с виду случайные обстоятельства: ранняя кончина Александра, война за войной между диадохами, перемена династии. Казалось вполне возможным, что греческая династия преуспеет в этом деле, если только дать ей период спокойствия от внешних затруднений. Но теперь задача стала несравненно более трудной. Необходимым условием ее достижения стало то, чтобы галаты не только были побеждены, но и либо истреблены, либо покорены. Проблема была не в том, что они мешали высшей власти как независимая держава: они не образовывали государства со своей последовательной политикой. Они мешали – так же как правительствам на Востоке в основном мешают такие неассимилированные элементы – тем, что они всегда могли предоставить силы любому противнику этой высшей власти. Все противники, с которыми до этого имел дело дом Селевкидов, все будущие мятежники теперь имели в своем распоряжении неистощимый источник силы, из которого они могли черпать. Это было не новое государство, но огромная масса воинов-наемников, которые встали лагерем в этой стране: теперь галаты, продавая свое оружие то одному нанимателю, то другому – одна часть их селевкидскому царю, другая врагам царя, – поддерживали нестабильное равновесие между конфликтующими державами Малой Азии и мешали утвердиться одному верховному государю.

Для греческих городов результат оказался двусмысленным. С одной стороны, им приходилось страдать от вторжений варваров или платить им дань; с другой, возможности царей урезать их автономию ограничились. В зависимости от того, как они смотрели на эту тему – с той или другой стороны, – они видели в варварах опасность, а в царях – спасителей эллинизма, или же опасность в царях, а варваров считали своими защитниками³⁴³. Кажется, что вначале преобладал первый аспект: первые дни галльского вторжения были, видимо, самыми худшими – пока новые и новые удары не заставили галатов удалиться вглубь страны; города в это время могли искренне считать, что цари сражаются за их дело против варваров. Затем, когда пробил час и цари приобрели некоторое преимущество, города начали забывать о своих страданиях и стали не без удовлетворения смотреть на врагов-галатов, благодаря которым победы царя оказались неполными.

Ведь Малая Азия, в отличие от Греции, не пыталась снова отбросить чужой элемент, который вошел в ее систему. Галаты пришли в Азию, чтобы остаться. Возможно, еще с первого их появления Антиох направил против них все силы, которыми он мог располагать (ибо людей у него было мало)³⁴⁴. У греческих городов также были определенные ресурсы для сопротивления. Встретившись с таким отпором, галаты постепенно были вынуждены положить предел своим бесцельным странствиям и более или менее осесть на определенной территории, ставшей для них своей. Отсюда они все еще могли наносить удары своим соседям, но в то же время они сделали шаг от кочевой жизни к оседлой. Внутренние регионы Фригии, где в разбросанных деревеньках обитали крестьяне, давно привыкли склоняться перед иноземными хозяевами, персами и македонцами: завоевать их было легко. Тут галаты стали устраивать себе дом. Их отряды состояли из людей трех племен или наций: каждое из них заняло свою территорию. Они расположились друг рядом с другом вдоль севера центрального нагорья, вокруг древних фригийских городов и памятников старых азиатских религий. Трокмы завладели самой восточной частью страны с центром вокруг Галиса в Тавии; центр следующего племени, тектосагов, был в Анкире; третьего, толистоагиев³⁴⁵, – в Пессинунте, где с незапамятных времен с фанатичными обрядами почитали Великую Мать фригийцев. Именно с последним племенем, как самым западным, и приходилось в основном иметь дело грекам³⁴⁶.

Мы не можем дальше проследить процесс, посредством которого галаты были вынуждены осесть на земле, и не можем сказать, когда или посредством каких шагов приняла свою форму система, описанная Страбоном³⁴⁷. Когда галаты впервые прибыли в Азию, ими, как говорит Мемнон³⁴⁸, руководили семнадцать вождей, из которых первый ранг принадлежал Лутарию и Леоннорию. У Страбона мы видим гораздо более регулярную организацию. Каждое из трех племен было разделено на четыре тетрархии: в каждой тетрархии был свой вождь (τετράρχης); под его властью находились судья (δικαστής), полководец (στρατοφύλαξ) и еще два подчиненных ему полководца (ὑποστρατοφύλακες). Двенадцать тетрархов как коллегия обладали высшей властью над всей нацией; им содействовал Совет из 300 человек, который встречался в определенном святом месте (Δρυνά μετον). Один Совет обладал юрисдикцией в случае убийств; во всех других случаях судебная власть принадлежала тетрархам и судьям. Организация этой орды должна была быть гораздо более слабой, когда она впервые распространилась по Малой Азии.

Дом Селевкидов в те дни играл почетную роль, как защитник цивилизации против галлов. Это была роль, в которой все греческие цари очень хотели блеснуть. Даже Птолемей II, когда ему удалось разобраться с мятежным отрядом галльских наемников, разделил, по словам его придворного поэта, с самим дельфийским богом славу победы над этими «титанами нового времени с дальнего запада»³⁴⁹. На такую славу Антиох мог притязать с гораздо большим правом. Его действительно помнили как Сотера – Спасителя или даже (если судить по его культу в Селевкии Пиэрийской)³⁵⁰ как Аполлона Сотера³⁵¹. Его называли так, пишет Аппиан, поскольку он «изгнал галатов, захвативших Азию»³⁵². Этого Антиох не делал, но он одержал одну или больше побед, что, несомненно, повлияло на сдерживание галатских набегов на побережье и принесло облегчение некоторым областям. Его галльская война, судя по всему, была воспета в эпосе Симонидом из Магнезии³⁵³, но бессмертной славы этим он не заработал. Только история о битве, где галатов напугал вид слонов царя, сохранилась в популярном виде у Лукиана.

Ночью перед битвой (так говорит Лукиан) царь увидел сон. Он узрел Александра Великого, который стоял рядом с ним, и затем Александр сам дал ему пароль на следующий день: «Будь здоров!» – обычная реплика при прощании³⁵⁴. По мере того как битва продолжалась, сердце у Антиоха упало. В войске галатов было сорок тысяч всадников и огромное множество колесниц (восемьдесят из них с серпами), и против всего этого у него был лишь небольшой отряд, собранный в спешке и в основном легко вооруженный. Однако тактик Теодот Родосский попросил царя не впадать в уныние. У Антиоха было шестнадцать слонов, и Теодот сказал ему поставить их в авангард битвы. Уловка сработала. Ибо когда слоны двинулись вперед, галатские кони обезумели от страха и рванули назад. Колесницы с серпами прорвали свои собственные ряды. Македонцы и греки ринулись в брешь и истребили великое множество галатов. Лишь немногим удалось спастись в холмах. Македонская армия собралась вокруг своего царя и провозгласила его победителем, криками назвав его Каллиником. Однако глаза Антиоха были полны горьких слез. «Какой стыд, люди, – начал он, – все то, что мы пережили в этот день. Нашим спасением мы обязаны шестнадцати неразумным тварям. Где бы мы были без них?» И царь повелел, чтобы на трофее не изображали ничего, кроме фигуры слона³⁵⁵.

Действительно ли битва была столь великой, как она выглядит в этом эпическом рассказе, – еще вопрос. Но мы вполне можем поверить, что Антиох одержал существенную победу. Однако против такого врага, как галаты, одной победы вряд ли было достаточно, и, каков был успех Антиоха на других театрах войны, мы можем только гадать по репутации, которую он по себе оставил. Как бы то ни было, победы эти отнюдь не были полными. Галаты продолжали быть угрозой для обитателей побережья, и, согласно Ливию³⁵⁶, не только малые общины, но и правительство Селевкидов в конце концов было вынуждено платить им дань.

ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА: АНТИГОН И ПТОЛЕМЕЙ

Едва ли можно составить связный рассказ о правлении Антиоха I после галльского вторжения из имеющихся у нас фрагментарных материалов, однако общие линии его политики все-таки можно различить. Как в Малой Азии, так и в соседних царствах вторжение галлов стало концом эпохи. Хаотическая борьба между пятью македонскими династиями завершилась. Два македонских царства с прочными границами теперь стали основными иностранными державами, с которыми приходилось иметь дело дому Селевка. После беспорядков, последовавших за гибелью македонского царя Птолемея Керавна, династии Антипатра и Лисимаха исчезают со сцены, в то время как Птолемей, сын Лисимаха, и Антипатр, внук старого Антипатра, на мгновение появляются среди недолговечных монархов³⁵⁷. Затем Антигон Гонат нанес удар из Центральной Греции и постепенно подчинил все враждебные элементы в Македонии – враждующие партии и орды галлов.

К 276 г. до н. э. он предстал перед миром как признанный царь македонской родины. Цель, которой тщетно добивался первый Антигон, достигнута его внуком. Дом Антипатра исчез, хотя, может быть, благодаря своей матери Филе Антигон мог претендовать, что представляет и его – как и те цари из династии Селевкидов, которые происходят от дочери Филы, Стратоники³⁵⁸. Дом Лисимаха также погиб. Предполагали, что Птолемей, сын Лисимаха, чья дочь была назначена верховной жрицей селевкидской царицы в Малой Азии примерно тридцать лет спустя, – тот самый человек, который в течение нескольких дней некогда был царем Македонии.

Отныне дом Антигона укоренился в Македонии, как и дом Птолемея – в Египте, а дом Селевка – в Азии. Этим трем державам было суждено теперь играть ведущую роль в странах Восточного Средиземноморья в течение всего III в. до н. э., пока все отношения не изменились в силу того, что эти державы были вовлечены во все расширяющуюся сферу влияния Рима.

Если эти государства группировались в два противостоящих друг другу лагеря, то оказывалось, что два из них должны были сойтись вместе против третьего. Соответственно, в течение всего этого периода мы находим близкое взаимопонимание между домами Селевка и Антигона против Птолемеев, с которыми один из них (если не оба сразу) постоянно воевали.

Они, как мы уже видели, были связаны личностью царицы Стратоники. Начало этого периода дружбы отмечено еще одним браком. Дочь, которую Стратоника, перед тем как ее передали Антиоху, родила Селевку, теперь вступила в брачный возраст. Ее назвали Филой в честь бабушки по материнской линии – дочери Антипатра. Вскоре после того, как ее дядя Антигон утвердился на македонском троне, ее отослали в Македонию, чтобы она стала его женой. На этой свадьбе, очевидно, блистала толпа прославленных философов и поэтов, которых созвал царь-стоик: в этом обществе особенно ярко блистал Арат из Сол³⁵⁹.

Птолемей II Филадельф занимал сильную позицию, которую оба его брата-царя считали угрозой для себя. В Египте у него была территория, которую, как показал опыт, можно было оборонять от любой атаки и которая, благодаря своему природному богатству и положению на перекрестке мира, приносила ему огромный доход; при этом ее ограниченная площадь позволяла гораздо большую централизацию, обходившуюся куда дешевле, чем на широко раскинувшихся пределах Селевкидов. Однако если бы его власть была ограничена Египтом, то другие царские дворы могли бы счесть его безобидным. Враждебность у них вызывал его огромный флот. Как морская база на Восточном Средиземноморье Египет в условиях того времени не имел себе равных. Ему хватало одной гавани в Александрии, а остальной берег был защищен лагунами.

Лес, необходимый для строительства флота, египтянам приходилось добывать извне, однако и зависимый остров Кипр, и Южный Ливан, и побережья Малой Азии предоставляли Птолемею обширные запасы. Ни Селевкиды, ни Антигониды не могли спокойно смотреть на державу, которая создала морскую империю, распространила свое влияние по всем берегам и островам Леванта и вмешивалась в политику Греции и Ионии.

Сейчас уже невозможно проследить этапы приобретения домом Птолемеев его заморских владений. Начало этому положил уже первый Птолемей. Птолемей Сотер в конце концов снова присоединил Кипр около 294 г. до н. э. и привел кикладскую конфедерацию под свой протекторат³⁶⁰. Несомненно, что именно во время войны с Антиохом Птолемей II завоевал основное количество опорных пунктов по побережью Азии. Непосредственная причина войны между двумя царствами покрыта мраком. Отношения между ними во время восшествия на престол Антиоха были дружескими: их регулировал известный договор, составленный при Селевке. Судя по всему, нарушение status quo имело место именно со стороны Антиоха.

Одну из своих дочерей, получившую в честь своей бактрийской бабушки имя Апама, Антиох выдал за Мага, сводного брата Птолемея, который управлял в качестве царского наместника провинцией Киренаика³⁶¹. Через некоторое время после вторжения галлов³⁶² Маг объявил себя независимым правителем и стал относиться к Египту враждебно. Вскоре Антиох отказался от нейтралитета и обратил свой меч против Птолемея, заключив союз со своим зятем³⁶³.

Такова последовательность событий в очерке Павсания, но по поводу их действительной связи, всяких сопровождавших их закулисных махинаций, мы можем только догадываться. Мы не знаем, кому принадлежала инициатива разрыва с Египтом – Антиоху или Магу. В любом случае, для того чтобы пойти на разрыв с Птолемеем, у Антиоха должны были быть более эгоистические причины, чем сочувствие к мужу дочери, и вполне может быть так, что Апама приехала в Кирену, чтобы подстрекать к мятежу.

Начало вражды между Антиохом и Птолемеем засвидетельствовано вавилонскими надписями 38 г. эры Селевкидов (октябрь 274 – октябрь 273 до н. э.)³⁶⁴. Последствия этого сильно ощущались в стране за Тавром: на ее берега Птолемей мог в силу своего господства на море бросить свои армии или, во всяком случае, банды пиратов³⁶⁵. В этой войне ни один из противников не смог затронуть жизненно важные точки другого, и она тянулась и тянулась – с перерывами и местными стычками, покуда уже не стала казаться привычным состоянием дел.

Для дома Селевка это значило новое затруднение в проблеме областей за Тавром. Теперь вдобавок к мятежам в самой стране появился внешний враг, который давил извне. Именно с таким затруднением столкнулся дом Ахеменидов, когда его стали атаковать европейские греки. Это вынудило их надолго оставить берега, где жили азиатские греки, и дом Селевка теперь обнаружил, что его власть над побережьем становится все более непрочной и непостоянной. Конечно же, Птолемей мог использовать старый призыв к автономии эллинов против того, кто в данный момент господствовал в регионе.

Попытаться составить хронологию такой войны – множество местных конфликтов, укрепления, переходившие из рук в руки, партии в городах, переходившие то на одну, то на другую сторону, – было бы, наверное, трудно, даже если бы все факты были у нас на руках. При имеющихся обстоятельствах все, что мы можем сделать, – указать на следы правления Птолемеев вдоль побережья. Нашим главным повествовательным источником, к несчастью, здесь является придворный поэт, речи которого нельзя воспринимать слишком серьезно. Когда Феокрит говорит, что Птолемей

И повеленья свои памфилийцам, бойцам киликийским,
Он посылает, ликийцам, карийцам, отважным в сраженьях…³⁶⁶ —

это вряд ли значит что-то большее, чем то, что гарнизоны Птолемеев были размещены в укрепленных местах вдоль южного берега – в таких местах, как Селинунт и Коракесий, – и что многие города Ликии и Карии вошли в союз Птолемеев.

Если начать с Востока, с Суровой Киликии – это был, как считали древние, конец горной цепи Тавра, – борьба между Селевкидами и Птолемеем оставила свои следы в названиях прибрежных городов. Близ реки Лам, после которой, как считалось, к западу и начиналась Суровая Киликия³⁶⁷, мы слышим об Антиохии³⁶⁸. Затем есть Селевкия на Каликадне (современный Силифке), где между горами и морем еще было место для большого города – основанного, согласно местной легенде, самим Селевком Никатором³⁶⁹. Дальше идут города Птолемеев – Береника³⁷⁰, названная в честь жены первого или третьего Птолемея, и Арсиноя³⁷¹, названная в честь Арсинои Филадельфы, сестры и жены Птолемея II, которая также была супругой Лисимаха, а может быть, и в честь сестры-жены Птолемея IV. Затем опять перед нами селевкидский город – Антиохия близ Крага³⁷².

Перейдя к Памфилии, мы опять с самого начала видим Птолемаиду³⁷³, а затем снова на долине у устья Евримедонта встречается Селевкия³⁷⁴.

В Ликии влияние Птолемеев, как кажется, особенно укоренилось. Патара, город-гавань Ксанфа, был расширен Птолемеем и превратился в еще одну Арсиною, хотя в этом случае, когда ее первый муж назвал в ее честь не что-нибудь, а сам Эфес, имени царицы пришлось соперничать со слишком знаменитым именем, и оно не закрепилось за этим городом³⁷⁵. Владение Патарой, возможно, предполагает власть над всей ликийской конфедерацией³⁷⁶. Иероним называет Карию среди владений Птолемея II³⁷⁷. Города более карийские в строгом смысле этого слова, лежавшие внутри страны, были, как мы увидим, под властью Антиоха, но мы можем доказать, что основными греческими городами на берегу и некоторыми на прилегающих к нему островах владели Птолемеи. Мы видим, что в Кавне была стоянка флота Птолемеев вскоре после брака Птолемея и его сестры Арсинои (до 274 до н. э.)³⁷⁸. Кос, вместе с алтарем на Триопийском мысе, религиозный центр Дорийского союза, пользовался особым вниманием Птолемея, как и подобало месту, где он родился³⁷⁹. В Галикарнасе о господстве Птолемеев говорят надписи³⁸⁰.

Ионийские города Антиоху I, судя по всему, удалось в целом удержать. Самос был действительно приобретен Птолемеем за некоторое время до 274 г. до н. э.³⁸¹: это дало египетским флотам важную гавань в Эгейском море; даже находившемуся на материке Милету, несмотря на все те милости, которыми осыпал его дом Селевка, пришлось уступить превосходящей силе египетского царя. Пришел тот день, когда подобострастный демос стал почитать в Бранхидах дом Птолемея³⁸². В соседней Гераклее о восхождении дома Птолемеев также говорит надпись, которую относят к правлению Птолемея II³⁸³. Однако к северу от Латмийского залива мы уже не находим свидетельств власти Птолемеев до того времени, когда на трон Селевкидов взошел Антиох II. В одной надписи³⁸⁴, которая должна быть создана позднее 269 г.³⁸⁵, Ионийский союз обращается к селевкидскому двору³⁸⁶.

То, что завоевания Птолемеев остановились на Латмийском заливе, несомненно, было обусловлено действиями царя из династии Антигонидов. В 272 г. до н. э. или вскоре после этого³⁸⁷ Антигон вступил в войну, и его флоты оказались более чем равными армаде Птолемея. Его великая победа при Косе³⁸⁸ создала баланс власти в Эгейском море, единственным властителем которого до этого был Птолемей. Такое разделение, естественно, ослабило давление сил Птолемеев в Малой Азии.

ПРАВЛЕНИЕ ПЕРВЫХ СЕЛЕВКИДОВ В МАЛОЙ АЗИИ

Теперь мы обратимся от анализа того, как на Малую Азию повлияли международные отношения селевкидского двора, к тому, что можно узнать о действиях селевкидского правительства внутри страны.

Возможно, тот факт, что скорее Малая Азия, а не Сирия или Восток представляются нам (до периода после Магнесии) основной сферой деятельности Селевкидов, связан не только с тем, что та часть истории Селевкидов, которая касалась греков, имела больше шансов быть записанной. Вполне можно считать, что именно эту часть своих владений селевкидские цари считали наиболее ценной. Никогда не было бы так неуместно называть эту династию «сирийской», как при ее первых царях. Мы даже не можем считать, что Антиохия на Оронте в то время в какой-то степени превосходила столицы Запада и Востока – Сарды и Селевкию в Вавилонии³⁸⁹.

Сарды еще со времен Лидийского царства занимали позицию столицы страны к северу от Тавра. Они всегда были главной резиденцией власти, правившей внутренними районами страны – будь то персидской или македонской, – если только не считать, что при Антигоне их затмила фригийская столица, Келены. Во время правления Селевкидов к Сардам вернулось их прежнее достоинство. Именно здесь держали правительственные архивы³⁹⁰. Из варварского город превратился в эллинский³⁹¹.

В отсутствие царя правитель Лидии осуществлял общее управление всей областью за Тавром³⁹².

Что касается сатрапий, на которые это владение было разделено при Селевкидах, то полных данных об этом у нас нет. Согласно системе, которую Александр перенял от персов, их должно было быть шесть: Великая Фригия, Геллеспонтская Фригия, Лидия, Кария, Ликия и Каппадокия. Из них существование только двух при Селевкидах подтверждено документально – Геллеспонтской Фригии³⁹³ и Лидии³⁹⁴. Есть также упоминание о еще одной сатрапии – судя по всему, о Великой Фригии³⁹⁵.

Нет никаких причин предполагать, что Селевкиды, продолжая удерживать территорию Карии, Ликии и Каппадокии, изменили уже существовавшую систему³⁹⁶.

В то время как официальным названием провинции оставалось «сатрапия», управитель в официальных документах носит греческий титул стратега³⁹⁷. В народном языке его продолжали называть сатрапом³⁹⁸. Он был посредником во всех отношениях между центральной властью и провинцией. Именно ему царь адресовал свои рескрипты, которые стратег, в свою очередь, передавал подчиненным ему чиновникам, занимавшимся их исполнением³⁹⁹.

Мы очень мало знаем о чиновниках низшего ранга, которые, собственно, и составляли правительственную машину в Малой Азии при Селевкидах. В каждой сатрапии, судя по всему, был особый контролер финансов (ὁ ἐπὶ τῶν προσόδων)⁴⁰⁰. В недавно опубликованной надписи упоминается oikonomos: здесь его обязанность – передавать местному чиновнику приказ, полученный стратегом от царя; приказ касался отчуждения части царского домена⁴⁰¹. В той же надписи этот местный чиновник именуется «ипархом». Это слово, конечно, в устной речи имело достаточно туманный смысл: оно обозначало любого, кто управлял, будучи подчиненным кому-то другому; его даже использовали как перевод персидского «сатрап»⁴⁰². В официальном языке «ипарх» означал управителя одного из небольших районов – «ипархий», на которые была разделена сатрапия⁴⁰³.

Вот практически все, что мы знаем о схеме управления. В каком же отношении состояли различные элементы, составлявшие население, к власти Селевкидов?

МЕСТНЫЕ ПРАВИТЕЛИ И АНТИОХ I

В первую очередь мы видим, что теперь север полуострова был окончательно оставлен. Местные династии, дома Митридата, Ариарата и Зипойта – они и галатские племена теперь безраздельно властвовали тем, что лежало к северу от центрального нагорья.

Из двух княжеств персидского происхождения вскоре более значимым показало себя княжество Митридата. В 281 или 280 г. до н. э.⁴⁰⁴ Митридат уже именовал себя царем и чеканил золотые монеты – это был признак абсолютной независимости. Ариарат не осмелился ни на то ни на другое. Судя по всему, царство Митридата первым стало блистать своим эллинизмом: действительно, его отец и дед в IV в. до н. э. были пламенными филэллинами и получили почетное гражданство Афин⁴⁰⁵. Территория, которой он теперь управлял, граничила с греческими городами – такими как Трапезунд и Синопа, и Митридат был в дипломатических связях с Гераклеей.

С другой стороны, княжество Ариарата лежало на отшибе и казалось каким-то старомодным. Ариарат II продолжал чеканить монеты с арамейской легендой⁴⁰⁶. Его двор был местом, куда не заходили странствующие греческие интеллигенты, которых можно было найти при любом другом дворе⁴⁰⁷. По контрасту он, видимо, казался каким-то до странного тихим местом. По его семейным хроникам у нас создается впечатление первобытного уюта, покуда селевкидские царевны не явились, чтобы внести раздор в этот дом, принеся с собой дух более сложной и менее добродушной жизни. Единственное, что мы знаем о том, какую роль каппадокийский двор играл в истории на протяжении ста лет, – то, что он был местом, где беглые царевичи из династии Селевкидов могли лучше всего укрыться от мира.

1.1 Цар., 8: 5 сл.

2.Шпигель считает, что этот рассказ имеет под собой исторические основания.

3.Hdt., II. 159.

4.Strabo, XIII. 617.

5.δυνάμενον ἄρχειν πάντων, μιᾶς τυγχάνον πολιτείας, Aristot. Polit. VII. 7.

6.Τὸ κατ’ ἀξίαν ἑκάστοις τηρεῖν, Polyb. V. 90, 8.

7.Цитата из Откр., 6: 2. (Примеч. пер.)

8.Образование македонской пехоты, безусловно, произошло позже формирования кавалерии «спутников» и, возможно, было делом рук Филиппа. Kaerst, Geschichte des hellenist. Zeitalters, I. (1901), p. 136.

9.Plutarch, Alex. 24.

10.Arr, Anab., III. 17; ср. об Антигоне и коссеях, Diod., XIX. 9, 3.

11.Наши ученые, жившие на Западе, называют эту страну находящейся на этой стороне Тавра, ἐπὶ τάδε τοῦ Ταύρου. Я пишу «за» с точки зрения того, кто находится в географическом центре империи.

12.ἀλλ᾽ ᾽Αλέξανδρος … οὔτε ἄλλν ἔγνω γυναῖκα πρὸ γάμου πλὴν Βαρσίνης. Plutarch, Alex. 21.

13.См. Приложение А.

14.Arr. Anab., VII. 4.

15.Professor J. P. Mahaffy, Empire of the Ptolemies. Махаффи предполагает, что, «когда Александр умер, все это дело посчитали одной большой шуткой». Однако можно вспомнить и о том, что из восьми женихов пять также весьма скоро исчезли со сцены.

16.App. Syr., 57. Этому утверждению не противоречит то, что Апамей было более чем три. По поводу некоторых из них традиция ясно говорит, что они были основаны Антиохом I, сыном Апамы. Следует заметить, что есть именно три Апамеи, про которых определенно говорится, что они были основаны Селевком: (1) Апамея в Сирии на Аксии (Оронте); (2) Апамея condita a Seleuco rege inter Ciliciam, Cappadociam, Cataoniam, Armeniam [основанная царем Селевком между Киликией, Каппадокией, Катаонией, Арменией] (Plin. Nat. Hist., V, § 127) и (3) Апамея на Евфрате zeugma, современный Биреджик (Plin. Nat. Hist., V, § 86).

17.Diod., XVIII. 7.

18.Ibid. 8.

19.См. Приложение B.

20.ὑπο τῶν σωματοφυλάκων, Paus., I, 6, 3; ср. Just., XIV, 4, 11.

21.Diod., XVIII. 39, 6; Arr., Τὰ μετ΄ Ἀλέξ. 35.

22.Diod., XVIII. 36; Arr., Τὰ μετ΄ Ἀλέξ. 28; Strabo, XVII. 794; Селевк упомянут вместе с Антигеном, Nepos, Eum. 5, 1.

23.Diod., XVIII. 39, 1. Местоположение Трипарадиса, «Трех садов», точно не известно. Предполагали, что это то же самое, что Парадис, упомянутый у Strabo, XVI, 756; Plin. N.H., V. 19; Ptolemy, V. 15, 20 и у Стефана Византийского близ истоков Оронта. П. Пердризе (Revue archéol. 3^mesérie, xxxii. (1898), p. 34 f.) отождествляет его с Риблой (современное Рабле), которая фигурирует в Ветхом Завете как врата в Южную Сирию с севера. Это отождествление оспаривает Р. Дюссо (Revue archéol. 3^mesérie, xxxii. (1898), p. 113 f.), который располагает ее у Джусии. Эта разница во мнениях не слишком важна, поскольку расстояние между Джусией и Риблой, как говорят, «полчаса на лошади шагом».

24.Diod., XVIII. 39; Arrian, Τὰ μετ΄ Ἀλέξ. 30 сл.; Polyaen. IV. 6, 4.

25.Diod., XVIII. 3, 3; Just., XIII. 4, 23; Arr. Ind., 18. 3. Мазей скончался в 328 г., и Александр назначил на его место Стамена. Был ли Стамен уже мертв в 323 г., или его просто заменил Архонт, мы не знаем.

26.О Докиме и Вавилонии см.: Arr., Τὰ μετ΄ Ἀλέξ. frag. Reitzenstein (Breslauer Philologische Abhandlungen, vol. iii).

27.«Principio Babylona cepit» («Вначале захватил Вавилон», Justin, XV. 4, 11), на что в связи с этим ссылается Баумштарк (Pauly-Wissowa, статья Babylon), описывает захват Вавилона в 312 г.

28.Diod., XVIII. 44.

29.Arr., Ind., 18, 6; Anab. VI. 28, 4.

30.Hdt., III. 92.

31.Polyb., V. 44; Strabo, XI. 525.

32.Diod., XVIII. 7.

33.Diod., XVIII. 36.

34.Arr. Anab, VI. 9, 3; 28, 4.

35.Ibid., 30.

36.Diod., XIX. 14.

37.Diod., XIX. 27, 4.

38.Ibid., 12, 1.

39.Polyb., X. 27, 11.

40.App. Syr., 53.

41.Diod., XIX, 56.

42.Ibid., 57, 5.

43.11: 5: «И усилится южный царь (Птолемей), и один из князей его пересилит его».

44.Diod., XIX, 58, 5: 60, 4.

45.Ibid., 62, 4 f.

46.Ibid., 68, 3 f.

47.Ibid., 80, 3.

48.Diod., XIX, 90.

49.Diod., XIX, 85. 2.

50.τὰ φυλαττόμενα σώματα τῶν παίδων καὶ τῶν φιλῶν, Diod., XIX. 91, 4. Возможно, что παῖδες правителя соответствуют παῖδες βασιλικοί царя. Ср. τῶν Εὐμένους παίδων ἴλας δύο, Diod., XIX. 28, 3; 90, 1.

51.Никанор именуется στρατηγὸς τῆς τε Μηδίας καὶ τῶν ἄνω σατραπειῶν, Diod., XIX. 100, 3.

52.Niese, i. p. 299, предполагает, что Селевк уже достиг договоренности с этими сатрапами до того, как идти на Вавилон.

53.Дорога по пустыне через Пальмиру не упоминается, как мне кажется, до 41 г. до н. э. (App., B.C., V. 9). Даже Селевк по дороге из Газы в Вавилон дошел на севере до самых Карр.

54.Plutarch, Dem., 7.

55.App. Syr., 55.

56.Его уже называли так афиняне в 307 г., C.I.Att. ii. No. 238.

57.Plutarch, Dem., 18.

58.«Несмотря на эти разделы, царство Александра следует рассматривать как единое целое… Разделы столь быстро следовали друг за другом, что они не могли создать прочных территорий с определенными границами и с собственным „лицом“… Каждый из новых царей чувствовал себя вправе, по мере своих возможностей и когда им предоставлялся шанс, увеличивать свою долю, а то и притязать на целое». Niese ii. p. 123.

59.Ср.: Plutarch, Dem., 25. Деметрий не признает царственного достоинства соперничающих династий.

60.Diod., XX. 113, 4.

61.Ramsay, Historical Geography of Asia Minor, p. 35.

62.Plutarch, Dem., 29.

63.Плутарх. Деметрий, 30.

64.См. Приложение D.

65.Плутарх. Деметрий, 32.

66.Посольство Никагора родоссца в Эфес, Michel No. 492.

67.Аппиан. Сирийские дела, 62.

68.«Камбис воспылал страстью к одной из своих сестер и задумал взять ее в жены хотя бы вопреки обычаю. Для этого царь созвал царских судей и спросил, нет ли закона, разрешающего по желанию вступать в брак с сестрами… Судьи отвечали на вопрос Камбиса, сообразуясь с законом и соблюдая собственную безопасность: нет такого закона, разрешающего брак с сестрой, но есть, конечно, другой закон, который позволяет царю делать все, что ему угодно» (Геродот. История, III. 31). (Примеч. пер.)

69.Аппиан. Сирийские дела, 59 f.; Плутарх. Деметрий, 38; Лукиан. О сирийской богине, 17 f.; ср. Геродот III. 31.

70.Ср.: Полиэн, IV. 7, 12.

71.«Анабасис», VII. 22, 5 (пер. М. Е. Сергеенко).

72.Их возраст приводится по-разному. См.: Niese i. p. 404, note 3.

73.«Вот, ты думаешь опереться на Египет, на эту трость надломленную, которая, если кто опрется на нее, войдет ему в руку и проколет ее. Таков фараон, царь Египетский, для всех уповающих на него» (4 Цар., 18: 21). (Примеч. пер.)

74.Полиэн, IV. 9, 4.

75.Id., VI. 12.

76.Chron. i. 233 f.

77.Niese i. p. 404 предполагает, что это соответствует Κύρου πέδιον в Лидии, упомянутому Страбоном (XIII, 626, 629), где одно из возможных чтений – Κόρου πέδιον. Это требует исправления в тексте Аппиана («Сирийские дела», 62), который говорит, что битва состоялась в Геллеспонтской Фригии. (Расположение этого места в Лидии подтверждается новым документом. См. Приложение C.)

78.Впервые встречается у Орозия I. 2 (около 410 г. н. э.).

79.ἡ ἐπὶ τάδε τοῦ Ταύρου, Полибий, IV. 2, 6 и т. д. Наша «Малая Азия» не совсем совпадает со «страной за Тавром»; она также включает в себя, например, Киликию, которая, как считалось, находилась на сирийской стороне Тавра.

80.Непот. Датам, 4; ср.: Полибий, XXXI. 17, 1 (τοὺς ἡγεμόνας); Страбон, XII. 535 f.

81.Исидор Пелусиот. Послания, i. 487.

82.Reinach, Mithridates, p. 24.

83.Непот. Дат., 4; Плутарх. Деметрий, 47.

84.Καρδοῦχοι δὲ καὶ Χάλυβες καὶ Χαλδαῖοι καὶ Μάκρωνες καὶ Κόλχοι καὶ Μοσσύνοικοι καὶ Κοῖται καὶ Τιβαρηνοὶ αὐτόνομοι. Псевдо-Ксенофонт. Анабасис, VII. 8, 25; ср.: Reinach, Mith. P. 14 и приведенные там ссылки.

85.Reinach, Mith. p. 13.

86.Ксенофонт. Анабасис, I. 8, 5; V. 6, 8.

87.Ibid., V. 6, 8.

88.Псевдо-Ксенофонт. Анабасис, VII. 8, 26.

89.Ксенофонт. Киропедия, VIII. 6, 8.

90.Ксенофонт. Греческая история, IV. 1, 3.

91.Judeich, Kleinasiatische Studien, p. 192, note 1.

92.Nepos, Dat. 2 f.

93.Полиэн, VII. 21, 1; 5.

94.Arist. Oec. II. 2, 24; cf. Judeich, p. 193 f.

95.Babelon, Perses Achém., p. xl.

96.Six, Num. Chron., 1894, p. 302 f.; Marquart, Philol. liv. (1895), p. 493 f.

97.Babelon, Perses Achém., p. lxxxiii. Мне кажется, что на основании того, что эти монеты – синопского типа, не стоит делать вывод, что они были отчеканены в самом Синопе, как пишет Бабелон.

98.Страбон, XII. 547.

99.Babelon, Perses Achém., p. lxxxiii.

100.Курций Руф, III. 1, 23.

101.Арриан, II. 4, 1.

102.Ксенофонт. Анабасис, VI. 4, 1.

103.Диодор, XII. 82.

104.Там же, XII. 34. Следует читать ̓Αστακόν вместо Λέτανον (Niese).

105.Мемнон, 20 = FHG, III, p. 536. Утверждение Страбона (XII. 563), что Дидалс снова основал Астак как вифинский город после его нового основания афинянами, кажется сомнительным (Töpffer, Hermes, xxxi. (1859) p. 124 f).

106.Через семь лет после своего дикого набега калхедонцы, когда им стал угрожать афинский флот, доверили свои деньги каким-то дружественным им вифинцам (Ксенофонт. Греческая история, I, 3).

107.Ксенофонт. Анабасис, VI. 4, 24.

108.Там же. Греческая история, III. 2, 2.

109.Ксенофонт. Анабасис, II, 5, 13; III. 2, 23.

110.Там же, III. 2, 23.

111.Forbiger, Handbuch der alten Geographie, II. p. 323.

112.Геродот, VII. 91.

113.Первоначально они, судя по всему, обитали в долине Ксанфа, а их расселение к северу произошло уже в персидский период.

114.[πο]λλὰς δὲ ἀκροπόλες σὺν Ἀθηναίαι πτολιπόρθωι. // [π]έρσας συνγενέσιν δῶκε μέρος βασιλέας.

115.Феопомп, фрагмент 111 = FHG, I. p. 296; Полиэн, V. 42.

116.Они платили дань Афинам как единый народ, Λύκιοι και συν[τελεῖς], C. I. Att., I. No. 234.

117.Treuber, p. 112; Babelon, Perses Achém. p. xc.

118.Геродот, I, 176.

119.Диодор, XI. 60.

120.C. I. Att. I. No. 234.

121.Фукидид, II. 69.

122.Λυκίας δ’ οὐδεὶς πώποτε Περσῶν ἐκράτησεν, Исократ. Панегирик, 161.

123.Точно неизвестно, продолжалось ли правление карийцев в Ликии до самого прихода Александра. Трейбер предположил, что карийское иго было свергнуто, когда Идриэй лишился благоволения царя. Однако на этот счет нет никаких данных. См.: Judeich, Kleinasiatische Studien, p. 253. // Работы по истории Ликии: Sir C. Fellows, Travels and Researches in Asia Minor (1852). The Inscribed Monument at Xanthos (1842). W. Moritz Schmidt, The Lycian Inscriptions, Jena (1868). J.P. Six, Monnaies lyciennes. O. Treuber, Geschichte der Lykier (1887). O. Benndorf and G. Niemann, Reisen in Lykien und Karien (1884–1889). Babelon, Perses Achémenides (1893), p. lxxxix f. (Теории Дж. Имберта (J. Imbert, Babylonian and Oriental Record vol. IV (1890), p. 153 f.; vol. V (1891), p. 105 f.; vol. VI, p. 185 f.; vol. VII (1894), p. 87 f.) кажутся мне слишком фантастичными, чтобы придавать им какую-либо научную ценность.) К ним теперь следует добавить том I венского корпуса, Kalinka, Tituli Asiae Minoris.

124.Michel, Nos. 460, 471. См.: Judeich, Kleinasiatische Studien, p. 236 f.

125.Едва ли стоит говорить, что большие фрагменты Мавзолея находятся в Британском музее – в том числе и статуя самого Мавсола.

126.Ксенофонт. Анабазис, II, 5, 13; III. 2, 23.

127.Курций Руф, III. 1, 11; VI. 11, 4.

128.Был ли на этот счет действительно какой-то договор, конечно, сомнительно.

129.Judeich, Kleinasiatische Studien, p. 260 f.

130.Арриан. Анабасис, I. 17, 9; 18, 4 f.; 24, 4.

131.ἀτέλειαν πάντων ὧν ἡ πόλις κυρία ἐστιν, C.I.G. No. 2673.

132.C.I.G. No. 2691 c.

133.Например, Сирфакс в Эфесе, Арриан. Анабасис, I. 17; Свида, s.v.

134.«Панегирик», 123 (перевод К.М. Колобовой. – Пер.).

135.Например, храмы в Эфесе и Приене: Judeich, p. 262 f.

136.Геродот, III. 128.

137.Диодор, XIV. 80, 8.

138.Арриан. Анабасис, VII. 8, 9 f.

139.Nöldeke, Gött. gelehr. Anz. 1884, p. 294 f.

140.Marquart, Philologus liv (1895), p. 490.

141.Мы видим, что некто Арибаз был правителем Киликии в 246–245 гг. до н. э. (см. с. 417) и еще один Арибаз – правителем Сардиса при Антиохе III (Полибий, VII. 17, 9). Они могли быть представителями иранских семей, обитавших в Малой Азии.

142.Арриан. Анабасис, I. 17, 1.

143.Плутарх. Фок., 39. Арриан говорит об Александре (Анабасис, I. 17, 4): Σαρδιανοὺς δὲ καὶ τοὺς ἄλλους Λυδοὺς τοῖς νόμοις τε τοῖς πάλαι Λυδῶν χρῆσθαι ἔδωκεν καὶ ἐλευθέρους εἶναι ἀφῆκεν. Очень трудно предположить, что же он имеет в виду. Вряд ли персидское правительство вмешивалось в обычаи лидийских деревень, если не считать требований дани и людей, и Александр вряд ли отказался бы от этих требований. Мы можем предположить, что речь идет скорее о лидийских городах, которые, хотя и, несомненно, сохраняли почтение ко многим древним обычаям, более или менее эллинизировались и, соответственно, пользовались таким же особым благорасположением Александра, как и греческие города.

144.Арриан. Анабасис, I. 24, 5.

145.Там же, 24, 6.

146.Мемнон, 20 = FHG, III, p. 537.

147.Диодор, XVIII. 22, 1.

148.Там же, 3, 1.

149.Арриан. Анабасис, II. 4, 1. Курций (III. 1, 23) говорит, что они даже оговорили, что не будут платить дани.

150.Диодор, XVIII. 16; ср.: Аппиан. Митридатовы войны, 8.

151.Арриан. Анабасис, I. 28; 2; Диодор, XVIII. 45.

152.Арриан. Анабасис, I. 28, 1; Страбон, XIII. 631.

153.Страбон, XIII. 631.

154.Диодор, XVIII. 16; XXXI. 19, 4; Плутарх. Эвмен, 3; Арриан, Τὰ μετʼ Ἀλέξανδρον, 11.

155.Диодор, XVIII. 22; ср. также случай Мармариды (Диодор, XVII. 28), Ксанфа в VI в. до н. э. (Геродот, I. 176) и Ксанфа в 43 г. до н. э. (Аппиан. Гражданские войны, IV. 81).

156.Тут следует напомнить о том, как в наше время в Индии бесчисленное множество людей из горных племен, которые все еще не покорены, стекается под британские знамена.

157.Диодор, XVIII. 44 f.

158.Восшествие на престол Зипойта относится к периоду между 328 и 325 гг. до н. э., поскольку правил он 48 лет (Мемнон, 20) и его кончина произошла после вступления на престол Антиоха I (281–280 до н. э.), но до прихода галлов в Азию (277).

159.Мемнон, 20.

160.Диодор, XIX. 60.

161.Там же, 40.

162.Там же, XX. 111, 4; Плутарх. Деметрий, 4; Аппиан. Митридатовы войны, 9. См.: Marquart, Philologus, LIV. (1895), p. 490.

163.Страбон, XII. 562.

164.В Diod., XXXI. 19, 5 он именуется сыном Ариарата, однако, согласно § 3, сыном он был приемным. Здесь сказано, что он сын Олоферна, брата Ариарата I, и был усыновлен своим дядей, потому что у самого Ариарата не было законных детей. Однако, судя по всему, Олоферн – одна из мифических персон этой генеалогии. Маркварт (loc. cit.) не считает, что младший Ариарат мог быть буквально сыном Ариарата I, поскольку в Diod., XVIII. 22, 6 сказано, что все родственники (συγγενεῖς) старого Ариарата погибли вместе с ним. Однако если принять этот довод, то фактически он будет означать, что младший Ариарат вообще не был родственником старшего – а это невозможно. Выражение Диодора может означать общее истребление представителей царского дома по приказу Пердикки, не подразумевая при этом, что буквально ни один человек не спасся.

165.Diod., XXXI. 19, 5.

166.Мемнон, 20 = F.H.G. III, p. 537.

167.По рассказу, который выписал Фотий из Мемнона, как кажется, можно заключить, что Лисимах был побежден лично: Ζιποίτης, λαμπρὸς ἐν πολέμοις γεγονὼς, καὶ τοὺς Λυσιμάχου στρατηγοὺς τὸν μὲν ἀνελὼν, τὸν δὲ ἐπὶ μήκιστον τῆς οἰκείας ἀπελάσας ἀρχῆς, ἀλλὰ καὶ αὐτοῦ Λυσιμάχου, εἶτα καὶ Ἀντιόχου τοῦ παιδὸς Σελεύκου ἐπικρατέστερος γεγονὼς. Кажется, что автор ясно отличает Лисимаха от его полководцев. Может быть, однако, и так, что это предположение неверно или что Фотий неправильно понял Мемнона, поскольку Антиох, которого он упоминает вместе с Лисимахом, был побежден только в лице своего полководца. Когда сам Антиох прибыл в Малую Азию, Зипойту наследовал Никомед. В этом случае Мемнон должен был иметь в виду, что, победив полководцев, которых послал против него сначала Лисимах, а потом Антиох, Зипойт показал себя более чем равным столь великим царям.

168.Reinach, Trois Royaumes, p. 131 f.

169.Аргумент Низе (Niese, i, p. 352, n. 1), что эта территория досталась Лисимаху, поскольку понтийские цари датировали начало своей монархии с года его кончины, представляется слабым, потому что год смерти Лисимаха был также и годом смерти Селевка. Действительно, если мы можем полагаться на слова Мемнона (11), то представляется, что Митридат уже был царем на момент кончины Селевка, но в любом случае τὸν Πόντου βασιλέα – это анахронизм. См. Приложение D.

170.Plin. N.H. V. § 127.

171.Trogus, Prol., XVII.

172.App. Syr., 55.

173.Мемнон, 10.

174.Мемнон, 11 = F.H.G., III. p. 533.

175.См.: Diod., XVIII. 28, 5; XIX. 62, 2.

176.ὦ Ἀθηναῖοι, ἆρά γε πιστεύσαιτ’ ἄν, ἡλίκους ὑπομένω κινδύνους ἕνεκα τῆς παρ’ ὑμῖν εὐδοξίας: Плутарх. Александр, 60: слова Александра в опасный момент войны в Пенджабе. То, что Александр не был одинок в таком чувстве, мы можем предположить по тому, какие огромные почести оказывались греческим литераторам при дворах диадохов и какие огромные дары преподносились знаменитым греческим городам, особенно Афинам. Деметрий Полиоркет и Антиох Эпифан особенно отличались своим страстным преклонением перед Афинами.

177.Фактически в случае Митилены упоминаются στῆλαι: (τὰς πρὸς ̓Αλέξανδρόν σφισι γενομένας στήλας, Arr. Anab. II. 1, 4), и в случае с Тенедосом (id., II. 2, 2): Kaerst, Geschichte des hellenist. Zeitalt. I. p. 261 обсуждает вопрос, действительно ли азиатские греки были членами коринфской конфедерации или же образовывали свои, более мелкие конфедерации (Илионскую, Ионийскую). Он пришел к выводу, что последнее вероятно в отношении городов на материке, в то время как острова были членами коринфской конфедерации.

178.Платон. Государство, VIII. 552 (пер. А.Н. Егунова).

179.Diod., XVIII. 55.

180.Эфес (Arr. Anab. I. 17, 10); эолийские и ионийские города (Arr. Anab. I. 18, 2); Амис (App. Mith. 8); Хиос, Michel, No. 33. В Гераклее угроза революции была, но ее предотвратила дипломатия тирана Дионисия. Мемнон, 4 = F.H.G. III, p. 529.

181.Michel, No. 33. Ср. διαγραφή, посланную Александром в Эрес, где предписывалось, как следует судить бывших тиранов, Michel, No. 358.

182.Полибий, XXI. 43, 2.

183.Эолийские и ионийские города, Arr. Anab. I. 18, 2. Ср. об Эрифрах, Michel, No. 37; Илион, Страбон, XIII. 593.

184.Arr. Anab. I. 17, 10.

185.Ibid. 27, 4.

186.φόρους ἀποφέ ρειν ὅσα ἔτη Μακεδόσι.

187.Michel, No. 33.

188.Inscr. in the Brit. Mus. No. 400.

189.Curtius, IV. 8, 13.

190.χρή ματα εἰς τὸμ πόλεμον εἰσφέρην, Michel, No. 363.

191.J.H.S. XIX (1899), p. 334.

192.Arr. Anab., II. 1, 4.

193.Michel, No. 33.

194.Inscr. in the Brit. Mus. No. 400.

195.Diod., XVIII. 8, 1.

196.См.: Niese I, p. 162.

197.βασιλικὰ προστάγματα или διαγρά μματα.

198.Arr. Anab., I. 17, 12.

199.Diod., XVIII. 8. Такой приказ, судя по всему, был отдан некоторым городам по отдельности, например Хиосу (Michel, No. 33), несколько раньше. Ср. отношения Александра с Эресом (Michel, No. 358).

200.Paus., VII. 3, 5.

201.Chandler, Travels in Asia Minor.

202.Paus., II. 1, 5; Plin. N.H. V. § 116.

203.Дройзен смог найти лишь один греческий город в варварской части Малой Азии, который однозначно говорил об Александре как о своем основателе, – Аполлония во Фригии (II, p. 661), и это притязание появляется только в эпоху Римской империи.

204.Современные раскопки подтвердили тот факт, что она действительно стояла на месте доисторического города.

205.Hdt., VII. 43.

206.Xen., Hell. I, 4.

207.μικρὸν καὶ εὐτελές, Strabo, XIII. 593.

208.Diod., XVII. 17, 6.

209.Arr. Anab. I. 11; Diod., XVII. 17, 6; Plutarch, Alex. 15.

210.Strabo, XIII. 593.

211.Diod., XVIII. 4, 5.

212.Ср. точку зрения серебряника Димитрия, Деян., 19: 24 сл.

213.Plutarch, Alex. 3.

214.Strabo, XIV. 640.

215.Michel, No. 1209 (подлинник этой надписи можно увидеть в вестибюле Британского музея).

216.Diod., XV. 49, 1; Dionys. Hal. IV. 25. См.: Judeich, Kleinasiatische Studien, p. 241, note 1.

217.Strabo, XVII. 814; ср. Haussoullier, Rev. de Philol. XXIV. (1900), p. 244.

218.В надписи, относящейся к первым десятилетиям III в. (Michel, No. 486), день рождения Александра соблюдается Ионийским союзом как праздник; его праздник, Александрия, не связан с каким-то одним из двенадцати городов. У Страбона упоминается особый священный участок Александра на Истме близ Теоса (Strabo, XIV, p. 644), и именно здесь Ионийский союз отмечал его праздник. Это, видимо, более поздняя стадия, чем та, что отражена в надписи.

219.Diod., XVIII. 8, 1.

220.Ibid. 51.

221.Ibid. 52, 3.

222.Diod., XVIII. 52, 6.

223.Ibid. 52.

224.Ibid. 72, 2.

225.Ibid., XIX. 57, 4.

226.Diod., XIX. 58, 5.

227.Ibid., 60.

228.Ibid., 68, 4.

229.Ibid., 73, 1.

230.Ibid., 75, 5.

231.Ibid., XX. 95, 4.

232.Ibid., XIX. 77, 2.

233.Ibid., 105, 1.

234.“A letter from Antigonus to Scepsis”, J.A.R. Munro, J.H.S. XIX (1899), p. 330.

235.Diod., XX. 19, 3.

236.Ibid., 27, 2.

237.Ibid., 27, 1 f.

238.Plutarch, Dem. 7.

239.Diod., XX. 37. Ср. выражения «несиотов»: ἐπειδηʼ ὁ βασιλεὺς καὶ σωτὴρ Πτολεμαῖος πολλῶν καὶ μεγάλων ἀγαθῶν αἴτιος ἐγένετο τοῖς [τ]ε Νησιώταις καὶ τοῖς ἄλλοις Ἕλλησιν, τάς τε πόλεις ἐλευθερώσας καὶ τοὺς νό μους ἀποδόυς [κ]αὶ τὴμ πάτριον πολίτειαν πᾶσιγ καταστήσα[ς κ]αὶ τῶν εἰσφορῶγ κουφίσας, Michel, No. 373.

240.Diod., XX. 46, 6.

241.αὐτόνομον καὶ ἀφρούρητον εἶναι τὴν πόλιν καὶ ἔχειν τὰς ἰδίας προσόδους, Diod., XX. 99, 3.

242.Здесь он уже «Царь».

243.Michel, No. 34.

244.Ad. Wilhelm полагает, что город пострадал от землетрясения, Ath. Mitth. XXII (1897), p. 212.

245.Cf. l. 70.

246.l. 53 f.

247.Strabo, XII. 565. Любопытно, что новые города в Америке и в Австралии точно так же отличаются своей механической регулярностью от городов Европы.

248.Strabo, XIII. 593, 604.

249.Hdt. I. 149, 150; Strabo, XIV. 634.

250.Hdt. I. 15; Paus. IV. 21, 5; IX. 29, 4.

251.Paus, VII. 5, 1.

252.Strabo, XIV. 646. Традиция, которая приписывает основание новой Смирны Александру (Paus. VII. 5, 1), отвергается Дройзеном на основании сообщения Страбона.

253.Diod., XX. 107.

254.Ibid. 111, 3.

255.Ibid. 109.

256.Memnon 4 = F.H.G. iii. p. 529 f.

257.Michel, No. 492.

258.Plutarch, Dem. 35.

259.Polyaen., V. 19.

260.Niese (ii. 101) предполагает, что после Ипса Птолемей возвратил свои завоевания 309–308 гг. до н. э. на побережьях Малой Азии.

261.Plutarch, Dem. 46.

262.Ibid., 49.

263.Trog. Prol. xvi.

264.Michel, No. 485; Ath. Mitth. xxv. (1990), 100.

265.Надпись Brit. Mus. No. 402; Lenachau, De rebus Prienensium [Leipziger Studien, xii. 1890, p. 201].

266.Athen., VI. 255 a.

267.Strabo, XII. 563.

268.Форма этого имени была ̓Αρσινόεια, а не ̓Αρσινόη, Ath. Mitth. loc. cit.

269.Его синойкизм с Теосом, видимо, так и не состоялся окончательно из-за падения Антигона.

270.Strabo, XIV. 640; Paus. I. 9, 7; VII. 3, 1.

271.Strabo, XIII. 597, 607.

272.Memnon 4–7 = F.H.G. iii. 530 f.

273.Strabo, XII. 565.

274.Ibid. XII. 593.

275.Ibid. XIV. 646.

276.Ibid. XIII. 593.

277.См.: Haubold, Re rebus Iliensium (Leipzig, 1888).

278.Memnon 8 = F.H.G. iii. 532.

279.Конечно, при этом не учитываются действия Селевка на азиатском побережье в 315 г. до н. э., когда он просто командовал от имени Птолемея.

280.То, что претензия на происхождение от Аполлона восходит к самому началу династии, показывает надпись из Илиона (C.I.G. No. 3595), где Аполлон именуется ἀρχηγὸς τοῦ γένους Антиоха I в первые дни его царствования. Таким образом, это притязание должно восходить еще к Селевку I. В таком случае остается загадкой, почему Аполлон и его символы так редко фигурируют на монетах Селевка. Предположение, что это было нововведение нового царя, Антиоха I, в первые бурные дни его царствования, кажется невероятным. Может быть, однако, что это было нововведение Селевка в самом конце его правления, когда он стал ближе общаться с храмом в Дидимах, и, возможно, оракул приветствовал его как сына Аполлона – точно так же, как оракул Аммона приветствовал Александра как сына Зевса.

281.Haussoullier, Rev. de Philol. xxiv. (1900), p. 245.

282.Paus., VIII. 46, 3.

283.Опубликована Haussoullier, Rev. de Philol. xxiv. (1900), p. 245.

284.Надпись датируется между 306 г. до н. э., когда Селевка стали именовать царем, и 293-м, когда этот титул разделил с ним Антиох. Однако, когда Ассулье предполагает, что это должно было произойти после брака Антиоха и Стратоники, потому что ему «и его потомству» в надписи отводятся определенные привилегии, он, как кажется, заходит слишком далеко, ибо (1) мы знаем, что кроме Стратоники у Антиоха была и другая жена, от которой у него были дети (Polyaen. viii. 50), и (2) даже если предполагать, что он не был женат, то это условие было обычным в подобных декретах – его, конечно, можно было использовать и для человека, который, как можно было предположить, когда-нибудь будет иметь детей.

285.Bull. corr. hell. vi (1882), p. 29; Michel, No. 883, l. 16, 78. Ее статуя стояла на видном месте в одном из покоев, Michel, No. 594, l. 92.

286.Fränkel, Inschr. von Pergamon, No. 245 C, заставляет предполагать, что основной частью его задачи было установление границ, διανομή.

287.̔Ηρακλῆς κάρρων, Σέλευκε, Memnon 11 = F.H.G. iii. p. 533.

288.«Два века, которые протекли между завоеваниями Александра и кончиной Аттала Филометора, были эпохой величайшего процветания всех городов Малой Азии. Войны Аттала, Селевкидов и Птолемеев не влекли за собою слишком больших жертв и разорений для страны, и власть того, кто на данный момент оказывался победителем, находилась под слишком большой угрозой, чтобы власть эта могла стать тиранической. Среди этого бесконечного соперничества многолюдные и богатые города легко могли справляться со своими делами, получать привилегии и назначать высокую цену за свою верность» (Rayet, Milet et le golfe Latimique, i, p. 66; процитировано с одобрением у Haussoullier, Rev. de Philol. xxiv. (1900), p. 258).

289.Arr. Anab. vii. 23, 2.

290.J.H.S. xix. (1899), p. 335.

291.Diod., xx. 46; Plutarch, Dem. 10 f.; Athen. vi. 253 a; xv. 697 a.

292.Cassandrea, Michel, No. 323; Priene, Inscr. in the Brit. Mus. No. 401; Samothrace, Michel, No. 350.

293.О Птолемее см.: Diod., xx. 100, 3 f.; Paus. i. 8, 6; Michel, Nos. 595, 1198; Delamarre, Revue de Philologie, xx. (1896), p. 103 f. О Селевке: Haussoullier, Rev. de Philologie, xxiv. (1900), p. 319; Phylarch ap. Athen. vi. 254 f. В целом о почитании царей см.: Beurlier, De divinis honoribus Alexandro et sucessoribus eius redditis, Paris, 1890; Kornemann, Beiträge zur alten Geschichte, i. Leipzig, 1901. Моя статья на ту же тему была опубликована в English Historical Review, October 1901.

294.Babelon, p. xxxviii. Есть также монеты с именем Селевка, которые, судя по монограмме, происходят из Месемврии (Мисирри в Болгарии) и из Коэле на Херсонесе Фракийском. О Кассандрее см.: Plyaen. vi. 7, 2.

295.Babelon, p. xlviii. На некоторых из этих монет присутствует этолийский символ в виде челюсти кабана. Ввиду того факта, что Селевк погиб на самом пороге Европы, а Антиох, насколько мы знаем, никогда туда не переправлялся, дом Селевка никогда не мог осуществлять никакой власти в Этолии. Или же эти монеты были отчеканены властью царя в городе, который каким-то образом был связан с Этолийской лигой (таком, как позднее Киус, Лисимахия и Калхедон), или же, если они были отчеканены в Этолии, это, видимо, было сделано по приказу этолийских магистратов, которым на тот момент Антиох казался выгодным союзником. (С момента написания этого примечания я узнал от г-на Макдональда, что он считает, что европейское происхождение всех этих монет еще не доказано.)

296.У всех македонских домов, которые сражались за гегемонию с 315 г. до н. э., все еще были свои представители. Селевкиды были представлены Антиохом, чье господство было признано в Иране и Вавилонии; Антигониды – Антигоном Гонатом, сыном Деметрия, который все еще владел значительной частью Центральной и Южной Греции; через свою мать Филу Антигон по крови происходил от Антипатра, однако у дома Антипатра в любом случае все еще был один наследник по мужской линии – сын брата Кассандра, Филиппа; Птолемеев насчитывалось две ветви – в Европе это был Птолемей Керавн (чья мать Эвридика, как и Фила, была дочерью Антипатра), и его сводный брат Мелеагр; в Египте – Птолемей-младший и другие его братья; наконец, дом Лисимаха был представлен тремя сыновьями Арсинои, Птолемеем, Лисимахом и Филиппом. (О сыне Лисимаха Александре мы уже ничего не слышим после гибели Селевка.)

297.«Погибельное место» за Круглым столом короля Артура предназначалось для избранного, которому суждено найти Святой Грааль. Недостойного рыцаря, усевшегося на это кресло, ожидала гибель. (Примеч. пер.)

298.Just. xvii. 2, 9.

299.Следовательно, либо отряд гераклеотов не был отозван из имперского флота после того, как город порвал с Селевком, или же какой-то контингент был после кончины Селевка послан Птолемею Керавну, притом что Гераклея теперь стала откровенно враждебной дому Селевка.

300.Memnon 13 = F.H.G. iii. p. 534.

301.Just. xvii. 2, 10; xxiv. 1, 8; Trog. Prol. xvii.

302.Michel, No. 525.

303.Plutarch ap. Athen. vi. 254 f.

304.Michel, No. 525.

305.Strabo, XII. 543.

306.Carystius ap. Athen. XIII. 577 b.

307.Конечно, история о его варварском происхождении может быть и правдой, и он вполне мог быть именно тем, кем его грубо именует Павсаний, – «пафлагонским евнухом» (Paus. I. 8, 1). В таком случае историю про похороны могли придумать позже – чтобы, объяснив все несчастным случаем, как-то примирить его греческую национальность с тем фактом, что он был евнухом. (Недавно опубликованная надпись (J.H.S. xxii. p. 195) говорит, что имя его отца было Аттал. Имя в любом случае македонское.)

308.Paus., I. 8, 1.

309.Strabo, XIII. 623; Paus., I. 10, 4.

310.App. Syr. 63.

311.Memnon 15 = F.H.G. III. p. 534.

312.Memnon, loc. cit.

313.Memnon, loc. cit.; ср. гл. 20, p. 537. Я следую Низе (Niese, ii. P. 75), считая Гермогена, а не самого Патрокла командующим в Вифинии. Дройзен считал, что это Патрокл; Нойманн (Hermes xix. P. 165–185), который следует за ним, признает, что «с грамматической точки зрения подлежащим этого предложения может быть только Гермоген», но все-таки утверждает, что имеется в виду Патрокл, поскольку в противном случае мы бы еще услышали о нем в рассказе о дальнейшем ходе войны. Этот аргумент, конечно, был бы действенным, если бы Мемнон писал историю войны в Малой Азии вообще, а не просто в той степени, в которой это касалось Гераклеи.

314.Steph. Byz.; Memnon 20 = F.H.G. iii. p. 537; ср.: Fränkel, Inschr. von Perg. No. 65. Ни гора, ни поселение пока не были идентифицированы.

315.Trog. Prol. XVII; Just. XXIV. 1; Droysen ii. p. 621, предполагает, что Антиох при заключении этого мира отказался от всех притязаний на господство в Европе, но документальных свидетельств о его условиях нет.

316.Opibus quam militibus instructor, Just. XVII. 2, 13.

317.См. Приложение E.

318.νῦν τε παραγενόμενος ἐπὶ τοὺς τόπους τοὺς ἐπὶ τάδε τοῦ Ταύρου μετὰ πάσης σπουδῆς καὶ φιλοτιμίας ἅμα καὶ ταῖς πόλεσιν τὴν εἰρήνην κατεσκεύασεν καὶ τὰ πράγματα καὶ τὴμ βασιλείαν εἰς μείζω καὶ λαμπροτέραν διάθεσιν ἀγήγοχε, μάλιστα μὲν διὰ τὴν ἰδίαν ἀρετήν, εἶτα καὶ διὰ τὴν τῶμ φίλων καὶ τῶν δυνάμεων εὔνοιαν. Michel, No. 525.

319.τοῖς ἀδελφοῖς οὐκ ἀδελφὸς ἀλλὰ δήμιος γεγονώς, Memnon 20 = F.H.G. iii. p. 537.

320.Memnon 17 = F.H.G. iii. 535.

321.Strabo, XII. 544.

322.Memnon 16 = F.H.G. iii. 535.

323.Memnon 18 = F.H.G. iii. 535; Trogus, Prol. XXIV. Антиох начинает войну с лигой до своего (Антиоха) разрыва с Антигоном (οὔπω συρραγεὶς ̓Αντιγόνῳ: ср. Dio Cass. XLVIII. 28: συνερρωγότων … αὐτῶν εἰς τὸν πόλεμον). У Дройзена (III. 185) мы видим курьезную ошибку в переводе: «Антиох атаковал Никомеда перед тем, как он (то есть Никомед) соединился с Антигоном».

324.Just., XXV. 1, 1. См. Приложение F.

325.Just., XXIV. 5, 7.

326.Niese (ii, p. 22, note 6) предполагает (вопреки утверждению Павсания), что этот контингент был одним из селевкидских гарнизонов в Европе. Я не понимаю, почему нужно считать, что Антиох не смог бы послать отряд из 500 человек через Эгейское море.

327.Paus., X. 20 f.

328.Memnon 19 = F.H.G. iii. p. 535; Livy XXXVIII. 16.

329.Перечислены города этой лиги: Византий, Тиос, Гераклея, Халкедон и Киер – города, которые Гераклея как раз только что присоединила: они все еще фигурируют как независимые общины.

330.Paus., X. 23, 14; Trog. Prol. XXV.

331.Memnon 19 = F.H.G. iii. p. 535.

332.Paus., X. 19 f.; Diod., V. 26 f.; ср.: Brunn, Geschichte der griechischen Künstler (ed. 2) vol. i. p. 311 f.

333.Ср.: Paus., X. 21, 2.

334.Liv., XXXVIII. 16, 9.

335.Just., XXV. 2, 8.

336.Michel., No. 503.

337.Parthenius, περὶἐ ρωτ. παθημ. VIII. 1 (Sakolowski), процитировано у Haussoullier Revue de Phil. xxiv (1900), p. 321.

338.Jerome, Adv. Jov. I. 41.

339.Anth. Palat. VII. 492.

340.Plutarch, Parall. Min. 15.

341.Paus., X. 30, 9.

342.Ibid. 32, 4.

343.Memnon 19 = F.H.G. iii. p. 536.

344.Just., XVII. 2, 13; Lucian, Zeuxis, 8.

345.Так в надписях: авторы именуют их «толистобогиями».

346.В рассказе об этих поселениях присутствуют определенные расхождения. Приведенное выше описание, которое является общепринятым, взято у Страбона (XII. 567; Plin. V. § 146). Ливий (XXXVIII. 16, 12) говорит, что трокмы обитали на берегу Геллеспонта. Мемнон отводит толистобогиям Тавию, трокмам – Анкиру, а тектосагам – Пессинунт. Плиний, который приводит города в таком же порядке, как выше, в другом месте противоречит сам себе, говоря, что территория тектосагов находилась к востоку, в Каппадокии, и размещает трокмов в Меонии (sic) и Пафлагонии. Возможно, вся эта путаница произошла потому, что галаты не раз меняли места своего расселения до того, как окончательно осели, а может быть, отдельные группы галатов, принадлежавших к этим трем разным племенам, могли остаться на местах, смешавшись друг с другом, точно так же, как в современной Малой Азии турки, армяне, курды, кызылбаши и прочие живут бок о бок.

347.XII. 567.

348.Ch. 19 = F.H.G. iii. p. 536.

349.ὀψίγονοι Τιτῆνες ἀφ’ ἑσπέρου ἐσχατόωντος, Callim. Hymn. IV. 174; cf. Schol.

350.C.I.G. 4458.

351.Не доказано, что это прозвище было дано ему уже при жизни; с другой стороны, довод, что этого не было, поскольку у нас нет об этом данных, мало чего стоит, поскольку наши источники очень скудны.

352.App. Syr. 65.

353.Suid. Σιμωνίδης Μάγνης Σιπύλου, ἐποποιός. γέγονεν ἐπὶ Ἀντιόχου τοῦ Μεγάλου κληθέντος· καὶ γέγραφε τὰς Ἀντιόχου πράξεις καὶ τὴν πρὸς Γαλάτας μάχην, ὅτε μετὰ τῶν ἐλεφάντων τὴν ἵππον αὐτοῦ ἔφθειρεν. Очевидно, эта та самая знаменитая битва, в которой сражался Антиох Первый, а не Антиох Великий.

354.Lucian, Pro Lapsu inter Salut. 9.

355.Ibid. Zeuxis, 8.

356.XXXVIII. 16, 13.

357.Diod., XXII. 4.

358.То, что такие претензии рассматривались всерьез, очевидно из тех случаев, когда имена, характерные для одного царского дома, появлялись в другом, связанном с ним по женской линии, например, имя Лисимах в царской семье Птолемеев, имя Антипатр в доме Селевкидов; особенно имена Деметрий и Филипп (то есть имена Антигонидов), которые встречаются позднее у Селевкидов, как имена, характерные уже для их семьи.

359.Diog. Laert., VII. 1, 8; Vit. Arat.; Michel, No. 1295.

360.Michel, No. 373. Niese (ii, p. 101 f.) предполагает, что Птолемей I после битвы при Ипсе также присоединил снова области, которые в 309 г. до н. э. он занял на побережье Малой Азии. Что касается его владений в Карии, то Низе цитирует комментарий Иеронима на Дан., 11: 5: «tantae potentiae, ut… Cariam quoque obtineret, et multas insulas urbesque et regiones, de quibus non est huius temporis scribere». Относительно его владений в Галикарнессе Низе цитирует Inscr. ofthe Brit. Mus. No. 906 (Michel, No. 1198). Однако достоверно ли, что эта надпись относится именно к царствованию Птолемея I?

361.При вступлении на престол Антиоха Апаме не могло быть больше десяти или одиннадцати лет, Wilcken в Pauly-Wissowa под Apama (3).

362.Поскольку у Птолемея был отряд галльских наемников.

363.Paus., I. 7, 3.

364.Zeitschr. für Assyr. vii. P. 232. Эра, использовавшаяся в Сирии, начиналась осенью 312 г. до н. э.; вавилонская – осенью 311.

365.Paus., I. 7, 3.

366.Idyl. XVII, 88, 89 [пер. М.Е. Грабарь-Пассек].

367.Strabo, XIV. 671.

368.Антиохия, ̓Ισαυρί ας ἢ Λαμωτίς, Steph. Byz. См.: Droysen ii. p. 724. Она, конечно, могла быть основана Антиохом Эпифаном или одним из более поздних царей (Рамсей отождествляет ее с Антиохией близ Крага, Ramsay, Hist. Geog. p. 380).

369.Steph. Byz.; Strabo, XIV. 670; Amm. Marc., XIV. 8, 2.

370.Steph. Byz.; Stadiasmus Maris Magni (Müller, Frag. Geog. Graec. i.), § 190.

371.Steph. Byz.

372.Ptolemy V. 8. 2; о Краге см.: Strabo, XIV. 669. Считается, что место, где находилась эта Антиохия, отмечено остатками акведука между Селинти и Харадраном (Murray, Asia Minor (1895), p. 176). Дройзен дальше упоминает Антиохию παράλιος и еще одну Антиохию, которые, видимо, находились в Киликии и отличались от всех, упомянутых ваше, но их местоположение не может быть определено с уверенностью.

373.Strabo, XIV. 667.

374.Stadiasmus, § 216.

375.Strabo, XIV. 666.

376.Я не знаю никаких других следов господства Птолемеев в Ликии, кроме обновления Патары, которые можно было бы с уверенностью отнести к эпохе Птолемея II, то есть к эпохе его войн с Антиохом I и Антиохом II. Низе (ii, p. 102, note 3), Mahaffy (Empire of the Ptolemies, p. 487), Hassoullier (Revue de Philol. xxiv. (1900), p. 234, note 2) считают, что два декрета из Лиссы (Michel, Nos. 548, 549), датированные восьмым и одиннадцатым годами правления Птолемея, сына Птолемея, принадлежат к правлению Птолемея Филадельфа, то есть к 278–277 и 275–274 гг. до н. э., а не к правлению Птолемея III Эвергета, как предполагают Hicks (J.H.S. ix (1888), 88 f.) и Michel (loc. cit.). В качестве довода Низе приводит титул, описывающий царя, однако мне кажется вполне вероятным, что на местах мог все еще использоваться и более краткий титул, в то время как в центральных областях уже использовался пространный.

377.Comment. на Дан., 11.

378.Athen., XIV. 621 a.

379.Theoc. Idyl. XVII. 66.

380.Michel., Nos. 595, 1198.

381.См.: Niese ii. 104, note 2.

382.Эта надпись, опубликованная не так давно Оссулье (Revue de Philol. xxiv. (1900), p. 323), является первым свидетельством влияния Птолемеев в Милете при Филадельфе.

383.Rayet, Revue de Philol. xxiii (1899), p. 275; Hassoullier, ib. xxiv (1900), p. 323.

384.Michel, No. 486.

385.Поскольку молодой Антиох фигурирует в ней как соправитель, а вавилонские надписи 269 г. до н. э. называют Селевка все еще наряду с его отцом. Wilcken, Pauly-Wissowa, i. p. 2452.

386.В числе тринадцати городов, входивших в Ионийский союз (см. Michel, No. 485), были: Милет, Миунт, Приена, Эфес, Колофон, Лебед, Теос, Клазомены, Фокея, Самос, Хиос, Эритры, Смирна. Из них Милет, Самос и, возможно, Эритры (см. Niese, ii. p. 79, note 2) были (или когда-то были) во власти Птолемеев, однако большинство этих городов должны были быть представлены в посольстве к Антиоху, которое притязало на то, что говорит от имени всего союза. Надпись была найдена в Клазоменах; список послов утрачен после двух первых – это послы Эфеса и Лебеда.

387.Just., XXVI. 1, 1.

388.Ссылки см. в Niese ii. p. 131.

389.Было бы, таким образом, точно так же уместно называть селевкидских царей лидийцами, как и сирийцами. Выражение Юстина (если оно вообще соответствует чему-то в его источниках), видимо, показывает, что Малая Азия фактически считалась истинным домом первых Селевкидов. Селевк II, после того как его загнали за Тавр и вынудили сделать основной резиденцией своего правительства Сирию, «потерял свое царство» и стал «изгнанником». Seleucus quoque isdem ferme diebus amisso regno equo praecipitatus ﬁnitur, sic fratres quasi et germanis casibus exules ambo post regna scelerum suorum poenas luerunt (XXVII. 3, 12).

390.εἰς τὰς βασιλικὰς γραφὰς τὰς ἐν Σάρδεσιν, Revue de Philol. xxv (1901), p. 9.

391.С ипподромом (Polyb. VII. 17, 2) и театром (ib. 18, 3). После 188 г. до н. э. мы слышим о сардском демосе (ὁ δᾶμος ὁ Σαρδιανῶν), который посылает послов в Дельфы, Bull. corr. hell. V. (1891), p. 385.

392.См. Приложение G.

393.Michel, No. 35.

394.Polyb., XXI. 16 (13), 4.

395.ἐν τῇ σατραπείᾳ, Michel, No. 40. Надпись была найдена во Фригии.

396.Можно задаться вопросом, продолжала ли Кария образовывать отдельную сатрапию или была объединена с Лидией, поскольку можно было бы ожидать упоминаний о сатрапе Карии, если он вообще существовал, в рассказе о военных операциях Филиппа в этом регионе (см. с. 297). С другой стороны, Памфилия могла быть отделена от Ликии, поскольку она упоминается отдельно в надписи Птолемея III (Michel, No. 1239), однако упомянутые там регионы не обязательно являлись сатрапиями.

397.Michel, No. 526; Bull. corr. hell. x. (1886), p. 515; cf. Haussoulier, Revue de Philol. xxv (1901), p. 21.

398.Polyb., XXI. 16 (13), 4.

399.Например, Michel, Nos. 35, 40; cf. Haussoulier, Revue de Philol. xxv. (1901), p. 22. Форма этих рескриптов приводится в процитированных надписях; они открываются простым приветствием, в котором имя управителя фигурирует без именования его должности, Βασιλεὺς ̓Αντίοχος Μελεάγρῳ χαίρειν. Рескрипт, обращенный к Зевксису, начинается Βασιλεὺς ̓Αντίοχος Ζεύξιδι τῷ πατρὶ χαίρειν (Jostph. XII. § 148). Рескрипты к Мелеагру заканчиваются словом ἔρρωσο.

400.Bull. corr. hell. xv. (1891), p. 556; cf. Arr. Anab. I. 17, 7; III. 16, 4.

401.Haussoulier, Revue de Philol. xxv (1901), p. 9.

402.Например, Diod., XIX. 48, 5; Arr. Anab. IV. 18, 3 и в целом у Геродота.

403.См. Приложение H.

404.T. Reinach, Trois royaumes, p. 161.

405.Demosth. in Aristoc. § 141, 202. Возможно, его отец – тот самый Митридат, сын Родобата (sic), который подарил афинской Академии статую Платона, Diog. Laert. III. 20 (25). См.: Marquart, Philologus, liv. (1895), p. 491.

406.T. Reinach, Trois royaumes, p. 29.

407.Diod., XXXI. 19, 8.

The free sample has ended.