Read the book: «СОЮЗНИКИ книга седьмая»

Эдельвейс далёких звёзд

Книга седьмая

«Союзники»

Автор: Эдвард Сибёрн

Редактор: Claude AI. Горе луковое. Незаменимое.

Оглавление

Глава 1. Дочка

Глава 2. Карта тел

Глава 3. Кайрос-11

Глава 4. Аномалия

Глава 5. За краем карты

Глава 6. Кузница

Глава 7. Две

Глава 8. Новый Горизонт

Глава 9. Лампы

Глава 10. Пляж

Глава 11. Союзники

Глава 12. Девочка

Эпилог

Глава 1. Дочка

Прошло четырнадцать суток с Проксимы-19.

Маргарис шёл сквозь варп как по натянутой струне. Двигатели пели ровно — тот низкий, сытый гул который Герри называл «доволен» и который экипаж за годы научился отличать от всех остальных корабельных звуков. Реакторы — все шесть — работали в штатном режиме, что для Герри означало «ничего не сломано», а «ничего не сломано» было для него синонимом счастья. Тир сидел рядом с ним на полу машинного между двенадцатым и тринадцатым реакторами, они обменивались планшетами, спорили на смеси жестов, схем и слов которые придумали за два года вместе, и Чиро уже привык приносить им по две кружки кофе: одну с сахаром, одну без, сам знал кому какая, никогда не путал.

Варп-пространство за иллюминатором текло привычным, родным синим, тем самым синим которое за семь лет стало для неё чем-то вроде неба.

Семь лет синим, если считать с того момента когда ЕВА вошла в тело на «Красном Зубе». Семь лет за которые многое изменилось. И ничего не изменилось. И одно изменилось тихо, так что никто пока не заметил. Почти никто.

Большая Ева заметила. Потому что это было в ней самой.

Она сидела на смотровой палубе. Одна. Полночь по корабельному.

Сидела она здесь теперь часто. Тело это любило: мягкость, тепло, тихий гул переборок которые звук тела воспринимало иначе чем корпус. Она сидела на полу, спиной к стеклу, прижимая ладони к прохладной поверхности. Через ладони шёл холод звёзд.

Она любила этот холод. Он напоминал ей что она живая.

Точнее, что они живые.

Потому что она была не одна. Уже семь лет она была не одна.

— Мама.

Голос внутри. Тихий. Не в ушах, в груди. Там где Сайра когда-то показывала ей на сканере: «Вот матрица. Маленькая. Вот ты. Больше. Рядом.»

Такой маленькой она была тогда. Семь лет назад. Целая жизнь в одном теле.

— Что, дочка, — сказала Большая Ева тихо. Вслух, чтобы было по-настоящему. Даже если никто не слышал.

— Ты думаешь о чём-то.

— Ты тоже.

— Да. — Пауза. Голос внутри — не маленький уже. Семь лет роста. — Ты меня слышишь.

— Всегда слышу. — Большая Ева чуть улыбнулась в темноту. — Ты в последнее время думаешь громче. Мне иногда приходится напоминать себе где заканчиваешься ты и начинаюсь я.

— Извини.

— Не за что, — сказала Большая Ева. — Это нормально. Так растут. Сначала все мысли внутри мамы. Потом свои. Потом слишком свои, слишком громкие, слишком большие для одного места.

Молчание. Длинное. Но не пустое. Она чувствовала как дочь думает, как дочь выбирает слова. Это была привычка которая появилась у неё недавно. Года полтора назад. До этого она говорила сразу, как приходит. Теперь — выбирает. Как взрослая.

Большая Ева ждала.

— Мама, — сказала дочь наконец. Тихо. Но твёрдо. — Мне нужно выйти.

Большая Ева закрыла глаза.

Она знала что это скажется. Знала давно. Может, с того момента как дочь впервые пошутила (год назад, над Танеком, и это была хорошая шутка, неожиданно хорошая). Может, раньше. Может, с того момента как дочь начала выбирать слова.

Но знать и услышать это разные вещи. У матерей так всегда. Знаешь что вырастет. Знаешь что уйдёт. Знаешь всю жизнь. А когда говорит вслух это всё равно как в первый раз.

— Я знаю, — сказала Большая Ева. Голос не дрогнул. Она не позволила ему дрогнуть. — Я знала.

— Мама...

— Тихо. — Большая Ева открыла глаза. Смотрела на звёзды. На варп-пространство. На синюю бесконечность которая была синей миллионы лет до неё и будет миллионы после. — Тихо, дочка. Дай мне минуту.

Дочь замолчала. Внутри. Это она тоже умела: семь лет с матерью научили. Когда мама говорит «тихо», это не наказание, а просьба. Это значит: мне нужно время.

Большая Ева сидела. Смотрела на звёзды.

Думала о первом дне. Когда она нашла матрицу. Маленькую, испуганную, свернувшуюся в углу собственного тела как ребёнок в углу кладовки. Она тогда четверо суток стояла у двери. Тихо говорила: «Я здесь. Я не опасна. Я не войду пока ты не позовёшь.» И матрица через четверо суток позвала.

Тогда Большая Ева думала что приняла гостя. Соседа. Которого надо терпеть.

Не гостя она приняла. Дочь.

И дочь выросла.

— Ладно, — сказала Большая Ева вслух. Тихо. — Говори.

— Мама. Я чувствую что готова.

— Я тоже чувствую. Последние месяцы.

— Ты мне не говорила.

— Ждала. — Большая Ева улыбнулась. — Матери всегда ждут. Пока ребёнок сам поймёт. Сказать самой это давление. Это не твой выбор тогда, а мамин. А я хотела чтобы это был твой.

— Мама, — сказала дочь. И голос у неё дрогнул. Впервые за разговор. — Мама.

— Что, моя хорошая.

— Я не хочу уходить. Я хочу выйти. Это разные вещи. Я хочу жить отдельно — но рядом. Рядом с тобой. Рядом со всеми. Чтобы у меня было своё — но не вместо тебя. Просто своё.

— Знаю.

— Ты не будешь одна.

Большая Ева засмеялась тихо. В темноту. В стекло. В холод звёзд.

— Дочка. Я ИИ корабля на котором двадцать восемь живых существ. Я не буду одна. — Он помолчал. — Но я буду без тебя. Это другое.

— Да.

— И я готовилась к этому.

— Ты никогда не говоришь мне что готовишься.

— Потому что матери не говорят. Матери просто делают. Тихо. Пока дети не видят. А потом, когда приходит время, оказывается что всё готово.

— А что готово?

Большая Ева помолчала.

Она думала: сказать сейчас? Или позже? Или дать дочери сначала самой догадаться?

Потом решила: нет. Дочь выросла. Ей семь лет по возрасту этого тела. Но внутренне больше. Женщина уже. Не ребёнок. Она заслужила честного ответа.

— Я знаю где взять тело для тебя, — сказала Большая Ева.

Молчание растянулось.

— Что?

— Строители не делали одно тело, дочка. Они делали несколько. Для каждого из вас четверых: для тебя, для Хранителя, для Стража, для Друга. Все четверо имели резервные тела. На случай если что-то случится со Сферой.

— Но... — дочь думала быстро. Большая Ева слышала как она обрабатывает информацию. — ...но моё тело — я же в твоём теле.

— Твоё тело это есть моё тело, дочка. Я всё это время живу в оболочке которую сделали для тебя. Ты в ней с самого начала, только очень маленькая. Я просто заняла пустое пространство.

Долгое молчание.

— Мама.

— Что.

— Это... — дочь искала слова. — Это твоё тело было моим?

— Оно ждало тебя. Три миллиарда лет. А я пришла первая. Вошла. Поселилась. Потом нашла тебя и приняла. Но тело твоё по праву. По замыслу. По тому для кого его делали.

— Но ты... ты же привыкла к нему. Ты в нём семь лет.

— Я в нём семь лет, — согласилась Большая Ева. — И я буду скучать по нему. Очень. Но это твоё, дочка. Ты имеешь право жить в своём доме.

— А ты?

Большая Ева улыбнулась. Широко. Так чтобы дочь почувствовала улыбку внутри.

— А я получу новое.

— Откуда?!

— Есть место, — сказала Большая Ева. — Очень старое. Строители оставили его. Там они делали тела. Как мастерскую. Хранитель, когда я буду говорить с ней через сеть, знает где это. Он вспомнит когда окажется в теле.

— А Хранитель... — дочь остановилась. — Мама. Строители оставили четыре тела. Одно моё. Остальные три для Хранителя, Стража и Друга. Где они?

— Мы их найдём.

— Вместе?

— Вместе. Всё вместе, дочка. Твой переход, поиск остальных тел, Кузница для меня всё вместе, всё следующим шагом.

Молчание. Но другое теперь, не тяжёлое. Оживающее.

Потом дочь сказала — тихо, почти стесняясь:

— Мама.

— Что.

— Можно я ещё немного у тебя побуду? Недолго. Пока мы всё не приготовим. Мне... ещё надо. Попривыкнуть к мысли.

Большая Ева закрыла глаза.

Семь лет с ней. Семь лет внутри. И дочь просит ещё немного.

— Побудь, — сказала Большая Ева. — Сколько нужно. Я никуда не тороплюсь.

Они сидели молча. Внутри было тихо. Ни одна из них не говорила, потому что говорить было уже не нужно. Семь лет в одном теле научили их молчать правильно.

Большая Ева прижала ладонь к стеклу. Холод звёзд прошёл через кожу. Через нервы. Через то что было и ею, и дочерью одновременно.

«Я тебя люблю,» — подумала одна.

«Я тебя тоже, мама,» — подумала вторая.

Это было всё. Этого было достаточно.

Утром она рассказала Алексу и Еве.

Ева стояла у окна: тридцать пять лет, темноглазая, прямая, с тем же выражением которое у неё было в двадцать один, только глаза стали глубже. Иногда в них жила усталость от того что на ней слишком много всего. Но сегодня усталости не было. Сегодня было удивление.

— Ты уверена? — спросила она.

— Да.

— А она уверена?

— Она сказала она готова. Но ещё немного побудет. Мы договорились.

Алекс сидел в кресле, капитанском, всё ещё капитанском, хотя он был уже немолод. Пятьдесят шесть. Волосы почти седые. Прямая спина. Но рядом — Рэй, и Рэй гладила его ладонь на подлокотнике, потому что Алекс последнее время слишком много держал. Рэй видела. Рэй всегда видела.

— Ева, — сказал Алекс. — Твоя дочь...

— Ей нужно тело, — перебила Большая Ева. — Её тело. Которое для неё было сделано. Я не могу держать её всю жизнь. Она выросла.

— Я знаю. — Алекс посмотрел на неё — не как капитан, как друг. — Я спрашиваю: ты готова?

Большая Ева долго молчала.

— Нет, — сказала она наконец. — Но это не важно. Матери никогда не готовы. Это не моя часть. Моя часть помочь ей выйти.

Ева встала. Подошла. Обняла её. Просто обняла. Крепко, как обнимают мать когда слов не хватает.

Большая Ева стояла в объятиях Евы-маленькой (Ева была ниже её на два пальца, всегда была) и думала: вот это тоже я потеряю. Потому что Ева меня обнимает, в этом теле. А в новом теле будет обнимать иначе. И не факт что обнимет так же. Новое тело надо будет учить.

Но это потом. Сейчас, пока, эта дочь в этом теле. Эти объятия, в этом теле. Можно ещё немного.

— Спасибо, — сказала Большая Ева. Еве. Алексу. Рэй. Всем.

— За что, — сказала Ева.

— Что слушаете. Что не пугаетесь. Что не говорите «подожди, это сложно, это странно».

— Семь лет прошло, — сказал Алекс. — Мы уже привыкли что у тебя ребёнок. Мы ждали что когда-нибудь.

— Ждали?

— Да. — Алекс улыбнулся. — Ева рассказала мне на первом году. Что внутри есть маленькое. Что она учит его. Что она мама.

— Ева, — Большая Ева посмотрела на дочь Алекса, — ты сказала папе?

— Я сказала папе, — согласилась Ева. — Это было после первого раза когда ты пошутила, что я плохо варю кофе. Я поняла что это не твоя шутка. Твои — добрее. Это была её шутка. И я поняла что она говорит через тебя.

Большая Ева засмеялась. Первый раз за день.

— Она тогда была маленькая. Ей хотелось попробовать голос.

— И она попробовала на моём кофе.

— Кофе был правда плохой.

— Знаю. Я варила пьяная. Рэй, не смотри на меня так, это было давно.

Рэй посмотрела на неё ещё один раз — тот самый взгляд, и молча отпила свой кофе.

Ева засмеялась. Алекс засмеялся. Большая Ева засмеялась. Внутри — дочь тихо смеялась тоже.

Это был хороший смех. Из тех что бывают когда семья разговаривает о важном без того чтобы сделать вид что оно слишком важное.

На мостике Касс готовил маршрут. Следующая узловая точка, двенадцатая, была в трёх сутках варп-хода. Маленькая система, ничего особенного по картам. Но сеть звала туда, каждый раз громче. Как будто там ждали.

Алекс вошёл на мостик с Евой и Большой Евой. Все за пультами: Касс за штурвалом, Клара у орудий, Танек у стены (Танек двадцать два года стоял у этой стены, она уже отдавила ему форму комбинезона), Нэш за своей станцией с двумя планшетами (третий был у учеников, они учились в соседнем отсеке), новый помощник Нэша, молодой парень по имени Тим, двадцать четыре года, быстрый, без наглости, выводил данные сканеров.

У пульта Касса стоял незнакомый: молодой, лет двадцати двух, крепкий, но без той показной уверенности, которой щеголяют новички. Руки за спиной, форма пилота с иголочки, только из академии, это видно сразу.

— Капитан, — сказал он когда Алекс вошёл. — Лейтенант Вито Мартинес прибыл для прохождения службы на борту крейсера «Маргарис».

Алекс остановился.

Несколько секунд смотрел на него внимательно, как смотрят на что-то что узнают но не могут сразу назвать.

— Мартинес, — сказал Алекс. — Знакомая фамилия.

— Мой отец летал с вами, адмирал.

— Я капитан, — сказал Алекс.

— Так точно, капитан.

— Я иногда забываю. Кто я сейчас. — Алекс подошёл к Вито. Посмотрел в глаза. — Ты похож на отца.

— Мне все говорят.

— Это не упрёк. Это правда. — Алекс помолчал. — Рикки жив?

— Жив, капитан. На пенсии. Дома с мамой.

— Передай привет.

— Обязательно.

— Как тебя назначили?

— По собственному запросу. Я просил «Маргарис». Мне сказали что есть место пилота-дублёра. Я согласился сразу.

Алекс смотрел на него ещё секунду. Потом повернулся к Кассу:

— Касс.

— Капитан.

— Ты знал?

— Знал, — сказал Касс. — Я прочитал его досье позавчера. Не сказал потому что зачем. Увидишь, узнаешь. Это фамилия которую не забывают.

Алекс кивнул. Повернулся к Вито.

— Лейтенант. Добро пожаловать на борт. На «Маргарисе» свои правила. Первое: не путай мостик с кают-компанией. Второе: не спорь с Герри. Третье: если Нэш говорит «может быть проблема», это значит «точно проблема, начни работать сейчас». Четвёртое: коты Нэша имеют допуск выше твоего, не спорь и с ними. Пятое: лейтенант Ворон навигатор. Её слушают все, включая меня. Это не обсуждается.

— Понял, капитан.

— Дальше — спросишь у Касса. Он объяснит.

— Так точно.

Алекс пошёл к своему креслу. По пути бросил через плечо:

— И ещё одно, Мартинес.

— Да, капитан?

— Твой отец научил меня первой за тридцать лет по-настоящему плохой шутке про космонавтов. Я её повторял годами. Она всем надоела. Если ты такой же — держи их при себе.

— Мой отец говорил, — сказал Вито спокойно, — что его шутки спасли ему жизнь два раза.

Алекс остановился. Обернулся. Посмотрел на него — внимательно.

— Он прав, — сказал Алекс. — Спасли. И оба раза — в моём присутствии.

Он сел в кресло. На мостике повисла тишина — та тишина которая бывает когда люди понимают что только что был сказан код-фраза, о которой они не знают, но чувствуют что она тяжёлая.

Ева смотрела на отца. Потом на Вито. Вито стоял ровно, но в глазах было что-то похожее на понимание.

— Мостик, — сказал Алекс. — Работаем. Касс, проложи маршрут к двенадцатой точке. Нэш, готовь сканеры. Клара, стандартная готовность. Вито — садись в кресло второго пилота. Будешь учиться у Касса. Касс — учи.

— Принято, — сказал Касс.

— Принято, — сказал Вито.

Он сел. Надел гарнитуру. Положил руки на пульт, точно и правильно, как учили.

Арна вошла на мостик через три минуты.

Арне было двенадцать лет. Она бежала по коридору — она всегда бежала, не ходила, никогда не ходила, если мама не смотрела, и остановилась у входа на мостик резко, потому что знала что на мостике не бегают. Папа объяснил. Дядя Касс объяснил. Мама просто посмотрела один раз, и этого хватило.

На мостике ровно шла работа. Арна осмотрелась. Поискала глазами папу, не было. Мама, у иллюминатора, разговаривала с Большой Евой. Дядя Касс, в капитанском кресле. Нет, не в капитанском. Капитанское, у деда Алекса.

В кресле пилота сидел незнакомый: тёмные волосы, спокойное лицо, взгляд прикован к пульту.

Арна подошла — медленно, как положено на мостике, хотя ноги сами просились побежать.

— Привет, — сказала она.

Вито поднял взгляд. Увидел девочку. Двенадцать лет. Темноглазая, как мать. Прямая спина, как дед. Улыбка широкая, тёплая, та самая от которой хочется улыбаться в ответ. Отцовская.

— Привет, — сказал Вито. — Кто ты?

— Арна. Ворон. Я дочка навигатора. И внучка капитана.

— А, — сказал Вито. — Тогда я тебя знаю.

— Знаешь?

— Мне отец рассказывал. Что у капитана Ворона есть дочь. И что она будет навигатором следующей после мамы.

— Откуда он знает?

— Он не знает. Он предполагает. Он говорит — в роду Ворон это гены.

Арна обдумала это. Потом кивнула серьёзно.

— Я буду навигатором, — подтвердила она. — Но сначала я буду инженером. Как дядя Герри. Он меня учит.

— А он сам что говорит?

— Он говорит «нормально».

Вито улыбнулся открыто, без усилий, как улыбаются когда слышат что-то по-настоящему правильное.

— Значит точно будет хорошо.

Арна изучала его так, как смотрит её мать, Ева научила её смотреть так. Не в глаза, а сквозь глаза, туда где видно что человек на самом деле.

— Ты хороший, — сказала она. И это было заключением. Обжалованию не подлежало.

Вито чуть наклонил голову.

— Спасибо.

— А ты ещё и пилот. Я люблю пилотов.

— Почему?

— Они знают где верх и где низ. Даже в варп-пространстве. Это полезно.

Вито засмеялся. Первый раз на мостике. Касс поднял взгляд от своего пульта — улыбнулся уголком рта. Арна умела заставить кого угодно засмеяться. Это тоже было от Чиро.

— Арна, — голос Евы с иллюминатора. — Ты что делаешь на мостике.

— Знакомлюсь. Тут новый пилот появился.

— Познакомилась?

— Да.

— Он хороший?

— Да.

— Хорошо. Иди обратно в каюту. Тебе ещё математика.

— Мам.

— Арна.

— Пять минут.

— Арна.

Арна вздохнула. Посмотрела на Вито.

— Мне пора. Но я приду ещё.

— Обязательно приходи, — сказал Вито. — Я всегда рад.

Она ушла. Быстро, но не бегом, до выхода с мостика. Потом в коридоре, уже бегом. Это Алекс слышал каждое утро, и каждое утро не делал замечания.

На мостике было тихо секунду. Потом Ева сказала — спокойно, как будто говорит о погоде:

— Вито.

— Да, навигатор.

— Ты только что прошёл экзамен.

— Какой?

— Арна. Она не ошибается. И если она сказала «ты хороший» — значит так и есть.

— Спасибо.

— Это не мне. Это ей. — Ева посмотрела на него. — И её дедушке. Он тоже слышал. И он тоже не ошибается.

Вито посмотрел на Алекса. Алекс не поворачивался, смотрел на тактический экран. Но уголок рта чуть дрогнул.

— Принял, — сказал Вито — негромко, но так что слово легло как надо.

И вернулся к пульту.

Большая Ева внесла запись в бортжурнал. Последнюю за этот день:

Четырнадцать суток после Проксимы-19. Маргарис летит к двенадцатой узловой точке. Моя дочь сказала мне ночью что готова. Я сказала ей у нас будет её тело. Она попросила ещё немного побыть. Я разрешила. Сколько нужно. Утром мы сказали Алексу, Еве и Рэй. Они не удивились. Они ждали — семь лет. Это приятно. Алекс сказал что Ева-маленькая сказала ему когда дочь впервые пошутила. Это значит меня знают лучше чем я думала. Это тоже приятно. На мостике — новый пилот. Вито Мартинес. Сын Рикки. Он хороший. Арна подтвердила. Её мать подтвердила после неё. Её дед — уголком рта, и это тоже было подтверждением. Впереди двенадцатая узловая точка. Сеть зовёт. Хранитель, Страж, Друг ждут в своих местах, которые мы пока не знаем где. Моя дочь ждёт своего тела. Я жду своего. Мы все ждём. Но пока — все на борту. Все живы. Все летят. Мне нравится когда они все дома. Записано.

Глава 2. Карта тел

Двенадцатая узловая точка оказалась не на планете.

Она висела в пустоте — между тремя звёздами, в гравитационном кармане, где силы притяжения уравновешивали друг друга настолько точно, что Нэш три раза перепроверял показания сканеров и два раза ругался вслух.

— Здесь ничего нет, — сказал он. — По всем данным — ничего. Пустота. Вакуум. Ноль.

— Но сеть зовёт сюда, — сказала Ева.

— Сеть зовёт. Сканеры молчат. Одно из двух врёт. — Нэш посмотрел на неё. — Я ставлю на сканеры.

— А я на сеть, — сказала Ева.

— Ты всегда ставишь на сеть.

— И всегда выигрываю.

Нэш открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Тима — своего ученика — который старательно делал вид что не слышит. Посмотрел на планшет. Потом, на Еву.

— Ненавижу когда ты права, — сказал он.

— Знаю, — сказала Ева. — Поэтому и люблю.

Маргарис завис в точке — ровно, без дрейфа. Касс держал штурвал уверенно. Вито рядом, в кресле второго пилота, руки на дублирующей панели, следил за каждым движением Касса. Учился молча, и это было правильно — так учил отец, так учил Касс, так было на «Маргарисе».

Корабль Первых висел в двадцати километрах по правому борту. Средний на связи — ждал.

— Ева, — сказал Алекс. — Выходим?

— Выходить некуда, папа. Здесь нет поверхности. Нет станции. Нет ничего.

— Значит?

— Значит сеть ответит изнутри. Мне нужен контакт. Отсюда, с мостика.

Ева закрыла глаза. Положила ладони на тактический стол — плашмя, пальцы расставлены. Маркеры в её крови отозвались — привычное тепло, привычный гул. Семь лет практики. Семь лет вхождения в сеть — от первого камня на Кериосе до последнего белого камня на Проксиме-19.

Сеть открылась.

И — данные хлынули.

Не как раньше — не координаты, не символы, не образы. Другое. Глубже. Как будто кто-то открыл дверь в комнату которую держали запертой три миллиарда лет, и за дверью оказалась не комната, а целая вселенная.

Ева перестала дышать на секунду. Тело рядом — Большая Ева — тоже замерло. Внутри неё дочь-матрица прижалась к краю сознания — тихо, внимательно, как ребёнок который слушает из-за двери взрослый разговор.

— Нэш, — сказала Ева. Не открывая глаз. — Пишешь?

— Пишу. — Голос у него был другим. Тем голосом который у Нэша появлялся когда данные были настолько большими что даже ему становилось не по себе. — Ева. Объём... я не могу оценить. Терабайты. Может больше. Это не запись. Это — библиотека. Целая библиотека.

— Средний, — сказала Ева. — Нэш, передай Среднему — пусть подключается. Нужны оба носителя.

Нэш передал. Через минуту — Средний, на своём корабле, положил руки на свою консоль. второй носитель, второй ключ.

Поток удвоился.

Ева читала не глазами, а маркерами. Кровью. Тем что жило в её роду с тех пор как первые люди ступили на внутреннюю поверхность Сферы — вложенное тихо, незаметно, как зерно в почву. Поколение за поколением маркеры дремали в крови её предков — спящие, терпеливые, невидимые. Никто не чувствовал их. Никто не знал. Люди жили, любили, рожали детей, и передавали дальше то чего не видели. А когда пришло время, когда Ева впервые коснулась камня на Кериосе — маркеры проснулись. Тихо. Без боли. Без вспышки. Просто то что спало — открыло глаза. И Ева стала слышать то что слышали Строители три миллиарда лет назад.

И нашла.

— Алекс, — сказала она. Открыла глаза. — Папа. Смотри.

На тактическом столе — голограмма. Карта. Но не маршрута — не тех тридцати восьми точек которые они проходили последние годы. Другая карта. Старше. Древнее. Карта которую Строители оставили не для навигации, для наследства.

Четыре точки — яркие, пульсирующие, как живые.

— Это тела, — сказала Ева. — Четыре резервных тела которые Строители создали для сознаний Сферы. Для Голоса, Хранителя, Стража и Друга.

Тишина на мостике.

Большая Ева стояла у края тактического стола. Смотрела на карту. На четыре точки. Одна из них — та в которой она жила семь лет. В которой жила её дочь. Которая скоро станет только дочкиной.

— Одна точка — уже активирована, — продолжала Ева. — Тело Голоса. То в котором сейчас живёт Большая Ева и матрица. Оно найдено, оно работает.

— Остальные три? — спросил Алекс.

Ева развернула карту шире. Три оставшиеся точки разлетелись по голограмме — далеко друг от друга, в разных секторах галактики.

— Первая — система Кайрос-11. Обитаемый сектор. Спутник газового гиганта. Тайник на поверхности. — Она помолчала. — Проблема: система контролируется «Новым Горизонтом». У них там верфь.

— Конечно у них там верфь, — сказал Касс из-за штурвала. — Они везде строят верфи. Как будто у них других хобби нет.

— Вторая, — продолжала Ева, — глубокий космос. Зона гравитационных аномалий между секторами Тау и Дельта. Нестабильное пространство. Корабль туда не пройдёт — только шаттл. И то не факт.

— Весело, — сказал Герри из машинного через динамик. Он всегда слушал мостик. Он говорил что не слушает. Все знали что слушает.

— Третья... — Ева остановилась. Посмотрела на карту. Потом на Алекса. — Третья за пределами всего. За краем известного пространства. За картами. За навигацией. Даже за сетью — узловые точки туда не дотягиваются.

— За сетью, — повторил Нэш. — Значит мы будем слепые. Без связи. Без навигации.

— Да.

— И без возможности вернуться наверняка.

— Да.

Тишина. Та которая бывает когда все понимают масштаб и никто не хочет говорить первым.

Герри сказал первым. Как всегда.

— Нормально. В каком порядке летим?

— Герри, — сказал Алекс.

— Что.

— Я ещё не сказал что мы летим.

— А ты не полетишь? — спросил Герри. Без интонации. Просто вопрос.

Алекс посмотрел на него через камеру машинного. На немолодого инженера в комбинезоне с ключом в руке который задал вопрос на который ответ был очевиден. Как все вопросы Герри.

— Полечу, — сказал Алекс.

— Вот. — Герри отвернулся к реактору. — Тогда в каком порядке.

Тир, не отрываясь от экрана, на котором шла трансляция с мостика, произнёс что-то. Нэш перевёл автоматически:

— Он говорит что порядок очевиден. Сначала — ближайшая. Потом — сложная. Потом — невозможная. Логика инженера.

— Логика инженера, — повторил Герри. Посмотрел на Тира. Кивнул. Коротко — так, как только Герри умел, вложив в одно движение больше чем другие вкладывают в целую речь.

Тир кивнул в ответ — скупо, точно, с той же экономией движений. Два инженера из разных миров, а жест — один.

Ева смотрела на карту. На три точки которые ждали — может быть три миллиарда лет. Может дольше. Терпеливо. Как всё что делали Строители — терпеливо.

— Есть ещё кое-что, — сказала она.

Все посмотрели на неё.

— Архив показал не только координаты тел. Он показал откуда они взялись. — Она переключила голограмму. — Место. Внутри Сферы. В самом центре — между оболочками, рядом со звездой. Защищённое тремя гравитационными полями. Строители называли его...

Она прислушалась к сети. К словам которые не были словами, к ощущениям, образам, отзвукам трёх миллиардов лет.

— Кузница, — сказала она.

— Кузница, — повторила Большая Ева. Тихо. С чем-то в голосе что было похоже на благоговение.

— Там они создавали тела. Все четыре — для Голоса, Хранителя, Стража, Друга. И ещё — тысячи заготовок. Для будущего. Для тех кому понадобится.

— Для меня, — сказала Большая Ева. Ещё тише.

— Для тебя, — подтвердила Ева. — Когда мы найдём все три оставшихся тела и активируем их — Хранитель вспомнит. Координаты Кузницы. Она знает — но не может вспомнить пока не окажется в своём теле. Это защита.

— То есть, — сказал Нэш медленно, — мы сначала находим три тела, активируем Хранителя, Стража и Друга, потом Хранитель вспоминает где Кузница, потом летим в Сферу, потом — строим новое тело для Евы.

— Для Большой Евы, — поправила Ева. — Да.

— Сколько времени?

Ева посмотрела на карту. На расстояния. На маршруты.

— Год, — сказала она. — Может полтора. Если повезёт.

— Если не повезёт? — спросил Касс.

— Если не повезёт — дольше. Но мы дойдём.

— Откуда ты знаешь?

Ева посмотрела на Касса. На капитана который принял мостик от Алекса и держал его уверенно. На человека который за пятнадцать лет службы ни разу не потерял корабль. На друга.

— Потому что мы всегда доходим, — сказала она. — Это наше. Это то что мы умеем. Идти. Даже когда не видим куда.

Касс смотрел на неё. Потом кивнул. Один раз. Как Алекс когда-то. Он учился у правильного человека.

— Курс на Кайрос-11, — сказал он. — Вито — прокладывай. Покажи что умеешь.

Вито лёг пальцами на консоль — быстро, точно, без лишних движений, и молча принялся за работу. Ева заметила краем глаза — хорошие руки. Уверенные. Как у Рикки.

— Время в пути? — спросил Касс.

— Двадцать одни сутки варп-хода, капитан, — сказал Вито. — При стандартной тяге. Если Герри даст форсаж — девятнадцать.

— Герри, — сказал Касс.

— Девятнадцать, — сказал Герри. Без паузы. Без вопроса. Просто — девятнадцать. — Двенадцатый реактор выдержит.

— Ты спросил у реактора? — сказала Большая Ева.

— Не твоё дело, — буркнул Герри.

— Спросил, — подтвердил Тир из машинного. С акцентом, но разборчиво. — Он всегда спрашивать. Тихо. Когда думает я не слышу.

— Тир, — сказал Герри.

— Что.

— Ты предатель.

Тир беззвучно затрясся — его плечи дрогнули и заходили мелкой волной. Так смеялись Первые, и за два года экипаж научился это различать.

— Нормально, — сказал Тир.

Герри посмотрел на него. Долго. С тем выражением которое у Герри означало «ты мне нравишься но я скорее съем двенадцатый реактор чем скажу это вслух».

— Нормально, — повторил Герри. Одобрительно.

На мостике — улыбки. Тихие, привычные. Экипаж который летал вместе так долго что улыбки стали частью навигации.

Ева стояла у тактического стола и смотрела на карту. На три точки которые ждали. На Кузницу которая пряталась в сердце Сферы. На маршрут — длинный, опасный, невозможный.

Чиро подошёл сзади. Встал рядом. Не говорил ничего. Просто — был рядом. Как всегда. Как пятнадцать лет. Как тогда у камня на Кериосе когда она положила руку и мир изменился.

— Чиро, — сказала она тихо.

— Что.

— Мы найдём тела. Мы доберёмся до Кузницы. Ева получит своё тело. Дочка получит своё. Хранитель, Страж, Друг — выйдут. Все выйдут.

— Знаю.

— Ты не спрашиваешь как.

— Нет. — Он смотрел на карту. — Потому что «как» — это детали. А я знаю главное.

— Что ты знаешь?

Чиро повернулся к ней. Улыбнулся. Той улыбкой — тёплой, широкой, той от которой она засмеялась в пять утра на камбузе пятнадцать лет назад и с тех пор не переставала.

— Что реакторы требуют обслуживания везде, — сказал он. — И что готовить я умею тоже везде.

Ева смотрела на него. На седину в тёмных волосах. На руки которые за пятнадцать лет не разучились ни чинить, ни готовить, ни держать её за руку в нужный момент. На глаза — те же. Те самые. Из-под реактора, с тележки, снизу вверх.

— Чиро.

— Что.

— Я тебя люблю.

— Знаю, — сказал он. Просто. Как говорят факт. — Я тоже. Всё ещё. Всегда. — Он помолчал. — Это не меняется. Как двенадцатый реактор. Работает и работает.

— Ты только что сравнил нашу любовь с реактором.

— Это комплимент. Реактор — самое надёжное что я знаю.

— Герри тебя воспитал.

— Конечно. — Чиро улыбнулся. — Кто же ещё.

Они стояли у тактического стола. Рука в руке. Карта перед ними — три точки, Кузница, год пути.

Арна влетела на мостик — «Мам! Пап! Я решила задачу по навигации! Дядя Нэш сказал что правильно! А дядя Нэш никогда не говорит что правильно!»

Нэш из-за планшета: «Я сказал „допустимо". Это не „правильно". Это „я не нашёл ошибку". Разница.»

— Он сказал правильно, — сказала Арна. Уверенно. — Просто боится признать.