Read the book: «Шесть месяцев»

Шесть месяцев

Повесть о рыбаках Советского Союза

Австралия

Голд-Кост

2026

Аннотация

Шесть месяцев в море — это не просто работа. Это жизнь по другим законам.

Молодой моряк отправляется в дальний рейс на океанском рыболовном траулере советского рыболовного флота. Впереди — бескрайний океан, тяжелый труд, опасные промысловые операции, шторма и долгие месяцы вдали от дома. Но самые сложные испытания ждут не только за бортом — они возникают среди людей, которые вынуждены жить и работать бок о бок в замкнутом пространстве большого судна.

Основанная на личном опыте автора, повесть «Шесть месяцев» открывает малоизвестный мир советского рыболовного флота — мир, где тысячи моряков проводили месяцы в океане, добывая рыбу далеко от родных берегов. Это история о профессии, требующей мужества и выдержки, о дружбе и конфликтах, об одиночестве, тоске по дому и о характере человека, который каждый день проходит испытание морем.

Это честный рассказ о людях, для которых океан был не просто местом работы, а частью жизни.

Об авторе

Это первая повесть начинающего автора.

Повесть о рыбаках Советского Союза.

Автор тринадцать лет работал помощником капитана на рыболовных траулерах.

Проба пера уже состоялась: были написаны несколько рассказов и более сотни стихотворений.

От автора

Я посвящаю эти строки труженикам моря — советским рыбакам.

Повесть основана на реальных событиях. В некоторых из них я принимал непосредственное участие.

Память — это якорь, без которого нас унесёт время.

Жизнь, как вихрь, пронеслась на морях,

По портам и причалам — скиталец планеты.

Мой багаж — это думы о прожитых днях,

Утонувшие звёзды в ушедших рассветах.

Глава 1

Начало

Кухня была тесная — из тех, где кажется, что воздух достаётся всем по очереди. Стоило неловко повернуться — и локтем заденешь шкаф или смахнёшь кружку со стола.

Стол стоял в углу между холодильником и окном. За ним могла уместиться вся семья из пяти человек, но сидели вплотную, коленями упираясь друг в друга.

Занавеска с кленовыми листьями старалась удержать осенний свет, но он всё равно просачивался — медленно, настойчиво, — и от него всё выглядело чуть живее: плитка на стене, светло-коричневый линолеум, белый подоконник, покрашенный этим летом, даже банка с чайным грибом на холодильнике, как молчаливый свидетель наших будней.

Пахло жареной картошкой и табаком. Я уже успел закурить и сидел за столом, постукивая пальцами по клеёнке. Жена хлопотала у плиты.

Ей было девятнадцать. Она двигалась быстро и легко — перемешала картошку, поправила кружки, проверила чайник. Успевала и готовить, и слушать меня, и краем глаза следить за дверью в коридор — не проснулись ли родители.

Я хмурился больше для вида. Внутри всё было иначе. Новость со вчерашнего дня жгла язык. Хотелось сказать сразу, но я тянул момент, будто от этого он становился значительнее.

— Ты что такой молчаливый? — спросила она, не оборачиваясь. — Сидишь с утра и куришь.

Я усмехнулся, затушил окурок в блюдце.

— Назначение получил. В рейс иду.

Она замерла. Всего на секунду, но я заметил.

— На сколько?

— Длинный. Полгода. Судно называется — «Пассат». Второй рейс в должности штурмана. Теперь третий помощник капитана. Вчера сообщили о повышении.

Я сказал это спокойно, но внутри расправлялись крылья. Для меня это было больше, чем просто рейс.

Она села рядом. Нахмурилась чуть-чуть — без слёз, без упрёков. Просто принимала. Понимала, что море — это не работа, а судьба. А значит, и её судьба тоже.

— «Пассат»… красивое название, — тихо сказала она. — Но шесть месяцев — это долго…

Я накрыл её пальцы своей ладонью. Хотел сказать что-то твёрдое, уверенное. Про то, что время пролетит. Про то, что всё будет хорошо. Про то, что это шаг вперёд.

Но за дверью послышалось шарканье тапочек.

Голос тёщи — недовольный, ещё сонный — прорезал кухню:

— Опять дым коромыслом! Здоровье портишь и себе, и людям!

Я сжал губы. Промолчал.

Жена осторожно убрала свою руку из-под моей — как будто извиняясь за мать.

Через минуту появился тесть. В майке, аккуратно выбритый, пахнущий «Шипром». Он всегда вставал раньше всех и грел воду для бритья, хотя из крана текла горячая. Военная привычка — такие не уходят.

Он посмотрел на нас и улыбнулся:

— Ну что, ребята, опять в рейс? Держись, зять. Рыбацкая доля нелегка. Море суровое, но справедливое.

Он хлопнул меня по плечу и ушёл.

А на кухне всё равно оставалось утро — тесное, шумное, пахнущее счастьем и жареной картошкой. И в этом утре было что-то новое — начало нашей общей жизни.

Когда тёща вернулась на кухню, она была уже при параде. Брючный костюм подчёркивал её сохранившуюся фигуру.

Тесть уже в рубашке протиснулся и сел рядом. Это был их второй брак. Он работал бухгалтером, но прошёл всю войну и служил в каком-то спецподразделении. Подробностей мы не знали.

Он потянулся к хлебу и творогу. Любил странное сочетание — масло, сыр и сверху варенье.

С того дня, как мы познакомились, он ни разу не вмешался в нашу жизнь. Не поучал. Только сглаживал углы, когда тёща слишком увлекалась.

— Что за разговоры с утра? — спросил он. — День хороший, а у вас лица как перед грозой.

Жена посмотрела на меня. Я понял — пора.

— В рейс ухожу. На шесть месяцев. Судно называется «Пассат».

Он кивнул:

— Вот это дело. Кем идёшь?

— Третий помощник капитана!

— Молодец, в двадцать один уже третий помощник. Растёшь. Море мужиков делает.

— И ломает, — тихо вставила тёща. — Полгода дома не будет. Дочка одна.

— Мам, я знала, за кого выхожу, — спокойно сказала жена.

Тесть посмотрел на меня внимательно, почти строго.

— Главное — вернись. Остальное приложится. Мы тут присмотрим.

Я кивнул.

Между ворчанием тёщи и молчаливой поддержкой тестя было то, за что можно держаться.

Ложки звенели о чашки. На столе стояли хлеб, сыр, докторская колбаса и сковорода жареной картошки. За окном начинался новый день.

Было тесно. Слова родителей иногда задевали. Но впереди у нас было больше, чем позади.

Утро нового дня было в разгаре.

Проводы в Таптуне

Тот вечер навсегда врезался у нас в памяти, будто фотография, слегка выцветшая, но оттого ещё более дорогая.

То был прощальный ужин. В нашей семье, да и не только у нас, перед каждым рейсом в море, перед первым шагом в долгую дорогу, полную неизвестности, мы ходили поужинать в ресторан.

Вот и тогда мы выбрали место, куда часто заходили моряки: шумное, оживлённое, но по-своему домашнее. Моряки в народе называли его «Таптун», наверное, из-за большого танцевального зала со столиками по кругу.

Официант проводил нас к столу. Зал уже жил своей особенной жизнью. На сцене играл ВИА — видно было, что музыканты уже слегка отметились в буфете перед выступлением. Гитарист то и дело косился на клавишника, басист улыбался в зал, а солист, вытянув шею и гнусаво-протяжно выдавливая слова, выводил козлиным тоном: «Где ты, мне теперь всё равно…», будто нарочно дразнил публику.

Но именно эта небрежность и была частью очарования: зал пел вместе с ними, пары кружились в медленном ритме осеннего вечера.

За длинным столом, покрытым белой скатертью с пятнами от пролитого вина, расположился экипаж. Моряки, часто по возвращении в родную гавань, отмечали приход вместе, особенно те, у кого не было здесь дома или семьи.

Многие были одеты в форму. Их эполеты блистали в свете огней ресторана. Они гуляли шумно, со вкусом, а иногда и со скандалом: разливали водку, чокались, вспоминали рейсы, спорили о рыбалке. Вспоминали старые времена и капитанов — их имена добрыми и не очень добрыми словами, ведь от умения капитана ловить рыбу зависел их заработок.

Временами кто-то подходил к музыкантам, заказывал песню, и зал вставал танцевать. Официанты метались меж столиков с подносами, стараясь успеть за ритмом вечера. Их белые рубашки уже порядком смялись, а лица блестели от пота.

Меню было скромным: свиные отбивные, котлеты «по-киевски», иногда шашлык. На десерт — мороженое, кофе и сладкое. Но главное — атмосфера шумного братства, где все свои, ценившаяся куда больше изысков.

В тот вечер мы сели в центре зала. Со мной была жена и её родители. Она — рядом, нежная и чуть напряжённая, очень красивая в бронзовом комбинезоне с разрезом на спине. Мы всё время искали взглядом друг друга, словно хотели запомнить каждую черту лица перед разлукой.

Тёща молчала больше обычного, а тесть держался прямо, гордо. Его седина, строгий костюм и прямая осанка выделяли его среди всех. Человек войны, прошедший фронт и специальное подразделение, он и в шестьдесят выглядел так, будто может командовать полком.

Я чувствовал, как вечер складывается во что-то символическое. Смех моряков, музыка, официанты, снующие меж столов, лёгкий запах табачного дыма и духов — всё это создавало праздничное настроение.

Где-то во второй половине вечера, когда мы все уже были расслаблены и веселы, к нашему столику подошёл человек, который сразу выделялся — явно не моряк, с непонятным видом, лет тридцати, в мятой рубашке, с мутным взглядом и тяжёлой походкой.

Он прошёл, будто хозяин, расставив плечи, и остановился у столика. Его взгляд упал на мою жену.

— Девушка, — прохрипел прокуренным голосом, — пойдём потанцуем?

Жена вздрогнула и твёрдо отказала. В груди у меня что-то щёлкнуло.

— Вон! — сказал я, стараясь говорить ровно. — В зале полно дам: одиноких, весёлых, целая «16-я дивизия», так мы называли девушек для моряков. Выбирай любую. Но здесь семья. Так что — отвали!

Он ухмыльнулся, губы растянулись в кривую улыбку.

— А давай выйдем? — прогнусавил он. — Разберёмся.

Кровь ударила мне в голову, и сердце забилось ещё быстрее.

— А давай, — согласился я и встал из-за стола, скомкав салфетку и бросив её на стул. Слова в тот момент значили многое. Я согласился не потому, что хотел драться, а потому, что нельзя было дать треснуть этому хрупкому ощущению семьи и достоинства.

На меня смотрела моя молодая жена, её семья. Я не мог отступить, не имел такого права.

Мы пошли к выходу. Музыка разливалась по залу, соло саксофона с мелодией «Осенняя грусть» не могло усмирить всеобщего веселья. Зал смеялся и пил, дамы кружились с моряками, официанты сновали меж столов. Всё это продолжалось будто в другом измерении, а мы шагали к дверям, и кровь барабанила мне в уши. За мной поднялся тесть. Он не сказал ни слова, но тихо пристроился за нами.

Мы вышли на площадку. Прохладный вечер освежил жар моего лица, и я попытался сконцентрироваться, делая шаг под арку.

Мужик сделал шаг за мной… и в тот же миг оказался на земле. Я успел увидеть краем глаза его падение — и всё. В одну секунду он стоял, а в следующую уже лежал, раскинув руки, без движения.

Рядом стоял тесть — спокойный, будто ничего не произошло. Он склонился над мужиком, разжал пальцы на его правой руке и вытащил из ладони расчёску. Она оказалась с секретом: в основании был вырезан паз, и там была вставлена заострённая вязальная спица. И она была предназначена для меня.

— Пошли, — сказал он ровно, и мы вернулись в зал, как ни в чём не бывало.

Ресторан встретил нас шумом: моряки чокались, дамы смеялись, солист вытягивал очередной хит года. Жена смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Я пожал плечами, скрывая, как стучит сердце. Всё продолжилось, как будто и не было той сцены.

Но я понял: за спиной у меня стоит сила поколения, прошедшего сквозь войну, и что мне тоже было бы неплохо научиться быть таким — стойким, непоколебимым, готовым встать на защиту. Тот взгляд тестя, твёрдый и спокойный, я помню до сих пор.

Отход

На следующее утро я сложил документы в старый потёртый дипломат — купленный ещё курсантом на деньги после первой практики — и, кутаясь в плащ, поспешил в сторону порта.

Осенний дождь шёл мелко, ровно, будто кто-то встряхивал с небес сито, и от этого казалось, что весь город обернулся в серую марлю. Голова ещё гудела после вчерашних посиделок, но свежий воздух быстро делал своё дело: холодные капли били в лицо, сбивали остатки вялости, и через десять минут шаг мой стал увереннее и бодрее.

Я любил эти утренние походы на работу. В них было что-то такое, что напоминало прогулку босиком по чисто вымытому полу, ещё не совсем высохшему, когда подошвы ног приятно ощущают прохладу и чистоту — почти ритуал.

Город просыпался. Сероватое небо понемногу светлело, фонари ещё горели, отражаясь в лужах на мокром асфальте. Порывы ветра шевелили жёлтые листья, налипшие на тротуар, и те, словно усталые птицы, еле держались, потом срывались и плыли вниз по стокам.

В этих первых утренних минутах у меня всегда жила тень грусти — по ушедшему лету, по запаху сосновых веток на косе, где море дышит пряным йодом и смолой. Но я знал: впереди ещё будет не одно лето и, возможно, даже лучшее. Всё — впереди, всё ещё только начинается.

Постепенно показались портовые строения. Длинные «шеи» портальных кранов поднимались в небо, словно исполинские птицы, застывшие в ожидании добычи.

За ними — горы соли, корпуса цехов, а дальше, где клубился пар, — здание консервного завода. Ветер принёс знакомый, неповторимый аромат — смесь томата, приправ, мазута и рыбы.

Вспоминая этот запах Атлантики, привезённый траулерами, и крики чаек, сердце сжимается, тоска — добрая, тёплая — наполняет душу. Так пахла моя юность.

Так пахли надежды, первый рейс, друзья, которых потом разметало по всему миру, адреса которых я не сохранил.

У дверей отдела кадров, как всегда, толпился народ. Курили, смеялись, спорили. Люди со всех концов страны — из Молдавии, Белоруссии, Украины, встречались и азербайджанцы — каждый со своей судьбой и мечтой.

Я протиснулся внутрь. За столом сидела здоровенная кадровичка в обтягивающем джинсовом костюме «Монтана» с жёлтыми металлическими пуговицами и нашивкой на груди. Она взглянула на меня усталым, равнодушным взглядом, как будто видела сотни таких, как я, каждый день, и, не меняя выражения лица, сказала:

— А, это ты, новый третий на «Пассат»… В службу мореплавания иди. Капитан там сегодня будет, познакомишься. А тёще с женой привет передавай…

И протянула бумажку назначения. Позже я узнал, что она действительно когда-то была соседкой моей тёщи.

В службе мореплавания стояла рабочая суета: звонки телефонов, шаги, разговоры, постоянные визитёры. Среди мелькания золотых эполет я немного стушевался, но всё же подошёл к столу инспектора.

Тот поднял глаза, взял бумажку и, не глядя, буркнул:

— Бери лист, пиши заявление на материальную помощь. Полтинник дадут. Двадцатку мне принесёшь, а остальное — твоё.

Я растерялся. Какая ещё помощь? Но, оказывается, государство и правда заботилось о молодых специалистах — по-своему, конечно.

Деньги я получил быстро, а когда вернулся и протянул инспектору его долю, тот, не глядя, сунул червонцы в нагрудный карман и махнул рукой:

— Давай, шевелись. На двадцатый причал — траулер твой там, ждёт уже. Капитан звонил, спрашивал, где мой «третий».

Шагая вдоль причалов с дипломатом в руке, я представлял себе встречу с капитаном, приём дел, каюту, свой первый вахтенный день. В голове крутились вопросы и планы, а внутри медленно поднималось ощущение: сейчас всё начинается по-настоящему.

Впереди был рейс, море, работа, а где-то дальше — мой дом, наш с женой дом в кооперативе, лет через пять, когда очередь дойдёт. Мечта, скромная, но живая, грела лучше любого свитера.

На причале

У двадцатого причала стоял мой траулер.

Обычный БМРТ, рабочая лошадка, со свежей краской по ватерлинии — будто старый моряк, побрившись перед приходом, он всё ещё выглядел крепким. Над ним, скрипя, гнулся клюв крана, опуская на палубу тяжёлые тралы. На причале валялись бочки с маслом, катушки ваеров, мешки, тара для рыбы. Всё вокруг дышало морем, трудом и ожиданием.

В воздухе стоял густой дух соли, мазута и чего-то ещё — неуловимого, того самого, что знают только те, кто жил морем.

Я подгадал момент, когда кран завис над палубой, взбежал по трапу и сходу нос к носу столкнулся с капитаном, он стоял у будки, разговаривая с вахтенным матросом.

Невысокий, плотный, аккуратный, в новом кителе — из тех, кто не терпит бардака. Короткая шея, круглое лицо, резкие движения. Словно человек, которому в сутках не хватает пары часов, и он злится на весь свет за это.

— Кто такой? — бросил он, не глядя.

— Из конторы, на приёмку, третий штурман, — кивнул я.

Не подал руки и не улыбнулся. Говорил быстро, властно, будто всё вокруг — не люди, а винты и гайки. Вахтенный стоял рядом, молча кивал.

— Я в контору. Принимай дела. Отход послезавтра утром.

Не оглядываясь, капитан сбежал вниз по трапу, как человек, который уже мыслями в другом месте.

Я проводил его взглядом и подумал: «Посмотрим, какой ты рыбак…»

Я вошёл вовнутрь, узкий длинный коридор встретил меня неярким жёлтым светом, и я ощутил вибрацию палубы под ногами. Из камбуза тянуло свежим борщом и гарью от плиты.

Прошли многие годы, мысленно возвращаясь в те времена, я вспоминаю: суда на отходе, траулеры у стенки, пахнущие морем и временем. «Старики», ржавые и уставшие, пришедшие в порт после тяжёлых месяцев промысла. У всех один и тот же дух — железо, рыба, соль и человек. У всех один и тот же конец.

Поднялся на верхнюю палубу. На мостике стоял парень с вахтенной повязкой на рукаве.

— Сергей, — представился он. — Астраханская мореходка. Третий рейс, дальше пойду на повышение вторым помощником.

Он достал мягкую пачку Marlboro и протянул мне.

— Совиспань, Лас-Пальмас, — улыбнулся, откинув прядь волос со лба.

Мы закурили. Дым повис сизым облаком, в нём чувствовался привкус чужих портов, дальних рейсов, запах мыла «Люкс» на Канарах, усталой свободы и тяжёлого похмелья наутро после захода в порт.

Покурили, и пошла приёмка дел. Проверили шлюпки, пиротехнику, пеленгаторы, приборы — всё на месте. Внизу грохотал дизель, механики метались по трапам, перекрикиваясь. У машинного отделения береговые с БТО (база технического обслуживания) жестикулировали, спорили, стараясь перекричать гул. Работа кипела, подготовка к рейсу шла полным ходом.

Сергей снял повязку и протянул мне.

— Всё. Теперь ты виноват, — сказал он с усмешкой, но в глазах мелькнуло что-то серьёзное.

Я надел повязку. Она была потрёпана, грязновата.

Сейчас, когда я пишу эти строки, вспомнился совсем другой день, годы спустя: огромный балкер, кабинет капитана, солнце в иллюминаторе, стол с аккуратными стопками документов. Антон Штоков, мой коллега и человек с тяжёлым взглядом, выдвинул ящик стола, достал новенькие капитанские эполеты, положил на мои плечи.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь ты капитан. Как говорил мой старик: капитан всегда виноват.

Я тогда улыбнулся, не понимая. Сейчас понимаю: виноват не тот, кто ошибся, а тот, кто отвечает.

В кают-компании гремела посуда, народ ел, спорил, смеялся. Сергей представил меня:

— Новый штурман.

Кто-то махнул ложкой, кто-то кивнул. Я сел. Под ногами задрожала палуба, лёгкий гул прокатился по корпусу, и мне показалось, что моё сердце забилось вместе с главным двигателем. Море нас звало вперёд. И я понял: началось.

Пока мы обедали, появился капитан — зашёл в кают-компанию вместе со старпомом. Молча сел во главе стола. Буфетчица сразу подскочила, принесла ему тарелку второго, но он махнул рукой — мол, не надо. Повернув голову в нашу сторону, спросил:

— Дела принял?

— Да, всё хорошо, — опередил меня Сергей.

Капитан одобрительно кивнул, выпил залпом стакан компота и сказал уже мне:

— Четвёртый штурман час назад сломал ногу. В рейс не пойдёт. Возьми у старпома его адрес, заскочи к нему домой и забери документы для оформления отхода.

Я молча кивнул. Мы встали из-за стола.

После пяти я попрощался с Сергеем и поехал за документами. Он остался на вахте вместо меня, последней перед уходом в отпуск. До отхода оставалось чуть больше суток.

На улице стоял тот самый портовый вечер, сизый, дышащий осенью. Автобус подошёл быстро — белый «Икарус-гармошка» № 8 с облупленной краской и шершавыми поручнями. Внутри гудел мотор, за окнами медленно проплывали склады, мачты, крановые стрелы. Народ ехал молча — кто с сумками, кто в робах после смены.

Я сидел у окна и смотрел, как портовое царство постепенно сменяется жилыми кварталами, бараками и старыми домами. Кое-где уже стояли хрущёвки, бельё развешано на балконах, мокрые клумбы под дождём.

Адрес, что дал старпом, оказался на окраине. Я вышел у остановки, ступил на сырой асфальт, немного прошёл пешком — таблички на стенах еле читались в тусклом свете фонарей. Пришлось спросить у женщины с коляской — она махнула рукой:

— Дальше по улице, через двор, серая пятиэтажка.

Нужный подъезд нашёл сразу. На двери квартиры, обитой красным дерматином, висел номерок-восьмёрка, сияя эмалированными боками.

Позвонил. Открыла молодая девушка — светлые волосы, усталое лицо. Без слов поняла, зачем я пришёл. Через минуту вынесла дипломат — целую кипу бумаг: дипломы, медкнижки, судовые роли.

— Всё тут, — сказала тихо. — Муж в гипсе, спит.

Я поблагодарил, взял дипломат и пошёл обратно. Ночь уже опускалась на город, в окнах горели огни. Со всем этим добром я впервые за день почувствовал усталость.

На следующий день я должен был вместе со старпомом взять отход в три часа дня. Утром я договорился с женой пообедать в припортовом кафе, название которого было «Море», но рыбаки называли его — «Ржавая вилка».

Кто так его назвал — история умалчивает, но из рассказов старых рыбаков я слышал, что народ там гулял как надо и до рейса, и после, а отдел кадров, если была такая нужда, набирал членов экипажа прямо там. У них был специально обученный человек, который заглядывал вечером в этот ресторан, намечал жертву.

На следующее утро моряк открывал глаза после пьянки, вместо дома видел переборки кубрика и слышал сочный мат боцмана.

Была даже история, когда на борт СРТ загребли батюшку, хотя, возможно, это и рыбацкие байки.

Говорят, что, отработав рейс, он получил расчёт у кассы и к службе в церкви больше не вернулся.

Мы сели у окна, заказали комплексный обед. Сначала говорили спокойно — о пустяках, потом жена вспомнила про мои «вечные плавания» и то, что я всё время живу «там, а не здесь».

Слово за слово — и разговор пошёл наперекосяк. Я устал оправдываться, она — слушать. Вышли из кафе молча. Сели на лавочку, покурили.

Я сказал, что пойду в управление портом, там встреча со старпомом, будем отход брать. Встали и пошли к остановке.

Потом подошёл автобус, жена вскочила на подножку, а я поспешил в порт и только через двадцать минут, уже у проходной, понял, что дипломат остался там, на лавке.

Проклял всё и себя за рассеянность. Побежал обратно, лавка была пуста. Ходил кругами, заглядывал под кусты, спрашивал у прохожих — никто ничего не видел. Пропажа была серьёзная, без документов судно не выпустят.

Взяв такси, помчался в редакцию местной газеты, написал объявление и уговорил редакцию разместить его в вечернем выпуске: «Потерян дипломат с документами. Просьба вернуть за вознаграждение».

Всю ночь ворочался, слушал, как где-то гудят суда в порту — может, и наше уже бы ушло, если бы не я.

На следующее утро позвонили. Мужской голос сказал:

— Чемодан ждёт тебя там, где ты его оставил. Приходи, только не с пустыми руками.

Человек пришёл в назначенное время. Я даже не торговался. Принёс сто рублей — почти половину месячного жалованья.

Он сидел на той же лавочке в тёмной куртке, с сигаретой, протянул дипломат, будто ничего особенного. Я открыл — всё на месте. Поблагодарил, сунул деньги и побежал в порт.

Но было поздно. Судно стояло у стенки, готовое, но без отметки — нас задержали на двенадцать часов.

Капитан, встретив меня в тесном проходе, хмуро посмотрел и сказал:

— Вот тебе и новая должность, с почином, штурман, с почином.

Я кивнул, не стал оправдываться. Виноват. Ожидал списания с судна, но, к счастью, не случилось.

Выход в море

Домой я уже не вернулся. Капитан запретил сход на берег. Отход мы взяли и ждали властей. Дождь прекратился, но с моря тянуло холодом, задувало сильно. Судно стояло у стенки, освещённое и готовое к отходу. Сквозь полутьму угадывались силуэты матросов, которые всё ещё суетились на траловой палубе.

В каюте был полный порядок. Сергей постарался. На столе — кружка с недопитым чаем, часы на переборке отсчитывали последние минуты до отхода. Судно тихо гудело, как живое. Где-то внизу, в машинном отделении, главный двигатель ожидал своей минуты, чтобы застучать и не останавливаться долгих шесть месяцев.

Я сел на койку, снял обувь, закурил сигарету и долго смотрел в одну точку. Мыслей никаких не было, просто усталость и горечь табака в горле.

Огни судов, стоящих на якорях на рейде, огни порта и фарватера, а также входной маяк создавали ночную романтическую атмосферу. Тогда, в мои двадцать два, мне казалось: вот он — путь к приключениям и познанию мира.

В двадцать часов я заступил на морскую вахту. Ближе к полуночи на мостик зашёл старпом, усталый, в мокром бушлате, от него пахло спиртным. Он вытащил из кармана пачку «Космоса», закурил и выдавил:

— Самонайт, Дон этого тебе не простит — готовься к весёлой жизни на полгода.

Я не понял, кто такой Дон и что такое «самонайт». Позже меня просветили: Дон, или Дон Жуан, — капитан, у него в каждом рейсе новая боевая подруга; а «самонайт» — сокращённо «сам понимаешь», кличка старпома.

— Ну что, всё наладилось? — спросил он, усмехнувшись.

Ответить мне было нечего, и я молча закурил.

Свинцовые тучи накрыли акваторию порта, порывы ветра достигали десяти метров в секунду. Волны били в борт, и траулер ёрзал вдоль причала, перетирая концы. Мы с вахтенным матросом завели пару дополнительных шпрингов и два продольных — с носа и кормы — в ожидании ухудшения погоды.

Отходная комиссия была назначена на полночь, но задерживалась, и весь экипаж был на взводе, никто не спал. И где-то в глубине, за всей этой суетой, я вдруг почувствовал то самое предвкушение — сладостную тревогу, мелкую дрожь перед стартом, которая всегда появлялась в душе перед выходом в море.

Ощущение и ожидание чего-то необычного, того, что ещё не было испытано и оценено, того, что вот-вот произойдёт.

Я стоял на мостике, курил и вглядывался в темноту ночи, где сверкали огнями суда, стоящие у причала. Капли дождя на стекле, как мелкие бриллианты, отражались в этом свете, а ветер пел свою осеннюю песню в судовых стрелах и ваерах портовых кранов.

Вспомнил, что не попрощался с женой по-человечески, и сильно пожалел, что не смог ей сказать, как люблю, как хотелось целовать её руки, вдыхать аромат тела и запах волос.

Звонок на мостик заглушил мои мысли. Вахта у трапа сообщила, что на борт поднимается комиссия. Все, кроме вахты, разошлись по каютам. Граница была закрыта, начался рутинный обход каждого члена экипажа с проверкой паспорта и удостоверения личности. Таможенники шныряли по каютам, пытаясь найти контрабанду, но, кроме двух бутылок водки, которые разрешалось вывезти, у меня ничего не было.

Они закончили свою работу в три утра. Вскоре подошли буксиры, а лоцман поднялся по парадному трапу. Я по расписанию был на мосту. Всё было готово к отходу. По команде лоцмана буксиры закрепились на баке и корме. Один за другим полетели швартовы, и вот наш траулер после двух месяцев у стенки снова был свободен.

На причале никого, только одинокая фигура женщины крикнула вахтенному у трапа:

— Васю, Васю, позовите!

Но часовой сержант махнул на неё рукой, и она заспешила к ближайшей двери портового холодильника. В любом случае Вася — моторист — не мог выскочить, он сидел в машине. Похоже, эта женщина дежурила в эту ночь, поэтому смогла оказаться на причале.

Медленно корпус судна начал отдаляться от стенки. После чего прозвучала команда: «Малый вперёд», и я, как во сне, надавил на рукоятку ВРШ.

Переход на промысел

Утро началось не с будильника, а с гула в голове. Хотя экипаж почти не спал всю ночь, камбуз работал в обычном режиме. Запах свежеиспечённого хлеба вентиляция разносила по всему траулеру.

В каюте было темно, только полоска света пробивалась сквозь иллюминатор. Я встал, натянул свитер и постоял минуту, чтобы вспомнить, где я. После ухода лоцмана мне удалось немного поспать — и вот, пора на вахту.

Я спустился к завтраку в кают-компанию. В коридоре пахло дизелем и кашей. Буфетчица Жанна, в кокошнике и белом переднике, красивая, статная, около тридцати лет, с большой грудью и копной русых волос, смеялась, разговаривая с коком. Тот, маленький лысый молдованин, бросал взгляд то на неё, то на котёл с кашей, лицо его было круглым, сытым и хитрым. Он смотрел на неё с обожанием…

Я прошёл мимо и поднялся на палубу мостика, шагнул в дверь ровно в восемь утра. Капитан, старпом и новый четвёртый дружно повернулись в мою сторону.

— Ещё раз опоздаешь на вахту — получишь выговор с занесением, — буркнул Дон в ответ на моё «доброе утро».

Я промолчал. Судно держало курс на Борнхольм, а далее в Атлантику через Дрогден и Скагеррак. Двенадцать узлов — не густо по современным меркам, но для «Бармалея», да ещё после дока, — хорошая скорость.

Капитан стоял на мостике, опершись на локатор, с сигаретой в зубах. Лицо неподвижное, глаза прищуренные, молчал. Время от времени бросал взгляд на удаляющийся берег, где виднелись белые облака над горизонтом и полоска земли.

— Позови радиста, — сказал он мне.

Тот явился без опозданий. Капитан покатал окурок во рту и протянул:

— Как связь?

И, не дождавшись ответа, сказал:

— Пошли им в следующий сеанс: лоцмана сдали в 05:00, идём на промысел ЦВА, приход 30 ноября. Записал?

— Да, Пранас Пятрович, — слегка прогнулся радист и исчез в дверях.

Никакого акцента, подумал я про Дона.

Невысокое осеннее солнце иногда проглядывало сквозь серые тучи, пытаясь осчастливить всех нас. Траулер бодро рассекал встречную волну. Берег за кормой таял, превращаясь в полоску, а потом — в дымку. Капитан снова прикурил от зажигалки.

— Ну вот, третий, теперь пошло твоё море… — и ушёл к себе через навигационную рубку.

Я ничего не ответил. Только смотрел вперёд — туда, где за горизонтом начиналась работа, одиночество и то самое странное чувство, ради которого мы всегда возвращаемся в моря.

Глава 2

Дрогдан

Резкий звонок телефона прервал мой сон. Машинально взглянул на часы — 6:30 утра. Прокуренный голос Саманайта прохрипел:

— Шилом на мостик. Капитан зовёт.

Я вскочил, кое-как запрыгнул в штаны, оперевшись на переборку, натянул майку и, не умывшись, метнулся к двери каюты.

Когда заскочил на мостик, не сразу понял, что происходит. Дон с красным лицом и мокрыми подмышками пытался что-то выкрикнуть по УКВ, а старпом, ухватившись за стойку локатора, ржал в усы, которые у него росли, как у легендарного рубаки Будённого.