Go to audiobook
Мы поймали такси и поехали на окраину города – туда, где фонари горят через один, а получить «перо» под ребро легче, чем поковырять в носу нечистым пальцем. Это настоящая клоака. Дешёвые спальные районы, где всегда можно найти милый притончик хозяюшки Вали и не парить себе мозги о всяких там приличиях – как в обществе, так и вообще.
Хозяйка Валя преподавала класс фортепиано в какой-то детской музыкальной школе. Она пыталась привить детям нечто возвышенное и морально дозволенное. Гаммы, например, или «Собачий вальс». А дети, эти малолетние сволочи, задрачивают своего педагога до седых волос, и ни хуя не хотят правильно ставить пальцы на клавиши, как того хотят их родители. Но родители вообще многого ждут от потомства, а зря.
Зато в этой школе поселился лютый завхоз Ибанов, причем совершенно не еврей. Русские личности с такими фамилиями ещё встречаются в провинции. Так вот, этот Ибанов и прибрал к рукам всю школу, включая и саму хозяйку Валю. Будучи профессиональным хакером и авантюристом по натуре, он вертел делами школы и вышестоящего управления сообразно своим зловещим творческим планам. Он доил всех и вся. А любил хозяйку Валю. Он купил ей подержанный Nissan и она возила его на тёмные делишки, как и положено любимой. Добрый человек, этот Вова Ибанов.
Вечером, после девяти, квартирка, в которой они совместно проживали, превращалась в уютную «малину». Там собиралась шпана и местные тёмные личности. Иногда заходили менты – перетереть кое-какие вопросы с уголовным элементом.
В квартирке хозяюшки Вали было всегда тепло, накурено и бегали собаки. На шкафу неизменно спал огромный полосатый кот. Вот сюда-то мы и зарулили, прихватив пожрать и выпить в магазине экономического класса «Дубинка». Залаяли собаки, засуетилась хозяйка Валя. Сам Ибанов сидел за компьютером и лепил фальшивые документы на какого-то Арукяна – иногда завхоз брал работу на дом.
Мы вывалили на стол пищевые продукты и бухло. Журналист Якин, как обычно, сморщил нос от запаха псины.
– Ибанов, вы бы хоть проветривали хату иногда, – заныл он.
– Кому не нравится – идут на хуй, – чётко ответил завхоз.
– У нас гость из Заира, неудобно…
Ибанов, как бойцовский петух, наклонил голову, окинул негра опытным взглядом и чихнул. Брызги полетели на клавиатуру. Завхоз утёр нос, протянул костлявую руку и представился:
– Ибанов.
Негр, заулыбался ещё шире. Видать, у них в Заире запахом никого не удивишь.
– Зуаб, билять, – ответил он и пожал протянутую руку.
В это время хозяйка Валя накрывала на стол. Ей помогал снабженец Тухленко, подпизживая обрезки салями. Грохотов разлегся на диване и включил телевизор. На экране поздравляли мэра, но это был ещё утренний выпуск. Показали бы его ночным выпуском! Мы с Якиным открыли бутылку «хлебной» и разлили по стаканам.
О, как я люблю стаканы! Те самые столовские стаканы с монументальными гранями. Всё богемское стекло шло бы на хуй супротив этой посуды. Стаканом не ошибёшься в дозировке. Стаканом можно переебать по лбу злослова или какого-нибудь снабженца. Стаканом, наконец, можно просто гордиться как символом ушедшей эпохи.
И мы – четверо мужчин, плюс халявщик Тухленко и хозяйка Валя – рванули по сто пятьдесят «хлебной». Сразу затихли собаки и погас телевизор. Кот на шкафу открыл левый глаз. Водка пошла в чрево жизненной силой. Мы смотрели друг на друга, словно увидели в первый раз. Это открылось второе и самое важное дыхание. Мы вышли на финишную «прямую» и теперь стратегия не имеет никакого значения, а важна только обычная сраная тактика. Закусили. Хозяйка Валя села за пианино и стала наигрывать старые блюзы. После ста пятидесяти её всегда тянет на блюзы. А вот после трехсот она начинает громко спорить о великой силе педагогического искусства. Поэтому ей больше двухсот пятидесяти стараются не наливать. Уж лучше блюзы.
Мы расселись округ стола, расслабленные и умиротворенные. Выпив ещё по сто, мы заговорили об узости сознания.
– Расширить горизонты помогают мексиканские кактусы, – говорил Грохотов.
– Пошёл ты к бесам, со своим Кастанедой, – возражал Якин. – Мы ближе к востоку, чем к западу. Наша психика и так неимоверно широка, безо всяких кактусов. Познать высшие материи легко, если пить проверенные и очищенные напитки. Суррогаты – вот тот великий тормоз к познанию сущего. Всё это палево…
– А гашиш? – перебил его Ибанов.
– Гашиш имеет некое положительное свойство, но он иногда сознание запутывает и не дает найти исходную точку.
– Зеро! – вдруг встрял снабженец Тухленко.
– Зеро – это такой мачо, в шляпе и в плаще? – спросила хозяйка Валя.
Тухленко попытался что-то ответить, но Грохотов дал ему раза в селезенку.
– Мне кажется, выйти за пределы сознания невозможно, – засомневался я
– Да ты уже за его пределами, – возразил Якин. – Посмотрите на негра. Он из тех мест, где первобытный быт не засоряет видение внешнего мира. Зуаб, ты веришь в Бога?
Негр бодро встрепенулся и сказал:
– Боги там, билять! – и указал куда-то на шкаф, где щурился полосатый кот.
– У них много богов и каждый отвечает за свою сферу – продолжил мысль Якин.
– А вот я, пока не увижу Бога или хотя бы чёрта, не уверую, – упёрся Грохотов.
– Атеизм сейчас не в моде, а чёрта ты рано или поздно увидишь, такова участь всех запойно пьющих людей.
В это время в комнате вдруг как-то резко похолодало, а собаки вскочили и контрреволюционно залаяли. Кот на шкафу зашипел необычным способом. Негр перестал улыбаться. Это странное изменение внешней среды быстро прошло и мы снова наполнили стаканы. Хозяйка Валя захлопнула случайно открывшуюся форточку.
Тут я, почему-то вспомнил Льва Толстого и его проклятую бороду.
– А за графа Толстого по сто жахнем? – предложил я мерзкий тост. – Чтоб ему там черти вилами в печень с утра и до вечера.
– Давай и за графа, хуй с ним, – согласился Грохотов.
Мы торжественно выпили.
Критическая доза хозяйки Вали подошла к отметке триста граммов. В прихожей звякнул колокольчик. Это явились близняшки Оля и Галя. Они всегда приходят, если что. Они хорошие. Ибанов включил кем-то когда-то украденную магнитолу. Заиграло старое доброе диско. Все повскакивали с мест и принялись плясать, как в последний раз на Титанике.
Негр вытворял нечто невообразимое. Какие-то ритуалы вуду – аж страшно становилось. Якин скакал, как орловский рысак, и при этом орал матерные частушки. Я попытался пойти вприсядку вокруг хозяюшки Вали, но упал и больно ударился о шкаф, придавив хвост одной из собак. Та взвизгнула и укусила Грохотова. Шофер дал ей здоровенного пинка и сплюнул на ковёр. Снабженец Тухленко корчился где-то в углу, постоянно что-то жуя. Близняшки танцевали гибкий танец страсти.
Кассета кончилась. Мы, тяжело дыша, сели. Выпили ещё. Хозяйке Вале налили сразу сто пятьдесят и она, что-то сказав о внешкольной педагогике, рухнула на широкий топчан в углу. Завхоз Ибанов нежно укрыл её пледом, слегка поеденным молью. Потом он снова сел за компьютер: во-первых потому, что работу надо было доделывать, а во-вторых – у нас закончилась водка.
За бухлом решили идти мужчины. Собаки и близняшки проводили нас до лифта и мы весёлой гурьбой впёрлись в узкую кабину.
Я нажал «первый этаж», словно это была «ядерная кнопка». Лифт со скрежетом пополз вниз. Впятером в лифте было очень даже неуютно. Тусклая пыльная лампочка не прибавляла радости. Мне показалось, что мы спускаемся уже полчаса. Видимо, Якину тоже такое подумалось.
– Блядь, чего он так тащится? – неприятно спросил.
– Старый, сука, лифт, – успокоил его Грохотов.
Но когда прошло ещё десять минут, занервничал и он.
– Да что это за ёб твою мать! – зарычал он и стал нажимать остальные кнопки.
Лифт неожиданно остановился и его створки с противным лязгом раздвинулись. Мы, вспотевшие, вывалились из кабины и торопливо вышли из подъезда.
На улице была умопомрачительная темень. Не было видно даже соседних домов. Хитрая луна подло спряталась за тучи, и не горел ни один фонарь. Однако мы, повинуясь древнему инстинкту, зашагали направо в сторону круглосуточного магазина «Феникс». Мы прошли с полкилометра в полной темноте и тоскливой тишине. Не было слышно ни лая собак, ни пьяных криков местной босоты, ни ночного шёпота в кустах. Да и кустов мы как будто не видели. Только шуршание наших подошв говорило о том, что мы ещё существуем.
– Где этот чёртов магазин? – спросил Якин.
– Хуй его знает, – ответил я.
– Какая-то дрянь твориться, – вставил Грохотов. – Ёбаная тьма!
– По-моему, мы не по асфальту идём. Видно, не там свернули, – продолжил тему журналист.
– Да, блядь, какие-то камни, – согласился я.
И тут луна резко вышла из-за густой, похожей на пластилин, тучи.
И тут луна резко вышла из-за густой, похожей на пластилин, тучи.
То, что мы увидели, люди, склонные к анализу или, предположим, синтезу, называют «пиздец». Причем «пиздец» не просто как философская величина, а уверенный, не поддающийся никакому сомнению факт. Факт, под давлением которого рушились стены Трои, летал первый искусственный спутник и рождался новый день. Для нас этот день умер.
Мы находились в широком каменистом ущелье. Вокруг нас выстроились остроугольные зловещие скалы, поблёскивающие пакостным фиолетовым цветом. Тропа, по которой мы шли, терялась где-то в глубине тёмного и неприятного ущелья. Кругом была эта каменная сказка и больше ни хуя, собственно, не было.
Неожиданно лёгкий ветерок принес нам в подарок запах сероводорода.
– Я вижу тоже, что и вы? – с надеждой спросил я.
– Ну, типа, камни и пещеру? – уточнил Якин.
– Билять, где нас? – подал голос Зуаб.
– Да, видать, везде, – с досадой ответил тому Грохотов.
– Караул! – заорал снабженец Тухленко.
Короткое эхо раскидала его голос по округе, словно сопли. Вновь наступила гробовая тишина. Это напугало нас и особенно возмутило.
– Ещё раз тявкнешь, похороню, – выразительно сказал снабженцу Грохотов.
– О нас будут писать во всех медицинских журналах – как о свидетелях группового алкогольного делирия, – подбодрил всех Якин.
– Извини, но «белочка» как постабстинентный синдром, приходит с поздним похмельем, а ещё чаще через сутки-двое. А мы только травимся! А точнее – догоняемся, – возразил ему шофер.
– Тогда что это за поебень? – спросил я.
– Не знаю.
– Я домой хочу, мне завтра на работу, – заныл снабженец.
– Ты не попадёшь на работу. Тебя свезут в село Плеханово, в общую палату для алкоголиков, – ответил ему Грохотов, сам понимая, что это плохая шутка; если вообще шутка.
Как обычно, встал вопрос: «Что делать?». То есть: стоять тут или повернуть обратно? Конечно, мы выбрали последнее. Спотыкаясь о камни, мы побрели, как нам казалось, к дому хозяйки Вали. Впрочем, мы понятия не имели, где на этой «военно-грузинской» дороге её дом. И всё-таки мы пошли, не имея выбора и тактики. Снабженец Тухленко тащился сзади, шумно сопя и поскуливая.
Я опять вспомнил Льва Толстого. Не иначе как эта сука наколдовала! Ну вот, поэтому и не верю я ему.
Шли мы недолго – пока не услышали невнятный шум, переходящий в тихое першёптывание множества голосов. Впереди замаячили какие-то светлые пятна, как в китайском театре теней. Они приближались, одновременно окружая нас.
Мы остановились. Грохотов втихую разминал кулаки. Негр, как пантера, застыл в охотничьей позе, напряженно вслушиваясь и нюхая воздух как настоящий воин леса. Я достал свой ножик, без которого никогда не хожу за водкой или в мэрию. Якин хищно озирался, а снабженец тихо всхлипывал.
Светлые пятна приблизились настолько, что мы могли разглядеть фигуры людей с длинными и костлявыми руками. Они были одеты в какие-то чёрные балахоны, как у средневековых монахов. Светлыми пятнами оказались их рожи. Они были до тошноты бледными, словно личинки мух. Это была не та фальшивая голливудская бледность восставших мертвецов, а абсолютная пустота, присущая только смерти.
Незнакомцы на тропе шевелили тонкими ртами, издавая то самое, невнятное, шептание, похожее на молитву. Ни хуя хорошего ждать от этих граждан нам не следовало. Они окружили нас и неприятно стояли, шепча свою тревожную песню.
Когда-то давно, пиздюками, мы ездили куда-то под Воронеж на конный завод – смотреть, как ебутся лошади. Ну, я вам скажу, зрелище! Куда нам до них. Короче, подводят там такого жеребца… Впрочем я не об том.
Был там один конь и он страдал какой-то астмой. Ну, типа, задыхался приступами. Его ржание напоминало нечто среднее между криком обезьяны-ревуна и академическим воем артиста Николая Баскова. Премерзкое ржание, я вам скажу.
Так вот, когда нас окружили эти беломордые уроды, и мы уже были готовы относительно дорого продать свои души, раздалось то самое ржание. Ну, просто один в один! Если прибавить к этому звуку ещё и явный шелест чьих-то крыльев, то непроизвольно поднимешь очи к небу.
А там, на фоне зловещей луны, словно в каком-то мультфильме, парила вроде бы как мифологическая тварь. Она быстро приближалась и мы увидели худую крылатую коняку, на которой верхом восседал мужик с рогами. Мне показалось, что он был покрыт какой-то не то плесенью, не то шерстью. В отличие от шепелявых монахов, лицо его было смуглым и сплошь украшено шрамами или морщинами; хуй их там разберёшь, в потёмках.
Он резво осадил коня перед нами и грозно спросил:
– Кто такие?
– Мы люди с планеты Земля, – пропищал в ответ снабженец Тухленко.
Дикий хохот потряс окрестности. По-моему, смеялся даже конь, астматически присвистывая. Ситуация, блядь! Нас могут порвать, как туалетную бумагу, а тут такой конфуз.
Наконец, последний смешок одиноко сгинул в холодном пространстве и мужик со шрамами взмахнул хорошо сплетённой нагайкой, похожее на казацкую, и сказал:
– Ну что, сами пойдете или под белы ручки?
– А куда, простите, нам надо идти? – спросил осторожный журналист.
– А не ебёт вас это! Раз канал открыли, значит, вы кому-то нужны. А доставкой занимаюсь я – как добровольной, так и принудительной. Понятно?
– Ни хуя не понятно. Если мы кому-то нужны, пусть эта харя сама к нам явится, – тактично заметил Грохотов.
Негр довольно похлопал его по плечу. Охуеть!
– Тогда хватайте этих хлопчиков за жопу и – в приёмную. Геть! – крикнул волосатый всадник и щелкнул нагайкой.
Вся свора бледнолицых уродов кинулась на нас, как пираньи на порезанный член. Мы бились, как на Чудском озере наши предки супротив псов-рыцарей. Негр расшвыривал когтистых мразей, словно лев шакалов. Вот это школа! Грохотов рубился огромными кулаками и вокруг него стоял хруст и уханье. Я работал «пером», как на хорошей цыганской свадьбе. Якин даже кусался. Один только снабженец якобы упал в обморок. Его сразу куда-то унесли.
Конечно, нас конкретно отпиздили. Естественно, нас связали и поволокли – как военные трофеи. Разумеется, я отвратно помню этот процесс в подробностях, да и зачем это надо? Просто это был не наш день, а точнее не наша ночь…
Все любят спать. Любая, сука, тварь дрожащая, мечтает залечь где-нибудь в укромном месте и отдаться во власть Морфея. Даже ёжик бродил в тумане, чтобы познать тайну глубокого сна и увидеть жующую лошадь. Даже ёжик!
А сон – это квинтэссенция пассивного наслаждения, когда ты находишься между бытием и небытием. Ты паришь в эфире, словно тебя причислили к лику святых. Ты свободен во времени и пространстве. А если ты, блядь, видишь кошмар, то ты полный мудак, или обдолбился мухоморами, вываренными в молоке с марганцовкой. Я почти всегда сплю спокойно, потому что бываю порой честен, по крайней мере, перед собой. Я такой охуенный чувак, что меня можно показывать в кунсткамере за определённую плату, как образец порядочности и добродетели. Я такая великая сволочь, что падайте ниц, пииты и проститутки. Я…
И тут я проснулся. Или очнулся, это как поглядеть. Восторги унеслись в мировое пространство и предо мной предстала мерзкая явь.
Своды мрачного грота, похожие на внутренности штатного польского костёла, освещали багровые факелы. Вдоль стен разместились дубовые скамьи, на которых сидели худые и горбатые личности с неопределёнными выражениями лиц, высказывающие явно дурные намерения.
Чёрная массивная кафедра, с компьютером и какими-то грязными костями, мрачно возвышалась вместо алтаря. Назойливый шелест крыльев летучих мышей был тосклив и неприятен для нервной системы и вообще.
Всё это не веселило. Вдобавок, у меня болела голова – то ли с похмелья, то ли от побоев. Руки передавили волосатые верёвки, ноги затекли. Плохо всё это. Мои сотоварищи были рядом, в не более радостном состоянии. Мы обменялись тухлыми взглядами и тихо внимали течению жизни. Почему-то поблизости я не обнаружил снабженца Тухленко.
Вся эта готика располагала к депрессии. А выгравированная в половину стены фигура с неровными краями напоминала дикие декорации к жутким фильмам Клайва Баркера.
Наконец, в зале произошло какое-то движение. Горбуны встали со скамей и повернули свои морды к кафедре. В глубине сцены, прямо под противоестественной фигурой-декорацией, открылась маленькая дверца и в зал вошли четыре интересных персонажа.
Один походил на какого-то задроченного американского президента. Я вот только никак не мог вспомнить ту купюру, на которой видел эту рожу. Короче, он был в дорогом чёрном костюме с широкой стойкой ворота и при галстуке. В манжетах рубашки блестели, наверняка, бриллиантовые запонки. Его глаза ничего не выражали. В общем, официальное лицо да и только.
Второй был в красном плаще с лицом классического трагика. На голове торчал серебристый, под Ньютона деланный, парик. Его выпученные глаза отсвечивали нездоровым блеском. Хитрые такие глаза. Вдобавок к этому, он всё время что-то пережёвывал и был не совсем удачно выбрит.
Третий из этой компании имел статус обыкновенного компьютерного монстра с рогами, клыками, бородавками и грубой кожей. Он был одет в какую-то военную сбрую, а на поясе бряцал здоровенный тесак. Почему-то я сразу понял, что это существо может сразу уебать по башке, не испытывая при этом каких-либо угрызений совести или там сострадания какого.
А вот четвёртый персонаж заставил меня вздрогнуть и покрыться известными всем мурашками. Это был Лев Толстой. Да это был чёртов граф Лев Толстой! Я это понял сразу и наверняка. Эта борода и мятая крестьянская одежда. Лапти, блядь! Ну, точно, это оно – «зеркало там… революции». И смотрел этот граф прямо на меня. В упор, замечу вам, смотрел! Ну, вот! Вы мне, читатели, не верили, а зря! Теперь-то поверили?
Все эти граждане чинно взошли на кафедру и уселись на высокие кресла с замысловатой резьбой.
Харя в чёрном костюме правильным голосом произнесла:
– Развяжите обвиняемых!
Ну ни хуя бы себе! Каких обвиняемых? Нас что ли?
Действительно, нас резво освободили от жёстких пут и подвели ближе к кафедре, после чего усадили на холодную и влажную скамью. По бокам пристроились чернокожие накачанные молодцы. Я понял, что сейчас нас, возможно, будут равнять с говном. Это не походило на советский гуманный суд – это напоминало что-то из времён благопристного Томаса Торквемады.
Гражданин в чёрном костюме снова заговорил:
– Заседание инквизиторской четвёрки объявляю открытым. На повестке один вопрос – что делать с сидящими перед нами негодяями?
Шофер Грохотов вскочил со скамьи и хотел что-то сказать, но его грубо вернули на место и показали острый средневековый предмет летального свойства. Журналист Якин весь напрягся и не сводил глаз с рогатого монстра. Один только Зуаб с детским любопытством взирал на происходящее и чесал свою шею. Я, честно говоря, волновался неимоверно. Какое, блядь, заседание? На хуя всё это?
А с кафедры неслось страшное:
– Беспяткин, такого-то года рождения. Откровенная сталинистская сволочь. Пьёт много и разно, но не считает себя алкоголиком. Моральный облик не соответствует библейским нормам. Более того, он не имеет вообще никакого морального облика. Беспяткин напрочь отвергает существование Святой Троицы и бредит построением социализма. Эта замшелая личность своим поведением смущает законопослушных сограждан и портит вид родного города. В общей картине мироздания он не представляет ничего серьёзного. Он не подарил миру «Солдата Чонкина» и «Архипелаг ГУЛаг». Он даже не знает, кто такие Никита Михалков и Джорж Сорос. Обвиняемый злонамеренно вращается в добропорядочном обществе депутатов городского собрания, чиновников городской администрации, представителей СМИ, православных алкоголиков, бомжей, проституток. Вдобавок ко всему, он люто ненавидит всеми уважаемого графа Льва Толстого и с маниакальным постоянством разбивает его портреты. Это краткая характеристика представленного здесь злодея.
Пока обладатель бриллиантовых запонок произносил этот тост, все, включая Грохотова, Якина и Зуаба, внимательно пялились на меня. Но я не краснел и даже не смущался. Мне было просто обидно, что я не знаю, кто такой Никита Михалков и почему депутаты и чиновники включены в список добропорядочных лиц.
А господин в чёрном костюме продолжал:
– Якин Федор, вот такого-то года рождения. Скандальный журналист и такой же запойный пьяница. Изменяет жене и Родине. Двуличен и ложно оппозиционен во всём. В начале карьеры он написал художественную жалобу на своего редактора (прекрасную женщину!) и с тех пор её не принимают на работу, даже в сфере дешёвого интим-досуга. В периоды финансового кризиса занимается стравливанием губернаторов и олигархов, на чём скотским образом наживается. Талантлив. Но использует свои способности во вред обществу и препятствует созидательной деятельности государственных мужей. Активен. Не брезгует никакой информацией для опорочивания достойных граждан. Не любит физической работы. Осторожно признаёт Бога и не верит в сатану. И это с его-то познаниями в теологии. Идиот!
Все вздрогнули, когда оратор выкрикнул последнее слово. Я сразу понял, кто читает наши характеристики, да и остальные тоже. Якин побледнел. Он почувствовал, что пиздец не за горами и даже не за холмами.
Грохотов почесал затылок и вздохнул, словно святой Валентин. А воздух содрогался под давлением его личного дела.
– Грохотов Владимир. Водитель первого класса. Личный шофер мэра города Н-ска. Подвержен блуду, наравне со своим начальником. Пьёт большими дозами грешные напитки и склонен к мордобою. Атеист в седьмом поколении. Спекулирует запасными автозапчастями, а на полученные средства покупает спиртное. Он не так опасен для общества, как предыдущие негодяи. Но, тем не менее, потенциально не нужен. Короче, может пойти «паровозом».
Сатана, перевел дух и продолжил:
– Гражданин Заира Зуаб Тхото. Сын вождя племени Транды, случайно попавший в Россию с дружественной делегацией по приглашению Н-ской городской администрации. Крепко попал под дурное влияние вышеперечисленных лиц и совместно с ними пропивает часть денег своего племени, собранных для необходимой взятки на предмет закупки списанной сельхозтехники. Всесторонне открыт порокам. Дерзок и опасен.
Все смотрели теперь на негра, который продолжал скалиться в открытой дикой улыбке, с трудом понимая речь оратора. Нам, как стопроцентным подонкам, было приятно, что даже негр понял цену душевной свободы и цвет кожи не имеет значения в выборе настоящих ценностей. Браво, Зуаб!
– Выслушаем обвиняемых, – сказал Сатана, зыркнув зелёными глазами на меня.
Я встал и спокойно начал:
– Ваша речь, уважаемый Сатана, отличается чёткостью и информативностью, но изначально и в корне неверна. Это исключительный пиздёж с вашей стороны. Нельзя вот так просто взять и…
Я тут же почувствовал резкую боль в ключице. В глазах моих предательски потемнело, как будто пидорасы из горэлектросетей опять вырубили свет в нашем районе.
Я упал на колени, но сознание не потерял, услышав при этом:
– Беспяткин лишается слова до вынесения приговора.
Якин отказался от слова. Грохотов сказал, что согласен со мной, но хотел бы добавить, что ебал он все эти их обвинения в рот. Он тоже был сражен ударом средневековой дубинки промеж лопаток.
Зуабу слова вообще не дали. Зато пригласили свидетеля. И этой сволочью оказался снабженец Тухленко. А впрочем, кто ещё тут мог быть свидетелем?
Свидетель поливал нас отменным поносом клеветы и правды. Лев Толстой злорадно щерился и уже с открытым бесовским торжеством глядел на меня. Клиент в парике и плаще мутно смотрел перед собой и продолжал свои жевательные движения. Монстр громко щелкал костяшками корявых пальцев. Горбатые уроды шевелились вокруг нас, как змеи. А накачанные стражники были неподвижны и их лица не выражали ничего – ну, в смысле, ничего хорошего, разумеется.
Чистилище, ёб вашу мать! Судьи, блядь! Решаете нашу участь! Мы видим вашу силу, но вы не знаете нашу. А Тухленко, мразь, ещё своё получит, если мы останемся в живых. Хотя, блядь, в каких живых? В это ебучее помещение живые не попадают. Хотя хуй его знает, кто сюда вообще попадает и зачем.
Так думал я, пока нас равняли, как и было сказано, с говном. И ещё я думал, где бы достать выпить и есть ли здесь вообще спиртное? Глянув на Якина, я понял, что он думает о том же. Блядь, как хочется водки! Полцарства за поллитру!
В это время на сцене произошло некое движение. Сатана и трое остальных резко встали и последний произнес:
– Четверка удаляется на совещание.
Они неторопливо, гуськом, вышли из зала. Наступило мучительное ожидание.
– Ты всё ещё думаешь, что это галлюцинации? – прошептал я Якину.
– Нет, это реальность. Не могу объяснить почему, но это реальность. Самая кошмарная в моей жизни, – ответил тот.
– А этот снабженец, в рот его, сука, крыса… – встрял Грохотов и показал кулак бледному Тухленко, окруженному противными горбунами. Тот был похож на взъерошенного попугая в период спаривания.
– Не волноваться, люди! – вдруг громко сказал негр, за что получил по спине дубинкой.
Я почему-то успокоился. Что-то во мне вдруг заговорило – всё будет хорошо или, во всяком случае, относительно неплохо.
В это время ебучая четвёрка, взошла на кафедру, и Сатана провозгласил:
– Я передаю слово представителю светлой стороны – Иоанну Крестителю.
Гражданин в парике подошёл к краю сцены и неожиданно приятным баритоном произнес:
– Мне, как помощнику Господа в делах «верховного суда», доверено огласить приговор, вынесенный на закрытом совещании. Итак. За нарушение общественного порядка в общественном же месте, за деморализацию населения, за сквернословие и пьянство, «верховный суд» в лице инквизиторской четверки постановил: человеков Беспяткина, Якина, Грохотова и Тхото приговорить к исправительным работам на постройке бараков для грешников в шестом отделении Ада на неопределённый срок, без конфискации имущества. Занести всю информацию в базу данных райской канцелярии (копию в Ад). Заключить вышеупомянутых граждан под стражу в зале суда и передать их в распоряжение главного демона адской администрации Дрочио (при этих словах рогатый монстр кровожадно ухмыльнулся). А также, по настоятельной просьбе уважаемого графа Льва Толстого, назначить гражданина Тухленко ответственным за снабжение стройматериалами упомянутого строительства (снабженец упал в обморок и на этот раз, кровожадно ухмыльнулся Грохотов). Приговор привести в исполнение немедленно.
Сразу же всё пришло в движение. Нас окружили горбуны и вновь прибывшие стражники с огромными палашами. Помогая себе этими инструментами, они повели нас прочь из зала. При этом я смотрел на Льва Толстого, а он на меня.
– Тварь, – шёпотом про себя думал я.
Что думал граф, мне не известно. Но его глаза светились утолённой местью и ещё чем-то, для меня очень неприятным.
А нас уже грузили в какой то широченный лифт, исписанный неприличными словами на разных языках. Потом лифт, скрипя и дёргаясь, стал опускаться куда-то в ебеня, долго и обречённо. Наш негр с неподдельным любопытством рассматривал лифт, как будто задумал совершить побег в ближайшем будущем.
Какой тут нахуй побег, если мы попали в лапы кровожадного демона Дрочио, да ещё с подачи самого Сатаны! А тут ещё привязалось настойчивое желание выпить водки. Мир сошёл с ума, а у нас даже не спросили последнего желания. Суки!