Read the book: «Регуляция эмоций. Клинико-психологический аспект»

Name: Регуляция эмоций. Клинико-психологический аспект
Author: Е. И. Первичко
ISBN: 978-5-89353-585-3

Е. И. Первичко

Font::

Моим родителям —
Ионовым Валентине Степановне и Ивану Николаевичу – посвящается эта книга

Рецензенты:

А. И. Донцов, доктор психологических наук, профессор, действительный член РАО

А. И. Мартынов, доктор медицинских наук, профессор, действительный член РАН

Ф. С. Сафуанов, доктор психологических наук, профессор

Введение

Проблема эмоций и их регуляции относится к числу наиболее значимых на современном этапе развития научного знания, прежде всего, в связи с актуальными социальными вызовами. Динамично меняющийся мир и современное постиндустриальное общество предъявляют все новые требования к человеку, что не может не отражаться на качестве его жизни и состоянии здоровья. Высокая распространенность аддиктивного и антисоциального поведения, неуклонный рост аффективных, тревожных и психосоматических расстройств, при которых в 40–75 % случаев отмечаются нарушения регуляции эмоций (Gross, Jazaieri, 2014; Jazaieri, Urry, Gross, 2013; Kring, 2010; Werner, Gross, 2010), требуют расширения представлений о содержательных составляющих эмоциональности человека, в особенности о психологических детерминантах и механизмах, обеспечивающих возможность эффективной регуляции эмоций (РЭ).

Вопросы о том, как эмоциями можно управлять и как это может быть связано с состоянием здоровья человека, волновали философов Античности и Нового времени (Вилюнас, 1976; Gross, 2014; Schacter, Gilbert, Wegner, 2011). Однако только с конца XIX – начала ХХ века начинают разрабатываться теории эмоций, первыми из которых стали физиологические, эволюционные и бихевиористские модели (Хегенхан, Олсон, 2006; Madden, 2013; Schacter, Gilbert, Wegner, 2011).

Мощным стимулом к развитию тематики РЭ явилась разработка концепции механизмов психологической защиты в психоанализе. В психодинамическом подходе выделены и классифицированы защитные процессы различной степени сложности; разработаны подходы к диагностике механизмов психологической защиты (Кернберг, 2001; Мак-Вильямс, 1998; Соколова, 2007; Фрейд А., 1993; Cramer, 1991; Freud S., 1962; Sadock, Sadock, Ruiz, 2015; Schacter, Gilbert, Wegner, 2011; Vaillant, 1992); описаны «психологические ресурсы» личности, необходимые для эффективной РЭ (Боулби, 2003; Фрейд А., 1993; Gray, 2005; Hagekull, Bohlin, 2004; и др.). Однако, несмотря на описание целого ряда феноменов и психологических закономерностей, обеспечивающих развитие и функционирование процессов РЭ в норме и патологии, в рамках психоаналитического подхода не учитывается системный характер вклада осознанных и бессознательных аспектов психического в РЭ; игнорируется роль сознания и культуры в становлении и функционировании РЭ.

В настоящее время исследования в области РЭ представлены преимущественно когнитивно-психологическим направлением. Первые работы в этой области были проведены Р. Лазарусом в связи с проблемой стресса, когнитивной оценки угрозы и совладающего поведения, а также А. Беком и А. Эллисом, которые осуществляли исследование РЭ в рамках когнитивно-ориентированных моделей психотерапии. Именно эти авторы начали обозначать проблему РЭ как самостоятельное направление (Compas et al., 2014; Gross, 2014, 2015; Koole, 2009; и др.). Однако произошло это относительно недавно: термин «регуляция эмоций» в качестве самостоятельной научной категории утвердился в психологическом дискурсе только в 1980-е годы (Gross, 2015; Koole, 2009).

Исследователи отмечают многократное увеличение количества публикаций по проблеме РЭ в последние годы (Gross, 2014, 2015; Jazaieri, Urry, Gross, 2013; Lopes et al., 2005; и др.). К настоящему времени накоплен большой массив феноменологических данных в этой области: приводятся разнообразные перечни стратегий регуляции эмоций; получены сведения об их сравнительной эффективности с точки зрения решения адаптационных задач при переживании как негативных, так и позитивных эмоций (Garnefski, Kraaij, 2006; Gross, 1998, 2013, 2015; и др.); интенсивно ведется изучение психофизиологических механизмов, обеспечивающих эффективную регуляцию эмоций (Dan-Glauser, Gross, 2011; Gross, 2015; и др.). Однако эти работы практически не известны в России: нам не удалось найти ни одного более или менее полного обзора современных исследований, посвященных регуляции эмоций в норме и патологии. В данной монографии предпринята попытка восполнить существующий пробел.

Характеризуя палитру современных исследований РЭ, необходимо отметить, что большинство работ имеет преимущественно эмпирическую и феноменологическую направленность. В настоящее время в психологии фактически отсутствует концептуальная модель, в рамках которой системно описывались бы компоненты и психологические механизмы регуляции эмоций; модель, которая позволяла бы интегрировать и обобщать эмпирические данные, накопленные в различных исследовательских традициях. Данная задача приобретает особую актуальность на современном этапе развития научного знания с его постнеклассической научной картиной мира в связи с необходимостью подходить к изучению человека и его психики как к открытым саморазвивающимся системам (Зинченко, 2011; Стёпин, 2003).

Допустимо предположить, что возможности построения такой модели заложены в теоретико-методологических принципах культурно-деятельностной парадигмы, в том числе и в подходе к пониманию проблемы эмоций (Вилюнас, 1976, 1985, 2006; Выготский, 1983, 1984; Леонтьев, 1971, 1975; Рубинштейн, 1946; Тхостов, 1997, 2012).

Опыт применения обозначенных теоретических положений для изучения нарушений эмоциональной сферы (работы Б. В. Зейгарник, А. Ш. Тхостова, В. В. Лебединского, Е. Т. Соколовой; Ю. П. Зинченко, О. С. Никольской, А. Б. Холмогоровой, Н. Г. Гаранян и др.), исследования саморегуляции и произвольной регуляции психической деятельности (работы О. А. Конопкина, Б. В. Зейгарник, А. Ш. Тхостова, В. И. Моросановой, А. Б. Холмогоровой, В. К. Зарецкого и др.), развитие культурно-исторического подхода в психосоматике (работы А. Ш. Тхостова, В. В. Николаевой, Г. А. Ариной и др.) заложили соответствующий базис для разработки системной модели регуляции эмоций.

В представляемой монографии такая модель предложена, это определяет, в первую очередь, актуальность исследования.

В соответствии с методологическими принципами культурно-деятельностной парадигмы было выдвинуто предположение, что регуляция эмоций может быть представлена в качестве системы, включающей психологический и физиологический уровни. При этом в структуре психологического уровня могут быть выделены мотивационный и операциональный компоненты, слаженная работа которых обеспечивается такими психологическими механизмами, как рефлексия и знаково-символическое опосредствование. В отечественной психологической традиции представлены работы, в которых определяется вклад знаково-символического опосредствования эмоций в их регуляцию. Однако не представлено исследований, в которых демонстрировалась бы связанность рефлексии и знаково-символического опосредствования эмоций в их качественной специфике при выборе субъектом стратегий регуляции эмоций и обеспечении эффективной регуляции эмоций в зависимости от мотивации и актуального эмоционального состояния субъекта в норме и патологии.

В книге представлены новые данные о роли знаково-символического опосредствования эмоций и личностной рефлексии в регуляции эмоций в норме и у больных с такими формами сердечно-сосудистых заболеваний, как пролапс митрального клапана¹ (ПМК) и эссенциальная артериальная гипертензия (ЭАГ); описаны межгрупповые и внутригрупповые различия в иерархической представленности компонентов системы регуляции эмоций у пациентов с ПМК и больных ЭАГ в сравнении со здоровыми лицами; доказано наличие связи между особенностями регуляции эмоций и клинической симптоматикой при ПМК и ЭАГ, что позволяет обсуждать возможный вклад расстройств регуляции эмоций в формирование клинической симптоматики при этих расстройствах.

Выбор в качестве эмпирической базы исследования пациентов заявленных групп не является случайным.

Больные ЭАГ традиционно рассматриваются в качестве одной из клинических моделей, релевантных для изучения эмоций и их регуляторных составляющих (Jonas, Frank, Ingram, 1997; Wise, 2014). Однако содержательная специфика регуляции эмоций этих больных изучена недостаточно. В монографии представлены результаты изучения двух групп пациентов с ЭАГ: помимо больных «классической» ЭАГ, в исследование были включены пациенты с так называемой «гипертонией на рабочем месте»² (АГрм). В третью клиническую группу вошли пациенты с пролапсом митрального клапана (ПМК) – одной из недавно (в 1980-е годы) описанных форм патологии сердечно-сосудистой системы.

Пациенты с ПМК и больные с «гипертонией на рабочем месте» часто описываются клиницистами как «трудные», предъявляющие многочисленные жалобы психовегетативного содержания и жалобы на низкое «качество жизни», свидетельствующие об их эмоциональном и личностном неблагополучии в сочетании с объективно регистрируемыми изменениями в физиологических системах жизнедеятельности, проявляющимися в ситуациях эмоциональной нагрузки (Joiner, Cornman, 1986; Karasek, 1998; Molinari, Compare, Parati, 2006; Scordo, 2007). Следовательно, это те группы пациентов, в отношении которых задача изучения регуляции эмоций с выделением ее структурных составляющих и определением их функциональной нагруженности имеет высокую значимость.

В монографии последовательно обсуждаются общие вопросы психологии эмоций и их регуляции, анализируются классические и современные подходы к исследованиям тематики регуляции эмоций, презентируется и обосновывается авторская модель регуляции эмоций, построенная в рамках культурно-деятельностной парадигмы, выделяются ее уровни и механизмы, показано различие системы регуляции эмоций участников исследования с сердечно-сосудистыми заболеваниями и в норме; предлагается решение задачи выделения и классификации стратегий регуляции эмоций.

Далее излагаются результаты исследований, направленных на проверку гипотезы о влиянии состояния эмоциональной напряженности на эффективность регуляции эмоций в норме и при патологии и гипотезы о различиях в функционировании системы регуляции эмоций у пациентов с ПМК и больных ЭАГ с разной степенью выраженности клинической симптоматики. Изложение материалов эмпирических исследований предваряется теоретическим исследованием проблематики регуляции эмоций в объяснительных моделях психосоматического синдромогенеза.

* * *

Монография выполнена на кафедре нейро- и патопсихологии факультета психологии МГУ имени М. В. Ломоносова. Приведенные эмпирические данные получены в исследованиях автора, выполнявшихся в период с 1993 по 2016 год.

Автор выражает глубокую признательность всем сотрудникам факультета психологии, проявившим интерес к работе, за полезные замечания, советы и дружескую поддержку; а также врачам, совместно с которыми данное исследование выполнялось: академику РАН А. И. Мартынову, проф. О. Б. Степуре, проф. О. Д. Остроумовой, проф. Л. С. Пак, проф. Е. В. Акатовой, сотрудникам кафедры госпитальной терапии № 1 МГМСУ им. А. И. Евдокимова и кафедры факультетской терапии и профболезней МГМСУ им. А. И. Евдокимова.

Глава 1
Эмоции и их регуляция: теоретические модели и эмпирические исследования

Эмоции являются предметом изучения различных научных дисциплин: психологии, философии, медицины, физиологии, культурологии и др.

В психологических публикациях по проблеме эмоций, насчитывающих не один десяток лет и включающих большое количество исследований, подчеркивается особая роль эмоций в формировании опыта человека, оптимизации осуществления деятельности и коммуникации людей, и в каждой из этих сфер наиболее значимым аспектом оказывается способность человека к осуществлению эффективной регуляции эмоций (Александер, 2002; Бреслав, 2016; Вилюнас, 1976, 2006; Выготский, 1983в, 1984в; Гиппенрейтер, 1996; Кристал, Кристал, 2006; Леонтьев, 1971; Thompson, 1994, 2008, 2014; Werner, 2010; и др.).

Однако термин «регуляция эмоций» как самостоятельная научная категория в психологическом дискурсе утвердился относительно недавно (в 1980-е годы). Количество публикаций по проблеме РЭ в норме и патологии в психологической литературе ежегодно неуклонно возрастает (Gross, 2014).

Эмоции традиционно относят к категории наиболее сложных для понимания и изучения явлений психической жизни. Однако вопросы о том, как они могут быть связаны с состоянием здоровья человека, и о том, как ими можно управлять, волновали уже философов древности.

1.1. Зарождение представлений о регуляции эмоций в трудах философов Античности и Нового времени

Согласно мнению специалистов по истории философии, уже в Древней Греции эмоции входят в тематику философского дискурса. Так, в рамках эпикурейской школы (конец IV века до н. э. – начало VI века н. э.) чувства рассматривались как помеха внутреннему равновесию, как причина душевных тревог, но в то же время считалось, что именно чувства управляют поведением человека, что именно они побуждают его делать то, что приносит удовольствие, и избегать того, что приносит неудовольствие. Значение роли разума не отрицалось, но разум был призван дифференцировать и правильно выбирать чувства, которыми управляется поведение (Дынник, 1955; Лосев, 1989; Тит Лукреций Кар, 1983).

Стоики были первыми, кто объединил стремления и чувствования в понятие «аффект», считая аффекты чрезмерными, неразумными и противоестественными движениями души, связанными с неправильными представлениями о вещах. Они называли аффекты «болезнями души», от которых человеку необходимо освобождаться, чтобы жить в соответствии с разумом. Только разум, свободный от любых эмоциональных потрясений (как положительных, так и отрицательных), был способен правильно руководить поведением. Именно это, согласно их представлениям, позволяло человеку выполнять свое предназначение, свой долг и сохранять внутреннюю свободу (Ждан, 2004).

Аристотель (IV век до н. э.) рассматривал чувства в тесной связи с деятельностью: они сопровождают деятельность человека и могут рассматриваться в качестве ее стимула и источника. Без свойственных природе человека стремления к удовольствию и отвращения от страданий не может состояться никакая деятельность. Роль чувств в жизни человека оценивалась им чрезвычайно высоко: именно они, согласно его мнению, придают полноту жизни (Аристотель, 1937). Перу Аристотеля принадлежит подробный анализ аффектов, причем в смысле, близком современному пониманию: аффект рассматривался им как наиболее сильный и ярко выраженный тип эмоциональных явлений, который мало поддается рациональному осмыслению и может привести к спонтанному поведению или к изменению ранее планировавшегося действия, а в итоге – к разрушительным для человека последствиям. Тем не менее он не призывал подавлять аффекты, поскольку считал, что поступок всегда связан с аффектом, просто для каждой ситуации существует наиболее оптимальная аффективная реакция на нее. Наиболее оптимального аффективного реагирования можно добиться, приобретая и анализируя опыт путем изучения чувств и поведения других людей и самого себя. Управляя разумом и понимая собственные чувства, человек сам может себя воспитать и привить себе определенные правила поведения (Аристотель, 1937; Богомолов, 2006). Таким образом, можно заключить, что в трудах Аристотеля отчетливо обозначается проблема РЭ.

Наиболее близко к представлению о том, что недостаточная РЭ может негативно влиять на физическое состояние человека, подошел Гиппократ (V–IV века до н. э.) (Salovey, Rothman, 2000). Гиппократ полагал, что гуморальный дисбаланс приводит к возникновению хронических негативных эмоциональных состояний, а затем – к заболеванию. Таким образом, Гиппократ впервые предпринял попытку соединить эмоции и способность субъекта к их регуляции с возникновением болезней в причинно-следственную цепь. С современных позиций стала очевидна неточность положений Гиппократа относительно конкретных фактов и выводов, однако именно он «указал пророческий путь для исследования и установления возможных связей между эмоциями и физическим здоровьем» (Salovey, Rothman, 2000, p. 112).

Попытка каузально-дуалистически связать происхождение эмоций с физиологическим особенностям организма принадлежит перу Р. Декарта (1596–1650). Он говорит о «влиянии тела на душу» и порождении «страстей», которые проявляются в виде эмоций и чувственных восприятий. Душа обладает мышлением и волей и может воздействовать на тело, побуждая к каким-либо поступкам и изменяя поведение человека (Декарт, 1989а). Именно Декарт первым указал на то, что природа страстей всегда двойственна: она включает как «телесный компонент», так и мысли об объекте. Наличие «телесного компонента» обусловливает непроизвольность страстей, а связь с мыслью дает возможность управлять ими. Страсти могут служить для соединения души и тела, но также они могут и вводить в человека в заблуждение, поэтому человек не должен потворствовать своим страстям, он должен уметь усилием воли внимать доводам рассудка, противостоящим страстям. И единственный способ контроля над страстями – использование разума и силы воли для того, чтобы не идти у них на поводу (Декарт, 1989б).

Если отбросить некоторые весьма существенные недостатки данной теории, прежде всего ее очевидный дуализм как в рассмотрении проблемы эмоций, так и более широкой психофизической проблемы, можно говорить о том, что данная концепция ставит целый ряд важных вопросов в области психологии эмоций и их регуляции: о возникновении и протекании человеческих эмоций и, главное, о том, что сегодня мы могли бы назвать проблемой когнитивной регуляции эмоций.

Если у Декарта проблема страстей выступает прежде всего как проблема психофизическая и проблема «взаимодействия души и тела», то для Б. Спинозы (1632–1677) была важна проблема отношения мышления и аффекта. Одним из наиболее важных постулатов философии Б. Спинозы было представление о человеческой свободе как высшем благе. Однако свободным человек может быть только в том случае, если он способен действовать рационально, в соответствии с разумом. В противном случае он раб своих аффектов. Влияние аффектов неоднозначно: с одной стороны, они могут ввести человека в заблуждение, под их воздействием он может стать зависимым от чего-либо. В то же время, преодолев свои страсти, стремясь к высшей форме познания, человек может достичь аффекта высшего удовлетворения, которое ведет к более глубокому целостному познанию мира и себя. Разнообразие эмоций бесконечно велико. Наиболее явные – гнев, страх, любовь, ненависть, радость, печаль, стыд, гордость – тесно связаны с относительно сильным телесным возбуждением. Телесное возбуждение следует непосредственно за восприятием вызвавшего его объекта, осознание этого возбуждения и есть эмоция (Спиноза, 2001). По сути, именно Спиноза впервые поставил и решал проблему «аффективно-когнитивных взаимодействий». Именно продолжателем Спинозы в рассмотрении данного вопроса считал себя Л. С. Выготский (1984в).

* * *

Таким образом, первые теории эмоций, в которых обозначается проблема РЭ, представлены в трудах философов Античности и Нового времени. Данные теории содержали в себе следующие идеи, имеющие отношение к проблеме РЭ в ее современном понимании:

– эмоции понимаются как продукт воздействия на человека внешних факторов;

– они предоставляют информацию о внутреннем состоянии человека;

– на основе первичных эмоций, круг которых ограничен, может развиваться индивидуальное многообразие переживаний, именуемых чувствами;

– эмоции служат источником активности человека, могут стимулировать готовность человека к действию или же, наоборот, препятствовать его деятельности;

– эмоции не всегда осознаваемы, что создает основу для затруднений в их регуляции.

1.2. Классические теории эмоций. Представления о возможности регуляции эмоций в психологии У. Джемса и в бихевиоризме

Ограниченность доклассических теорий эмоций была подробно проанализирована У Джеймсом, который с целью ее преодоления сформулировал периферическую теорию эмоций – одну из первых классических теорий эмоций.

Классические системы психологии появились в конце XIX века и активно развивались до 1950—1960-х годов. В психологии классическая рациональность представлена достаточно большим разнообразием подходов и концепций, большинство из них имеет выраженную ориентацию на естествознание. Классическая наука, как известно, изучает объекты, организованные как простые системы. Классическая психология также предстает аналитической дисциплиной, которая сводит сложные явления к простым и «психическое» определяется «внешним». На момент своего признания психология была уникальной областью знания в том смысле, что ее институционализация предшествовала оформлению предметного содержания, а получение эмпирических данных с помощью заимствованных из других наук методов предшествовало формулированию собственно психологической проблематики (Психологическая наука…, 1997).

В методологических рамках классической психологии проблема эмоций и их регуляции изучалась (и продолжает до сих пор изучаться) в рамках следующих подходов.

– Физиологические и эволюционные теории эмоций (Дарвин, 2001;

Джемс, 1984; Ланге, 1896; Damasio, 1998, 2004, 2005; Damasio, Damasio, 1994; Cannon, 1915, 1932, 1969; Pauli, Rau Birbaumer, 1996).

– Теории лицевой обратной экспрессии и теории базовых эмоций (McDougall, 1928; Izard, 1977, 1990; Tourangeau, Ellsworth, 1979; Johnson-Laird, Oatley, 1989, 1992; Tomkins, 1963; Изард, 2008; Экман, 2010; и др.).

– Бихевиоризм и необихевиоризм (Хегенхан, Олсон, 2006; Bregman, 1934; Jones, 1924; Holland, 1977; Siegel, 1978; Watson, 1919, 1930; Watson, Rayner. 1920; и др.); в том числе исследования феномена выученной беспомощности (Зелигман, 1997; Хегенхан, Олсон, 2006; Seligman, 1971; и др.).

Рассмотрим выделенные подходы более подробно.

Периферическая теория эмоций У. Джемса в числе первых представила четкий образец соответствия идеалам классической рациональности и вместе с тем обсуждение проблемы РЭ.

Хорошо известно, что согласно положениям этой теории, не эмоциональное состояние вызывает телесные изменения (например, когда человеку грустно, он плачет), а наоборот. Телесное возбуждение следует за «восприятием вызвавшего его факта, и осознание нами этого возбуждения в то время, как оно совершается, и есть эмоция» (Джемс, 1984; James, 1884). В данном случае «человек плачет, поэтому ему грустно». Близкие взгляды на происхождение эмоций высказал К. Г. Ланге в своей «Сосудисто-двигательной теории эмоций». Согласно его представлениям, эмоции возникают вследствие осознания сосудисто-двигательных изменений в организме. К. Г. Ланге в своих теоретических построениях исходит из тех же посылок, что и У Джемс, но на более ограниченной физиологической основе. В определенной мере ее можно считать частным случаем теории У Джемса. Однако поскольку обе теории появились практически в одно время, обычно их объединяют и говорят о единой теории эмоций Джемса-Ланге.

Необходимо отметить, что в своем подходе к пониманию проблемы эмоций У. Джемс обсуждал проблему управления эмоциями. Постулировалось, что существует прямая связь между интенсивностью эмоционального переживания и интенсивностью всех составляющих его телесных процессов. Следовательно, каждой эмоции соответствует определенный и уникальный, соответствующий только ей набор экспрессивных проявлений. Периферическая теория эмоций со всей присущей ей категоричностью классических теорий дает четкий ответ на то, как человек может управлять своими эмоциями: необходимо просто подавить в себе внешнее проявление эмоции, и она исчезнет (James, 1884). Предполагается, что экспрессивный компонент эмоций может быть изменен легко и произвольно без изменения внутреннего качества переживания, в отличие от телесных проявлений. И внешнее выражение эмоции и/или ее ослабление служит усилению/ослаблению переживания, а в ряде случаев и его полному исчезновению (Джеймс, 1913; Джемс, 1984, 1991; James, 1884, 1894).

Положение о том, что изменение экспрессивного компонента эмоций способно приводить к прекращению переживания, является важным для этой теории и определяет ее практическую применимость. У. Джемс полагал, что управление эмоциями – их усиление или ослабление – возможно посредством сознательного, в частности волевого, изменения телесных проявлений эмоций. Он не ставил перед собой задачи эмпирической проверки этой теории. Однако попытки, предпринятые другими исследователями, привели, как известно, к опровержению ее основных постулатов.

Вместе с тем периферическая теория эмоций и предлагаемые У Джемсом приемы РЭ имеют вплоть до сегодняшнего дня применение. К. Изард, П. Паули, Дж. Гросс и ряд других авторитетных исследователей проблемы РЭ считают, что возможности управления эмоциями, определенные Джемсом, имеют не только исторический, но и конкретный прикладной смысл и могут использоваться в терапии эмоциональных расстройств. В современных исследованиях, выполненных в рамках общего класса теорий лицевой обратной связи и дифференциальных эмоций (Изард, 2008; Экман, 2010; Ekman, 1989, 1992, 1999, 2003; Ekman, Cordaro, 2011; Laird, 1974; Pauli, Rau, Birbaumer, 1996; Strack, Martin, Stepper, 1988; Tomkins, 1963; Tourangeau, Ellsworth, 1979) акцентируется положение, согласно которому специфическая экспрессия является обязательным компонентом эмоционального переживания и каждой эмоции соответствует свой особый паттерн экспрессивных реакций.

В рамках данного подхода получило экспериментальное подтверждение то, что изменение или, напротив, произвольное сдерживание экспрессивного компонента эмоции способно привести к изменению эмоции во всех ее аспектах, включая субъективное переживание. В исследованиях последних лет показано, что тренировка и усиление мимического выражения позитивных эмоций в ряде случаев приводит к уменьшению негативных переживаний и даже к ослаблению депрессивных состояний (Pauli, Rau, Birbaumer, 1996).

Резюмируя сказанное, следует отметить, что теория У. Джемса не получила широкого распространения и практического применения, а попытки использования предлагаемых им приемов РЭ в психотерапии хотя и существуют, но не имеют доказанной эффективности.

Другая большая группа теорий эмоций и подходов к пониманию возможности эмоциональной регуляции, представляющая классическую рациональность, – бихевиоризм и необихевиоризм.

В рамках этого направления, хотя и не столь однородного на современном этапе, но по-прежнему содержащего общую идею, что психические феномены – это, по сути, особые наборы реакций, частично врожденных, частично приобретенных и формирующихся по принципу условно-рефлекторной связи, в фокус внимания исследователей, по определению, попадают механизмы научения, то есть формирования определенных реакций в ответ на определенные стимулы.

Эти принципы были реализованы бихевиористами и при исследовании эмоций. Постановка вопроса о РЭ в рамках бихевиористского подхода осуществляется в специфическом ключе: речь идет о возможности научения. Причем позитивные и негативные связи можно формировать с одинаковой успешностью, поскольку возможность и скорость их формирования определяется не особенностями стимула, а физиологическими особенностями субъекта, задающими скорость формирования условно-рефлекторных связей (Jones, 1924; Watson, 1919, 1930; Watson, Rayner, 1920).

В классическом бихевиоризме Дж. Уотсона под эмоциями понимались врожденные паттерны реагирования, вызываемыми однозначно соотносимыми с ними стимулами окружающей среды (Толмен, 1980; Уотсон, 1980; Watson, 1919). Эмоции в отличие от инстинктов включают общее возбуждение организма, ориентировку и экспрессию. В сравнении с инстинктами они имеют меньшее приспособительное значение (Watson, 1919, 1930). Врожденными являются три эмоции: страх, гнев и любовь, на основе которых формируются все остальные эмоциональные реакции.

С целью проверки гипотезы о возможности формирования новых эмоций Дж. Уотсоном и его сотрудниками были предприняты попытки формирования и «угашения» реакции страха (случаи маленького Альберта и маленького Петера (Watson, Rayner, 1920; Jones, 1924). В этих исследованиях было показано, что и положительное подкрепление в виде сладостей (метод разобусловливания), и подражание конструктивным действиям других людей (метод подражания) при наличии позитивной эмоциональной поддержки выступили теми факторами, которые помогли Петеру справиться со страхом. Описывая функции эмоций, Дж. Уотсон отмечал, что современному человеку эмоции в известном смысле больше мешают, чем помогают, вмешиваясь в нормальное протекание других психических процессов. И все же они добавляют красок жизни, а переживание эмоциональных кризисов способствует тому, что человек начинает ставить перед собой новые цели, стремится к достижениям (Watson, 1919).

Известно, что в последующем ни в одном исследовании не удалось повторить этих экспериментов и подтвердить полученные в них результаты (Bregman, 1934; English, 1929; Valentine, 1956, 1991), что стало серьезным основанием для критики работ Дж. Уотсона и его последователей. Однако сторонники Дж. Уотсона отмечают, что ни в одном из последующих исследований не была точно воспроизведена процедура экспериментов с Альбертом и Петером (Delprato, 1980; Meyer, Chutzwohl, Reisenzein, 2001). Волна критики, как известно, была направлена также и на базовые положения классического бихевиоризма.

В более поздних исследованиях, выполняемых преимущественно в традициях так называемого методического бихевиоризма, естественно, были максимально учтены критические замечания, высказанные против классического бихевиоризма начала ХХ века.

Среди бихевиористских исследований проблемы эмоций и их регуляции, проведенных в последние 50 лет в контексте клинико-психологического дискурса, безусловно, заслуживают внимания работы Р. Ресколы и М. Селигмана по изучению выученной беспомощности и многолетнее исследование возникновения фобий, начало которому было положено также в работах М. Селигмана (Seligman, 1971).

В 1966 году Р. Рескола опубликовал результаты исследования, в котором показал, что в ситуации не прямого, а обратного обусловливания, в случае отсутствия связи между стимулом и сигналом формируется специфический феномен, связанный с негативным научением, характеризующийся также негативными эмоциональными последствиями – возникновением состояния беспомощности (Хегенхан, Олсон, 2006). В 1967 году М. Селигман и С. Майер опубликовали результаты эксперимента на животных, целью которого было проверить, можно ли сформировать опыт беспомощности экспериментально. Затем в многочисленных исследованиях было выявлено наличие и возможность экспериментального формирования этого феномена у людей (Hanusa, Shulz, 1977; Hiroto, Seligman, 1974; Maier, Seligman, 2016; Seligman, 1972, 1975, 2002; Seligman, Isaacowitz, 2000; и др.). В результате были получены данные, близкие данным первых экспериментов М. Селигмана (Hiroto, Seligman, 1974). Было показано, что выученная беспомощность возникает при переживании неподконтрольности человеку происходящего с ним и безрезультатности усилий, направленных на изменение этих событий (Maier, Seligman, 2016).

Довольно рано М. Селигман отходит от чисто бихевиористской трактовки феномена выученной беспомощности. Уже в его ранних исследованиях было показано, что формирование «беспомощности» у человека зависит не только от неконтролируемости ситуации, но и от его установок, субъективной оценки и интерпретации им стрессогенной ситуации (Hiroto, Seligman, 1975). Нетрудно заметить, что М. Селигман использует представления Р. Лазаруса о когнитивной оценке угрозы, а также работы Б. Вайнера, в которых еще в начале 1970-х годов было показано, что от интерпретации переживаемой неудачи зависит настойчивость субъекта по ее преодолению (Weiner et al., 1971). М. Селигман с соавт. использовали эти взгляды при объяснении того, почему у одних людей возникает беспомощность, а других не возникает. Это зависит от присущего субъекту стиля интерпретиции событий: у одних он оптимистический, а у других пессимистический (Зелигман, 1997; Abrahamson, Seligman, Teasdale, 1978).

Дальнейшие исследования показали, что опыт беспомощности всегда ассоциирован с изменениями в мотивационной, когнитивной и эмоциональной сферах. Мотивационные изменения проявляются в нежелании сопротивляться негативным событиям, в неспособности действовать, активно вмешиваясь в ситуацию. Когнитивные – в неспособности впоследствии обучаться тому, что затронуто опытом беспомощности, а также в пробелах в знаниях и нарушениях памяти на эти события. Испытуемые со сформированной выученной беспомощностью тратили больше времени на решение когнитивных задач и на поиск выхода из ситуации, ассоциированной с ситуацией беспомощности (Seligman, Schulman, 1986). Эмоциональные изменения выступают в виде тревоги, фрустрации и стойкой эмоциональной напряженности, а также в подавленном или даже депрессивном состоянии, возникающем из-за бесплодности собственных действий (Зелигман, 1997; Hiroto, 1974; Sullivan, Liu, Corwin, 2012; Varela et al., 2011; и др.).

Очевидно, что обозначенные тезисы имеют прямое отношение к проблеме саморегуляции и РЭ.

Дальнейшие исследования М. Селигмана были направлены на разработку методов оказания психологической помощи, которая должна быть направлена на изменение неадаптивных установок, сформированных опытом выученной беспомощности (Зелигман, 1997). Актуальность таких исследований Селигмана определялась тем, что вслед за работами З. Фрейда и Дж. Сандлера по проблеме депрессии и психической травме он видел в переживании беспомощности важнейший пред-испозиционный фактор развития депрессии.

Вторая большая линия исследований эмоций и возможности их регуляции в рамках бихевиоризма представлена в работах по изучению наличия врожденной готовности к формированию условных связей в эмоциональном реагировании и возникновении фобий.

Представители классического бихевиоризма придерживались точки зрения, что фобии могут интерпретироваться как выученные условно-рефлекторные формы поведения, которые могут возникать в отношении любого стимула, то есть любой нейтральный стимул, совмещенный по времени с событием, взывающим страх, в последующем сам может вызвать реакцию страха. Но эта связь должна закрепиться многократным повторением такого сочетания стимулов. В противном случае страх не возникнет (Толмен, 1980; Уотсон, 1980; Хегенхан, Олсон, 2004; Wolpe, Rachman, 1960).

Однако в работах М. Селигмана и И. Маркса эти представления были поставлены под сомнение. Был сформулирован тезис о том, что не все объекты вызывают страх и что существует некая врожденная готовность к формированию фобий в отношении определенных объектов. И, если эту врожденную склонность подкрепить реальной угрозой, она может перерасти в страх и даже фобию (Marks, 1969). Таким образом, для возникновения фобий необходимо взаимодействие двух факторов: 1) наличия врожденной готовности к образованию условно-рефлекторных связей между реакцией страха и «условно фобическими» объектами; 2) наличия «пусковой ситуации», когда человек сталкивается с такими объектами в небезопасных условиях (Хегенхан, Олсон, 2004).

Перечисленные выше положения легли в основу методов психологической работы в рамках бихевиористского подхода с негативными эмоциями, прежде всего со страхами и тревогой. Во всех этих методах в качестве определяющего используется представление о научении и об условно-рефлекторном обусловливании, а также о возможности изменения эмоциональных реакций человека путем трансформации неконструктивных связей между стимулами и реакциями.

В качестве методов РЭ (точнее, управления эмоциями) в поведенческом консультировании и терапии наиболее часто используются: 1) нервно-мышечная релаксация, 2) метод систематической десенсибилизации и 3) метод погружения (Нельсон-Джоунс, 2000; Эффективная терапия посттравматического стрессового расстройства, 2005; Sadock, Sadock, Ruiz, 2014).

1. Процедура прогрессирующей нервно-мышечной релаксации, предложенная Э. Джекобсоном, среди известных сегодня методов бихевиоральной терапии имеет наибольшую популярность. Метод основан на предположении, что наличие так называемой «нервно-мышечной гипертензии» связано с такими рефлекторными реакциями, как гипервозбуждение и гиперраздражение (Jacobson, 1938). Очевидно, что в данном методе в качестве базовых посылок использованы не только положения теорий И. П. Павлова и Дж. Уотсона, но и классической психологии У. Джемса. Согласно представлениям самого Джекобсона и современных специалистов по когнитивно-поведенческой терапии, метод показан при связанных с напряжением головных болях, бессоннице, эмоциональной напряженности, то есть имеет широкий спектр показаний. Он может использоваться самостоятельно и входит в качестве составной части в более сложные методы, например, в метод систематической десенсибилизации (Гулина, Зинченко, 2015; Незнанов, Карвасарский, 2008; Соколова, 2001, 2008; Шапиро, 1998; Kramer, Bernstein, Phares, 2009; Wolpe, 1964, 1990).

2. Систематическая десенсибилизация считается одним из наиболее ранних методов поведенческой психотерапии. Принято считать, что авторство метода принадлежит Дж. Вольпе, однако сам он отмечает приоритет М. Ковер (Wolpe, 1990; Wolpe, Lazarus, 1966) в описании десинсибилизации. Метод основан на систематическом постепенном уменьшении чувствительности человека к пугающим объектам. Основной принцип метода заключается в том, что антагонистическая по отношению к страху реакция, которая может быть сформирована во время действия стимулов, вызывающих страх, постепенно подавляет его реакции. В качестве такой реакции, как правило, выступает расслабление. Считается, что релаксация, выступая в качестве стимула, не вызывающего страх, возникая, способна привести к угасанию прежнего рефлекса – рефлекса страха. Метод может использоваться как со стимулами, реально присутствующими в психотерапевтической ситуации, так и на основе представлений (Kazdin, Wilson, 1978; Kramer, Bernstein, Phares, 2009; Wolpe, 1990). Метод систематической десенсибилизации причисляют к наиболее часто используемым в поведенческой психотерапии тревожных расстройств, включая ПТСР. По подсчетам, больше трети публикаций на темы поведенческой психотерапии так или иначе связаны с этим методом (Kramer, Bernstein, Phares, 2009; McGlynn, Smitherman, Gothard, 2004; Mischel, Shoda, Ayduk, 2008; Sadock, Sadock, Ruiz, 2014).

3. Метод погружения, лежащий в основе имплозивной терапии (Stampfl, 1970) и техник «наводнения» (Polin, 1959), предполагает намеренное «погружение» пациента в травмирующие воспоминания с целью реинтеграции подавленных эмоций. Пациент подвергается конфронтации с максимально неприятным стимулом. Соответственно он должен пережить максимально выраженную реакцию страха, гнева и т. д. в этот момент. Имплозивные методики основаны на двух феноменах: 1) феномене угасания условных рефлексов и 2) феномене привыкания. Предполагается, что после этого человек осознает непродуктивность своих эмоциональных реакций на пугающий объект, что он способен обрести хладнокровие в стрессовой ситуации, следствием чего будет угасание реакции страха и формирование более реалистических представлений об объекте (Эффективная терапия…, 2005; Kramer, Bernstein, Phares, 2009; Polin, 1959). Однако специалисты по поведенческой и когнитивно-бихевиоральной терапии сходятся во мнении, что, хотя данный метод является эффективным, но одновременно крайне стрессовым и имеет множество противопоказаний (Эффективная терапия., 2005; Jaeger et al., 2009; Sadock, Sadock, Ruiz, 2014; Solter, 2007). Вместе с тем, согласно опубликованным данным, в последние годы можно возрождается интерес к данному методу. Это связывают, с одной стороны, с приходом «новых технологий» в психологическую диагностику и психотерапию, например, технологий виртуальной реальности (Gorman, 2006; Price, Anderson, Rothbaum, 2008; Tortella-Feliu, Bornas, Llabres, 2008), а с другой – возрастанием числа публикаций, в которых обращается внимание на доказательства высокой эффективности метода (Эффективная терапия., 2005; Sa-dock, Sadock, Ruiz, 2014).

* * *

Итак, классические физиологические концепции эмоций и большинство форм бихевиоризма стали в настоящее время достоянием истории. Однако исследования последних десятилетий показали, что, несмотря на оправданную критику, целый ряд положений классического бихевиоризма относительно проблемы эмоций прошел проверку временем и обрел достаточно надежную доказательную базу. Например, положение о том, что существует набор относительно устойчивых врожденных эмоциональных реакций, на основе которых формируются в последующем более сложные эмоциональные паттерны, легло в основу абсолютно всех теорий базовых эмоций (Изард, 2008; Макдауголл, 1984; Экман, 2010; Izard, 1977, 1990; Johnson-laird, Oatley, 1989; McDougall, 1909; Tomkins, 1963; и др.).

Второе положение, важное в контексте обсуждаемой нами темы – о принципиальной возможности формирования новых, в том числе и противоположных эмоциональных реакций путем создания новых условно-рефлекторных связей и, наконец, третье положение – о возможности постепенного угасания прежних условных рефлексов. Эти положения активно используются в когнитивно-бихевиоральной терапии.

Известно, что практика психологического консультирования постоянно развивается. И сегодня крайне редко можно встретить психологическое консультирование и тем более психотерапию, использующие «в чистом виде» методы бихевиоральной терапии и тем более техники, базирующиеся на физиологических концепциях эмоций. В последние годы все большее распространение получает тенденция сближения когнитивного и бихевиорального направлений психотерапии. Тем самым можно сказать, что классический принцип поведенческой терапии – «принцип минимального вторжения», постулирующий, что во внутреннюю жизнь пациента следует вмешиваться лишь в той степени, в которой это необходимо для решения его актуальных проблем (Kanfer, Kanfer, 1991), все больше отходит на второй план, так же как и директивная позиция психотерапевта (Нельсон-Джоунс, 2000; Холмогорова, 2006; Соколова, 2008) наряду с базовыми теоретическими посылками, характерными для бихевиоризма и классических физиологических концепций эмоций.

Необходимо признать, что исследования эмоций, выполненные в традициях бихевиоризма, по-прежнему, как и много лет назад, отличает чисто эмпирическая направленность (Gross, 2014). Надо отдать должное тщательности соблюдения в них принципов психологического эксперимента (в позитивистском понимании) и учета разнообразных переменных, определяющих поведение. Однако дать ответ на вопрос о факторах, определяющих эмоциональное поведение, и о том, чем, собственно, эмоциональное поведение будет отличаться от «неэмоционального», как и о факторах, определяющих выбор стратегий поведения по регуляции эмоций, исследования, выполненные в четком соответствии с традициями бихевиоризма и физиологической психологии, не могут в принципе.

В классических исследованиях по проблеме эмоций получен богатый набор эмпирических данных о физиологическом обеспечении эмоциональных реакций и состояний, а также о поведенческих проявлениях в разных эмоциональных состояниях; выделены так называемые «базовые» эмоции (Изард, 2008; Макдауголл, 1984; Экман, 2010; Izard, 1977, 1990; Johnson-laird, Oatley, 1989; McDougall, 1909; Tomkins, 1963; и др.).

Необходимо отметить, что в классических концепциях эмоций (в психологии У Джемса и классическом бихевиоризме) проблема регуляции эмоций как таковая в современном понимании данного термина, конечно, не ставилась. В исследованиях, выполненных в классических традициях, подходы к решению вопроса о РЭ базируются на идее возможности научения различным эмоциональным реакциям в ответ на новые стимулы по механизму образования условных связей и изменения эмоциональных реакций человека путем трансформации неконструктивных связей между стимулами и реакциями (Madden, 2013). В качестве методов регуляции эмоций предлагаются десенсибилизация, погружение и контробусловливание, имеющие терапевтическую эффективность, хотя, конечно, в пределах возможностей классической науки.

Логика развития психологии как науки в начале ХХ века такова, что постепенно при столкновении с изучением более сложных объектов начала обнаруживаться неадекватность применения по отношению к ним категориальной сетки, соответствующей простым системам; при попытках объяснения новых, более сложных фактов все чаще стали возникать парадоксы (Зинченко, 2011; Зинченко, Первичко, 2012).

Таким образом, постепенно создавались условия для смены господствующей научной парадигмы в психологии.

В центре внимания неклассической науки в качестве объектов исследования выступают сложные системы, фундаментальной характеристикой которых является наличие системных качеств целого, несводимых к свойствам образующих их элементов. Категории части и целого также обрели новые смыслы: целое не только не зависит от свойств составляющих частей, но и определяет эти свойства. Новые представления о причинности, изменении категориальных смыслов, не укладывающиеся в рамки представлений о простых системах, требовали нового объяснения и новых методов исследования. В предметное поле психологии как неклассической науки попадают саморегулирующиеся системы (Стёпин, 1989, 2003).

Становление неклассического типа рациональности в психологии связано с ее развитием как гуманитарной науки, с признанием уникальности человека и его сознания как предмета исследования. Психология стала превращаться в неклассическую науку, по мнению Д. А. Леонтьева, во многом благодаря открытиям К. Левина, Л. С. Выготского, М. М. Бахтина, А. Адлера и Л. Бинсвангера в 1920—1930-е годы (Леонтьев, 2005).

Становление научного интереса к проблеме РЭ связывают именно с разработкой концепции механизмов психологической защиты и позднее концепции психологической привязанности в психоанализе, а также с представлениями о саморегуляции, пришедшими из общей теории систем и активно вошедшими в когнитивно-психологический дискурс.

1.3. Вопросы регуляции эмоций в исследованиях механизмов психологической защиты

В числе исследователей, обратившихся к проблеме РЭ, первыми по праву называют представителей классического психоанализа, прежде всего З. Фрейда, столкнувшегося с патологическими вариантами этой регуляции, описавшего и объяснившего их в рамках психодинамического подхода с помощью понятия защитных механизмов (ЗМ) (Gross, 2014).

Впервые термин «защита» (defense) встречается в работе З. Фрейда «Защитные нейропсихозы», опубликованной в 1894 году. «Защита» описывалась как способ борьбы Я против болезненных и невыносимых идей и аффектов (Фрейд А., 1993; Freud S., 1962). Позднее, в 1925 году, в работе «Торможение, симптом и тревога» З. Фрейд подчеркивал, что термин «„защита“… должен быть общим обозначением для всех технических приемов, которыми пользуется Я в своих конфликтах, при известных обстоятельствах ведущих к неврозу.» (Фрейд З., 2006, с. 301).

Первоначальное определение защиты, которое было предложено З. Фрейдом и которое включало прежде всего защиту Я от угрозы Оно, в настоящее время в своем классическом значении практически не используется. В соответствии с произошедшей трансформацией представлений о структуре и детерминантах развития личности, изменениями во взглядах на проблему нормы и патологии на протяжении более чем 100-летней истории изучения представления о психологической защите и ЗМ многократно переосмыслялись и дополнялись как в рамках психоаналитических моделей и концепций, так и в иных научно-психологических подходах. Согласно одному из наиболее общих определений, представленных в словаре по психоанализу, ЗМ понимаются как «совокупность действий, нацеленных на уменьшение или устранение любого изменения, угрожающего цельности и устойчивости биопсихологического индивида; <…> речь идет о защите от внутреннего возбуждения (влечения) и особенно от представлений (воспоминаний, фантазий), причастных к этому влечению, а также о защите от ситуаций, порождающих такое возбуждение, которое нарушает душевное равновесие и, следовательно, неприятно для Я» (Лапланш, Понталис, 1996, с. 145).

Как известно, психоанализ отводит основную роль в возникновении тревоги конфликту между биологическими инстинктами и внутренними и внешними сдерживающими факторами. З. Фрейд в работе «Торможение, симптом и тревога» (1926) в главе 8 описывает тревогу как: 1) ощущаемое аффективное состояние; 2) нечто, имеющее очевидный признак неприятного (однако отличное от напряжения, боли и печали); 3) определенные физические ощущения (Фрейд З., 2006). Размышляя о функциях тревоги, З. Фрейд отмечает, что тревога возникает как реакция на положение, составляющее опасность; как выражение беспомощности и реакция на отсутствие объекта. З. Фрейдом был обозначен эволюционный «переход от „автоматически непроизвольного возникновения тревоги” к преднамеренной репродукции ее как „сигнала опасности”» (Фрейд З., 2006).

Уже в начале 1940-х годов многие психоаналитики оперировали термином «регуляция тревоги», активно использовавшимся Фрейдом в конце карьеры. При этом тревога у Фрейда все же являлась синонимом всех негативных эмоций. Итогом всех рассуждений Фрейда о природе тревоги должна была стать новая теория аффектов, однако создание такой глобальной концепции оказалось затруднительным вплоть до настоящего времени из-за сложности аффектов как психического явления и из-за сложного, противоречивого понимания термина «аффект» в работах Фрейда.

Первоначально Фрейд считал, что тревога – это результат отсутствия реализации импульсов либидо. С развитием структурной модели личности Фрейд разработал другую, принципиально отличающуюся от первой теорию возникновения тревоги. Он признавал тот факт, что Эго само по себе может являться причиной возникновения тревоги. Реалистическая, невротическая и моральная тревога, таким образом, появляется при взаимодействии Эго с реальностью, Ид и Супер-Эго соответственно (Фрейд З., 2006).

Реалистическая тревога понималась им как эмоциональный отклик на угрозу, возникающую в реальном мире, ее функцией было поддержание самосохранения. Эго в данном случае было перегружено требованиями внешней ситуации. В таком случае регуляция тревоги принимала форму попыток избегания подобных ситуаций в будущем, даже если это предполагало определенные особенности поведения, такие, как фобические реакции.

Невротическая тревога – ответ на угрозу осознания Эго неприемлемых импульсов со стороны Ид – выражается в форме боязни человека совершить что-либо неприличное и осуждаемое обществом.

Моральная тревога «возникает в ответ на наличие угрозы Эго со стороны Супер-Эго…<она>… происходит от объективного страха родительского наказания за какие-то проступки. Последующее развитие Супер-Эго ведет к появлению социальной тревоги, которая возникает в связи с угрозой исключения из группы сверстников из-за неприемлемых установок или действий (Хьелл, Зиглер, 2003, с. 42).

В общем виде можно сказать, что тревога, основанная на Ид и Супер-Эго, возникает, когда импульсы Ид требуют разрядки, а Эго предсказывает ощущения, которые возникнут в результате такой разрядки (Фрейд З., 2006). Если уровень тревоги достаточно высок, текущий дискомфорт подавляет импульс. В таком случае регуляция тревоги принимает форму свертывания импульсов, которые в будущем могут провоцировать тревогу. Таким образом, тревога помогает человеку избежать осознания неприемлемых инстинктивных импульсов и осуществлять удовлетворение данных импульсов надлежащими способами и в надлежащих ситуациях. Реализации этих функций тревоги помогают защитные механизмы Эго.

Итак, «основная психодинамическая функция тревоги – помогать человеку избегать осознанного выявления у себя неприемлемых инстинктивных импульсов и поощрять удовлетворение этих импульсов надлежащими способами в подходящее время. Защитные механизмы помогают осуществлению этих функций, а также охраняют человека от захлестывающей его тревоги» (Хьелл, Зиглер, 2003, с. 42).

В психоаналитических теориях 1940—1960-х годов понятие «регуляция тревоги» занимало одно из центральных мест (Compas et al., 2014; Cramer, 1991; Marks, 1969, 1987). Это находит свое отражение в понимании защитных механизмов как процессов регулирования тревоги; стратегий, используемых индивидом для защиты Эго от давления со стороны Ид и Супер-Эго. Большинство этих процессов бессознательные, но они могут стать осознаваемыми. Защитные механизмы искажают или фальсифицируют реальность, чтобы уменьшить испытываемую тревогу. Неадаптивные защиты формируются, когда ребенок ассоциирует ситуацию или импульс с высоким уровнем тревоги и учится регулировать эту тревогу через идиосинкразические и проблемные формы регулирования.

Механизмы психологической защиты появляются в ходе развития личности в качестве регуляторов психического и соматического состояния субъекта, приближающих его к ощущению благополучия, достижению удовольствия и избеганию неудовольствия. Индивид в процессе своего развития и становления личности сталкивается с препятствиями, первым из которых является внешний мир с его запретами и преградами на пути к непосредственной реализации импульсов, ведущих к удовольствию, создающих фрустрацию и требующих от индивида специальных усилий и психической работы по адаптации к ним. В дальнейшем в ходе осуществления адаптации к внешним (социальным) условиям происходит дифференцировка структур личности, формирование и усложнение Эго и Супер-Эго. Возникает опасность возникновения внутриличностного конфликта между самими личностными структурами. Создаются условия необходимости защиты Эго как от внешних запретов, накладываемых социумом, так и от внутренних импульсов, исходящих от Ид для поддержания эффективного и гармоничного функционирования личности. Сама функция защиты приобретает двойственный характер, она должна действовать сразу на двух направлениях: преграждать путь непосредственной разрядке импульсов Ид и одновременно с этим проводить такую психическую работу, чтобы разрядка была произведена без нарушения социального запрета и без ущерба для Эго (Соколова, 2007).

Дальнейшее развитие представлений о психологической защите и ЗМ связано с ревизией психоанализа и работами А. Фрейд, представителей эго-психологии и теории объектных отношений, а также психосоматического направления в психоанализе.

Изучению механизмов психологической защиты А. Фрейд отводит одну из главных ролей в ряде исследований, в частности, в работе «Психология Я и защитные механизмы» (1937). Она описывает действие механизмов защиты, функциями которых является предохранение Я от: 1) тревоги, обусловленной ростом инстинктивного напряжения; 2) тревоги, обусловленной угрозами Сверх-Я; 3) тревоги, обусловленной реальной опасностью. А. Фрейд была одной из первых, кто указал на роль защитных механизмов (ЗМ) «в смягчении и преобразовании тревоги, связанной с социальными отношениями. Тем самым, наряду с защитно-искажающей, ею была обозначена функция ЗМ в адаптации и поддержании „структурной” целостности Я во взаимодействии с ближайшим социальным окружением на определенных этапах онтогенеза» (Соколова, 2007, с. 72).

Вплоть до сегодняшнего дня не существует общепризнанной классификации ЗМ. Списки и классификации механизмов психологической защиты, представленные в работах различных авторов, отличаются. Анализу вопроса о соотношении классификаций ЗМ, приводимых в исследованиях различных авторов, посвящен целый ряд специальных публикаций (Cramer, 1991; Paulhus, Fridhandler, Hayes, 1997; Schacter, Gilbert, Wegner, 2011; и др.).

Например, А. Фрейд в своей монографии описала 15 ЗМ (Фрейд А., 1993). В психиатрическом справочнике, опубликованном Американской психиатрической ассоциацией в 1975 году, перечислено 23 ЗМ (A psychiatric glossary…, 1975), а в 5-м издании Синопсиса по психиатрии Г. Каплана и Б. Сэдока – 11 (Kaplan, Sadok, 1988). В последнем, 11-м издании Синопсиса по психиатрии Каплана и Сэдока их уже 29 (Sadock, Sadock, Ruiz, 2014). В большинстве случаев авторы указывают на отсутствие отчетливых границ, позволяющих отделить одну форму ЗМ от другой, что существенно затрудняет решение диагностических задач (Arieti, 1974; Battista, 1982; Bellak, Hurvlch, Gedlman, 1973; Vaillant, 1992, 1994, 2000; Vaillant, Bond, Vaillant, 1986).

Большинство современных исследователей признают определенный набор ЗМ, названия которых стали почти универсальными. Эти защитные механизмы принято подразделять на два, три или четыре уровня «примитивности/зрелости» (Кернберг, 2001; Мак-Вильямс, 1998; McWilliams, 1999, 2004, 2011; Sadock, Sadock, Ruiz, 2014; Schacter, Gilbert, Wegner, 2011; Vaillant, 1992).

Нет точной дефиниции «примитивности» ЗМ. Обычно ее определяют как степень искажения информации, подвергнутой работе защитного процесса, или вред, который защита наносит социализации. Подчеркивается, что первые имеют дело с границей между собственным Я и внешним миром, вторые – с границами внутри личности, то есть между структурами Ид, Эго и Супер-Эго, или между наблюдающей и переживающей частями Эго. Примитивные защиты действуют недифференцированно во всех сферах личности, будь то когнитивный, эмоциональный или поведенческий аспекты. Более зрелые защиты работают только с одной из сфер или же с их определенной комбинацией (Мак-Вильямс, 1998; Соколова, 2007; McWilliams, 1999, 2004; Schacter, Gilbert, Wegner, 2011; Vaillant, 1992).

Большинство специалистов к «примитивным» защитам причисляют: изоляцию, отрицание, всемогущественный контроль, примитивную идеализацию и обесценивание, проективную и интроективную идентификацию, расщепление Эго. Н. Мак-Уильямс прибавила к этому списку диссоциацию. К более зрелым защитам относят вытеснение, регрессию, рационализацию, смещение (или замещение), реактивное образование (Мак-Вильямс, 1998; Соколова, 2007; McWilliams, 1999, 2004; Schacter, Gilbert, Wegner, 2011).

Помимо наиболее известной сегодня в нашей стране типологии и классификации механизмов психологической защиты, представленной в работах Н. Мак-Вильямс, признанной является четырехуровневая классификация Дж. Вейланта. К защитным механизмам он относит все «механизмы функционирования Я…» (Vaillant, 1992, p. 36). В получившей широкую известность книге «Адаптация к жизни» (Adaptation to life, 1977/1995) Дж. Вейлант приводит перечень из 18 психологических защит, которые были разделены им на четыре группы по степени зрелости: на зрелые (альтруизм, юмор, подавление, антиципация, сублимация); невротические (интеллектуализация, репрессия, замещение, реактивное образование, диссоциация (невротическое отрицание); незрелые, или инфантильные (неиллюзорная проекция, шизоидное фантазирование, ипохондрия, пассивноагрессивное поведение, компульсивное отреагирование импульсов, или отыгрывание) и психотические (иллюзорная проекция, отрицание внешней реальности, искажение реальности).

Классификация, представленная в одиннадцатом издании Синопсиса по психиатрии Каплана и Сэдока, близка к классификации Дж. Вейланта (Sadock, Sadock, Ruiz, 2014).

Развитие понятия и моделей ЗМ в русле психодинамического подхода и сближение психоаналитических представлений о защитах с идеями когнитивной психологии позволило расширить понимание функций защитных механизмов как средств адаптации к социальной реальности, помогающих осуществлять более эффективную деятельность в контексте социального взаимодействия. Однако, выйдя за границы психоанализа, «понятие „защитные механизмы”, приобрело многозначность и размытость, в том числе и за счет обогащения феноменологической, гуманитарной и когнитивной традициями» (Соколова, 2007, с. 66). Современные определения защитных механизмов характеризует их как продукты онтогенетического развития и научения; как специфические средства, в том числе и социальной адаптации, предназначенные «для совладения с эмоциями различной модальности в тех случаях, когда опыт индивида сигнализирует ему о вероятных негативных последствиях их переживания и непосредственного выражения» (Романова, Гребенников, 1996, с. 35).

Итак, как видно из приведенного выше анализа, развитие идей о защитных механизмах в рамках различных теоретических традиций привело к увеличению и расширению описаний их функциональности. Однако к основным задачам защитных механизмов по-прежнему относят овладение и преодоление аффекта (чаще всего тревоги и/или горя) и сохранение самоуважения (Мак-Вильямс, 1998), что исходно постулировалось в психоаналитическом подходе.

* * *

Необходимо подчеркнуть, что в философском плане внимание психологов к проблемам регуляции и саморегуляции связано со становлением идеалов неклассического типа рациональности в науке, в частности в психологии.

В классическом психоанализе З. Фрейда разрабатывается понятие «регуляция тревоги», где оно занимает одно из центральных мест. В психоанализе вводится представление о том, что «основная психодинамическая функция тревоги – помогать человеку избегать осознанного выявления у себя неприемлемых инстинктивных импульсов и поощрять удовлетворение этих импульсов надлежащими способами в подходящее время» (Хьелл, Зиглер, 2003, с. 42)

Защитные механизмы понимаются как процессы регулирования тревоги; как стратегии, используемые индивидом для защиты Эго от давления со стороны Ид и Супер-Эго.

Сегодня, как и много лет назад, в проблемном поле психологических защит и ЗМ признанное место занимают психоаналитические исследования. В рамках психоаналитического подхода выделены и классифицированы защитные процессы различной степени сложности; разработаны подходы к диагностике механизмов психологической защиты; описаны «психологические ресурсы» личности, необходимые для эффективной регуляции эмоций. Так, показано, что люди с надежным типом привязанности, вынесшие из детства представления о собственном Я как о сильном и эффективном, в меньшей степени склонны подавлять негативные эмоции и относиться к ним как к не поддающимся контролю. Им в большей степени, чем индивидам с тревожным и избегающим типами привязанности, свойственно наличие способности к рефлексивному функционированию (Бардышевская, 2014; Бардышевская, Лебединский, 2003; Боулби, 2003; Krystal, 1988; Lewis, 2014; Thompson, Meyer, 2007; и др.).

Однако, несмотря на описание целого ряда феноменов и психологических закономерностей, обеспечивающих развитие и функционирование процессов РЭ в норме и патологии, в рамках психоаналитического подхода не учитывается системный характер вклада осознанных и бессознательных аспектов психического в РЭ; игнорируется роль сознания и культуры в ее становлении и функционировании.

Сотрудничество научных школ в изучении защитных механизмов и реакций на психическую травму стимулировало развитие представлений о РЭ в рамках когнитивного подхода. Это привело к появлению новой проблемной области и новых категорий в психологии, таких как «совладание» и «совладающее поведение» и далее к формулировке представлений собственно о РЭ и, соответственно, к созданию новых объяснительных моделей в этой области.

Кроме того, это, несомненно, выступило мощным стимулом развития когнитивно-бихевиоральной и когнитивной психотерапии тревожных и аффективных расстройств, для которых проблема эффективной РЭ является одной из центральных.

Рассмотрению разработки проблематики РЭ в этих подходах будут посвящены два последующих раздела данной главы.

1.4. Разработка проблемы регуляции эмоций в исследованиях стресса и совладания

Традиция изучения стресса и копинг-стратегий является важнейшим источником представлений о регуляции эмоций. Это направление иследований было начато У Кэнноном, который впервые употребил термин «стресс», изучая физиологическое обеспечение эмоций (Cannon, 1915), а также Г. Селье, который популяризовал представления о стрессе как об «общей неспецифической нейрогуморальной реакции организма на любое предъявленное ему требование» (Selye, 1936).

Известно, что в своей популярной книге «Телесные изменения при боли, голоде, страхе и гневе» (1915) У Кэннон употребляет термины «stress» и «distress» фактически как синонимичные. С именем У Кэннона обычно связывают введение метафоры «двух F стресса»: речь идет о реакциях бегства (flight) и/или нападения (fight), возникающих в состоянии опасности и/или боли в организме вследствие физиологических и нейрогуморальных изменений. Однако сам У Кэннон отмечал, что авторство метафоры «двух F» ему не принадлежит, он связывал его с именами Г. Спенсера и У Макдугалла. Его заслуга – в начале систематических исследований физиологической и нейрогуморальной основы данных состояний (Cannon, 1915). В работах Кэннона заложено представление о стрессе как о реакции организма на реальную или воображаемую опасность.

Сегодня стала популярной метафора «пяти F стресса»:

1) freezing — замирание;

2) fidget — беспокойство;

3) fligh — бегство;

4) fight – борьба;

5) faint — оцепенение, возникающее последним в случае, если все предыдущее оказывается невозможным (Bracha, 2004).

Метафора «пяти F стресса» убедительно иллюстрирует, насколько описательным и в известной степени популистским стало это понятие за 90-летнюю историю исследований и описаний.

Г. Селье описал неспецифические морфологические изменения, сопровождающие нейрогуморальные реакции. Всю совокупность этих реакций он объединил в понятие общего адаптационного синдрома и выделил три основные стадии этого синдрома: реакции тревоги, адаптации и истощения, или гибели (Selye, 1956).

Прошло еще 20 лет, прежде чем Селье вновь обратился к идее о неравнозначности стрессовых реакций. Наибольшее влияние на его работы в этом время оказала публикации шведского ученого Л. Леви, который впервые на основании анализа физиологических реакций и их центрального обеспечения выделил положительный и негативный стресс (Levi, 1972). Г. Селье дал название этим двум видам стресса: «дистресс» и «эустресс» как стресс в ответ на негативный, неприятный стрессор и на вызывающий позитивных эмоции соответственно (Selye, 1974; Szabo, Tache, Somogyi, 2012). В последних работах Г. Селье активно проявилась мысль о том, что «стресс – это не то, что случается с человеком, а то, как он на это реагирует» (Se-lye, 1977; цит. по: Szabo, Tache, Somogyi, 2012).

Интерес к проблематике стресса возрастает во время Второй мировой войны после получения данных о влиянии военной ситуации на мирное население и военнослужащих и о связи пережитого стресса и социальной адаптации. В послевоенное время интерес сместился на изучение стрессоров мирной жизни.

Начиная с конца 1950-х годов в Университете Беркли (США) был инициирован масштабный исследовательский проект по изучению стресса и эмоций под руководством Р. Лазаруса. В 1966 году выходит его знаменитая книга «Психологический стресс и процесс совладания». Разрабатываемый Р. Лазарусом и его научной группой оригинальный когнитивный подход к проблеме стресса, оценки угрозы и копинга со временем привели к тому, что из скромной сноски, которую сделал в одной из своих последних работ Г. Селье, выросла концепция копинга, она заняла одно из центральных мест в современных теоретических моделях стресса и эмоций (Ялтонский, Сирота, 2008).

Если начальные исследования стресса были ориентированы на изучение физиологических реакций, то начиная с конца 1960-х годов фокус внимания исследователей сместился на психологические стрессоры и психологические реакции (Lasarus, Folkman, 1987; Gross, 1998, 2014). Ученые пытаются определить, «какие механизмы отвечают за преобразование внешнего события в нечто внутреннее и адаптивно-значимое для индивида» (Gross, 1998, p. 275). В многочисленных исследованиях, предпринятых по тематике психологического стресса и копинга за эти годы, было обосновано, что необходима постановка вопроса о выделении психологических факторов и механизмов, действие которых приводит к возникновению стрессовых ответов разных типов как при незначительных стрессорах, так и при максимально стрессовых событиях (Lasarus, 1968, 2006; Lasarus, Folkman, 1984, 1987; и др.).

Модель Р. Лазаруса относят к числу транзактных моделей стресса (Леонова, 2000, 2007, 2013; Клиническая психология., 2012). По мнению Р. Лазаруса, стресс – это всегда особая связь между личностью и средой. Личность оценивает стресс с точки зрения соответствия возникшей ситуации существующим возможностям человека и угрозе его благополучию. Взаимодействия (транзакции) между стрессом и личностью возникают тогда, когда стрессор и индивид взаимно влияют друг на друга. Индивид рассматривается как активный субъект, отвечающий на текущие требования среды (Lasarus, Folkman, 1984; Compas et al., 2014). Основными психологическими категориями, разрабатываемыми в работах Р. Лазаруса, являются «когнитивная оценка» и «копинг-стратегия».

Понятие когнитивной оценки, заимствованное из когнитивной психологии, подразумевает постоянную оценку окружающей среды и происходящих событий. Результатом такой оценки является соотнесение доступных возможностей и ресурсов организма с требованиями, которые предъявляет окружающая среда. Другим результатом этой оценки будет характер и интенсивность переживаемых человеком эмоций.

Разделяют первичную и вторичную когнитивную оценку. Задача первичной когнитивной оценки – оценить значимость происходящего события для данного индивида. Это тесно связано с мотивационным аспектом деятельности. Сам по себе факт включения первичной оценки означает осознанность происходящих событий и обозначения их как стрессовых. По результатам первичной оценки возможны три варианта заключений: 1) ситуация признается незначимой для индивида, а значит, не оказывает влияния на его эмоциональные реакции и поведение; 2) ситуация признается значимой и позитивной, вызывает положительные эмоциональные реакции и ведет к повышению благополучия индивида; 3) ситуация признается значимой и рассматривается как стрессовая. Ситуация, признанная стрессовой, может быть оценена как ущерб, вред (угроза причинить ущерб) или вызов, обращенный к адаптационным ресурсам личности (Сирота, Ялтонский, 2007; Ялтонский, Сирота, 2008). Стрессовая ситуация актуализирует переживание тревоги. Другими когнитивными параметрами оценки стрессовой ситуации будет, например, степень опасности угрозы, вид стрессора, который представляет угрозу, личностные особенности индивида. Если ситуация оценивается как угрожающая, она вызывает реакцию страха. Если же стрессор оценивается как вред или потеря, то реакцией будет печаль (иногда гнев). Эти стрессовые эмоции (страх, печаль) активизируют и направляют готовность человека к действию для определенных адаптивных реакций.

Вторичная оценка – оценка ресурсов индивида и доступных в данной ситуации способов реагирования. Именно она будет являться основой для реализации копинг-поведения, определяя доступный личности арсенал методов для преодоления стресса (Вассерман и др., 2009; Исаева, 2009; Клиническая психология…, 2012; Рассказова, Гордеева, 2011; Lasarus, 1968, 2006; Lasarus, Folkman, 1984, 1987). В зависимости от оценки человек выбирает ту или иную форму совладания для конкретной ситуации.

В концепции Лазаруса совладание, или копинг, рассматривается как «попытки преодоления состояния ущерба, угрозы или вызова, когда обычные или автоматические ответы трудно достижимы, а требования среды должны быть встречены новыми поведенческими решениями, или старые поведенческие решения должны быть приспособлены к встрече с возникшими стрессорами» (Lasarus, 2006, p. 12). Р. Лазарус и С. Фолкман выделяют два типа и в зависимости от типа, соответственно, две основные функции копинга: 1) сфокусированные на проблеме копинги – направленные на разрушение связи между индивидом и стрессовой ситуацией; 2) сфокусированные на эмоциях копинги – направленные на управление эмоциональным состоянием, возникающим в стрессовой ситуации. При использовании эмоционально-ориентированного копинга человек не обращается к самой ситуации (Lasarus, 1968, 2006). Большинством исследователей сегодня разделяется эта точка зрения на проблему выделения типов совладания (Вассерман и др., 2009; Крюкова, 2004; Клиническая психология., 2012; Рассказова, Гордеева, 2011; Ялтонский, Сирота, 2008; Compas et al., 2001, 2013; Costa, Somerfield, McCrae, 1996).

Как правило, для преодоления стрессовой ситуации используются оба варианта копинг-стратегий. Такой подход Р. Лазаруса объединяет существовавшие раньше представления о методах борьбы со стрессом либо как о действиях, либо как об эмоциональном реагировании. Из утверждения Р. Лазаруса и С. Фолкман о том, что стресс проявляется на эмоциональном, когнитивном и поведенческом уровне, вытекает необходимость борьбы со стрессом в пространстве поведения, эмоциональной и когнитивной сферах (Lazarus, Folkman, 1984; см.: Compas et al., 2013). Однако соотношение двух типов совладания в каждой конкретной стрессовой ситуации может изменяться. Большинство исследователей сходятся во мнении, что наиболее эффективно использование копингов, сфокусированных на проблеме, в тех ситуациях, которые объективно открыты для изменений и являются управляемыми; а эмоционально ориентированных копингов – в ситуациях, недоступных для изменения индивидом. Наиболее успешным в такой ситуации будет механизм принятия (Рассказова, Гордеева, Осин, 2013).

Среди выделяемых различными исследователями вариантов совладания отдельного внимания заслуживает так называемый проактивный, или действенный, копинг. Он заключается в осуществлении совладания до возникновения трудной жизненной ситуации, на фазе подготовки к ее возникновению. Такой копинг ориентирован на будущее, а значит, предполагает наличие у субъекта развитой способности к перспективной рефлексии. Обнаружена связь использования подобного типа совладания с такими личностными характеристиками, как высокий самоконтроль, высокая самооценка и оптимизм (Клиническая психология., 2012; Compas et al., 2013; Lasarus, Folkman, 1987). Характерной чертой использования данного вида копинга является особая оценка будущей трудной ситуации: она оценивается как вызов, а не как угроза, то есть в позитивном ключе, предполагается возможность совладания с ней (Белинская, 2009; Рассказова, Гордеева, Осин, 2013; Lasarus, 2006; Compas et al., 2013).

Разные группы людей склонны использовать различные копинг-стратегии. Так, молодые люди больше склонны использовать проблемно-ориентированные копинги, в то время как пожилые – эмоционально ориентированные; мужчины чаще используют проблемно-ориентированные стратегии совладания, женщины – эмоционально ориентированные и в больше степени рассчитывают на помощь и поддержку извне, их диапазон совладающего поведения шире, чем мужской (Rook, Dooley, Catalano, 1991).

Изучение проблемы совладания в обозначенном контексте делает актуальной постановку вопроса об эффективности копинга и поиске оптимальных стратегий совладания. Традиционно эффективным называют копинг, приводящий к желаемому результату, который подкрепляется чувством компетентности и поощряет будущие копинг-попытки. Неэффективный копинг часто вызывает дополнительный стресс, приводит к чувству неудовлетворенности (Сирота, Ялтонский, 2007; Белинская, 2009; Lasarus, 2006; Compas et al., 2013). Однако, несмотря на огромное число публикаций по данной теме, по-прежнему остается открытым вопрос о том, влияет ли частота использования копинг-стратегий на их эффективность и можно ли выделить устойчивые паттерны копинг-стратегий, характерные для определенной личности в тех или иных ситуациях.

* * *

Общими чертами совладания, согласно мнению большинства специалистов, в настоящее время, как и много лет назад, признаются: детерминация этого процесса характеристиками ситуации и личностными особенностями, а также взаимодействием этих факторов (Битюцкая, 2010; Вассерман и др., 2009; Исаева, 2009; Клиническая психология., 2012; Крюкова, 2004; Совладающее поведение., 2008; Compas et al., 2013; и др.). В последние годы исследователи все более активно подчеркивают динамический характер совладания (то есть совладание – это процесс, разворачивающийся во времени).

История исследования совладания насчитывает уже более сорока лет. Появившись в рамках проблемы стресса, совладание далее начало развиваться и обогащаться данными уже в качестве самостоятельной области исследований, ставящей перед учеными новые проблемы и задачи (Белинская, 2009; Исаева, 2009; Ялтонский, Сирота, 2008; Compas et al., 2013).

Переход к акцентированию когнитивного полюса в отличие от поведенческого в качестве основополагающего и определяющего при изучении совладания, а также становление динамического подхода к его анализу задает тон современным исследованиям, в которых все более активно видны попытки перехода от рассмотрения и исследования феноменологии копинга (описания и классификации стратегий совладания) к поиску механизмов саморегуляции субъекта, обеспечивающих выбор и использование тех или иных стратегий совладания в конкретных ситуациях (Белинская, 2009; Клиническая психология…, 2012; Рассказова, Гордеева, 2011; Compas et al., 2013; Skinner, Zimmer-Gembeck, 2007; и др.). Обозначенные тенденции все более отчетливо характеризуют современное состояние области исследований совладания.

Сама постановка вопроса о поиске механизмов саморегуляции субъекта в стрессовых ситуациях, по сути, обосновывает необходимость выделения тематики регуляции эмоций в отдельную область исследований.

1.5. Проблема регуляции эмоций в когнитивной психотерапии

Хорошо известно, что период времени, начиная с 1960-х годов, ознаменован интенсивным развитием когнитивной психологии в ее теоретическом и прикладном аспектах. Для клинической психологии это имело особую значимость, поскольку послужило мощной основой и действенным стимулом для разработки теории и практики когнитивно-ориентированной психотерапии. Именно в эти годы создавались психотерапевтические концепции двух классиков когнитивно-ориентированной терапии – А. Эллиса и А. Бека.

В книге Е.Т. Соколовой «Психотерапия: теория и практика» приведена емкая характеристика пространственно-временного контекста оформления когнитивной терапии в рамках когнитивизма 1950-1960-х годов. Е.Т. Соколова отмечает, что это время, характеризуется развитием «философии оптимизма», впечатляющими достижениями теории информации и кибернетики, а несколько позже и достижениями психобиологии, что «подпитывало» гуманистический пафос формирующейся модели человека. «В противовес „психоаналитическому человеку“ с его беспомощностью перед лицом мощных сил иррационального и бессознательного провозглашалась модель „человека познающего“, способного прогнозировать будущее, контролировать настоящее и не обращаться в раба своего прошлого. Кроме того, широкой популярности этого направления способствовала вера в позитивные изменения, достичь которые человек способен, перестраивая способы своего мышления, тем самым изменяя субъективную картину мира. Таким образом укреплялось представление о „человеке разумном“ – исследующем способы своего познания мира, перестраивающем их, создающем новые представления о мире, в котором он – активный деятель, а не пассивная пешка» (Соколова, 2008, с. 141).

Напомним, что, согласно базовым положениям когнитивной психологии, мозг перерабатывает средовые события в соответствии со схемой, которая хранит представления человека о себе и о внешнем мире, сложившиеся на основе прошлой информации. Упроченные схемы хранятся в долговременной памяти. Часто подкрепляющиеся схемы отличаются высокой стабильностью, их крайне трудно изменить. Содержание этих схем определяет эмоциональные и поведенческие реакции субъекта (American Psychological Association, 2013; Eysenck, 1990). Исходя из обозначенных представлений, допустимо сформулировать заключение о том, что эмоции, с позиций когнитивного подхода (конечно, с известной долей допущения), можно обозначить как «посткогнитивный» феномен.

Таким образом, говоря о психологических основаниях когнитивной терапии, следует выделить теории переработки информации человеком, подчеркнув особое место когнитивных теорий эмоций, которые показали роль когнитивных переменных в возникновении эмоций разного знака и модальностей (Гаранян, Холмогорова, 1996; Lazarus, 1968; Schacter, Gilbert, Wegner, 2011). Эти положения отчетливо проявились в формулировках базовых положений психотерапевтических концепций и А. Эллиса и А. Бека.

Так, в качестве одного из базовых положений рационально-эмотивной терапии поведения (РЭТП) А. Эллиса постулируется, что негативные эмоции и дисфункциональные поведенческие реакции должны рассматриваться как появляющиеся не вследствие опыта как такового, а вследствие интерпретации этого опыта, то есть как результат неверных когнитивных установок (Эллис, Драйден, 2002; Эллис, Макларен, 2008). Эмоции сопровождают мышление, а мышление предвзято, иррационально и субъективно (не случайно для описания когнитивной составляющей сознания им используется термин «irrational beliefs» (Ellis, 2005).

В 1960-е годы А. Эллис создает основы РЭТП и модели возникновения эмоциональных расстройств – так называемой «Модели ABC», или в поздних работах – «Модели ABCD». Согласно данной модели, дисфункциональные эмоции (C – следствия, consequences) возникают не под влиянием активирующих событий (A – activating events), а под влиянием иррациональных верований, или убеждений (B – beliefs), формулируемых в форме абсолютистских требований или долженствований (demands). Ключом к позитивным изменениям в модели считается обнаружение, анализ и активное оспаривание иррациональных верований, что соответствует этапу D (disputation) в расширенной модели ABCDE, с последующим закреплением результатов (Е – end result). Для этого клиентов обучают замечать и различать дисфункциональные эмоции и искать их когнитивные причины (Ellis, 2005).

Итак, согласно базовым положениям теории Эллиса, нельзя относиться к чувствам как к процессам, непосредственно вызванным событиями: необходимо учитывать мыслительные процессы. Следовательно, расстройства эмоциональной сферы должны описываться как результат нарушений когнитивной сферы. Мысли о происходящем могут быть негативными, позитивными, нейтральными либо смешанными. Наличие смешанных мыслей приводит к тому, что человек может испытывать и позитивные, и негативные чувства в отношение к одному объекту (амбивалентность чувств) (Эллис, Макларен, 2008). Эллис придерживался точки зрения, согласно которой интенсивные эмоции, безусловно, имеют адаптационный смысл, поскольку важны для выживания, однако они в основном мешают мышлению и составляют основу иррациональных убеждений. Отсюда следует довольно радикальный вывод: негативные мысли и эмоции могут быть перестроены, и тогда мышление станет рациональным и логически стройным. В этом случае, в свою очередь, будет создана основа для появления гармоничных позитивных переживаний. Наличие уплощенного аффекта оценивается им как признак психотического процесса (Эллис, Макларен, 2008; Ellis, 2005).

Еще один представитель когнитивно-ориентированного подхода в психотерапии – А. Бек – считал, что природа эмоциональной реакции человека зависит от того, как он структурирует свой внутренний мир и воспринимает определенные события, а именно находит ли он их обогащающими, угрожающими и т. п. (Глэддинг, 2002). Внешние события «запускают» мысли, которые, в свою очередь, приводят к выбору определенного поведения. Аффективная патология возможна в том случае, если внешние события интерпретируются неверно. Бек отходит от разделения эмоций на позитивные и негативные, полагая, что все они имеют адаптивный смысл: трудности и проблемы возникают тогда, когда искажается восприятие реальности. Когнитивная терапия А. Бека, помимо когнитивных модификаций, большое внимание уделяет работе с эмоциями. Постулируется необходимость отслеживать связи между когнитивными процессами, эмоциями, психическими образами и поведением. Бек утверждает, что эмоции первично связаны с личностным смыслом событий и аргументирует необходимость использования специальных техник, направленных не только на модификацию когнитивных процессов, но и на модификацию и отреагирование эмоций (Бек, Фримен, 2002).

Обе обозначенные концепции предполагают, что люди обладают так называемыми «эмоциональными привычками», то есть они приучены к переживанию определенных чувств. Для переживания психологической безопасности необходимо испытывать привычные позитивные чувства. Они получили название «личностно-типичные аффекты». Если личностно-типичные аффекты негативны, они побуждают людей к поиску того опыта, который продуцирует эти негативные чувства, что препятствует продвижению терапии (Гулина, 2013, с. 81).

Терапевтические концепции А. Эллиса и А. Бека начали создаваться в 1950—1960-е годы. Известно, что именно в это время во многих научных областях, и в психологии в частности, в фокус внимания исследователей попадает понятие саморегуляции (что было во многом обусловлено разработками Л. Фон Берталанфи в области общей теории систем (Берталанфи, 1973). Очевидно, что и их подходы создавались под влиянием общенаучных идей системности, активно входящих в этот момент в психологический дискурс представлений о саморегуляции.

Говоря об истоках разработки этой категории в психологии, необходимо особо выделить имя А. Бандуры – автора теории социального научения. Именно ему принадлежит приоритет использования понятия «саморегуляция» в когнитивно-бихевиоральном дискурсе. В своих экспериментальных исследованиях он показал, что в основе способности субъекта регулировать свое поведение лежат интериоризованные им стандарты и связанный с ними уровень притязаний (Холмогорова, 2006, с. 64).

Так, в экспериментах А. Бандуры и его сотрудников дети, которым предъявлялись модели, устанавливающие высокие стандарты, одобряли свои действия только в случае их превосходного выполнения, а дети, которым показывали модели вознаграждения себя за маленькие достижения, научались поощрять себя за небольшие успехи. «В своих крайних формах строгие требования в оценке себя порождают депрессивные реакции, хроническую неуверенность, чувство неполноценности и недостаток целеустремленности» (Bandura, 1977, p. 141; курсив мой. – Е. П.). Также было показано, что «промежуточные цели приемлемой сложности будут обладать наибольшей побудительной и удовлетворяющей силой» (ibid., p. 162).

А. Бандура утверждал, что в качестве важнейшего механизма саморегуляции выступают наши представления о собственной эффективности. Для обозначения этого феномена он ввел понятие самоэффективность. Он отмечал, что переоценка своей эффективности в определенных ситуациях чревата разочарованием и дезадаптацией. Наконец наши внутренние самоподкрепления (в виде самоподбадривания, похвалы самому себе и т. п.) А. Бандура считал более важными, чем внешние подкрепления для успешного осуществления тех или иных задач. Признано, что результаты, полученные в экспериментах А. Бандуры, дали мощный толчок многочисленным исследованиям когнитивных процессов, обеспечивающих самоэффективность при различных психических расстройствах, прежде всего – тревожных и аффективных (Холмогорова, 2006; Maddux, 1991).

Первые попытки целенаправленного изучения когнитивной сферы депрессивных пациентов были предприняты А. Беком (Бек, 2006; Бек и др., 2003; Гаранян, Холмогорова, 1996; Соколова, 2001; Beck, 1976; и др.).

А. Бек начинал свою психотерапевтическую практику как психоаналитик. Однако, испытав разочарование, он направил свои усилия на создание терапевтической системы, способной оказать помощь клиентам в более короткие сроки. Он поставил задачу поиска возможностей повышения социальной адаптации субъекта за счет осознавания и коррекции существующих неадаптивных когнитивных схем (Соколова, 2008, с. 143; курсив мой. – Е.П.). На основании данных анализа сновидений, типичных мыслей и фантазий депрессивных больных он обнаружил две основные характеристики психической продукции этих пациентов:

а) фиксированность на теме реальной или мнимой утраты (смерти близких, разрыве отношений, крушении надежд, неуспехе в достижении значимых целей) в виде постоянных негативных мыслей, неподконтрольных сознанию, которые он назвал автоматическими;

б) группировка этих мыслей вокруг трех основных тем, которые он назвал депрессивной «негативной триадой»: это негативный взгляд на себя, на будущее и на мир (Бек, 2006; Бек и др., 2003; Гаранян, Холмогорова, 1996; Соколова, 2001; Холмогорова, 2006).

Помимо понятия «автоматических мыслей», А. Бек предложил понятие когнитивной схемы – системы убеждений пациента, касающихся определенной темы или проблемы. Он пришел к выводу, что система убеждений у больных депрессивными расстройствами отличается абсолютистским, ригидным и императивным характером с более частым, чем в норме, употреблением таких речевых форм, как «следует» и «я должен». Наличие таких убеждений А. Бек вслед за К. Хорни назвал «тиранией долженствования», подчеркнув сходство этого понятия с понятием сурового Супер-Эго (Гаранян, 1996; Холмогорова, 2006).

Упрощенное содержание посылок, директивность, очевидный недостаток когнитивной дифференцированности депрессивных пациентов свидетельствуют, по мнению М. Ковач с соавт., об инфантильной природе депрессогенных базисных посылок (Kovacs et al., 1994), что перекликается с психодинамическими представлениями о психологической природе этих расстройств.

В исследованиях А. Бека анализируется типичный травматический опыт таких пациентов. Так, были показаны их характерные черты.

– Утрата одного из родителей в детстве. Есть данные о том, что депрессивные больные переживают утраты в детстве чаще, чем испытуемые контрольных групп. Этот опыт может привести к тому, что любые утраты человек будет интерпретировать как необратимые и оставляющие незаживающие раны.

– Наличие родителя, чья система убеждений вращается вокруг темы собственной неполноценности, или родителя, чья система конструктов состоит из ригидных, жестких правил. Таким образом, ребенок может приобщиться к неадаптивным схемам на основе механизма социального моделирования.

– Дефицит социального опыта и социальных навыков, негативный опыт общения со сверстниками или братьями/сестрами также могут препятствовать эмпирической проверке и переоценке ранних детских убеждений.

– Физический дефект способствует формированию «образа Я» как отличного от других, а связанные с дефектом естественная застенчивость и избегание контактов могут препятствовать проверке и изменению детских представлений о собственной непривлекательности.

– Перестройке неадаптивных убеждений на основе противоречащего им нового опыта препятствует система когнитивных искажений, среди которых центральную роль для депрессии играет негативное селектирование – склонность избирательно вычленять и запоминать информацию с негативным смыслом и игнорировать позитивную (Бек, 1996; Бек и др., 2003; Гаранян, Холмогорова, 1996).

Согласно когнитивной модели, эмоциональные, мотивационные и поведенческие компоненты депрессивного синдрома – тоскливый аффект, пассивность, снижение мотивации, самообвинения и самодеструктивное (вплоть до суицидального) поведение – являются продуктом вышеописанных когнитивных нарушений, поэтому основными «мишенями» когнитивной психотерапии депрессий должна стать коррекция когнитивных искажений, негативных автоматических мыслей и лежащих в их основе неадаптивных когнитивных схем (Бек, 1996; Бек и др., 2003; Гаранян, 1996; Соколова, 2001; Холмогорова, 2006; Beck, 1976).

Вторую группу расстройств, рассмотрению которых в терапии А. Бека было уделено большое внимание, составили тревожные расстройства.

А. Бек, ассимилируя теоретические положения классического бихевиоризма, наработки бихевиоральной терапии и идеи когнитивной психологии, разрабатывает один из наиболее признанных и в современной науке подходов к терапии тревожных расстройств.

А. Б. Холмогорова (2006) отмечает, что этот подход разрабатывался А. Беком в отсутствие в общепринятой в когнитивно-бихевиоральном дискурсе концепции генеза патологических тревожных реакций и состояний. Авторы обычно подчеркивают вклад когнитивных, нейрохимических, аффективных, поведенческих факторов в их интегративном взаимодействии, говоря о биологической и психологической предиспозиции к тревожным расстройствам (Barlow, 2002).

При разработке своей концепции А. Бек опирался на представления о нормальной и патологической тревоге З. Фрейда (2006). Он указывает на антиципирующий характер патологической тревоги, которая начинает свою деятельность по предвосхищению опасности не в связи с угрожающей ситуацией, а уже в связи с возможностью ее наступления. Мобилизация организма против возможной или имеющей место опасности при тревожных расстройствах возникает там, где этой реальной опасности нет или же она очень сильно преувеличена в воображении больного. Зачастую больной и сам осознает иррациональность своей тревоги, но он не в силах контролировать ее. Это интерпретируется А. Беком как показатель того, что в этот момент происходит включение каких-то глубинных и плохо осознаваемых схем опасности, которые соответствуют уровню процесса переработки информации, наиболее автоматическому и неподконтрольному сознанию (Гаранян, 1996; Холмогорова, 2006; Beck, 1976).

Включение схемы опасности организует весь процесс переработки информации, значительно искажая как внешнюю ситуацию, так и внутренний опыт субъекта. Таким образом, внешняя информация перерабатывается со значительными искажениями, которые рассматриваются как основной механизм усиления патологической тревоги. «Симптомы тревожных расстройств представляют собой неадекватную автоматическую реакцию, базирующуюся на значительной переоценке степени опасности и недооценке собственной способности справиться с ней» (Beck, Emery, 1985, p. 22). Центральная характеристика схемы опасности в когнитивно-бихевиоральной терапии – «Я слаб и некомпетентен, мир опасен и непредсказуем».

Включение схемы опасности «запускает» определенные когнитивные процессы. Правила, по которым работает эта схема, не позволяют адекватно перерабатывать информацию с учетом всей совокупности обстоятельств и фактов, поскольку акцентируется прошлый негативный опыт. В этом случае возникают существенные искажения реальности, благодаря наличию которых происходит расширение набора стимулов, воспринимаемых как опасные. Как было показано, данная тема конкретизируется при каждом варианте расстройства (Соколова, 2001, 2008; Холмогорова, 2006; Эффективная терапия., 2006; Beck, 2005; Beck, Emery, 1985; Knapp, Beck, 2008; и др.).

Основными вариантами «когнитивных ошибок» при тревожных расстройствах являются: 1) катастрофизация (максимизация опасности); 2) селективное абстрагирование (игнорирование одних стимулов и избирательный выбор других); 3) персонализация (отнесение нейтральных событий к себе и трактовка их в духе подтверждения собственной уязвимости и враждебности окружения) (Гаранян, 1996; Холмогорова, 2006; Beck, Emery, 1985; Knapp, Beck, 2008).

В ряде исследований предприняты попытки выявить онтогенез схемы «опасности», заставляющей тревожных больных соответствующим образом контролировать социальное окружение и физическую среду. В качестве таковых указываются:

– смерть значимого другого – событие, предшествующее манифестации агорафобии с паническими атаками и значительно редуцирующее чувство безопасности и контролируемости событий;

– опыт ранней сепарации и, соответственно, переживания сепарационной тревоги в детстве;

– опыт «небезопасной» привязанности в раннем детстве (Cottraux, Mollard, 1988).

Постановка вопроса об онтогенезе схемы опасности в работе, представляющей когнитивно-бихевиоральную парадигму в психотерапии, сама по себе отчетливо иллюстрирует становящуюся все более очевидной тенденцию к смыканию когнитивно-ориентированной психотерапии с психодинамическим подходом. Она проявляется, согласно мнению специалистов, в повышении интереса к глубинным психологическим источникам ситуативно разворачивающегося поведения и к истории жизни пациента, а также и в активном использовании в когнитивно-бихевиоральном дискурсе аналитических терминов (Падун, Котельникова, 2012; Соколова, 2001, 2008, 2015; Холмогорова, 2006; Beck, Freeman, Davis, 2004; Knapp, Beck, 2008; Marks et al., 2015; и др.).

* * *

Два рассмотренных подхода к терапии тревожных и аффективных расстройств являются классическими для когнитивно-ориентированной психотерапии. Именно в работах А. Бека и А. Эллиса были сформулированы теоретические положения, значимые в методологическом плане для данного направления психотерапии на современном этапе развития психологии и психотерапии. В наши задачи входило показать, что представленный в работах А. Бека и А. Эллиса анализ когнитивных процессов пациентов с аффективными и тревожными расстройствами позволяет получить представление о РЭ этих пациентов. На основании выполненного анализа можно заключить, что в их работах довольно определенно обозначен подход к пониманию РЭ: и внешняя регуляция, и саморегуляция эмоций субъектом возможна на основе перестройки иррациональных убеждений.

Ценность этих работ для разработки проблемы РЭ определяется еще и тем, что в данном случае речь идет о выделении факторов и психологических механизмов нарушений когнитивной регуляции эмоций, причем у представителей именно тех клинических групп, для которых в соответствии с данными клинических описаний и психологических исследований эмоциональные нарушения составляют важнейшую часть клинической симптоматики. Правда, само понятие «регуляция эмоций» как подлежащее специальной разработке в работах этих авторов не обозначается. Это и не удивительно: в психологический дискурс этот термин активно вошел относительно недавно, только в конце 1980-х годов.

Как видно из представленного анализа, когнитивная психотерапия значительно отходит от классической бихевиоральной модели в понимании проблемы РЭ. Как мы уже отмечали, в проанализированных подходах присутствует тенденция к интеграции с современными представлениями психодинамической традиции: в самом факте наличия «когнитивных ошибок» можно усмотреть проявление работы защитных механизмов.

Согласно когнитивной модели Бека, каждое психическое расстройство имеет свой специфический когнитивный профиль: при депрессиях превалируют мысли о потерях и неуспехах, в то время как при тревожныхрасстройствахмысли об угрозе и собственном бессилии (Бек, 2006; Холмогорова, 2006). Вместе с тем анализ опубликованных данных позволяет заключить, что когнитивная модель тревожных расстройств на данном этапе развития психологии и психотерапии еще далека от своего четкого оформления. Допустимо предположить, что продуктивное решение этого вопроса может оказаться возможным на основе более глубокой разработки тематики нарушений РЭ у этих больных.

1.6. Подходы к проблеме регуляции эмоций в современной когнитивной психологии

Сегодня ни у кого не вызывает сомнений, что эмоции выполняют ряд жизненно важных функций. В числе этих функций принято, как минимум, выделять отражательно-оценочную (сигнальную), побудительную, активирующую, регулирующую, синтезирующую, смыслообразующую, защитную и экспрессивную (Бреслав, 2016; Вилюнас, 2008; Gross, 2014; и др.). Способность эмоций содействовать продуктивному функционированию человека или, напротив, подрывать его зависит от того, в какой степени эмоциональное возбуждение замечается, оценивается, а при необходимости контролируется человеком, то есть каким образом реализуется регуляция эмоций.

Термин «регуляция эмоций» в качестве самостоятельной научной категории утвердился в психологии относительно недавно – в 1980-е годы. Его введению в научный дискурс мы обязаны работам, представляющим разные направления когнитивной психологии и психотерапии того времени (Gross, 2015; Koole, 2009).

В настоящее время можно выделить несколько основных определений РЭ. Наиболее общее представление о термине в обзоре современных исследований эмоциональной регуляции предлагает С. Коул: РЭ – процесс, при котором индивид пытается регулировать спонтанный поток своих эмоций (Koole, 2009). Р. Томпсон определяет ее как совокупность внешних и внутренних процессов, ответственных за мониторинг, оценку и изменение эмоциональных реакций, в особенности их интенсивности и продолжительности во времени, для достижения определенных целей (Thompson, 1994). Дж. Гросс дает две возможные дефиниции, изменения в которых отражают в известном смысле эволюцию его взглядов на проблему РЭ:

1) РЭ как процесс, с помощью которого индивид влияет на то, какие эмоции он испытывает, когда он их испытывает, как он переживает и проявляет свои эмоции (Gross, 1999);

2) РЭ как процесс, который требует активного целеполагания для усиления или ослабления магнитуды или длительности особых эмоциональных откликов (Gross, 2015).

Также можно встретить определения, в которых РЭ понимается как совокупность внутренних и внешних факторов, под воздействием которых эмоциональное возбуждение перенаправляется, контролируется, изменяется для того, чтобы позволить индивиду функционировать адаптивно в эмоционально значимых ситуация (Cicchetti, Ganiban, Barnett, 1991), или же как процесс, используемый для управления и изменения интенсивности, времени и условий, в которых личность переживает эмоции; психических состояний и того, как эмоции выражаются в поведении (Eisenberg, Spinrad, Eggum, 2010).

В когнитивистской парадигме в последние годы сформировалось представление о ней как о совокупности осознаваемых и неосознаваемых психических процессов, усиливающих, ослабляющих, модифицирующих, перенаправляющих либо удерживающих на одном уровне качество и интенсивность эмоциональных реакций и эмоциональных состояний человека для того, чтобы позволить ему функционировать адаптивно в эмоционально значимых ситуациях (Cicchetti, Ackerman, Izard, 1995; Compas et al., 2014; Davidson, 1998; Gross, 1998, 2013, 2015; Koole, 2009; Thompson, 1994; и др.).

М. А. Падун (2015), развивая эти идеи с позиций системного подхода, предлагает рассматривать регуляцию эмоций в качестве системного процесса.

Выделение РЭ в качестве самостоятельной категории в психологических исследованиях с необходимостью ставит вопрос об определении ее отличий от других терминов в близлежащем смысловом поле. Как уже отмечалось в предыдущих разделах данной главы, в этом случае встает вопрос о разграничении трех категорий: психологическая защита, совладание и регуляция эмоций.

Выполним этапы такого сравнения последовательно.

Соотношение категорий «психологическая защита» и «совладание» в решении задачи РЭ

В ответах на вопрос о возможности сравнения этих категорий и поиска критериев различения/сходства единого мнения не существует. В том случае, если копинги определяются как произвольные и осознанные действия, критерием их отличия от ЗМ является осознанность (Клиническая психология., 2012; Compas, 1998; Compas et al., 2001, 2013). П. Крамер в качестве критериев дифференциации совладания и ЗМ выделяет: 1) осознанный/бессознательный характер и 2) произвольную/непроизвольную природу процессов (Cramer, 1998).

Кроме того, выделяется еще один критерий, характеризующий процесс и результат анализа: направленность на искажение реальности либо на пересмотр состояния. Искажение привязано к цели избегания негативных эмоций и осуществляется преимущественно неосознанно. Пересмотр состояния действует в согласии с целью максимально точного отражения реальности, то есть избегания искажений (Miceli, Castelfranchi, 2001). В случае использования процессов совладания действия человека управляются целью «приближения к реальности». В случае использования ЗМ человек не «проверяет» реальность, а изменяет свое состояние вне зависимости от нее, чтобы уменьшить отрицательные эмоции (Рассказова, Гордеева, 2011; Miceli, Castelfranchi, 2001). В этом случае эмоционально-ориентированные копинги – неоднородное понятие. С одной стороны, они включают ряд феноменов, связанных с избеганием или минимизацией проблемы – уменьшением негативных эмоций. В таком случае к ним относятся классические ЗМ. С другой стороны, к ним могут быть отнесены собственно копинг-стратегии, направленные на принятие проблемы и связанных с ней эмоций (Miceli, Castelfranchi, 2001).

В работе И. Р. Абитова (2007) выделяются такие параметры сравнения, как особенности цели (адаптация-комфортность состояния), характер приспособления (активное-пассивное), степень осознанности (осознанное изменение ситуации-бессознательное реагирование на угрозу), возможность коррекции (обучение-осознание).

Дж. Вэйлант в своих исследованиях считает целесообразным выделять три класса копинг-стратегий в их широком понимании (Vaillant, 1992, 2000, 2011; Vaillant, Bond, Vaillant, 1986). К первой группе относятся стратегии, связанные с получением помощи и поддержки от других людей, – социальный копинг. Ко второй группе относятся осознанные когнитивные стратегии, которые люди используют в трудных ситуациях (копинг-стратегии в их традиционном понимании). Третью группу составляют непроизвольные психические механизмы, или ЗМ, подразделяемые на четыре уровня с точки зрения оценки их зрелости. В их числе для решения задачи РЭ, с точки зрения Дж. Вейланта, особый интерес имеют зрелые защиты, использование которых, помимо доказанной эффективности для решения адаптационных задач, предполагает принципиальную возможность осознания своих чувств и представлений, а также их последствий.

Первые выводы о типологии и иерархии защитных механизмов и возможности их включения в качестве подкласса в общую категорию процессов совладания первоначально были сделаны Дж. Вейлантом в 1977 году на основании результатов лонгитюдного исследования, выполняемого им на протяжении 40 лет в рамках проекта «Grant Study» в Гарвардской медицинской школе, для участия в котором в 1939–1944 годы были отобраны 268 физически и психически здоровых студентов Гарвардского колледжа. Это исследование длится уже свыше 70 лет, предоставляя его организаторам все новую информацию о качестве жизни его участников и связанной с ним эффективности работы системы психологической защиты. Согласно полученным данным, использование ЗМ четвертого уровня предсказывает лучшее «субъективное здоровье» и не связано с ухудшением объективного здоровья (Vaillant, 1992, 2000, 2011; Vaillant, Bond, Vaillant, 1986).

Таким образом, вопрос о соотношении категорий «психологическая защита» и «совладание» в решении задачи РЭ на настоящем этапе развития научного знания однозначного ответа не имеет, что создает известные проблемы для определения понятия «регуляция эмоций» при осознании исследователями необходимости введения этой категории. Одним из аргументов сторонников идеи о необходимости выделения категории РЭ в качестве самостоятельной категории научного дискурса является тезис о том, что введение этого третьего понятия будет способствовать возможности более четкого разграничения понятий «психологическая защита» и «совладание» (Gross, 2014).

Соотношение категорий «регуляция эмоций» и «психологическая защита»

Современные исследования регуляции эмоций все еще тесно связаны с решением задачи сокращения негативного эмоционального опыта с помощью поведенческого и когнитивного контроля. Однако поле исследования РЭ в последние годы заметно расширилось в сравнении с первоначальными психоаналитическими представлениями: теперь сюда включается пути усиления и ослабления, а в некоторых случаях и пролонгирования переживаний; а также проявления различных отрицательных и положительных эмоций (Parrott, 1993), в то время как защитные механизмы в основном регулируют импульсы и инстинкты, стремясь как можно больше ограничить их влияние на личность.

Эмоциональные проявления более гибкие, они имеют больший спектр проявления, в то время как импульсы – более ригидны по своей природе и имеют значительно более ограниченное количество целей (Gross, 1999). Также современные теории РЭ свидетельствуют не только и не столько о бессознательных стратегиях регуляции, сколько об осознанных когнитивных механизмах (Bargh, Williams, 2007; Gross, 1999, 2015).

Соотношение категорий «регуляция эмоций» и «совладание»

И наконец, обратимся к поиску ответа на последний из обозначенных вопросов – о возможности разграничения понятий «совладание» и «регуляция эмоций».

Наиболее распространенной является точка зрения, согласно которой термин «совладание» включает в себя весь диапазон поведенческих, когнитивных и эмоциональных реакций на тяжелую ситуацию (Costa, Somerfield, McCrae, 1996). При этом «совладание», соответственно, понимается как более широкая категория, включающая в себя РЭ (Gross, 1999, 2013).

С другой стороны, говоря о копингах, или совладающем поведении, мы всегда подразумеваем действие стрессора, в том время как РЭ может осуществляться и вне стрессовой ситуации (Gross, 2013). Кроме того, копинг-стратегии, как правило, реализуются на более длительных временных промежутках, нежели РЭ (Gross, 1999, 2015). Также копинги традиционно не затрагивают многих важных аспектов эмоциональной регуляции: например, влияния положительных эмоций в случае признания ситуации значимой и позитивной и регулирования экспрессивной части эмоций (Gross, 1999, 2015).

Также основные группы исследователей копинг-поведения сходятся во мнении, что копинг всегда подразумевает внутреннюю активность субъекта (Compas et al., 2001). Эмоциональная регуляция же может осуществляться другой значимой фигурой (особенно на ранних этапах онтогенеза). Выделяя общие представления о копинге и регуляции эмоций, стоит отметить, что в настоящий момент все специалисты в данной области признают процессуальность данных реакций. Все определения включают слово «процесс» или подразумевают наличие некоторой динамики (Compas et al., 2001; Skinner, Zimmer-Gembeck, 2007). Также для обоих терминов ведется обсуждение степени их осознанности: если ряд ученых (Lazarus, Folkman, 1984) предполагают, что стратегии совладания всегда осознанны, то Дж. Гросс (Gross, 2013) и Б. Компас (Compas et al., 2001) относительно стратегий РЭ склонны усматривать наличие некоторого континуума: от автоматических до осознанных регулирующих действий. Однако при этом всеми признается, что обычно и копинги, и эмоциональная регуляция имеют высокую вариативность, индивид использует все доступные стратегии при совладании с трудными ситуациями (Рассказова, Гордеева, Осин, 2013; Compas et al., 2013; Skinner, Zimmer-Gembeck, 2007).

Столь высокому вниманию к проблеме РЭ в последние годы мы обязаны, прежде всего, высокому практическому запросу: РЭ, как известно, не всегда оказывается успешной. Некоторые формы регуляции приводят к тому, что индивид демонстрирует излишне сильную эмоциональную реакцию там, где хотел этого избежать (Wegner, Erber, Zanakos, 1993). Когда человек постоянно не может справиться с задачей регуляции своих эмоций, можно говорить о серьезных психологических дисфункциях, которые способны сопровождать различные формы психопатологии (Bradley, 2000; Koole, 2009; Kring, Werner, 2004).

Итак, необходимо признать, что в последние десятилетия ХХ века возникло четкое осознание того факта, что «люди различаются не только по тому, какие эмоциональные явления возникают у них и как они протекают, но и по тому, насколько успешно они их распознают и умеют обходиться с ними» (Бреслав, 2016, с. 141). Это привело к появлению и активной разработке такого понятия, как эмоциональный интеллект, которое в 1990-е годы становится весьма популярным.

1.6.1. Представления о регуляции эмоций в моделях эмоционального интеллекта

Способность понимать эмоции и управлять ими в последние годы активно изучается в концепциях эмоционального интеллекта (ЭИ).

Согласно модели ЭИ, предложенной П. Саловеем и Дж. Майером в 1990 году, ЭИ включает «способности точно воспринимать, оценивать и выражать эмоции, способности получать доступ и/или генерировать эмоции, помогающие мышлению, способности понимать эмоции при наличии осведомленности в области эмоций и способности регулировать эмоции для достижения эмоционального и интеллектуального развития» (Рычкова, 2014, с. 178; Mayer, Salovey, 1997, p. 10). ЭИ включает четыре компонента (способности): восприятие эмоций, их понимание, использование эмоций для повышения эффективности мышления и деятельности и управление эмоциями и их регуляцию.

Модель предполагает иерархически организованные отношения между выделенными способностями: «ядром» интеллектуального управления эмоциями является понимание эмоций, а его «вершинным уровнем» – способность к РЭ. Иными словами, для того чтобы выработать стратегию РЭ, которая поможет адаптироваться к ситуации, человек должен быть успешен в трех предшествующих регуляции «ветвях» ЭИ (Mayer, Salovey, Caruso, 2004). Такая зависимость и иерархия характерны для понимания как своих, так и чужих эмоций. В предложенной авторами методике диагностики ЭИ (Mayer – Salovey – Caruso Emotional Intelligence Test – MSCEIT) в лаконичной форме измеряются указанные составляющие, включая способность к РЭ (Сергиенко, Ветрова, 2010; Mayer, Salovey, Caruso, 2002).

В модели «эмоционально-социального интеллекта» Р. Бар-Она проблеме РЭ также отводится определенное место: во всяком случае в своих публикациях автор подчеркивает, что именно попытки поиска ответа на вопрос о том, каким образом люди регулируют свои эмоции, явилось важным фактором его интереса к теме ЭИ (Bar-On, 1997, 2006).

В числе составляющих ЭН в данной модели определены: (1) внутриличностные навыки (intrapersonal skills: эмоциональное самосознание, ассертивность, самоотношение, самоактуализацию, независимость); (2) межличностные навыки (эмпатия, межличностные отношения, социальная ответственность; (3) способность к адаптации (способность к решению проблем, тестирование реальности и гибкость). В число компонентов социально-эмоционального интеллекта в модели Р. Бар-Она также вошли способность к управлению стрессом (толерантность к стрессу и хороший контроль над импульсами) и показатель «общее настроение», подразумевающий оптимизм и способность испытывать счастье (Рычкова, 2014; BarOn, 1997, 2006). Очевидно, что в список составляющих ЭИ включены разноуровневые параметры. Это дает основания специалистам относить концепцию Р. Бар-Она к так называемым «смешанным» моделям ЭИ, когда в число измеряемых параметров входят не только собственно когнитивные, но и личностные черты. Однако что касается собственно РЭ, то в указанной модели она остается только условно намеченной, несмотря на исходную заинтересованность автора, что не удивительно для «смешанных» моделей, которые, к сожалению, всегда остаются методологически противоречивыми (Рычкова, 2014; Шабанов, Алешина, 2014).

В модели эмоционального интеллекта М. Миколайчака также затрагивается аспект РЭ. «Модель предполагает, что уровень знаний об эмоциях, их внешних проявлениях и поведении, соответствующий переживанию эмоций (первый уровень), реализуется в виде способностей применять знания и выбирать соответствующую стратегию поведения (второй уровень), и порождает склонность человека вести себя определенным образом в определенных ситуациях (третий уровень)» (Рычкова, 2014, с. 180). Второй и третий уровни в структуре ЭИ отражают именно способность к РЭ. М. Миколайчак указывает на связь эмоционального интеллекта с копинг-поведением и алекситимией и рассматривает ЭИ в качестве важнейшего фактора сохранения человеком своего психического здоровья (Рычкова, 2014; Mikolajczak, 2009; Mikolajczak, Luminet, Menil, 2006).

Считается доказанной связь показателей ЭИ с личностными чертами, отвечающими за адаптивные возможности личности, такими, как конструктивный копинг. Получены данные, свидетельствующие о высокой роли низких значений ЭИ в качестве «негативного предиктора» многих психопатологических проявлений (Плужников, 2010; Рычкова, 2014; Mikolajczak et al., 2009; Petrides, Perez-Gonzalez, Furnham, 2007).

В диссертационном исследовании И. В. Плужникова (2010) предложена клинико-психологическая модель ЭИ. Данное исследование представляет для нас особый интерес, поскольку оно подходит для обозначения психологического механизма функционирования и развития ЭИ, следовательно, механизма РЭ, а также его связи с психопатологическими проявлениями. Этот механизм – нарушения в звене опосредствования, что соответствует принципам культурно-деятельностного подхода (Колымба, 1997; Тхостов, 1997, 2012; Тхостов, Колымба, 1998б, 1999), рассмотрению основных положений которого будет уделено большое внимание в специальном параграфе второй главы.

* * *

Таким образом, рассмотренные модели ЭИ могут описывать регуляцию эмоций, прежде всего в ее феноменологических проявлениях. Однако при разработке моделей ЭИ и при получении эмпирических данных в рамках рассмотренных в данном разделе моделей довольно скоро стали накапливаться сведения, что понимания своих и чужих эмоций и простого использования этих знаний для их восприятия и воздействия на ситуацию явно недостаточно для успешной регуляции эмоций в сложных ситуациях. Констатация этого факта с особой остротой поставила вопрос о поиске механизмов РЭ, что, в свою очередь, вызвало необходимость разработки и эмпирического обоснования моделей РЭ.

Между тем в перечисленных моделях ЭИ и работах по его изучению эти вопросы фактически не выводятся в фокус внимания исследователей.

Именно невозможностью ответа на обозначенные вопросы и была обусловлена организация цикла исследований, в последующем получившего статус модели, их целью стало прицельное рассмотрение различных аспектов проблематики РЭ (Gross, 1998; Gross, Thompson, 2007; и др.).

1.6.2. Регуляция эмоций: процесс и стратегии. Модель Дж. Гросса и описания Н. Гарнефски. Возможности и ограничения подходов

Модель регуляции эмоций, предложенная Дж. Гроссом и его коллегами, получила название процессуальной модели регуляции эмоций: авторы предлагают рассматривать РЭ как развернутый во времени процесс, в котором могут быть выделены два этапа, «границей» между которыми служит момент генерирования эмоционального импульса (Gross, 1998; Gross, Thompson, 2007; и др.). В соответствии с этим выделяются два типа «глобальных» стратегий РЭ. Во-первых, это стратегии, сфокусированные на восприятии и оценке ситуации субъектом и, таким образом, фактически предшествующие возникновению эмоциональной реакции (antecedent-focused). Во-вторых, стратегии, применяющиеся уже после генерации эмоционального ответа – так называемые «стратегии, сфокусированные на реакции» (response-focused). Согласно мнению авторов, в первом случае регуляции подвергается, по сути, не сама эмоция как таковая, а скорее направленность субъекта на ситуацию, которая может эмоцию вызвать. В случае, когда импульс уже сгенерирован, осуществляется регуляция собственно эмоции и ее последствий в физиологическом состоянии, поведении и субъективном переживании. Эти два типа «глобальных» стратегий могут использоваться как адаптивно, так и дезадаптивно (Gross, John, 2003; Gross, Rottenberg, 2007; John, Gross, 2004).

В модели Дж. Гросса выделяется пять классов стратегий РЭ, которые расположены на временной шкале процесса нарастания эмоциональной реакции: выбор ситуации (situation selection), модификация ситуации (situation modification), распределение внимания (attentional deployment), когнитивное изменение (cognitive change) и модуляция ответа (response modulation) (Gross, 1998; Gross, Thompson, 2007; и др.) (рисунок 1).

Рис. 1. Процессуальная модель регуляции эмоций, с выделением пяти классов стратегий регуляции эмоций (Gross, Thompson, 2007, p. 10)

1. Выбор ситуации. Принимая решение о том, принять ситуацию или же избежать той ситуации, которая может усилить или уменьшить эмоции, человек основывается на своем опыте и поэтому может в какой-то степени предсказать, будет ли данная ситуация ему полезна и как это отразится на его состоянии (Gross, 1998, 2015; Gross, Thompson, 2007). Избегание определенных ситуаций может быть адаптивным для управления собственной жизнью, однако использование этой стратегии слишком часто сопровождается определенными проблемами. При недостаточной гибкости и хроническом использовании стратегии избегания этот путь в дальнейшем может привести к психопатологии. В качестве примера авторы рассматривают возникновение социальной фобии и избегающего расстройства личности³, когда избегание опасных ситуаций поддерживает патологический страх, негативно влияет на психосоциальное функционирование и снижает качество жизни (Campbell-Sills, Barlow, 2007; Wells, Papageorgiou, 1998). Эффективный отбор ситуации – не всегда простая задача. Она является сложной для людей с трудностями прогнозирования эмоциональных реакций (Loewenstein, 2007). Избегание ситуаций является причиной того, что люди пропускают события, которые могли бы обогатить их жизнь. Это может служить причиной появления дополнительных негативных эмоций, что, в конечном итоге, приведет к повышению общего уровня переживания негативных эмоций даже при условии, что исходно они избежали дистресса, связанного с какой-то конкретной ситуацией (Gross, Thompson, 2007; Loewenstein, 2007).

2. Модификация ситуации предполагает усилия субъекта, направленные на изменение ее эмоционального воздействия на себя посредством трансформации конкретных аспектов ситуации, так сказать, «физической» среды (Gross, 1998). (Изменение субъектом своей «внутренней» среды с целью регулирования эмоций описывается понятием «когнитивные изменения», что будет рассмотрено ниже.) В качестве примеров модификации ситуации рассматривается использование юмора с целью вызвать смех у партнера по общению (Hofmann et al., 1997) или увеличение дистанции в общении с партнером (Edelmann, Iwawaki, 1987). Многие разновидности стратегии изменения ситуации адаптивны при условии, что индивид действует не из страха, а разумно и уверенно и понимает ожидаемые результаты своего влияния на ситуацию. Эти стратегии, по мнению исследователей, сходны с проблемно-ориентированным копингом, который также направлен на изменение ситуации. Однако стратегии модификации ситуации могут быть неадаптивны в том случае, когда они препятствуют полному контакту с ситуацией, вызывающей страх. В таком случае эти стратегии могут монополизировать когнитивные ресурсы человека, привлекать больше внимания к нему со стороны других людей или усиливать внимание к себе, что в конечном итоге может вызывать всплеск негативных эмоций (Gross, 1998; Thompson, 2007).

3. Распределение внимания. В отличие от двух вышеперечисленных стратегий стратегия распределения внимания не изменяет актуальной ситуации взаимодействия в системе «человек-среда», а изменяет фокусировку внимания внутри ситуации и по отношению к ней (Gross, 1998, 2015). В процессуальной модели регуляции эмоций распределение внимания используется тогда, когда невозможно поменять или модифицировать ситуацию. Распределение внимания включает такие формы, как отвлечение и концентрация внимания.

Возможно, самой распространенной формой распределения внимания является отвлечение. В данном случае индивид сдвигает фокус внимания на малоэмоциональные, малотравматичные аспекты ситуации или же мысленно как будто «выходит» из ситуации. Согласно мнению исследователей, к перераспределению внимания в отличие от переоценки люди прибегают при столкновении с ситуациями высокого негативного эмоционального накала с целью облегчения эмоционального состояния (Nolen-Hoeksema et al., 2008; Sheppes, Gross, 2011; Urry, 2010). Это становится возможным благодаря тому, что отвлечение легко «отфильтровывает» эмоциональное содержание высокой интенсивности, которое было бы сложно подвергнуть когнитивным изменениям (Sheppes et al., 2011). Однако если отвлечение является хроническим и автоматическим, его скорее можно считать дезадаптивным, поскольку оно блокирует способность приспосабливаться к стимулам, которые вызывают страх, и мешает понять, что некоторые из них могут быть нейтральными и не содержать в себе угрозу.

В ситуациях общения отвлечение может препятствовать установлению более глубокого контакта с партнером. При использовании отвлечения в небольших количествах оно может успешно снижать уровень дистресса; однако при постоянном использовании оно мешает индивиду справляться с тревожными мыслями и препятствует активным действиям, направленным на изменение ситуации.

Концентрация внимания – явление, «обратное» отвлечению, предполагает высокую фокусировку внимания на собственных негативных чувствах (Gross, Thompson, 2007). Повышенная концентрация внимания чревата появлением руминаций⁴* и беспокойства.

Появление руминаций обычно связано с тем, что индивид на протяжении длительного времени сконцентрирован только на чувствах, связанных с негативными событиями, а также негативно оценивает их возможные последствия для себя. Руминации традиционно относят к числу неадаптивных стратегий регуляции эмоций. Их появление, как правило, усугубляет эмоциональные переживания. Руминации в качестве патологического симптома включены во множество расстройств, в частности, в обсессивно-компульсивное расстройство и большую депрессию (Nolen-Hoeksema et al., 2008).

Чувство беспокойства сходно с руминацией, но оно в большей степени ориентировано на будущее в ожидании негативных событий. Так как внимание в этот момент сфокусировано на антиципации будущих возможных угроз, это может способствовать увеличению тревоги и уменьшению скорости переработки актуальных негативных эмоций (Campbell-Sills, Barlow, 2007; Gross, Thompson, 2007). Однако эта стратегия может быть успешной для временного снижения тревоги.

4. Когнитивные изменения. Данная стратегия предполагает когнитивные усилия, направленные либо на переоценку ситуации для изменения ее эмоциональной значимости (Gross, 1998; Gross, Thompson, 2007), либо на изменение своего отношения к ситуации, например, за счет ее включения в более широкий контекст (Schartau et al., 2009). В целом переоценка считается наиболее адаптивной стратегией регуляции эмоций. Показано, что использование переоценки снижает интенсивность субъективного переживания негативных эмоций, а также уровень физиологического возбуждения (Gross, 1998; Jackson et al., 2000; Ochsner et al., 2004). Развитая способность к переоценке, согласно опубликованным данным, положительно коррелирует с успешным установлением межличностных контактов и уровнем психологического благополучия человека (Gross, John, 2003). Однако существуют две категории когнитивных изменений, которые могут быть малоадаптивными: 1) самостоятельное добавление деталей и негативное «домысливание» ситуаций («Я сделал это неправильно, другие будут думать плохо обо мне»); и 2) эмоциональное сопротивление/неприятие собственного эмоционального состояния.

Вторая категория в большей степени характерна для психопатологии, поскольку в данном случае индивид в момент переживания нежелательных эмоций будет также испытывать негативные эмоции по этому поводу. Такой «двойной слой» негативных эмоций может негативно отразиться на психическом состоянии индивида. Неспособность справиться с этим напором в итоге может вызвать то или иное аффективное расстройство или расстройство психосоматического спектра без очевидных на то причин (Gross, John, 2003).

5. Модуляция ответа соответствует более поздним стадиям в процессуальном «развертывании» эмоций. Модуляция ответа предполагает воздействие на субъективное переживание, а также на физиологические и поведенческие системы реагирования тогда, когда эмоциональная реакция уже возникла (Gross, 1998; Gross, Thompson, 2007).

К числу наиболее часто встречающихся психологических форм изменений эмоциональной реакции относят эмоционально-экспрессивное поведение и супрессию как подавление экспрессии эмоций (Gross, Thompson, 2007).

Вопреки часто встречающемуся мнению, что открытое эмоционально-экспрессивное поведение приводит к снижению интенсивности переживаемых эмоций, в целом ряде исследований было показано, что это далеко не всегда так. Так, Дж. Гросс и Р. Томпсон отмечают, что еще в работах Ч. Изарда было продемонстрировано, что при открытой эмоциональной экспрессии интенсивность переживания негативных эмоций не только не снижается, но, напротив, повышается, согласно как данным самоотчета, так и данным психофизиологических исследований (Izard, 1990; Gross, Thompson, 2007). Об эффективности открытой эмоциональности, по-видимому, можно говорить только тогда, когда субъекту удается найти социально приемлемые формы выражения возникшей эмоции (Gross, Thompson, 2007).

Что касается подавления экспрессии эмоции, то, согласно данным многочисленных исследований Дж. Гросса с соавт., оно практически всегда приводит к возникновению чувства несоответствия внутренних переживаний их внешнему проявлению. В экспериментальных исследованиях с просмотром видеосюжетов, индуцирующих возникновение негативных эмоций различных модальностей, и с предъявляемой инструкцией подавлять возникающие эмоции (прятать чувства, не проявлять эмоции) было показано, что подавление экспрессии, как правило, сопровождается снижением интенсивности мимических проявлений и двигательной активности и повышением физиологической активации: возрастала симпатическая активность. Однако это не приводило к снижению интенсивности переживания эмоций по данным самоотчета (Roberts et al., 2008). Также было показано, что подавление экспрессии способно приводить к забыванию деталей эмоционального события: человек не может вспомнить многое из разговора с собеседником во время подавления (John, Gross, 2004). Авторы объясняют этот феномен тем, что подавление требует затрат массы ресурсов на свое осуществление, тогда как эти ресурсы могли быть использованы для обеспечения когнитивных процессов. Кроме того, в ходе беседы двух людей, один из которых использует супрессию, обнаруживается, что не только у супрессора, но и у его собеседника также происходит увеличение симпатической активации сердечно-сосудистой системы. Партнер по диалогу, использующий супрессию, считается менее приятным собеседником, вызывает желание прервать беседу и не вызывает желания завязывать с ним дружеские отношения (Butler et al., 2003). Частое использование подавления экспрессивного компонента эмоции может приводить к отчужденности, избегающему поведению и социальной изоляции субъекта (Dan-Glauser, Gross, 2011; John, Gross, 2004). Было показано, что подавление выражения позитивных эмоций часто наблюдается у взрослых и детей с избегающей привязанностью, с амбивалентно-тревожной привязанностью, что дефицитарное эмоционально-экспрессивное поведение родителей может отразиться на характере привязанности у ребенка (Krystal, 1988; Lewis, 2014; Thompson, Meyer, 2007; и др.). Однако исследователи отмечают, что в ряде случаев подавление может иметь адаптивный смысл, если это соответствует социальным требованиям ситуации (Tamir, 2009; и др.). Более того, в исследовании К. Койфман c соавт. показано, что люди, способные к произвольному использованию супрессии, имели меньше проблем с психическим здоровьем и оценивались близкими как более адаптивные личности (Coifman et al., 2007). Наряду с этими данными в опубликованных работах представлена информация о том, что супрессия достоверно более часто используется пациентами с сердечно-сосудистыми заболеваниями в сравнении со здоровыми лицами (Mauss, Gross, 2004). Согласно интерпретации, содержащейся в работах школы Дж. Гросса, излишне частое и ригидное использование таких стратегий, как избегание травматичных ситуаций и подавление экспрессивного компонента эмоций, приводит к снижению эмоциональной вовлеченности, что, в свою очередь, отражается на эмоциональной памяти и в результате включения механизмов психофизиологической регуляции может приводить к хронификации повышенной активации симпатической нервной системы (Gross, 2008, 2014; Ochsner, Gross, 2005; Werner, Gross, 2010; и др.).

Интересно отметить для сравнения, что подавление положительных эмоций в условиях эксперимента с просмотром видеосюжетов и инструкцией подавлять возникающие эмоции, согласно данным Дж. Гросса и коллег, снижает субъективную интенсивность переживания позитивных эмоций и интенсивность соответствующей физиологической активации (John, Gross, 2004).

Анализ публикаций позволяет сделать вывод, что в работах Дж. Гросса с соавт. изучению подавления экспрессии эмоций отводится существенная роль. Второй тщательно исследованной ими стратегией регуляции эмоций является стратегия когнитивной переоценки.

Выбор именно этих двух стратегий для углубленных эмпирических исследований в работах школы Дж. Гросса не является случайным. Во-первых, каждая из них представляет соответствующий тип стратегий регуляции эмоций в рамках заявленной модели: когнитивная переоценка – из группы стратегий, предшествующих реакции, тогда как подавление экспрессии – из группы сфокусированных на реакции стратегий; во-вторых, именно указанные стратегии регуляции эмоций могут быть достаточно понятным образом выделены из предложенного этой школой списка стратегий и смоделированы в экспериментальных условиях; в-третьих, именно они наиболее часто используются людьми в повседневной жизни (Gross, 1998; Панкратова, 2014), следовательно, при их моделировании исследователь полагает, что задаваемая экспериментатором инструкция будет правильно понята и интерпретирована участниками исследования.

Таким образом, эмпирические исследования стратегий регуляции эмоций в работах Дж. Гросса с соавт. главным образом сфокусированы на психологическом и психофизиологическом изучении стратегий когнитивной переоценки и подавления экспрессии эмоций.

В соответствии с обозначенными теоретическими положениями исследователи предлагают два основных метода анализа этих стратегий регуляции эмоций.

1. Метод психологического эксперимента (точнее, квазиэксперимента), с фиксацией субъективно-оценочных, психофизиологических и поведенческих параметров. Наиболее часто используется стратегия просмотра видеосюжетов, направленных на индукцию определенных эмоций, – прием, широко применяемый еще Р. Лазарусом (Lazarus, 1968). Кроме того, осуществляется экспериментальное моделирование решения интеллектуальных задач в условиях дефицита времени и получения негативной обратной связи от экспериментатора (Mauss et al., 2007).

2. Метод психологического тестирования с использованием предложенного Дж. Гроссом и О. Джоном опросника ERQ (Emotion Regulation Questionnaire) (Gross, John, 2003). Опросник включает 10 вопросов, шесть из которых направлены на диагностику стратегии «Когнитивная переоценка», а четыре – на диагностику стратегии «Подавление экспрессии». Согласно опубликованным данным, опросник имеет достаточно хорошие психометрические свойства на американской и ряде национальных выборок (Gross, John, 2003; Spaapen et al., 2014; и др.). Вместе с тем, допустимо предположить, что попытки диагностировать способность субъекта к регуляции эмоций с использованием опросников как метода исследования, особенно лаконичных, не всегда будет давать исследователю достаточно надежную информацию, во-первых, в силу действия таких механизмов психологической защиты, как вытеснение и отрицание, и, во-вторых, в силу присущей испытуемым тенденции давать «условно желательные» ответы. Это необходимо учитывать, особенно при обследовании лиц с признаками эмоциональных и личностных расстройств. Затрудняет ситуацию также то, что на русскоязычной выборке адаптация и апробация данного опросника до сих пор не выполнена.

Обобщая рассмотренные в данном разделе положения процессуальной модели регуляции эмоций Дж. Гросса – одной из наиболее авторитетных современных моделей РЭ, разработанной в теоретико-методологических рамках современной когнитивной психологии, – можно заключить, что авторам удалось создать модель, включающую достаточно широкий феноменологический перечень стратегий регуляции эмоций. Работы Дж. Гросса и его школы отличает оригинальный экспериментальный подход и тщательность сбора эмпирических данных.

Однако подход Дж. Гросса к изучению регуляции эмоций вызывает ряд вопросов. Едва ли предложенная «временная развертка» и последовательность «запуска» регуляторных стратегий действительно может быть линейно представлена как последовательность сменяющих друг друга этапов регуляции эмоций. Трудно представить себе ситуацию, когда при восприятии стимула и использовании субъектом, например стратегии избегания из класса стратегий «выбор ситуации», аффективная реакция у него будет полностью отсутствовать. Это замечание представляется достаточно важным, тем более что и сам Дж. Гросс отмечает, что процесс регуляции эмоций является полицикличным и непрерывным (Gross, Thompson, 2007, p. 16–18). Этот аспект иллюстрирует стрелка «обратной связи» на предложенной схеме (см. рисунок 1), то есть, по Дж. Гроссу, каждая последующая эмоция являет собой следствие предыдущего эмоционально-регуляторного цикла. Любые изменения ситуационного контекста, согласно данной модели, должны приводить к инициированию нового регуляторного цикла. С этим нельзя не согласиться, имея в виду постоянные «закольцованные» обратные связи между отдельными звеньями любого психического процесса. Возможно ли сосуществование нескольких эмоционально-регуляторных циклов? И как в этом случае будут организованы процессы их взаимодействия? Вместе с тем более важным моментом в обсуждении процесса регуляции эмоций является вопрос: каким образом эта модель учитывает наличие предиспозиционных индивидных характеристик и социокультурных детерминант в их взаимодействии? Почему в ряде случаев возникает неоднозначность и даже парадоксальность использования регуляторных стратегий? Чем в этом случае обусловлены индивидуальные различия? Ответов на эти вопросы мы не смогли найти в доступных публикациях.

Кроме того, нельзя не отметить еще раз, что эмпирические исследования, выполненные в рамках данной модели, ориентированы на изучение преимущественно двух стратегий регуляции эмоций: когнитивной переоценки и подавления экспрессии. Согласно замечаниям авторов, именно они в большей степени подходят для эмпирического исследования (Dan-Glauser, Gross, 2011; Gross, 1998; Gross, Thompson, 2007; и др.). Однако справедливым представляется вопрос: каким должен быть путь эмпирического исследования других стратегий? И существуют ли они вообще, если их невозможно исследовать? Ответов на эти вопросы представленная модель также не дает.

Как уже отмечалось выше в тексте данной главы, задача выделения стратегий РЭ (прежде всего с целью определения роли когнитивных процессов в регуляции эмоций) и разработка способов их диагностики с конца 1990-х годов в когнитивной психологии встала довольно остро.

Еще одним подходом к решению обозначенной проблемы стали исследования Н. Гарнефски и ее рабочей группы, которым принадлежит авторство разработки одного из наиболее популярных сегодня диагностических инструментов в данной области – «Опросника когнитивной регуляции эмоций» («Cognitive Emotion Regulation Questionnaire» – CERQ – Garnefski, Kraaij, Spinhoven, 2002; Писарева, Гриценко, 2011; Рассказова, Леонова, Плужников, 2011).

Авторы исходят из когнитивной модели Лазаруса, сформулированной в рамках трансактного подхода. Однако они не разделяют его взглядов на целесообразность разделения копинга на эмоционально- и проблемно-ориентированный. Согласно их мнению, столкновение со стрессогенной ситуацией приводит в действие оба вида совладания, причем эмоциональный копинг всегда предшествует проблемно-ориентированному, а когнитивные стратегии всегда предшествуют поведенческим. Собственно когнитивная РЭ определяется ими как РЭ, которая посредством когниций позволяет человеку удерживать контроль над эмоциями при воздействии стрессогенных событий (Garnefski, Kraaij, Spinhoven, 2001).

Теоретическим базисом, основой для обозначенных представлений и для разработки методики CERQ послужило положение о том, что регуляция эмоций есть система действий индивида по уменьшению отрицательных эмоциональных состояний и поддержанию или усилению положительных эмоций, осуществляемая, в частности, в сфере познания, то есть с помощью определенных когнитивных механизмов (Thompson, 1991). Таким образом, постулируется, что сознательные когнитивные компоненты эмоциональной регуляции играют важнейшую роль в осуществлении РЭ в целом.

Предполагается, что когнитивные стратегии РЭ являются устойчивыми стилевыми характеристиками деятельности индивида при столкновении с негативными событиями в его жизни. Тем не менее, согласно представлениям авторов модели, «на определенные когнитивные стратегии регуляции эмоций можно влиять, изменять их, обучать им или, наоборот, отучать от их использования, что может быть осуществлено в процессе психотерапии, реабилитационных программ или самостоятельно – посредством переживания специфического жизненного опыта» (Garnefski, Kraaij, Spin-hoven, 2002, p. 7).

Эмпирически и с использованием метода факторного анализа авторами было выделено 9 когнитивных стратегий регуляции эмоций, которые могут быть отнесены к двум разным категориям:

а) способствующие успешной адаптации, или эффективные стратегии: 1) принятие, 2) позитивная перефокусировка, 3) фокусировка на планировании, 4) позитивная переоценка, 5) помещение в перспективу;

б) препятствующие адаптации (деструктивные стратегии): 6) самообвинение, 7) руминации/навязчивые мысли о событии, 8) катастрофизация, 9) обвинение других (Рассказова, Леонова, Плужников, 2011; Garnefski, Kraaij, Spinhoven, 2001, 2002; см. приложение 4).

К наиболее эффективным среди них принято относить стратегии позитивного пересмотра, принятия, а также перефокусировки на планирование. Выявлены положительные корреляционные связи между наличием данных стратегий с оптимизмом и отрицательной – с тревожностью (Garnefski, Kraaij, 2006).

Умеренной эффективностью характеризуется стратегия положительной перефокусировки, поскольку она, не предполагая обязательного свершения действия, может в перспективе мешать адаптивному копингу. Преимущественное использование стратегий самообвинения, обвинения, сосредоточения и катастрофизации в ряде случаев связано с развитием тревожных, депрессивных и психосоматических расстройств (Garnefski, Kraaij, Spinhoven, 2006).

Апробация опросника Н. Гарнефски на российской выборке проведена практически одновременно двумя независимыми коллективами (см.: Рассказова, Леонова, Плужников, 2011; Писарева, Гриценко, 2011).

Классификация стратегий когнитивной РЭ, представленная Н. Гарнефски и В. Крайг, является достаточно подробной, полной и считается подтвержденной эмпирическими исследованиями. Однако нельзя не отметить, что выделенный перечень стратегий РЭ, а также и само представление об их содержательном и функциональном наполнении являются чисто феноменологическими, что принципиально ограничивает возможность их использования.

Во многом развивая идеи Дж. Гросса, И. В. Плужников обращается к теме выделения способов РЭ с опорой на разрабатываемые в отечественной психологии представления о возможности разделения психических процессов на сквозные, или универсальные (память, внимание, воображение), и познавательные (речемыслительная деятельность) (Веккер, 2000; Петухов, 2001) и на представления о так называемом «психологическом времени личности» (Головаха, Кроник, 1984). В рамках его клинико-психологической модели эмоционального интеллекта выделяются три класса стратегий РЭ. Рассмотрим классификацию стратегий РЭ, предлагаемую И. В. Плужниковым (2010, с. 46–48), поскольку она, на наш взгляд, представляет собой одну из наиболее удачных попыток систематизации стратегий РЭ, выделяемых в рамках когнитивного подхода.

1. Стратегии, связанные с памятью. Наиболее очевидной и часто используемой стратегией регуляции своих и чужих эмоций является обращение к автобиографическим воспоминаниям. Так, например, испытывая негативные переживания, человек может вспомнить определенное приятное событие, произошедшее с ним некоторое время назад и тем самым вызвать у себя соответствующие положительные эмоции (Нуркова, 2000).

2. Стратегии, связанные со вниманием. По Гроссу, способность человека использовать свое внимание с целью изменения наличного эмоционального состояния может проявляться через отвлечение внимания и его переключение с негативных переживаний и связанных с ними мыслей на что-либо другое (эмоционально нейтральное или интересное) (Gross, 1998; Gross, Thompson, 2007; и др.). Крайним вариантом использования данной стратегии является полное подавление мыслей, связанных с негативным переживанием («Я не буду думать об этом сегодня, я буду думать об этом завтра»). Другая стратегия – это концентрация внимания на эмоциональном обрамлении той или иной ситуации. Крайним вариантом этой стратегии, по Гроссу, будут повторяющиеся возвращения к аффективным аспектам событий, что может носить персевераторный характер и квалифицируется как руминации (Garnefski, Kraaij, Spinhoven, 2002; Nolen-Hoeksema, Wisco, Lyubomirsky, 2008), или «вентиляция эмоций» (Carver, Scheier, Weintraub, 1989). К. Карвер и коллеги включают в состав стратегии «вентиляции эмоций» такие способы РЭ, как самообвинение и обвинение других.

3. Стратегии, связанные с воображением. Основной характеристикой этого класса способов саморегуляции эмоций является большой удельный вес образности в процессах переработки информации. Первый подкласс имажинитивных стратегий – это планирование и помещение во временную перспективу (Garnefski, Kraaij, Spinhoven, 2001), заключающееся в том, что субъект представляет возможные эмоциональные последствия той или иной ситуации и заранее продумывает возможные шаги по ее регулированию. Было показано, что эти стратегии положительно коррелируют с оптимизмом и высокой самооценкой, а отрицательно – с тревогой и тревожностью (Carver, Scheier, Weintraub, 1989). Другая стратегия – катастрофизация, при которой индивид склонен преувеличивать негативные последствия в сфере эмоций при возникновении той или иной ситуации (Бек и др., 2003; Garnefski, Kraaij, Spinhoven, 2001). В многочисленных исследованиях показана связь катастрофизации с симптомами тревоги, депрессии и других эмоциональных расстройств, что корреспондирует с клиническими наблюдениями (Бек и др., 2003).

4. Стратегии, основанные на мышлении. Центральной особенностью когнитивных стратегий РЭ, основанных на мышлении, является возможность изменения эмоционального смысла ситуации и актуального эмоционального состояния путем использования логических операций (например, доводов «за» и «против» того, что определенная ситуация и связанные с ней эмоции могут нанести невосполнимый ущерб личности субъекта). К этому классу стратегий относятся когнитивный пересмотр (Gross, 1998; Gross, Thompson, 2007; и др.) и выделяемая Н. Гарнефски стратегия принятия ситуации (Garnefski, Kraaij, Spinhoven, 2001). Обучение реалистическому мышлению об эмоциях и их последствиях, а также рациональным стратегиям РЭ состояний является главной задачей когнитивной психотерапии (Бек, 2006; Бек и др., 2003; Плужников, 2010; Холмогорова, Гаранян, 1996).

Анализ представленной классификации позволяет заключить, что это действительно одна из наиболее удачных попыток классификации стратегий РЭ, описанных в работах Дж. Гросса и коллег и Н. Гарнефски. Однако необходимо отметить, что эта модель, таке как и исходная модель РЭ Дж. Гросса, предлагает классифицировать стратегии РЭ в рамках «временной развертки», что дает основания адресовать данной модели те же критические замечания, что и модели Дж. Гросса.

Исходя из вышесказанного, можно заключить, что предложенная Дж. Гроссом модель РЭ и эмпирический перечень стратегий когнитивной РЭ Н. Гарнефски позволили исследователям выделить и описать широкий набор стратегий РЭ. Использование обсуждаемых подходов к изучению РЭ позволило решить важные задачи этапа сбора и первичной классификации эмпирических данных, хотя и с известными ограничениями. Однако, оставаясь в рамках этих подходов, невозможно подойти к пониманию механизмов функционирования и развития регуляции эмоций. Следовательно, хотя модель Дж. Гросса и является процессуальной, поскольку описывает основные этапы возможного появления регуляторных стратегий, она все же по сути своей не динамична, а статична: ее использование не позволяет подойти к пониманию психологических механизмов, обеспечивающих эффективность регуляции эмоций, следовательно, не дает возможности для вынесения прогностических суждений.

* * *

Представленное исследование теоретических моделей и эмпирических исследований регуляции эмоций в норме и патологии обосновывает заключение о том, что в публикациях по проблеме эмоций и их регуляции, осуществляемых не один десяток лет, подчеркивается особая роль эмоций в формировании опыта человека, оптимизации деятельности и способов коммуникации, и в каждой из этих сфер значимой оказывается способность человека к осуществлению эффективной РЭ.

В завершение анализа теоретических моделей и эмпирических исследований регуляции эмоций в норме и патологии можно заключить, что проблема РЭ действительно относится к числу наиболее актуальных тем психологической науки на современном этапе ее развития. Однако, несмотря на то, что в последние десятилетия эта проблема все чаще становится объектом систематических исследований, проблемное поле исследований РЭ на современном этапе развития научного знания находится в процессе противоречивого становления. Несмотря на богатство феноменологического материала и указания ряда исследователей на необходимость поиска психологических механизмов регуляции эмоций (Gross, 1998, 2013, 2015; Nolen-Hoeksema, Wisco, Lyubomirsky, Urry, 2010), на сегодняшний день в психологии фактически отсутствует концептуальная модель, в рамках которой системно описывались бы компоненты и психологические механизмы регуляции эмоций.

Возможности построения такой модели представлены в теоретико-методологических принципах культурно-деятельностной парадигмы.

Глава 2
Регуляция эмоций в норме и патологии: культурно-деятельностный подход

2.1. Представления о регуляции эмоций в культурно-деятельностной психологии

Принято считать, что Л. С. Выготский не оставил завершенного учения об эмоциях и целенаправленно не обращался к проблеме их регуляции. Вместе с тем практически во всех его работах можно увидеть обращения к этой теме. Их анализ позволяет получить достаточно полную картину представлений автора о психологической сущности эмоций, механизмах их развития и возможности регуляции. В последние годы его творческого пути именно проблема эмоций и их место в структуре психического выходит на первый план в его исследованиях в связи в поставленной им задачей разработки общепсихологической теории развития и «целостного учения о человеческом сознании» (Ярошевский, 1984, с. 343).

Развитие эмоций, подчеркивает Л. С. Выготский, подчиняется той же логике, что и развитие других психических функций и идет в направлении осознания: «В процессе общественной жизни чувства развиваются <.> эмоции вступают в новые отношения с другими элементами душевной жизни, возникают новые системы, новые сплавы психических функций, возникают единства высшего порядка.» (Выготский, 1984а, с. 328). «Всякая эмоция есть функция личности (курсив мой. – Е. П.)» (Выготский, 1984в, с. 280). Таким образом, в процессе развития человека эмоции, как и другие психические функции, утрачивают свой «натуральный» характер и становятся опосредствованными. Опосредствование эмоций приобретает более сложный характер в связи с развитием сложных когнитивных процессов, что, в свою очередь, приводит к дальнейшему усложнению форм эмоционального реагирования. Из этого следует, что эмоции могут быть отнесены к классу ВПФ с такими характеристиками, как прижизненное социальное формирование, опосредствованное строение и произвольная регуляция.

Эти общие положения получили дальнейшее развитие в работах С. Л. Рубинштейна (1946, 1957); А. Н. Леонтьева (1971, 1975); Л. И. Божович (1972); В. К. Вилюнаса (1976, 2008); О. В. Овчинниковой (1970); Н. И. Наенко (1976); А. Е. Ольшанниковой (1978); Е. Т. Соколовой и В. В. Николаевой (1995); А. Ш. Тхостова (1997, 2012); Г. М. Бреслава (2006) и др., где отмечается, что эмоции представляют собой особый один из наиболее сложных с психологической точки зрения класс психических явлений. Обозначим лишь те аспекты психологической специфики эмоций, которые наиболее важны в контексте обсуждения проблемы РЭ.

Прежде всего необходимо подчеркнуть, что именно эмоции задают внутренний базис структурирования субъектвной реальности, необходимый для реализации «пристрастной» и целенаправленной деятельности. «Какие условия и детерминанты ни определяли бы жизнь и деятельность человека – внутренне, психологически действенными они становятся лишь в том случае, если им удастся проникнуть в сферу его эмоциональных отношений, преломиться и закрепиться в ней…», – отмечает В. К. Вилюнас (2008, с. 8). В этом утверждении прочитывается идея человеческой пристрастности и «избирательного обмена» системы психического со средой; ее способность к решению задач самоприспособления, самонастраивания и самоорганизации – необходимых качеств саморазвивающейся системы с точки зрения постнеклассической эпистемологии (Зинченко, Первичко, 2012, 2014).

Поднимая вопросы психологической специфики эмоций, помимо их связи с мотивационно-потребностной сферой и способностью выступать в качестве регуляторов поведения, необходимо также подчеркнуть их «двойственный» психофизиологический статус. Включенность «вегетативной составляющей» в структуру эмоционального реагирования делает эмоции сложно поддающимися произвольной регуляции и контролю в полном объеме.

Обращаясь к проблеме РЭ, последователи и ученики Л. С. Выготского подчеркивают, что не только наличие звена знаково-символического опосредствования в их структуре, но и предметный характер эмоций, отличающий их от аффектов, обеспечивает их доступность для произвольной регуляции (Бреслав, 2006; Вилюнас, 1976, 2008; Леонтьев, 1971; Рубинштейн, 1946, 1957; Тхостов, 1997, 2012). Появление возможности «разведения» переживания и форм его внешнего выражения, а также отсроченного отреагирования и доступность выбора его социально приемлемых форм – результат формирования произвольности эмоций. Однако предмет эмоции далеко не всегда осознается субъектом, поскольку он при этом является также и «предметом потребностей», которые, как известно, остаются вне фокуса сознания довольно часто. Необходимым условием осознанной произвольной РЭ является способность человека к рефлексии своего эмоционального состояния и возможность проследить связь с предметом эмоции.

Одним из основополагающих принципов психического развития в концепции Л. С. Выготского является принцип единства аффекта и интеллекта. Вводя эти положения в качестве основополагающих в разрабатываемую теорию психического развития, Л. С. Выготский подчеркивает: «Самым существенным для всего психологического развития, как раз является изменение отношений между аффектом и интеллектом <.> мышление и аффект представляют части единого целого – человеческого сознания» (Выготский, 1983б, с. 251, 255).

Решая задачу поиска целостной «неразложимой единицы интеллекта и аффекта» (там же, с. 247), Л. С. Выготский в научный дискурс вводит категорию переживание. При этом акцентируется совершенно особый статус этой объяснительной категории: «Переживание есть единица сознания, то есть такая единица, где основные свойства сознания даны как таковые» (Выготский, 1984б, с. 382; курсив мой. – Е. П.)⁵.

Завершая обзор взглядов Л. С. Выготского на проблему эмоций и их регуляции, отметим, что введение представления о переживании как о «единице сознания» и «единице личности и среды» (там же, с. 382–383), презентируемой в единстве «аффективных и интеллектуальных процессов» (Выготский, 1982, с. 22), с теоретических позиций обосновывает принципиальную возможность рассмотрения эмоций и способов их выражения в качестве семиотической системы, выступающей в качестве фактора опосредствования при развитии всех психических функций и личности в целом.

Рассуждая в логике культурно-деятельностной парадигмы развития психики и обращаясь к анализу клинического материала, А. Ш. Тхостов и И. Г. Колымба высказали предположение, что многообразие форм аффективной патологии может быть сведено к двум основным типам: утрате произвольности эмоций и нарушению их связи с предметным содержанием. Утрата произвольности выражается в невозможности управления как переживаниями, так и проявлениями эмоций, которые становятся неподконтрольны субъекту. При этом авторы указывают на психологический механизм расстройств эмоциональной сферы: «овладевающий» характер аффектов является внешней формой проявлений расстройств эмоциональной сферы, а ее скрытый психологический механизм заключается в нарушениях связи с предметом (Тхостов, Колымба, 1998, с. 81–82). При недостаточности опосредствования аффект «овладевает» человеком и становится неподконтрольным; при избыточности опосредствования имеет место минимизация аффективной составляющей переживаний и избыточность «рационализации» (Тхостов, 1997, 2012; Тхостов, Колымба, 1998, 1999).

На основании вышеизложенного можно заключить, что нарушения знаково-символического опосредствования эмоций в соответствии с базовыми положениями культурно-деятельностной парадигмы могут рассматриваться в качестве одного из центральных механизмов нарушений их регуляции.

2.2. Знаковое опосредование высших психических функций как психологический механизм их регуляции (творческое наследие Л. С. Выготского)

В культурно-деятельностном подходе к развитию психики представление о регуляции психических функций тесно связано с тезисом об их знаковом опосредствовании.

В монографии «История развития высших психических функций» Л. С. Выготский последовательно излагает свой подход к исследованию психических функций, определяя его как исторический. Одной из главных особенностей высших психических функций (ВПФ), по Выготскому, является то, что они представляют собой качественно особый класс активности субъекта, которая вызывается не только стимулом. Этот тип активности предполагает наличие во взаимодействии между человеком и окружающей действительностью системы опосредствований, что кардинально изменяет структуру и характер психических функций и поведения. Стимулы-средства, создаваемые человеком для управления своим поведением, Л. С. Выготский называет знаками. «Два момента… существенны для понятия знака, – пишет Выготский, – его происхождение и функция» (Выготский, 1983а, с. 78). Знак – «средство для психологического воздействия на поведение свое или чужое, средство внутренней деятельности, направленное на овладение самим человеком. Знак направлен внутрь» (там же, с. 90), то есть на организацию собственной психической активности. «Между стимулом, на который направлено поведение, и реакцией человека выдвигается новый промежуточный член, и вся операция принимает характер опосредованного акта» (там же, с. 116). Таким образом, механизму психологического опосредствования отводится определяющая роль в понимании психологических механизмов регуляции психических функций и состояний, а также поведения и жизнедеятельности в целом.

Из сказанного можно сделать несколько принципиально важных в теоретическом плане выводов.

Во-первых, опосредование ВПФ в процессе жизнедеятельности кардинально меняет характер и структуру не только ВПФ, но и поведения, жизнедеятельности субъекта в целом.

Во-вторых, знак (искусственно созданное человеком в процессе культурно-исторического развития стимул-средство) помогает ему овладеть своим поведением, и тогда «.знак становится подлинным психологическим орудием. он насыщается значением» (Эльконин, 1989, с. 474).

В-третьих, опосредствуя свое поведение, человек получает возможность создавать новые мотивы, благодаря чему его поведение становится более рефлексируемым и произвольным (Зейгарник, 1981).

В-четвертых, в соответствии с вышесказанным можно заключить, что этот подход предполагает возможность моделировать возникновение и развитие исследуемого психического процесса в специально созданных экспериментальных условиях (Эльконин, 1989).

Обозначенные положения представляются значимыми, поскольку они, на наш взгляд, могут быть экстраполированы и использованы применительно к рассмотрению проблемы регуляции эмоций.

2.3. Психологические механизмы регуляции эмоций: культурно-деятельностный подход

Итак, механизм знаково-символического опосредствования в соответствии с базовыми положениями культурно-деятельностного подхода рассматривается в качестве центрального психологического механизма регуляции ПФ, в частности эмоций, а также поведения и жизнедеятельности в целом.

Б. В. Зейгарник, обращаясь к рассмотрению вопроса о связи процессов регуляции и саморегуляции с опосредствованием, подчеркивала, что опосредствование – сложный психологический процесс, который совершается на всех уровнях психического отражения, и что овладение поведением представляет собой опосредствованный процесс (Зейгарник, 1981). Тем самым указывается на «двойственный статус» опосредствования как психологического явления: «…опосредствование, с одной стороны, участвует в иерархизации мотивов человека, а с другой стороны, оно является, в свою очередь, продуктом этой иерархизации» (там же, с. 11).

Раскрывая психологическую суть процесса опосредствования и его роли в саморегуляции и регуляции ПФ, Б. В. Зейгарник обращается к базовым положениям культурно-деятельностной концепции и использует известное положение о том, что значения усваиваются человеком в процессе общения и обучения, однако если человек «сознательно оперирует ими, они предстают перед ним в виде элементов его смысловой системы. <…> Именно благодаря наличию смысловых образований оказывается возможной саморегуляция при постановке целей, при осознании своих поступков» (там же). При этом опосредствование смысловыми образованиями рассматривается Б. В. Зейгарник в качестве высшего уровня опосредствования: «Только тогда, когда поведение человека опосредствуется. структурой согласованных дальних и ближних целей, можно говорить о зрелости его личности» (там же, с. 12).

Таким образом, опосредствование понимается в культурно-деятельностном подходе как сложная диалектическая категория. Опосредствование системно и осуществляется, как минимум, на двух уровнях: операционально-техническом и мотивационно-смысловом. Без исследования способности личности к психологическому опосредствованию на обоих уровнях, но прежде всего на мотивационно-смысловом, а также без изучения психологических механизмов, обеспечивающих возможность опосредствования, в соответствии с точкой зрения Б. В. Зейгарник невозможно понимание зрелости личности и развитости системы регуляторных процессов.

Обсуждаемая работа Б. В. Зейгарник является, пожалуй, одной из немногих, где целенаправленно поднимается и обсуждается вопрос о «многоуровневости» психологического опосредствования и невозможности сведения этого процесса к опосредствованиям только операционально-технического уровня. В этой же работе Б. В. Зейгарник подчеркивает, что для эффективной саморегуляции необходимо «помочь пациенту осознать истинный смысл своих действий, увидеть себя со стороны» (там же, с. 13), тем самым подходя к обозначению психологических механизмов мотивационно-смыслового уровня саморегуляции – рефлексии и смыслового связывания, разработка которых представлена в более позднем исследовании Б. В. Зейгарник, А. Б. Холмогоровой и Е. С. Мазур (1989). Авторы показывают, что использование знака для управления своим поведением характерно как для смыслового, так и для операционально-технического уровней саморегуляции.

Операционально-технический уровень саморегуляции описывается как связанный с сознательной организацией действия с помощью средств, направленных на его оптимизацию; а мотивационносмысловой – с организацией общей направленности деятельности с помощью осознанного управления своей мотивационно-потребностной сферой (там же, с. 122).

Рефлексия понимается как обращенность субъекта на себя и свою деятельность и рассматривается в качестве универсального механизма процесса саморегуляции на обоих уровнях, он останавливает (фиксирует) процесс деятельности, отчуждает и объективирует его, что позволяет человеку «выйти во внешнюю позицию по отношению к себе и своим действиям, что и делает возможной их сознательную регуляцию» (там же, с. 125). Выделяется две формы рефлексии – предметная и личностная. Предметная рефлексия реализуется на уровне действия и на операционально-техническом уровне саморегуляции. Личностная рефлексия направлена на собственное Я субъекта, на осознание смыслов, отношений, конфликтов (там же) и является необходимым психологическим механизмом мотивационно-смыслового уровня саморегуляции.

Рефлексия является необходимым условием процесса смыслопорождения в трудных ситуациях, выступая в качестве составляющей процесса переживания (Зейгарник, Холмогорова, Мазур, 1989). Дефицит рефлексии делает человека неспособным к самоперестройке, необходимой для разрешения затруднения и преодоления критической ситуации. Развитая способность к рефлексии, напротив, является мощным источником устойчивости, свободы и саморазвития личности (Зейгарник, Холмогорова, Мазур, 1989; Зинченко, 1990, 1991; Николаева, 1992; Россохин, 2010; Соколова, Николаева, 1995).

Как уже говорилось выше, в соответствии с базовыми положениями культурно-деятельностного подхода, возможность сознательной регуляции всегда задается структурой смысловых образований личности, представляющих собой единство аффективных и когнитивных компонентов (Выготский, 1984б; Зейгарник, Холмогорова, Мазур, 1989; Леонтьев, 1975). Условием возможности перестройки смысловых образований, произвольного изменения смысловой направленности, формирования новой смысловой системы является способность субъекта к осознанию смыслов, что предполагает определенную когнитивную и личностную зрелость. В случае волевого поведения речь идет об усилении уже существующих смыслов и увязывании их с другими мотивами и ценностями, тогда как в критических ситуациях, в контексте деятельности переживания, происходит формирование новой смысловой системы (Зейгарник, Холмогорова, Мазур, 1989, с. 127).

Сформированность системы значений создает возможность для разведения личностных смыслов и значений в конкретной ситуации. Однако в случае повышенной эмоциональной значимости события могут возникнуть трудности в таком разведении и, следовательно, затруднения выхода субъекта в рефлексивную позицию.

В. В. Николаева, обращаясь в проблеме анализа психологических механизмов саморегуляции, подчеркивает, что рефлексия «направлена на осознание смысла собственной жизни и деятельности. Она позволяет человеку охватить собственную жизнь в широкой временной перспективе, соотнести настоящее с прошлым и будущим… позволяя субъекту сохранить или восстановить внутреннюю гармонию.» (Николаева, 1992, с. 10). В ее представлении о рефлексии, таким образом, акцентируется обращенность рефлексии к смысловым образованиям личности как ее важнейшему свойству.

Необходимо отметить, что в отечественной психологии последних десятилетий проблема рефлексии часто становится предметом как теоретических, так и эмпирических исследований, что обусловлено во многом возрастающими практическими запросами и необходимостью ответа на вопрос о поиске путей психологической превенции личностных и эмоциональных нарушений и повышения стрессоустойчивости личности.

В исследованиях последних лет была показана целесообразность выделения следующих видов рефлексии:

– Ситуативная рефлексия выступает в виде «мотивировок» и «самооценок», обеспечивающих непосредственную включенность субъекта в ситуацию, осмысление ее элементов, анализ происходящего. Включает в себя способность субъекта соотносить с предметной ситуацией собственные действия, а также координировать и контролировать элементы деятельности в соответствии с меняющимися условиями.

– Ретроспективная рефлексия служит для анализа уже выполненной деятельности и событий, имевших место в прошлом.

– Проспективная рефлексия включает размышления о предстоящей деятельности, представление о ходе деятельности, планирование, выбор наиболее эффективных способов ее осуществления, а также прогнозирование возможных результатов (Карпов, 2004; Россохин, 2010).

Анализ выделенных видов рефлексии позволяет сделать вывод о том, что для эффективного решения задач произвольной регуляции эмоций и саморегуляции необходима достаточная степень развития всех трех видов рефлексии, однако очевидно, что проспективная рефлексия является самой сложной и предполагает способность субъекта к ситуативной и ретроспективной рефлексии.

В силу присущего эмоциям качества субъектности и тесной связи с мотивационно-смысловой сферой можно считать методологически оправданным заключение, что механизмы саморегуляции, выделяемые при культурно-деятельностном подходе (механизм знаково-символического опосредствования, а также рефлексия, имеющие в своей основе систему личностных смыслов), могут рассматриваться в качестве механизмов регуляции эмоций.

Обозначенные теоретические положения выступили в качестве теоретико-методологического базиса при разработке методического подхода, релевантного поставленным задачам: изучению особенностей РЭ, вскрытию психологических механизмов РЭ и созданию типологии стратегий РЭ.

* * *

Обобщая представления о психологической сущности эмоций и их регуляции в норме и патологии, сформулированные в работах представителей культурно-деятельностного подхода, необъходимо отметить следующее.

1. Эмоции могут быть отнесены к классу ВПФ с такими характеристиками, как прижизненное социальное развитие, опосредствованное строение и произвольность способов функционирования, несмотря на наличие натуральной «вегетативной составляющей» в структуре эмоциональных реакций.

2. Вводимое Л. С. Выготским представление о переживании как о системной динамической единице сознания и «единице личности и среды», обладающей одновременно качествами предметности и субъектности, презентируемой субъекту в смысловых образованиях в единстве «аффективных и интеллектуальных процессов», аргументирует необходимость рассмотрения отношений между явлениями интеллектуальной и эмоциональной жизни в их системном взаимодействии в качестве одного из основополагающих принципов для понимания психологических законов развития и становления процессов регуляции.

3. Признание тезиса о социальной детерминации эмоций и их знаковом опосредствовании открывает возможность использования экспериментально-генетического метода, предложенного Л. С. Выготским, для изучения стратегий РЭ и рассмотрения знаково-символического опосредствования как центрального психологического механизма, обусловливающего их становление и развитие.

4. Представление о переживании как о системной динамической единице сознания отчетливо иллюстрирует психологическую сложность понятия «опосредствование» и может служить доказательством включенности «системной динамики» опосредствований разного уровня в процесс развития эмоций и становление их регуляции. В логике конкретного эмпирического исследования это аргументирует правомерность использования приемов моделирования, увеличения рефлексивной нагрузки и смыслового опосредствования для изучения регуляции эмоций.

5. Вывод о том, что опосредование психических функций в процессе жизнедеятельности кардинально меняет характер и структуру не только самих психических функций, но и поведения и жизнедеятельности субъекта в целом и что человек, опосредствуя свое поведение, получает возможность актуализировать и создавать новые мотивы, благодаря чему его поведение становится более рефлексируемым и произвольным.

6. Исходя из вышеизложенного, логично следует общий вывод о том, что представления о психологическом опосредствовании и о рефлексии как о значимых механизмах регуляции психики, вводимые в трудах Л. С. Выготского, должны занять центральное место при разработке концептуальной модели РЭ и методического подхода к изучению РЭ в теоретико-методологических рамках культурно-деятельностной парадигмы.

1.Под термином «пролапс митрального клапана» понимают провисание всей створки сердечного клапана или ее части в систолу ниже уровня клапанного кольца (Barlow, Pocock, 1988).

2.Для больных с «гипертонией на рабочем месте» характерно повышение значений АД на работе в сравнении со значениями АД в нерабочее время (Stork et al., 1992). Гипертония на рабочем месте является одной из форм ЭАГ и стресс-индуцированной гипертонии (Light, 2000).

3.Согласно DSM-V, люди с избегающим расстройством личности характеризуются наличием чувства неполноценности и чрезвычайно чувствительны к тому, что другие думают о них. Они чувствуют себя социально некомпетентными и несостоятельными. Из-за постоянного переживания этих чувств они стремятся к избеганию всех видов деятельности, связанных с общением и/или взаимодействием с другими людьми (American Psychiatric Association, 2013).

4.Согласно наиболее общему и широко используемому сегодня в медицинском и психологическом дискурсе определению, руминации – это класс осознанных мыслей, которые циркулируют вокруг определенной темы и поддерживаются внешней средой. Руминации в отличие от автоматических мыслей состоят из пролонгированных, постоянно повторяющихся размышлений (Nolen-Hoeksema et al., 2008; Papageorgiou, Wells, 2004).

5.Представления о переживании как о динамической единице сознания получили дальнейшее развитие в концепции Ф. Е. Василюка, в которой переживание понимается как особая внутренняя деятельность, направленная на перестройку психологического мира, на установление смыслового соответствия между сознанием и реальностью, на смыслопорождение. Деятельность переживания возникает в ситуациях, когда невозможно реализовать внутренние необходимости жизни субъекта: переживание – «борьба против. невозможности за создание ситуации возможности реализации жизненных необходимостей» (Василюк, 1984).

The free sample has ended.